Завидовал я Илье Федоровичу и надумался: как бы и мне попасть на Кавказ? Случай скоро представился; приносят мне приказ по полку, и при нем лист с заголовком: "Список желающим участвовать в предстоящей в сем году экспедиции на Кавказ". Я перекрестился и вписал свое имя.
Охотников нашлось много, между ними и такие, которые по молодости службы не имели на то права; серьезными кандидатами оказались: поручики кн. Александр Федорович Голицин-Прозоровский, Николай Николаевич Хозиков, подпоручики: я и Горожанский.
На другой же день потребовал меня к себе командир полка ген.-адъют. Микулин, человек, преданный всецело службе, любимый полком, но весьма пылкого характера, что и заслужило ему прозвище Василий Горячий. Я нашел его в тревожном расположении духа. "Что значит", спросил он меня. "Зачем ты хочешь ехать на Кавказ? Или ты чем-нибудь в полку недоволен?" — Я ему отвечал, что я полком дорожу и очень к нему привязан; счастлив дружбою товарищей и благорасположетем ко мне моего командира, но что желание мое быть полезным службе и подготовиться к боевой деятельности, — желание весьма понятное в каждом из нас. "Tout cela est bel et bon, mon cher", выговорил он с насмешливой улыбкой. "Mais eсoutez moi: ne gate pas la carriere qui s'ouvre devant Vous".
Я узнал впоследствии, что он хотел взять меня в полковые адъютанты, на место назначаемого на должность адъютанта к великому князю Михаилу Павловичу штабс-капитана М. А. Катенина.
Я благодарил от всего сердца доброго моего командира, но остался при своем мнении.
Сухо он меня отпустил и в последующие за сим 5–6 дней даже отворачивался при встрече со мною. Призывал он меня еще раз; "прошу тебя остаться", говорил он, "ты меня выведешь из затруднения, так как я дал слово кн. Лобанову послать на Кавказ его племянника Горожанского".
Нужно сказать, что Горожанский, при всех его добрых качествах, был человек далеко не военного пошиба и при том весьма слабого здоровья.
Соглашение не состоялось и в это свидание; решено было прибегнуть к жеребью. Мне достался счастливый билет, который я уже никак не уступил, несмотря на просьбу Василия Яковлевича передать его Горожанскому.
И так на Кавказ! Благодарю Господа, что он сподобил меня пройти через эту школу, — я ей обязан многим.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Киргизский народ разделятся на 3 орды: Большую, Среднюю и Малую. Каждая орда разделяется на волости, заключающие в себе каждая от 3 до 5 тысяч юрт, под управлением Султанов; а волость разделяется на аулы, имеющие каждый от 30 до 70 юрт, под управлением почетных биев или старшин. Они не платят никакой дани; кочующая жизнь избавляет их от большой подчиненности, и право сильного господствует там во всей силе. Сие столь гибельное для общества право поселяет почти беспрестанную вражду между волостями; они часто ездят по ночам партиями к соседам для баранты или отгону скота, за который с обеих сторон дерутся с остервенением; жены их, будучи также хорошими наездницами, сражаются вооруженные кольями и бердышами, и едва ли не превосходят в лютости мущин.
Киргиз имеет при себе ружье с фитилем, дротик, бердыш, саблю, лук и стрелы.
Народ сей исповедует Магометанскую веру, которая дозволяет им иметь столько жен, сколько тот в состоянии прокормить. Женщины их самым большим бесчестием почитают бесплодие; оне статны, пригожи, сильны и здоровы.
Так как Киргизы свято сохраняют данное обещание; то сватовство делается между отцами при самом младенчестве их детей. Отец мальчика посылает сватов с предложением сыновней руки, обещая дать за сие калым, состоящий из стольких-то Калмыков, лошадей и рогатого скота, - и будущий женихов тесть, дав на сие согласие, посылает ежегодно к своему свату для получения части обещанного калыма. Когда сговоренные подрастают; то их знакомят друг с другом, а потом жених ездит гостить на неделю и на две к невесте.
Будущий тесть за 1/4 версты от своего жилища становит для жениха особую юрту. Женщины на каждую ночь приводят к нему невесту и оставляют с ним наедине; но скромность, можно сказать, взлелеянная между сими грубыми дикарями, не дозволяет жениху употребить и самомалейшую дерзость против невесты. В назначенный для свадьбы день сбираются родственники; невеста сквозь решетку поднятых пол у юрты протягивает к жениху, который стоит под открытым небом, руку; мулла спрашивает их о согласии, и потом, соединяя руку жениха с невестиною, читает молитву. После сего они делаются уже супругами.
Если бы узнали, что невеста не сохранила до брака свою непорочность (чтo слишком редко случается); то сваты убивают убранную женихову лошадь, раздирают в лоскутки его платье, и осыпают невестиного отца ругательствами.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

День только что начинался. Густой туман скрывал все предметы так, что в 10 шагах не видно было ничего, и Ковалев медленно и, так сказать, ощупью подвигался к главному отряду. Вдруг между цепью стрелков, находившихся в арьергарде, и главною колонною пронеслась многочисленная конница с такой быстротой, что наши не могли отличить, были ли то казаки или чеченцы, и тогда только узнали, что это был неприятель, когда он, наткнувшись в тумане на казаков, на правом фланге находившихся; завел с ними перестрелку. Едва успели наши встать в боевой порядок и снять с передков пушки, как навалила и чеченская пехота. Туман был так велик, что заметили ее только тогда, когда чеченцы, оттеснив наших стрелков к самой колонне, сделали общий отчаянный натиск. Удачные картечные выстрелы и сильный огонь нашей пехоты остановили неприятеля и заставили его податься назад; но через несколько минут чеченцы, прикрываемые туманом, возобновили с новым ожесточением свою атаку и четыре раза повторяли ее, стараясь врезаться в колонну и вступить в рукопашный бой. Только отличному мужеству и стойкости нашей пехоты, неустрашимому хладнокровию офицеров и удачному действию артиллерии должно приписать, что наши выдержали это отчаянное нападение. Наконец чеченцы, поражаемые картечью и сильнейшим батальным огнем, принуждены были оставить место сражения и отступили к Чахтырам с такою поспешностью, что, против обыкновения своего, не успели даже подобрать тел убитых своих товарищей. Преследовать их, по причине все еще продолжавшегося тумана, не было возможности, и потому Ковалев решился возвратиться в вагенбург, куда и прибыл около 10 часов утра.
Дорого стоил этот день чеченцам. 49 тел оставлены ими на местах, гораздо более унесено с собою, что видно было по кровавым следам, оставшимся на снеге. Раненых, по большей части картечами, смертельно, было также много. Весь урон их, по верным сведеньям, собранным после, доходил до 250 человек.
Не много осталось в Чечне семейств, которые не оплакивали бы понесенной потери. Союзники чеченцев потерпели также большое поражение. Оставленные на месте сражения тела принадлежали по большей части сим последним, и они, озлобясь на чеченцев за то, что они бросили эти тела на произвол русских, возвратились в горы и более уже не являлись в Чечне во все время похода. Должно прибавить, что чеченцы дрались под Чахтырами без предводителя. Избранный ими в начальники известный разбойник Бейбулат, человек предприимчивый и отважный, но горькая пьяница, сидел спокойно в сакле соседственной деревни до конца дела; и когда чеченцы потом, отыскав его, зачали упрекать за то, что не было его в деле, он хладнокровно отвечал: "А кто же вам велел нападать на русских при Чахтырах? Вы не послушали меня, так сами же виноваты". Но власть его окончилась, и о нем не было уже слышно до окончания военных действий против чеченцев. Последние оправдывали свое поражение тем, что русские умудрились заряжать пушки вместо картечи медными грошами и пятаками, которые разрывали нападающих на части. Действительно, между убитыми найдено несколько тел, растерзанных на части, но не медною нашей монетою, а картечными железными поддонками и не разлетевшейся еще картечью. Так близки были чеченцы от устьев наших орудий!
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

У Ат Чапара было 7 Русских невольников, из коих один жил в Иль Гельди, 3 в Хиве и 3 по другим местам. Живущий в Иль Гельди назывался Давыдом, его схватили еще 14 летним мальчиком около Троицкой крепости на Оренбургской линии, и продали в Хиву. — Он уже 16 лет в неволе. — Был продан и перепродан несколько раз и давно принял нравы и обычаи Хивинцов, но не переменял закона своего. Его скрывали от нас, но как то случилось Петровичу нечаянно с ним повстречаться. Давыд просил его доложить мне, чтобы я постарался вывезти его из Хивы. Я искал случая с ним видеться; но редко сие мне удавалось, несмотря на то приказал ему узнавать через приезжающих с арбами из Хивы Русских, что там делается, что говорят обо мне. — Давыд мог это знать, потому что ему хорошо были знакомы четверо женатых Русских, которых Хан очень любил, и держал всегда при себе. Он узнал тоже самое о собиравшемся на мой щет совете. — Персидские невольники коих человек 10 было в Иль Гельди, тоже подтвердили, и также старались оказывать мне всякого рода услуги.

Я желал сам поговорить с Давыдом и приказал ему придти к себе ночью. — Ему под опасанием смерти запрещено было с нами видеться, однакож он пришел в полночь, и подтвердил те же самые вести на мой щет, которые уже знал от Туркменов. Он также дал мне многие сведения на щет положения Русских невольников в Хиве. — Я отпустил его наградив червонцом.

Их ловят большею частию Киргизцы на  Оренбургской линии и продают в Хиву. Число Русских невольников в Бухарии находящихся, говорят столь же велико как и в Хиве. — Проводя целый день в трудной работе к коей ни Туркмены ни Хивинцы неспособны; они получают на содержание в месяц по два пуда муки и больше ничего, разве иногда бросят им изношенный кафтан. Они продают излишество получаемого хлеба и копят деньги присоединяя приобретаемые воровством. — Когда же соберут сумму превышающую за них заплаченную 20 или 30 тиллами (1 тилла равен 4 р. (серебр.) ( что обыкновенно удается им после двадцати лет неволи), то откупаются у своих хозяев; однакож получивши свободу должны остаться навсегда в Хиве, — по второму подозрению о побеге лишают их жизни. За 25 летнего Русского платят по 60 и по 80 тилла, за Персиянина меньше. — Сих последних считается до 30,000 в Хиве, Русских же до 3000. — Персиян привозят очень часто по 5, по 10, а иногда и по 30 человек. Туркмены ловят их в Астрабаде и по дороге к Хиве бросают усталых, которые погибают в степи, привезши их в Хиву хозяин садится на площадь и окружает себя невольниками, покупщики являются и торгуют их как лошадей. Иногда сами же Туркмены крадут их обратно из Хивы и привозят в Персию получая от родителей за них плату. — В мою бытность в Хиве привозили несколько партий сих невольников, и продавали развозя их по деревням. Ат Чапара купил шестнадцати летнего мальчика сына богатого Астрабадского купца довольно дорого в надежде перепродать его с барышем обратно, сестру его 14 летнюю девицу возили несколько дней по всем базарам, прося за нее 80 тилла и хорошего сукна на кафтан. Персидских невольников заставляют переменять закон. Русских же не принуждают к сему. Меня Давыд уверял что они имеют даже особую комнату, куда ставят образа, и по ночам ходят молиться. Три праздника в году, хозяева им позволяют гулять, они тогда сбираются и напиваются водкой, которую сами гонят из какой то ягоды. — Праздники сии обыкновенно кончаются каким-нибудь убийством.

Хозяева имеют права убивать невольников своих, но редко сие делают, чтобы не лишаться работника; а выкалывают им один глаз, или отрезывают ухо, при мне Ат Чапар хотел отрезать Давыду ухо за то, что он ездивши в Хиву, поссорился с Персидским невольником, и ударил его ножом. Он бил его плетью сперьва по лицу, потом выхватя нож, приказал его повалить дабы исполнить свое намерение; но его удержал от сего прикащик его Узбек Магмед Ага. Я не заступался за него опасаясь чтобы от моего содействия ему бы не было хуже, и ушел, — в туже ночь пришел ко мне Давыд и сказал, «видел ли ты Ваше Высокородие, как меня били, хотел собака ухо отрезать, да вчера еще сын его завалил мне плетей с 500 с ними собаками надобно всегда едак поступать, посмелее, а то они и на шею сядут, вить даром что меня били, а они меня боятся, — посмотрел бы ты когда я напьюсь, так все бегут от меня.»
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Хивинское ханство Российская империя

Мирза Хан, к которому Пономарев послал письмо, был уже в Ауле, он навестил меня у Девлет Али Хана, и хотел со мной ехать на Корвет; но после раздумал, говоря что дождется прибытия прочих трех званых особ. — Хан просил меня показать ему как наши солдаты ружьями играют. «Мы слыхали от стариков, говорил народ, что Русские так выучены, что когда один топнет ногой, то и 300 человек разом топнут, и желали бы сие видеть.» — Я сделал маленькое ученье с пальбою, которому они чрезвычайно удивлялись.
Кибитки Туркменов сделаны на подобие Татарских в Грузии, жерди или чубухи обводятся камышевым плетнем, и покрываются войлоками. — Женщины их не скрываются; черты лица их приятны и довольно нежны, одежда их состоит из цветных шировар, длинной красной рубашки и головного убора, подобного Русским кокошникам, только вдвое или втрое выше. Кокошники убраны, по состоянию мужа, золотом или серебром, волоса на лбу видны, разчесаны очень опрятно на две стороны и заплетены сзади в длинную косу.<…>
Власть Ханов у Туркменов не есть наследственная; — они жалованы Персиянами и народ иногда повинуется им из уважения к их уму или поведению. — Рабов — единоземцов они не имеют, а земли их обработываются невольниками, купленными, или захваченными в плен. — Власть Ах Сахкалов (белобрадых) или старшин, избранных народом, кажется, значительнее Ханской, и сохраняется в роде ежели родственники умершего старшины своим добрым поведением заслужили общую доверенность.<…>
 Туркмены не имеют той строгости и правоты в праве, которыми столько отличаются Кавказские народы от протчих; — нищий сей народ не имеет понятия о гостеприимстве; он алчен к деньгам, и из безделицы готов сделать всякого рода низости. Повиновения они не знают; естли же сыщется между ими кто по умнее и отважнее, (каков был Султан Хан) то они слушаются его, не заботясь о его праве. — И по сему всякой Русской может легко над ними одержать верх. — Можно даже безопасно быть одному среди их без оружия, кричать на них, бранить, я думаю, даже и бить за дело. Об общей пользе и стыде они понятия не имеют; — всякой, желая что нибудь получить, называет себя старшиной; сосед же его не признает сего звания, и в свою очередь называет себя Ахсахкалом.
Туркмены говорят Турецким языком, сходным в Казанским. — Грамотных у них кроме Муллов никого нет. — Закона они Магометанского исповедания Омара, соблюдают с точностию время молитв и все обряды; но о догматах закона своего не имеют ясного понятия.
Они роста высокого и широкоплечи, волосы на бороде короткие, оклад лица, большею частию калмыковатой, одежда Персидская. Женщины расчесывают свои волосы со тщанием, сплетая их косой со множеством серебреных гремушек. Когда я нечаянно входил в Аул, то находил их одетых очень просто, при выходе же сидящих у своих кибиток в полном наряде.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Доводим до вашего сведения, господин Аремболд (Arembault-в скобках прим. ред.), магистр Госпитальеров Италии, и до сведения братьев, все события, которые произошли в странах заморских.
Потому, узнайте же, что король Иерусалима был близ Сафоры с огромной армией, по крайней мере в 30 тысяч человек, примерно в день праздника апостолов Петра и Павла (29 июня), и пребывал в полном согласии с графом Триполи, и последний находился в составе этой армии. Но с Саладином нужно всегда быть настороже, король язычников, подошёл к Табарии (Тивериаду) c 80 тысячами всадников и взял Табарию. После того, как это произошло, король Иерусалимский оставил Сафору и пошёл вместе со своими людьми,выдвинувшись против Саладина. А Саладин встал против него возле Марестутии (Марескальции) в пятницу (3 июля) после праздника апостолов Петра и Павла. Завязалась битва и в течение целого дня они свирепо сражались, однако ночь прервала этот спор. Во время ночного перерыва король Иерусалимский поставил свои палатки близ Салнубии (деревня Лубиа), и на следующий день, в субботу, двинулся со своей армией.
Около третьего часа магистр Тамплиеров со своими братьями начал сражение. Они не получили ни какой помощи и с Божьего позволения потеряли большую часть своих людей.  После того как это случилось, король, напряжённо сражаясь и с большим трудом, вышел со своей армией к Наиму, удалённому примерно на лигу (1 лига = 3 мили =  4, 828 км), и тогда граф Триполи пришёл к королю и убедил его поставить свои палатки возле горы, которая представляет собой подобие крепости, но им удалось поставить там только 3 палатки. После того, как это было сделано, турки, видя что они разбили палатки, развели огонь вокруг армии короля, и, воистину, жар был столь сильным, что всадники поджаривались (на нём), и не могли (при этом) ни есть, ни пить. Тогда Балдуин из Фатинора, Bacbaberhoc of Tabaria and leisius, с ещё тремя спутниками, отделились от армии, перешли к Саладину и-что особенно печально сообщать-отказались от своей веры, сдались ему сами, и выдали армию короля Иерусалимского, раскрыв ему тяжесть положения, в котором та находилась.
Затем Саладин послал против нас Техедина (Таки-ад-Дина) с 20 тысячами отборных пехотинцев, которые набросились на нашу армию и и битва бушевала весьма свирепо с девятого часа до вечерни. И, за грехи наши, многие из наших были убиты, Христианский народ побеждён, король захвачен, и Святой Крест и граф Габалы и Мило Колатеридский и Онфруа Младший (Годфруа), и принц Рено (Рейнальд, Регинальд) захвачен и убит. И Вальтер Орсунский и Гуго Гибелин и сеньор Ботрона и владетель Маракеля и тысяча других из числа лучших, захвачена и убита, так что спаслось не более чем две сотни конных и пеших воинов. Граф Триполи, сеньор Basian и R. [Reginald],- Рено, сеньор Сидона, спаслись.
Полный текст

Метки к статье: 12 век Крестоносцы Крестовый поход

В Нахчимахе мы очутились совершенно неожиданно; жители бедной деревушки узнали о нашем приближении чрез звук горнов; они едва имели время вывести семейства, унести самое дорогое имущество, и покинули часть скота и все остальное.
Через полчаса было замечено движение, на дорожке, проложенной через левый гребень: в кучке штыков кого-то вели будто насильно; все полегали увидеть одного из пяти героев, недавно отретировавшихся; толпа спускалась медленно, остановилась на половине горы , солдаты посадили на ружья человека посреди находившегося, понесли далее... Пленного Чеченца можно подгонять только прикладом: кому ж такая почесть? Наконец явился пленный козак, схваченный за месяц перед этим. Тяжкие кандалы обременяли обтертые ноги несчастного; на теле ничего более не было, кроме лохмотьев черкески и панталон. Хозяин, при поспешном бегстве, едва успел увести его и с большими угрозами запрятал в близ лежащее скрытое место; он выполз и против ожидания очутился свободен между соотечественниками и товарищами. Во все время плена страдалец лежал в углу сакли, ежедневно получая в пищу кусок тыквы; изредко только три бравые (как выражался он с улыбкой) девки, украдкой ему давали головку кукурузы. Девки, что за выражение! Девы — скажите лучше — роскошные девы Кавказа, как цветок благовонные, как серна легкие, как чинар стройные; в сердце их загорался чистейший пламень любви к несчастному пленнику, начинавшему таять от блеска черных глаз. Это десятый том Пленника в стольких-то строфах , стольких-то стихах, за каждый стих столько-то: это романтизм на деле, проданный за воображаемый капитал ассигнаций невинных, белых, с черной оттенком цены. Тс! — успокойтесь! — поэзия хороша лишь на бумаге; никто влюбляться не станет с колодкой на шее, кроме сумасшедшего от любви у Обухова Моста. Полунагая Чеченка, прикрытая лохмотьями, с тряпкой на голове вместо покрывала, с босыми ногами и черствыми руками, есть не что иное как неопрятное создание, раздавленное домашней работой; сие творение руководствовалось только животным состраданием, когда бросало головку кукурузы пленному линейцу, лицо коего было вывеской неподвижной глупости.
Кукуруза составляет почти единственную пищу небогатых жителей, что было видно из покинутого имущества, которое разграбили к вечеру; бродивший скот был перестрелян и кипел в солдатском котле или жарился на шишлыке Татарина; кукурузу еще недозревшую (несмотря на сентябрь) истребили; внутренность саклей обшарили, перевернули вверх дном и две или три поспешно начиненные ярко запылали, как будто для оживления картины и без того живописной.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Имеретия и соседняя с ней Мингрелия, была подвластна России. Обитатели ее — настоящие атлеты; они трудолюбивы, честны, одарены умственными, способностями, как все кавказские горцы, самостоятельны и отважны. Кинжал в руке сванета то же самое, что линейка в руке школьного учителя, и дикий горец не задумается употребить его в дело при малейшей ссоре или обиде. Мудрено ли, что у такого народа каждое убийство влекло за собой кровавое возмездие, и что семейство, не отмстившее смертью за смерть, считалось у них опозоренным. 
Так, лет тридцать тому назад, подобное кровомщение велось между двумя родственными домами князей Дадишкилиани.
Жили они в домах, укрепленных на подобие средневековых замков, среди народа, находившегося в совершенно диком состоянии, не имевшего понятия, за исключением набегов и разбоев, о других занятиях, кроме земледелия. Приятное же препровождение времени составляли охоты, джигитовки да некоторые игры, где выказанная ловкость или сила ценились превыше всех нравственных достоинств, и которые нередко оканчивались ссорой и поранением. Из этого не следует, однако, заключать, чтобы по природе они были злы и жестоки: напротив того, нрава они мягкого и чувствительны к ласковому обращению с ними. Но кровомщение исполнялось у них, как закон, и князья Дадишкилиани после каждого убийства, совершавшегося в одном из семейств их, отплачивали тем же. Обиженная сторона вооружалась, осаждала жилище врагов своих и не отступала, пока сила или хитрость не решала победы, т. е. пока им не удавалось убить одного из членов враждебного дома.
В одном из названных двух семейств два старшие брата — Александр и Константин Дадишкилиани, были воспитаны в России и считались в лейб-гвардии казачьем полку; но служба с них не спрашивалась: они проживали в горах своих и спускались с них только в редких случаях, — большей частью, когда того требовало начальство.
Раза два, для прекращения распрей между враждующими домами, сванетскими Monteci и Capuletti, были посылаемы к ним небольшие команды русских войск, но мера эта не принесла ожидаемой пользы; нападения повторялись, и тогда князь Гагарин решился вызвать к себе князей Александра и Константина.
Получив приказание генерал-губернатора, оба брата тотчас же собрались в путь налегке, не взяв с собою ни вещей, ни денег, ибо рассчитывали скоро вернуться домой, и прискакали в Кутаиси, где узнали совершенно неожиданно, что они арестуются, и что возвращение в Сванетию им запрещается. Их, однако, оставили на свободе, но потребовали, чтоб они вызвали с гор младших братьев своих — Тенгиза, Ислама и Циоха, на что они не согласились, говоря, что братья их — дикари, что двое из них очень молоды, что они никогда никуда не выезжали и ни за что не согласятся спуститься с гор, тем более, если узнают об их арестовании.
Несколько дней спустя, по распоряжению князя Барятинского, бывшего тогда наместником, князь Александр был отослан в Тифлис, а оттуда в Сибирь, на Амур. Граф Муравьев взял его к себе в адъютанты и, в продолжение нескольких лет служения его при нем, был им очень доволен и повышал в чинах.
<…>
Судьба князя Константина разыгралась иначе. Его приказано было задержать в Кутаиси, куда, на несчастье его, был прислан для наблюдения за ним и помещен в одной с ним квартире полковник Б-ей, человек весьма болезненный и желчный. В беседах с князем он не только не щадил его самолюбия, но старался умалять и унижать сан его и значение в подвластном ему народе и, вместе с тем, положение его в обществе русских, не воображая, вероятно, как глубоко уязвлял этим и без надобности раздражал порученного ему гордого князя. Подобным обращением полковник Б-ей довел его до исступления, так что, чувствуя уже сильнейшую ненависть к нему, князь Константин отправился однажды предупредить князя Гагарина, что он не в силах долее переносить такие оскорбления. Не застав его дома, он выяснил положение свое супруге его, прося ее передать князю все сказанное им, и прибавил: «Не забывайте, что во мне течет кровь горца, и что, если пытка моя продлится еще несколько дней, я не отвечаю, чем это кончится».
Мы хорошо знали князя Константина и легко могли представить себе, что происходило в его душе, какое озлобление он должен был получить против ментора своего. Красивый собой, огромного роста, полный силы и энергии, князь Дадишкилиани нимало, однако, не походил на юного Телемаха и, хотя ему было не более 35-ти лет, он был мужем и отцом восьмерых детей. Носил он всегда черкеску без галунов, что доказывало высокое происхождение, на кудрявых волосах папанаку и на ногах чувяки. придававшие походке его какую-то особую мягкость и элегантность, а на поясе кинжал. неизбежную принадлежность всех горцев.
Не раз, я думаю, в пылу горячности, при выслушивании оскорбительных речей полковника Б-ее, рука его бессознательно опускалась на рукоять кинжала, а в голове пролетала мысль о возможности одним взмахом этого оружия освободиться от своего притеснителя.
Покойный муж мой знал по опыту, что этот самый, как казалось, необузданный человек, в минуты сильнейшего раздражения, при изъявлении дружеского участия или от уговоров, выраженных ласково, тотчас же смирялся, как дитя, а на глазах его навертывались слезы благодарности за доброе отношение к нему. Таков был злополучный убийца трех своих невинных жертв. 
Между тем, прошла неделя, другая и третья, и князь Гагарин в ожидании скорого и окончательного решения судьбы князя Константина не принимал никаких мер для облегчения его тяжкого положения. Но как всякому, так и этому делу настал конец: получено было распоряжение о ссылке князя Дадишкилиани на жительство в Эривань, что следовало немедленно сообщить ему. Приближенные генерал-губернатора, знавшие, в каком озлобленном настроении находился тогда горский князь, и предчувствуя что-то недоброе, советовали князю Гагарину не объявлять ему о приговоре самолично, а поручить это кому-нибудь другому, но князь не послушал предложенного ему совета.
Это происходило в воскресенье. Князь Константин был у обедни, и за ним послали в церковь.
Не догадываясь, зачем его требуют, он отвечал, что обедня скоро кончится, и тогда он придет.
Князь Гагарин, весьма добрый и мягкий человек, но в эту минуту, вероятно, взволнованный тяжелой обязанностью сообщить близкому знакомому своему неприятную весть, остался недоволен ответом князя Константина и, когда тот пришел, принял его сухо, объявив ему довольно сурово, без всяких предосторожностей, что он ссылается в Эривань.
— Ссылаюсь!... За какое же преступление наказывают меня? — спросил князь Дадишкилиани. — Я, кажется, не изменник, — прибавил он.
Не знаю, что отвечал ему на это генерал-губернатор, но последняя фраза его была следующая: «Перекладная готова, жандармы тоже — садитесь и поезжайте».
— Позвольте мне, князь, съездить в Сванетию, проститься с женой, детьми и взять денег; я здесь без всего.
— Этого дозволить я не могу.
— Во второй раз прошу вас об этом, князь; я тотчас же возвращусь.
— Нельзя, не могу.
— Прошу вас о том в третий раз.
— Нет, нет... уезжайте.
Тут князь Константин, взбешенный отказом, не помня уже себя, в тупом отчаянии, с глазами, налитыми кровью, выхватил кинжал и вонзил его князю Гагарину в живот.
Несчастный князь, смертельно раненый, не упал, он имел даже довольно силы, чтобы, зажав рану рукой, повернуться и сделать несколько шагов из кабинета к дверям спальной; но князь Дадишкилиани, видя, что жертва его еще на ногах, хотел нанести ему вторичный удар. В эту минуту Ильин, стоявший позади, схватил его за плечи.
Почувствовав, что его держат, обезумевший убийца рванулся и, одним размахом кинжала сняв противнику своему часть черепа, выбежал в другую комнату; здесь бросился на него переводчик, но и этого он положил на месте. Очнувшись немного, когда он находился уже на чистом воздухе, князь Дадишкилиани, видя, что его преследуют, вбежал в первый попавшийся дом и заперся там в одной комнате; но вскоре, раненый через окно, из которого сам сделал, в защиту свою, несколько выстрелов, — он был взят призванной командой солдат, связан и отведен на гауптвахту. Недели через две, осужденный полевым судом, он был расстрелян.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя