Тогда Паскевич вне себя от негодования обратился к князю Бековичу и приказал ему взять сотню казаков с парламентерским флагом и с трубачем ехать в Ерзерум объявить Сераскиру что если он сей час не явится в наш Лагерь то богатый город возьмется на копье, предается разграблению и не останется в нем камень на камень.
Князь Бекович как был в шитом генеральском мундире с лентами и орденами сел верхом и в сопровождение своего адъютанта и сотни кавказских казаков направился к Эрзеруму, в которой его безпрепятственно впустили.
Князь Бекович прекрасно и красноречиво говорил по Турецки. Только что он въехал в Эрзерум все население мужчины и старухи его обступили с ревом прося заступничества, чтобы русскии их не разорили и не избили. Бекович отвечал в смысле что русской Главнокомандующий их и прекрасный Эрзерум не пре<м>енно желеет, доказательство тому очевидное, так как турецкая армия разбита на голову до того что не кем защищать город и ничего не было бы легче утром того же дня занять и разграбить Эрзерум, но Главнокомандующий вместо того еще накануне послал пригласить Сераскира прибыть в лагерь для переговора о правильной сдаче города, дабы никто из жителей не подвергся ни малейших убытков и притеснения, но Сераскир не прибыл на приглашение, по этому Главнокомандующий послал его — Бековича, — объявить Сераскиру что если он тот час не прибудит в Русский Лагерь то на разсвете завтрашняго дня начнется Штурм Города, который будит предан грабежу и разорению! по этому всякой поймет что участь Эрзерума и всего его населения зависит не от Русских а от Сераскира! 
Все возрастающии толпы, дружелюбно, с воплями и мольбами препровождили Бековича до помещения Сераскира состоящаго из двух этажнаго дома окруженнаго открытыми верандами; во втором этаже из приемной дверь на веранду была открыта настиш; в большой зале, служившей приемною, на турецком диване, поджавши ноги сидел Сераскир, окруженный стоящими начальниками его разбитой армии, спасшимися с ним.
Бекович со своим адъютантом и казачьим сотенным начальником и казачьими ординарцами, взошел в приемную Сераскира, оставя саму сотню на прилагающей к дому площади, теперь занятую всем населением Эрзерума.
Князь подошел к Сераскиру и строго, резко передал ему свое поручение, упрекая его в том что чрез его упрямство или трусость он губит богатый город со всем его населением.
Сераскир указывая рукою на Бековича приказал его схватить! Но князь вышел на веранду а вышедшии с ним заняли двери выходящии на веранду обножив свои шашки.
Бекович объявил толпе что Сераскир решил ея участь приказав Русского парламентера схватить; за что Русская армия страшно накажет город Эрзерум! 
Вся толпа ринула в дом Сераскира схватила его и всех тут бывших турецких начальников, обезоружила их и передала князю Бековичу не медленно приставивший, к заарестованны<м> караул взятой в казачей сотни, а саблю Сераскира со своим адъютантом отправил к фельдмаршалу.
На утро наша армия вошла в замиренный Эрзерум с распущенными знаменами с музыкой и песенниками при радушной встречи поголовнаго населения, спасеннаго города.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

— Господа! смотрите, вон несколько молодцов джигитов у опушки, заговорил Р..., обращаясь к своей свите: — не угодно ли кому поохотиться заарканить красного зверька?
Страмилов, только что подъехавший к свите, услышал слова военачальника, пришпорил коня и выскочил вперед. С неприятельской стороны раздалось несколько выстрелов. Две пули впились в ногу поручика. Жгучая боль заставила его сжать бока лошади. Закусив удила, лихой конь рванулся вперед и, как стрела, понесся прямо в толпу джигитов.
Все дело произошло гораздо скорее, нежели я о нем говорю. Черкесы окружили поручика, в руках его сверкнула шашка, и началась ужасная сеча. С каждым взмахом силача новый труп валился к его ногам; все его раны были смертельны: он рубил от шеи до пояса. Недешево обошлись ему эти подвиги. Разъяренные враги сомкнулись вкруг героя: вонзили кинжал в ногу, изрубили левую руку, отрубили кисть правой, при чем шашка Страмилова далеко отскочила с омертвевшими на ней пальцами; наконец, последняя и ужаснейшая рана была сделана в лицо. Кто-то из хищников полоснул его так, что нос, губы, вся кожа нижней части лица повисли на его груди. Не в состоянии будучи защищаться, истекая кровью, поручик судорожно обхватил левою рукою ствол дерева и все еще продолжал не поддаваться.
— Господа, что ж вы стали! закричал генерал к оцепеневшей свите. — Ведь его рубят... марш-марш на помощь!
Черкесы силились оттащить поручика от дерева. В это мгновение, толпа казаков взвилась на горцев. Они бросили умиравшего офицера.
К месту боя подскакал Р* с свитою. Казаки спешились и в грустном безмолвии окружили героя. Тут же стоял брат Дмитрия — Александр Страмилов, служивший рядовым в казачьем войске (За какой-то проступок юности, Александр Страмилов был выслан из корпуса в солдаты, вновь напроказил и угодил на Кавказ, поступил в казаки и совершил поход в одном отряде с братом).
— Господин Страмилов, положите брата на бурку, сказал генерал.
Разостлали бурку; но раненый не дал себя вести. Он сделал два шага и упал на землю.
— Не желаете ли что сказать перед смертью: я даю вам слово все сделать для вас, мой храбрый Страмилов, продолжал генерал, склонясь к лицу умирающего.
Брат наложил на лицо отвисшую кожу. Умирающий со стоном повернул голову, мутным взглядом указал на брата, в отчаянии упавшего подле него на колени, вслед затем посмотрел на генерала. В этом взгляде, Р* прочел мольбу о том, чтобы простили его брата, чтобы произвели его в офицеры.
С этою немою просьбою, несчастный испустил дух.
Товарищи оплакали славную смерть храброго. Р* тут же дал 500 руб. на постройку памятника. На надгробном камне высекли надпись: «На сем месте изрублен храбрый артиллерии офицер Дмитрий Страмилов. Господи, прийми дух раба твоего!»
Полный текст

Метки к статье: 19 век Польша Кавказ Российская империя

В Хивинский поход отправились наши Оренбуржцы всей гульбой. Это был приятный веселый поход. Каждая кибитка составляла свой, особый кружок. Отцовскую составляли: Чихачев, отец, мулла, Леман, Ханыков, Штакельберг.
Но Ханыков вскоре ушел. Он удалился в другую кибитку, где ему было покойнее. «Matiere Ханыков», как звал его Перовский – в отличие от брата его «esprit Ханыков». «Matiere» страшно любил удобства, всевозможные удобства, и милосердная судьба до смеху их всюду за ним посылала. Отец говаривал, что крикнет, бывало, Ханыков посреди степи (в которой никого, казалось, не было видно): «эй, шахматы!» Смотришь – несет ему кто-нибудь шахматы; и все это он принимает с таким благосклонным, но сериозным видом, точно иначе и быть не могло бы. Самые теплые углы, самые теплые войлоки должны были быть к его услугам. «Сарданапал царевич» – прозвали его в насмешку товарищи и сторонились, ибо так было еще смешнее. А Ханыков сериозно оглядывал тогда всех, как будто желая напомнить им о приличии.
Мулла, учитель отца по-татарски, уже не был муллою; он отправился урядником в поход и был вскоре произведен; это была работа отца; он убедил его бросить чалму и идти в военную службу.
Страх не хотелось 22-летнему муфтию снять чалму и идти в урядники, а бойкий, предприимчивый ум его вторил, между тем, отцу и говорил Давлечину, что и там хорошо.
«Каким чином я на службу поступаю?» – допрашивал Давлечин.
«Каким чином! – восклицал отец. – Известно, рядовым».
«Русский поп капитан», – возразил Давлечин.
«Ступайте тогда в русские попы – и вас, может, примут капитаном», – трунил над ним отец.
Но Давлечин придумал увертку: поступя в рядовые, он вдруг перестал ходить к Перовскому обедать и таки дождался, что Перовский спросил его о причине.
«А когда я был муфтием, мне можно было у вас обедать; но рядовому обедать у генерал-губернатора неприлично».
Засмеялся Василий Алексеевич и на другой день велел звать его обедать и кстати поздравить с чином.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Центральная Азия

Вследствие длительных торговых связей, установленных между черкесами и татарами Крыма до русского завоевания Черкесии, оба народа отличаются огромным сходством их обычаев и манер; и вместе с самым восточным народом занимаются подобной системой покупки жен и продажи своих дочерей самым высокопоставленным покупателям. Тем более это удивительно, когда мы вспомним, что черкесы считают их собственную свободу первым среди всех земных даров природы; тем не менее, отец будет продавать свою дочь и брат — свою сестру. Однако это не считается ничем иным, как самым почетным способом обеспечить их; и прекрасная женщина, которая провела свою молодость в гареме богатого перса или турка, возвратись в свою родную страну, одетая во все свои наряды, никогда не перестанет возбуждать в памяти ее юных подруг желание последовать ее примеру, следовательно, они прыгают на борт судна, предназначенного, чтобы увезти их, возможно, навсегда от дома и друзей с такой живостью, как если бы им переходила в обладание корона.
Система продажи их женщин, вероятно, направлялась на сохранение в некоторой степени цивилизации и изящества в жителях Кавказа, так как те из женщин, которые вернулись на свою родную землю после проживания среди народа, стоящего на более высокой ступени цивилизации, чем их собственный народ, приносят с собой ту спепень знания, которая позволяет им осуществлять различные улучшения и усовершенствования в социальных условиях своих земляков, которые иначе, вследствие их изолированности, впали бы в полное варварство.
С другой стороны это было причиной многих серьезных войн и мелких стычек между различными племенами, которые от своей жадности обеспечить рынок красавицами, привыкли совершать грабительские набеги на территории друг друга исключительно для цели похищения юных женщин.
К счастью для человечества, эта практика сейчас почти исчезла: этому они были обязаны объединению племен; и также тому обстоятельству, что русский флаг, развевающийся на Черном море, прекратил все виды торговли с их соседями.
Казалось бы, кавказские князьки вполне осознают преимущества сильных семейных связей, как и их собратья в Европе; следовательно, они предпочитают отдавать их дочерей замуж скорее благородным или влиятельным вождям местных племен, чем иностранцам.
Возможно, ни один народ не желает более, чем черкес, сохранить свой род чистым и незамутненным, особенно их князья. Поэтому при выборе жены большее внимание уделяется красоте форм и фигуры, чем образованию; количество мелкого и крупного рогатого скота, которое дается отцу при покупке его дочери, варьируется в зависимости от ее привлекательности.
Действительно, черкес истинно, адыгской породы редко берет жену среди народа любого племени Кавказа, который не имеет такую же родословную, как он сам; но он не столь консервативен в отношении своей дочери, которую он передаст самому высокопоставленному покупателю, или турку, или ногайскому татарину, или даже калмыку. Предпочтение, однако, я верю, всегда оказывается адыгу. Хотя этот народ измеряет ценность женщины в коровах, все же они не думают, что необходимо дословно придерживаться оплаты этими полезными животными, но меняют приданое в зависимости от их собственных потребностей и склонностей. Если отец-воин, вероятно, он примет вместо своего ребенка костюм персидского воина, оружие и т. д., или, возможно, он может предпочесть определенное число лошадей или овец, или личных слуг сватающего человека на год или на два на свою ферму.
В настоящее время, вследствие ограниченной торговли между жителями Кавказа и их старыми друзьями, турками и персами, цена женщин значительно упала; те родители, у которых полный дом девочек, оплакивают это с таким же отчаянием, как купец грустит об оптовом магазине, полном непроданных товаров. С другой стороны, бедный черкес ободряется этим состоянием дела, так как вместо того, чтобы отдать весь свой труд в течение многих лет или отказаться от большей части своего крупного и мелкого рогатого скота, он может теперь получить жену на очень легких условиях — ценность прекрасного товара падает от огромной цены сотен коров до двадцати или тридцати.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Через три недели безостановочной езды Гиргеев был уже во Владикавказе, где, остановившись в единственной гостинице, сделал визиты нескольким военноначальникам, и так как некоторые из них были семейные, то, познакомившись с ними, стал у них бывать. Особенно он был обласкан начальником Владикавказского военного округа, который пригласил Гиргеева во все время пребывания его во Владикавказе у него обедать. Семейство его заключалось из жены и двух своячениц, из которых младшая Любочка была очаровательная блондинка, стройная, высокого роста и с кудрявой головкой. Другое семейство командира артиллерийской батареи Апачинина было также не менее интересно, и он, женатый на грузинской княжне, был гостеприимен до крайности, почему Гиргееву и приходилось бывать у них поочередно.
Дамское общество во Владикавказе было в то время очень малое и заключалось, кроме семейств этих начальников, еще из двух-трех военных барынь.
Жена этого батарейного командира Варвара Яковлевна, по-грузински Бабали, маленькая, худенькая брюнетка, хотя и не была красавицей, но до крайности интересной. Сядет, бывало, она в своей уборной перед камином и, протянув крошечные ножки на решетку, заставит горничную расчесывать свои до полу длинные волосы, а милейший супруг ее Алексей Петрович в своей неизменной черной ермолочке, похаживая, покуривает трубку с длинным черешневым чубуком.
Тепло и уютно всегда чувствовалось в этой семье. К обеду собирались офицеры его батареи, и появлялась жившая у них юная и чрезвычайно скромная сестра хозяйки совершенная блондинка княжна Сопико; а иногда приходила и другая сестра Като, жена инженерного капитана. В это же время приехал во Владикавказ командир Кабардинского полка полковник князь Барятинский, человек высокого роста и сильного сложения. Он одевался щеголевато, носил лаковые щиблеты и воротнички снежной белизны. За Бабали он сильно ухаживал и вообще в семействе Алексея Петровича держал себя очень просто. Встанет, бывало, на стул и займется исправлением стенных часов, а в день рождения хозяйки помогал ей расставлять столы и сортировать закуски и вина. Во время же обеда упросил Бабалю снять с вожки атласный башмачек, из которого и выпил шампанское за ее здоровье. Примеру Барятинского последовали все офицеры, но когда очередь дошла до Гиргеева, то он с юношеской непринужденностью просил разрешения хозяйки выпить шампанское из бокала. Разрешение, конечно, последовало, но Барятинский заметил ему, что это не любезно, а смущенная Бабаля хотя и улыбалась, но видимо осталась недовольна, и только одна сидевшая с ним рядом Сопико своим взглядом одобрила этот поступок.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Имея свой туземный суд, Бухара в то же время является одним из участков товарища прокурора русского Самаркандского окружного суда. В рассказах одного местного товарища прокурора много любопытного пришлось мне слышать о чрезмерно развитом подкупе лжесвидетелей и той наивности, с которой они себя держат в русском суде. Так, например, требуется установить, что обвиняемый там-то брал взятку. Приглашаются 5 — 6 свидетелей. Первый свидетель дает показания, что видел в щелочку, как взятка передавалась таким-то такому-то; второй, третий и, наконец, шестой утверждают одно и то же. На вопрос обвинения: как могло это случиться, что в одну и ту же маленькую щелочку в одно время смотрело 6 человек, свидетели отвечают: «мы сами не знаем, как это могло случиться, но так случилось!». Требуется установить место, где ночевал обвиняемый в какую-то ночь. Было подкуплено два свидетеля, которые пошли на суд, очевидно, не сговорившись. Один свидетель утверждает, что подсудимый не мог совершить преступления, так как в эту роковую ночь он ночевал у него, свидетеля. Второй свидетель утверждает, что обвиняемый в ту же ночь ночевал у него, никуда не отлучаясь. Обвинение опять в недоумении, но тут проявляется обычное у туземцев остроумие и находчивость свидетеля, который спокойно разъясняет прокурору это недоразумение. «Дело в том, — говорит он переводчику, — что мы, свидетели, — соседи. Обвиняемый зашел к нам в кишлак и всю ночь спал на стене, разделяющей наши усадьбы. Тут и вышло недоразумение. Я думал, что он ночует у меня, а сосед принял его за своего гостя».
Такими и тому подобными эпизодами весьма богата местная судебная практика.<...>
Место для новых арестантов очищается очень просто. Если казематы тюрьмы переполнены сверх невозможности, начальник тюрьмы сообщает об этом эмиру, и последний издает приказ, — казнить столько, чтобы осталось свободное место. При очищении места для новых арестантов начальнику тюрьмы предоставляется полный простор вымещать свою злобу на любом из старых арестантов.
По указанию начальника арестантов выводят на площадь и публично казнят.
Смертная казнь очень распространена в Бухаре и производится либо через повешенье, либо приговоренного просто режут ножом, как барана...
Полный текст

Метки к статье: 20 век Центральная Азия Бухарское ханство Российская империя

В мае месяце 1839 года был предположен знаменитый хивинский поход и я с батальоном был переведен в Оренбург, где уже начинались приготовления к походу, в который мы я выступили 15-го ноября того же года, пользуясь дорогой, исследованной и нанесенной на карту, как я говорил уже, в первый раз Виткевичем. 
Перед выступлением, все войска были собраны за рекою Уралом, близ Оренбурга, составлено каре, отслужен молебен и прочтен всем высочайший приказ, которым экспедиционный начальник генерал-адъютант граф Перовский уполномочивался жаловать собственной властью чинами до майора включительно и наказывать смертью.
Во время похода нас сопровождали страшные бураны, вьюги и метели настолько сильные, что, несмотря на принимаемые предосторожности и на то, что колонны расставлялись на местах ночлегов в самых близких расстояниях, мы не видали друг друга. Военная дисциплина все время соблюдалась весьма строго и это иногда порождало недоразумения и плачевные ошибки; так, однажды рядовой, сбившись со своего поста и попав по нечаянности и невозможности отыскать свою — в другую колонну, был принят за дезертира и расстрелян.
Из похода этого в моей памяти осталось несколько особенно поразительных случаев, о которых я упомяну здесь, не вдаваясь в подробности, в немногих словах.
Близ Эмбенской крепости, по причине жестоких буранов и морозов, не дозволявших нам продолжать поход, мы принуждены были стоять в бездействии почти целый месяц и все это время продолжались холода на столько жестокие, что часовые замерзали на своих постах и буквально обращались в глыбы льда.
Взятых проводниками при верблюдах киргиз было с нами до 1,000 человек; многие из них в это жестокое и трудное время замерзли, а отсталые, страшась холода и подобной же участи, не хотели продолжать путь, так что вынуждены были для примера двух из них расстрелять. При исполнении этой казни, бунтовщики-киргизы оказали необыкновенный азиатский фанатизм и такое присутствие духа и фаталистическое отношение к жизни, что не дали даже привязать себя к роковому столбу, не позволили завязать глаз и до последней минуты с ожесточением продолжали уговаривать своих товарищей не повиноваться русским. По расстрелянии зачинщиков, остальные киргизы смирились и пришли в повиновение.
Предположено было срыть и очистить Ак-Булакскую крепость, где в это время находились поручики — Ездаков и Ерофеев с ротой, 50 человеками оренбургских казаков и одним легким орудием им велено было выпроводить больных из Ак-Булака в Эмбенскую крепость. При самом выходе из крепостных ворот, их внезапно окружили верховые хивинцы в количестве до 7,000 человек.
Команда не успела еще стянуться и постоит каре, как 40 верблюдов, навьюченных провиантом, один рядовой и поручик ездоков были схвачены; последнего долго тащили по земле наброшенным на шею арканом два верховые хивинца и, только благодаря одному рядовому, который успел убить наездников, поручик Ездаков успел освободиться от душившего его аркана и позорной участи, ожидавшей его, по рядовой пал жертвой геройского самоотвержения: трудно было бы изобразить перенесенные им неистовства хивинцев, долго мучивших и, наконец, изжаривших его на медленном огне.
Поручик Ерофеев, свидетель этой варварской сцены, совершавшейся на его глазах, до того был поражен ужасом, что не в состоянии был командовать, почему обязанность эту приняли на себя рядовые из ссыльных Бельчинский и Павловский и сформировав кое-как каре, прогнали хивинцев, отбив обратно захваченных ими верблюдов. Урон наш оказался незначительный.
За свой подвиг рядовые Бельчинский и Павловский произведены в офицеры, поручик Ерофеев в чин капитана и пожалован орденом св. Владимира с бантом, а рядовые в казаки, в числе 23 человек, награждены георгиевскими крестами.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Центральная Азия

Выехали в 8 часов. Местоположение здесь отличное, живописное: по ту сторону Кубани виднеются местами аулы мирных черкес, а по сю сторону — казачьи посты и пикеты; вдоль по дороге — цветущие кустарники терну, местами же — яблони и вишни. Дорога ровная, чудесная. Не доезжая Казанскую станицу, стоит огромный крест, и возле — маленький, огороженные забором; проехавши станицу, такое же кладбище, где похоронены 60 казаков с офицерами, убитые черкесами в 15 верстах за Кубанью 1827 года. Станицы выстроены здесь почти по одному образцу и обнесены двойным плетнем, образующим бастионы: внутренная сторона низка так, что покрывает человека только по пояс; между плетнями набита земля, взятая из рва, которым обнесена вся станица; в наружном плетне поделаны бойницы для ружей, в некоторых станицах есть пушки. При въезде и выезде есть ворота, которые на ночь запираются, у каждых ворот есть будка для часового. Станицы эти изобильны садами, коих цветущие теперь деревья издают прекрасный запах. У каждого хозяина есть свой сад.
Здесь по дороге верст уже нет, а на каждой версте — по нескольку туров (земляной вал) по обеим сторонам дороги для того, чтобы в зимние метели нельзя было заблудиться.
Вдоль по Кубани казаки содержат цепь, дабы черкесы не пробрались на сю сторону. Везде по дороге на середине между станциями находится казачий пост, то есть хата (одна или две), окруженная плетнем, преимущественнее на высоком месте у яров; на посту сем находится 40 человек казаков постоянно, обязанность их — делать беспрестанные разъезды, сменять пикеты и конвоировать проезжих. У каждого поста вблизи оного стоит минный шест, обернутый соломой, облитый смолой, иногда же кроме этого на верху шеста находится смоляной бочонок, дабы в ночное время можно было известить, зажегши оный, о переправе черкес. Между некоторыми станциями в местах, более способных для переправы черкес, находятся по два таковых поста. У каждого поста находится также вертикальный шест, на верху коего прибит дрюк (шест, жердь), параллельно земле по концам коего висят сплетенные из лозы кошеля, дабы днем извещать о переправе черкес и давать знать о приближении начальника, а потому, если поднимается кошель, висящий к стороне Кубани, то это означает тревогу, если поднимается висящий ближе к нам, то тем извещают о приближении областного начальника или другого генерала, дабы на станциях приготовляли лошадей, и по этому сигналу казаки выезжают из станиц своих навстречу начальнику. Если поднимаются оба кошеля разом, то это значит, что разъезд, посланный поутру, возвратился и нашел, что между станциями все благополучно. У каждого поста для часового есть будка, сделанная вроде гриба с соломенной крышей; если же пост находится не на кургане, а на ровном месте, то будки таковые устраиваются на длинных шестах, и часовой всходит в оную по лестнице. Между каждым постом и станицей есть по нескольку пикетов, число коих зависит от местоположения. На каждом пикете стоит по два часовых, пикеты устраиваются около яров на возвышенных местах, для часового сделана будка, а для другого, который отдыхает, — плетеная мазанка; у каждого пикета пасутся заседланные лошади, дабы в случае тревоги сказать на сборное место. У каждого пикета устроенны такие же сигналы, как и у постов, Я говорю про дневные пикеты; на ночь все пикеты снимаются и становятся секретные посты почти на каждой версте, состоящие из 6 казаков, в низких местах и более в таких, где можно переправиться вброд. Несмотря, однако ж, на все эти предосторожности, черкесы прорываются и угоняют иногда скот.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя