Имея свой туземный суд, Бухара в то же время является одним из участков товарища прокурора русского Самаркандского окружного суда. В рассказах одного местного товарища прокурора много любопытного пришлось мне слышать о чрезмерно развитом подкупе лжесвидетелей и той наивности, с которой они себя держат в русском суде. Так, например, требуется установить, что обвиняемый там-то брал взятку. Приглашаются 5 — 6 свидетелей. Первый свидетель дает показания, что видел в щелочку, как взятка передавалась таким-то такому-то; второй, третий и, наконец, шестой утверждают одно и то же. На вопрос обвинения: как могло это случиться, что в одну и ту же маленькую щелочку в одно время смотрело 6 человек, свидетели отвечают: «мы сами не знаем, как это могло случиться, но так случилось!». Требуется установить место, где ночевал обвиняемый в какую-то ночь. Было подкуплено два свидетеля, которые пошли на суд, очевидно, не сговорившись. Один свидетель утверждает, что подсудимый не мог совершить преступления, так как в эту роковую ночь он ночевал у него, свидетеля. Второй свидетель утверждает, что обвиняемый в ту же ночь ночевал у него, никуда не отлучаясь. Обвинение опять в недоумении, но тут проявляется обычное у туземцев остроумие и находчивость свидетеля, который спокойно разъясняет прокурору это недоразумение. «Дело в том, — говорит он переводчику, — что мы, свидетели, — соседи. Обвиняемый зашел к нам в кишлак и всю ночь спал на стене, разделяющей наши усадьбы. Тут и вышло недоразумение. Я думал, что он ночует у меня, а сосед принял его за своего гостя».
Такими и тому подобными эпизодами весьма богата местная судебная практика.<...>
Место для новых арестантов очищается очень просто. Если казематы тюрьмы переполнены сверх невозможности, начальник тюрьмы сообщает об этом эмиру, и последний издает приказ, — казнить столько, чтобы осталось свободное место. При очищении места для новых арестантов начальнику тюрьмы предоставляется полный простор вымещать свою злобу на любом из старых арестантов.
По указанию начальника арестантов выводят на площадь и публично казнят.
Смертная казнь очень распространена в Бухаре и производится либо через повешенье, либо приговоренного просто режут ножом, как барана...
Полный текст

Метки к статье: 20 век Центральная Азия Бухарское ханство Российская империя

В мае месяце 1839 года был предположен знаменитый хивинский поход и я с батальоном был переведен в Оренбург, где уже начинались приготовления к походу, в который мы я выступили 15-го ноября того же года, пользуясь дорогой, исследованной и нанесенной на карту, как я говорил уже, в первый раз Виткевичем. 
Перед выступлением, все войска были собраны за рекою Уралом, близ Оренбурга, составлено каре, отслужен молебен и прочтен всем высочайший приказ, которым экспедиционный начальник генерал-адъютант граф Перовский уполномочивался жаловать собственной властью чинами до майора включительно и наказывать смертью.
Во время похода нас сопровождали страшные бураны, вьюги и метели настолько сильные, что, несмотря на принимаемые предосторожности и на то, что колонны расставлялись на местах ночлегов в самых близких расстояниях, мы не видали друг друга. Военная дисциплина все время соблюдалась весьма строго и это иногда порождало недоразумения и плачевные ошибки; так, однажды рядовой, сбившись со своего поста и попав по нечаянности и невозможности отыскать свою — в другую колонну, был принят за дезертира и расстрелян.
Из похода этого в моей памяти осталось несколько особенно поразительных случаев, о которых я упомяну здесь, не вдаваясь в подробности, в немногих словах.
Близ Эмбенской крепости, по причине жестоких буранов и морозов, не дозволявших нам продолжать поход, мы принуждены были стоять в бездействии почти целый месяц и все это время продолжались холода на столько жестокие, что часовые замерзали на своих постах и буквально обращались в глыбы льда.
Взятых проводниками при верблюдах киргиз было с нами до 1,000 человек; многие из них в это жестокое и трудное время замерзли, а отсталые, страшась холода и подобной же участи, не хотели продолжать путь, так что вынуждены были для примера двух из них расстрелять. При исполнении этой казни, бунтовщики-киргизы оказали необыкновенный азиатский фанатизм и такое присутствие духа и фаталистическое отношение к жизни, что не дали даже привязать себя к роковому столбу, не позволили завязать глаз и до последней минуты с ожесточением продолжали уговаривать своих товарищей не повиноваться русским. По расстрелянии зачинщиков, остальные киргизы смирились и пришли в повиновение.
Предположено было срыть и очистить Ак-Булакскую крепость, где в это время находились поручики — Ездаков и Ерофеев с ротой, 50 человеками оренбургских казаков и одним легким орудием им велено было выпроводить больных из Ак-Булака в Эмбенскую крепость. При самом выходе из крепостных ворот, их внезапно окружили верховые хивинцы в количестве до 7,000 человек.
Команда не успела еще стянуться и постоит каре, как 40 верблюдов, навьюченных провиантом, один рядовой и поручик ездоков были схвачены; последнего долго тащили по земле наброшенным на шею арканом два верховые хивинца и, только благодаря одному рядовому, который успел убить наездников, поручик Ездаков успел освободиться от душившего его аркана и позорной участи, ожидавшей его, по рядовой пал жертвой геройского самоотвержения: трудно было бы изобразить перенесенные им неистовства хивинцев, долго мучивших и, наконец, изжаривших его на медленном огне.
Поручик Ерофеев, свидетель этой варварской сцены, совершавшейся на его глазах, до того был поражен ужасом, что не в состоянии был командовать, почему обязанность эту приняли на себя рядовые из ссыльных Бельчинский и Павловский и сформировав кое-как каре, прогнали хивинцев, отбив обратно захваченных ими верблюдов. Урон наш оказался незначительный.
За свой подвиг рядовые Бельчинский и Павловский произведены в офицеры, поручик Ерофеев в чин капитана и пожалован орденом св. Владимира с бантом, а рядовые в казаки, в числе 23 человек, награждены георгиевскими крестами.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Центральная Азия

На половине пути в этой пустыне, мы встретили семь человек несчастных Персиян, захваченных в плен Туркманами и теперь шедших в Бухару, где они, вероятно, поступят в продажу. Пятеро из них были скованы один с другим и ступали с трудом по сыпучему песку. При виде их, в нашем караване раздалось общее восклицание соболезнования, которое, по видимому, глубоко тронуло несчастных страдальцев: они плакали, устремляя на нас печальные взоры, когда последний верблюд проходил мимо по направлению к их любезному отечеству. Так как верблюд, на котором я ехал, находился на конце поезда, то я остановился, чтоб расспросить об их печальной участи и узнал, что они несколько недель тому назад были захвачены Туркманами в Гаине, близ Мешеда, в то время, как необходимость возделывания полей вызвала их из-за пределов жилищ. Они были чрезвычайно изнурены, жажда их доходила до высшей степени: я отдал им все, что мог, т. е. один арбуз, который, не смотря на всю ничтожность подаяния, они приняли с признательностью. Путешествуя таким образом в пустыне, какое страшное понятие должны были иметь эти несчастливцы о стране, в которую вели их! Туркманы не оказывают большого сострадания к своим персидским невольникам: да и можно ли ожидать иного обращения от людей, проводящих всю свою жизнь в торговле рабами. Они давали им самые скудные порции пищи и воды, с тою целью, чтоб истощить их силы и таким образом предупредить побег: другого зла Туркманы не причиняют своим невольникам. Молва о том, что эти людокрады подрезывают им пятки и продергивают веревку вокруг ключицы, не имеет никакого основания: такое увечье неминуемо уменьшало бы цену товара. Эти несчастливцы претерпевают гораздо большее бедствие — они теряют свободу.
Достигнув к утру места нашего привала, мы имели возможность вполне рассмотреть все общество нашего каравана. В нем было более восьмидесяти верблюдов и около 150 человек путешественников, из которых некоторые принадлежали к числу первоклассных торговцев, сопровождавших лично свои товары в Персию. Некоторые из этих людей ехали в корзинах перевешанных на верблюдах, другие верхом на лошадях, или на ослах; одним словом все, даже самые бедные, имели какое нибудь животное, служившее им для путешествия. Конники ехали впереди верблюдов, и опережая их, по временам сходили с лошадей, ложились на Землю и, держа в рук поводья, на несколько минут забывались сном, в ожидании пока приблизится караван. Новизна такого зрелища представляла для нас много любопытного. В числе наших спутников находилось восемь, или десять Персиян, которые, проведя в Туркестане несколько лет в рабстве и купив себе свободу, теперь украдкою возвращались на родину. Эти люди находили большое удовольствие в беседах с нами; многие из них, сильно привязавшись к нам во время путешествия, приносили нам дыни, резали для нас баранов, добывали воду и всегда выказывали готовность к услугам. Некоторые из них попадались в плен не менее трех раз и не менее трех раз выкупались из неволи, ибо Узбеки как-то легко поддаются обману со стороны своих рабов, наживающих деньги в их службе. Имея часто случай говорить с пленниками, я  в одинаковой степени соболезновал как о их минувших страданиях, так и о настоящих опасениях. Их богатые соотечественники, находившиеся в караване, поручили им часть своих товаров, чтоб этим отвлечь от них внимание, дав им возможность походит более на торговцев, чем на выкупившихся рабов: персидский купец в караване почти всегда безопасен. Не взирая на такую предосторожность, какой-то жестокосердый негодяй выдал их на берегах Окса, в следствие чего одного из них снова отправили в Бухару, а другие только после многих хлопот успели переправиться чрез реку. Малейший намёк жителям Оргенджа об этих людях, вероятно, преградил бы им дальнейший путь, и потому для устранения такого несчастия, им даны были надлежащие наставления. Каковы должны быть чувствования этих бедняков по мере приближения их к Персии! Один из них говорил мне, что у него осталась жена с многочисленным семейством в то время, как он был продан в неволю лет двадцать пять  тому назад, и что с тех пор он не имел об них никакого известия. Если кто нибудь из этого семейства остался в живых, то, вероятно, отец явится между детьми своими, как пришлец из могилы. Другой несчастный рассказывал мне повесть не менее трогательную: он был захвачен со всем своим семейством и со всеми жителями своей деревни близ Туршиша и перепродан каким-то хоразанским начальником Туркманам, которые при этом случае отвели более ста невольников в Бухару. В Маймани, лежащем на пути, они были перепроданы другим Туркманам и, наконец, окончательно отведены в Бухару, где все поступили в собственность трех отдельных владельцев: жена его была куплена одним, дочь и сын другим, а сам он третьим. Но вскоре какой-то благодетельный человек, узнав о его несчастиях, купил ему свободу, ибо считал это делом угодным пред лицем Бога. Бедняк долго жил в Бухаре, как птица близ своего разграбленного гнезда, в надежде освободить и других  членов своего семейства; но ему это не удалось и потому он теперь возвращался в отечество, дабы возбудить, если только будет возможность, сострадание и участие в тех, которые знали его во дни счастия. Повести, рассказываемые здесь о несчастиях, причиняемых человечеству грабителями Туркманами, раздирают сердце.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Индия

Прибыв на почтовую станцию напротив Астрахани, я переправился на пароме, управляемом калмыками, через величественную Волгу, ширина которой здесь была с версту, и вечером 21 августа после десятидневного пути из Москвы прибыл в город, называемый «царицей Каспийского моря», где снял две комнаты в частном доме.
Я воспользовался прекрасным, теплым вечером и полной луной, чтобы побродить по Астрахани, насчитывавшей тогда 45 тыс. жителей и удаленной от Петербурга на 2102 версты. Улицы широкие, но, за исключением Московской, немощеные, так что летом на них толстый слой песка, а осенью и весной непролазная грязь.
22 августа, в годовщину коронования покойного императора Николая, я представился коменданту города полковнику барону Ребиндеру и военному губернатору генерал-лейтенанту Тимирязеву. У последнего по случаю праздника был торжественный прием. Генерал-лейтенант Тимирязев принял меня очень любезно, тотчас же взял с собой на парад, пригласил на обед, представил мне свою супругу, любезную образованную даму высшего света, необычайно высокого роста. Вечером мы наблюдали фейерверк, и я принял участие в небольшом бале в доме губернатора, так что в первый же день моего пребывания здесь я познакомился с местным мужским и женским обществом. Вечером 23 августа генеральша Тимирязева пригласила меня в свою ложу в театре — так я впервые увидел представление в провинциальном театре. 24 августа губернатор представил меня архимандриту. Мы позавтракали у него, а затем архимандрит показал мне собор Астраханского Кремля, где во времена казачьего атамана Стеньки Разина в 1670 г. разыгрались ужасные сцены. Из окон квартиры почтенного архимандрита открывался очень красивый вид на город и Волгу.
30 августа был бал в Дворянском собрании, и я сопровождал генеральшу Тимирязеву, которая хотела мне показать весь цвет астраханских красавиц, и действительно, это был прекраснейший венок из молодых женщин и девушек... Явно преобладал южный тип: среди 50 или 60 дам, собравшихся на бал, я увидел лишь одну-единственную блондинку, все остальные были жгучие брюнетки с чудесными черными глазами, роскошными волосами и перламутровыми зубами... В их жилах текла армянская кровь, так как большинство жителей Астрахани были армяне или смесь русских и армян. Первую неделю моего пребывания в Астрахани я провел просто замечательно, всюду встречал радушный прием, особенно в семье бравого коменданта, его зятя Оссе, у А., молодая жена которого слыла первой красавицей города; действительно, более красивых глаз и прекрасного цвета лица я не видел.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Киргизский народ разделятся на 3 орды: Большую, Среднюю и Малую. Каждая орда разделяется на волости, заключающие в себе каждая от 3 до 5 тысяч юрт, под управлением Султанов; а волость разделяется на аулы, имеющие каждый от 30 до 70 юрт, под управлением почетных биев или старшин. Они не платят никакой дани; кочующая жизнь избавляет их от большой подчиненности, и право сильного господствует там во всей силе. Сие столь гибельное для общества право поселяет почти беспрестанную вражду между волостями; они часто ездят по ночам партиями к соседам для баранты или отгону скота, за который с обеих сторон дерутся с остервенением; жены их, будучи также хорошими наездницами, сражаются вооруженные кольями и бердышами, и едва ли не превосходят в лютости мущин.
Киргиз имеет при себе ружье с фитилем, дротик, бердыш, саблю, лук и стрелы.
Народ сей исповедует Магометанскую веру, которая дозволяет им иметь столько жен, сколько тот в состоянии прокормить. Женщины их самым большим бесчестием почитают бесплодие; оне статны, пригожи, сильны и здоровы.
Так как Киргизы свято сохраняют данное обещание; то сватовство делается между отцами при самом младенчестве их детей. Отец мальчика посылает сватов с предложением сыновней руки, обещая дать за сие калым, состоящий из стольких-то Калмыков, лошадей и рогатого скота, - и будущий женихов тесть, дав на сие согласие, посылает ежегодно к своему свату для получения части обещанного калыма. Когда сговоренные подрастают; то их знакомят друг с другом, а потом жених ездит гостить на неделю и на две к невесте.
Будущий тесть за 1/4 версты от своего жилища становит для жениха особую юрту. Женщины на каждую ночь приводят к нему невесту и оставляют с ним наедине; но скромность, можно сказать, взлелеянная между сими грубыми дикарями, не дозволяет жениху употребить и самомалейшую дерзость против невесты. В назначенный для свадьбы день сбираются родственники; невеста сквозь решетку поднятых пол у юрты протягивает к жениху, который стоит под открытым небом, руку; мулла спрашивает их о согласии, и потом, соединяя руку жениха с невестиною, читает молитву. После сего они делаются уже супругами.
Если бы узнали, что невеста не сохранила до брака свою непорочность (чтo слишком редко случается); то сваты убивают убранную женихову лошадь, раздирают в лоскутки его платье, и осыпают невестиного отца ругательствами.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

У Ат Чапара было 7 Русских невольников, из коих один жил в Иль Гельди, 3 в Хиве и 3 по другим местам. Живущий в Иль Гельди назывался Давыдом, его схватили еще 14 летним мальчиком около Троицкой крепости на Оренбургской линии, и продали в Хиву. — Он уже 16 лет в неволе. — Был продан и перепродан несколько раз и давно принял нравы и обычаи Хивинцов, но не переменял закона своего. Его скрывали от нас, но как то случилось Петровичу нечаянно с ним повстречаться. Давыд просил его доложить мне, чтобы я постарался вывезти его из Хивы. Я искал случая с ним видеться; но редко сие мне удавалось, несмотря на то приказал ему узнавать через приезжающих с арбами из Хивы Русских, что там делается, что говорят обо мне. — Давыд мог это знать, потому что ему хорошо были знакомы четверо женатых Русских, которых Хан очень любил, и держал всегда при себе. Он узнал тоже самое о собиравшемся на мой щет совете. — Персидские невольники коих человек 10 было в Иль Гельди, тоже подтвердили, и также старались оказывать мне всякого рода услуги.

Я желал сам поговорить с Давыдом и приказал ему придти к себе ночью. — Ему под опасанием смерти запрещено было с нами видеться, однакож он пришел в полночь, и подтвердил те же самые вести на мой щет, которые уже знал от Туркменов. Он также дал мне многие сведения на щет положения Русских невольников в Хиве. — Я отпустил его наградив червонцом.

Их ловят большею частию Киргизцы на  Оренбургской линии и продают в Хиву. Число Русских невольников в Бухарии находящихся, говорят столь же велико как и в Хиве. — Проводя целый день в трудной работе к коей ни Туркмены ни Хивинцы неспособны; они получают на содержание в месяц по два пуда муки и больше ничего, разве иногда бросят им изношенный кафтан. Они продают излишество получаемого хлеба и копят деньги присоединяя приобретаемые воровством. — Когда же соберут сумму превышающую за них заплаченную 20 или 30 тиллами (1 тилла равен 4 р. (серебр.) ( что обыкновенно удается им после двадцати лет неволи), то откупаются у своих хозяев; однакож получивши свободу должны остаться навсегда в Хиве, — по второму подозрению о побеге лишают их жизни. За 25 летнего Русского платят по 60 и по 80 тилла, за Персиянина меньше. — Сих последних считается до 30,000 в Хиве, Русских же до 3000. — Персиян привозят очень часто по 5, по 10, а иногда и по 30 человек. Туркмены ловят их в Астрабаде и по дороге к Хиве бросают усталых, которые погибают в степи, привезши их в Хиву хозяин садится на площадь и окружает себя невольниками, покупщики являются и торгуют их как лошадей. Иногда сами же Туркмены крадут их обратно из Хивы и привозят в Персию получая от родителей за них плату. — В мою бытность в Хиве привозили несколько партий сих невольников, и продавали развозя их по деревням. Ат Чапара купил шестнадцати летнего мальчика сына богатого Астрабадского купца довольно дорого в надежде перепродать его с барышем обратно, сестру его 14 летнюю девицу возили несколько дней по всем базарам, прося за нее 80 тилла и хорошего сукна на кафтан. Персидских невольников заставляют переменять закон. Русских же не принуждают к сему. Меня Давыд уверял что они имеют даже особую комнату, куда ставят образа, и по ночам ходят молиться. Три праздника в году, хозяева им позволяют гулять, они тогда сбираются и напиваются водкой, которую сами гонят из какой то ягоды. — Праздники сии обыкновенно кончаются каким-нибудь убийством.

Хозяева имеют права убивать невольников своих, но редко сие делают, чтобы не лишаться работника; а выкалывают им один глаз, или отрезывают ухо, при мне Ат Чапар хотел отрезать Давыду ухо за то, что он ездивши в Хиву, поссорился с Персидским невольником, и ударил его ножом. Он бил его плетью сперьва по лицу, потом выхватя нож, приказал его повалить дабы исполнить свое намерение; но его удержал от сего прикащик его Узбек Магмед Ага. Я не заступался за него опасаясь чтобы от моего содействия ему бы не было хуже, и ушел, — в туже ночь пришел ко мне Давыд и сказал, «видел ли ты Ваше Высокородие, как меня били, хотел собака ухо отрезать, да вчера еще сын его завалил мне плетей с 500 с ними собаками надобно всегда едак поступать, посмелее, а то они и на шею сядут, вить даром что меня били, а они меня боятся, — посмотрел бы ты когда я напьюсь, так все бегут от меня.»
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Хивинское ханство Российская империя

Мирза Хан, к которому Пономарев послал письмо, был уже в Ауле, он навестил меня у Девлет Али Хана, и хотел со мной ехать на Корвет; но после раздумал, говоря что дождется прибытия прочих трех званых особ. — Хан просил меня показать ему как наши солдаты ружьями играют. «Мы слыхали от стариков, говорил народ, что Русские так выучены, что когда один топнет ногой, то и 300 человек разом топнут, и желали бы сие видеть.» — Я сделал маленькое ученье с пальбою, которому они чрезвычайно удивлялись.
Кибитки Туркменов сделаны на подобие Татарских в Грузии, жерди или чубухи обводятся камышевым плетнем, и покрываются войлоками. — Женщины их не скрываются; черты лица их приятны и довольно нежны, одежда их состоит из цветных шировар, длинной красной рубашки и головного убора, подобного Русским кокошникам, только вдвое или втрое выше. Кокошники убраны, по состоянию мужа, золотом или серебром, волоса на лбу видны, разчесаны очень опрятно на две стороны и заплетены сзади в длинную косу.<…>
Власть Ханов у Туркменов не есть наследственная; — они жалованы Персиянами и народ иногда повинуется им из уважения к их уму или поведению. — Рабов — единоземцов они не имеют, а земли их обработываются невольниками, купленными, или захваченными в плен. — Власть Ах Сахкалов (белобрадых) или старшин, избранных народом, кажется, значительнее Ханской, и сохраняется в роде ежели родственники умершего старшины своим добрым поведением заслужили общую доверенность.<…>
 Туркмены не имеют той строгости и правоты в праве, которыми столько отличаются Кавказские народы от протчих; — нищий сей народ не имеет понятия о гостеприимстве; он алчен к деньгам, и из безделицы готов сделать всякого рода низости. Повиновения они не знают; естли же сыщется между ими кто по умнее и отважнее, (каков был Султан Хан) то они слушаются его, не заботясь о его праве. — И по сему всякой Русской может легко над ними одержать верх. — Можно даже безопасно быть одному среди их без оружия, кричать на них, бранить, я думаю, даже и бить за дело. Об общей пользе и стыде они понятия не имеют; — всякой, желая что нибудь получить, называет себя старшиной; сосед же его не признает сего звания, и в свою очередь называет себя Ахсахкалом.
Туркмены говорят Турецким языком, сходным в Казанским. — Грамотных у них кроме Муллов никого нет. — Закона они Магометанского исповедания Омара, соблюдают с точностию время молитв и все обряды; но о догматах закона своего не имеют ясного понятия.
Они роста высокого и широкоплечи, волосы на бороде короткие, оклад лица, большею частию калмыковатой, одежда Персидская. Женщины расчесывают свои волосы со тщанием, сплетая их косой со множеством серебреных гремушек. Когда я нечаянно входил в Аул, то находил их одетых очень просто, при выходе же сидящих у своих кибиток в полном наряде.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Вот, в самый покос того года, мы и отправься с мужем на киргизскую сторону косить, у них луга загляденье, у нас одни серые скалы да камни. Отработавшись на покосе, мы сели с ним верхом на одну лошадь и отправились домой, без всякого оружия, чего с нами прежде никогда не было, все что-нибудь на случай, бывало, захватишь; ну, значит, от судьбы уж не уйдешь; спустились к Уралу и стали через него переправляться; тогда брода были и редки и глубоки.
Только въехали в самое глубокое и опасное место, видим, к нам едут три киргиза, все вооруженные. Я была в ту пору беременна. Один из киргиз подъехал и хотел проколоть меня пикой в живот. Муж закричал ему по-киргизски, чтобы он не дотрагивался до меня.
Спасения ждать было не от кого, оружия нет, нас двое на одной лошади, остановившейся в глубоком месте в воде, их трое, с оружием на бойких конях… Киргизы окружили нас, один взял нашу лошадь под уздцы, завернул обратно на левый берег, двое едут по бокам, поднялись на берег и поскакали в горы… Прощай свободушка, прощай родная жизнь!
Ускакав от берега в укромное и безопасное место, киргизы остановились и приступили к дележу. С меня сняли решительно все: серьги, несколько ниток бус и бисеру, платки, платье, башмаки и чулки, даже рубашку и крест; я осталась совершенно нагая, и так скакали мы все дальше и дальше, через овраги, леса и горы. Мужа киргизы везли поочередно, скрутив ему руки назад, а меня, нагую-то да беременную, привязали волосяными арканами к нашей лошади; подо мной один худенький, дырявый зипунишко, что был с нами на покосе, и больше ничего. Боже мой! как волосяные-то веревки резали, терли и жгли мои члены, мою наготу. Растрясет, разболтает тебя всю, до крови, до ран, разъесть веревками тело, на раны и обжоги насядет овод, мухи, комары и терзают тебя, а они, киргизы-то, подтянут арканы да дальше, да дальше. Однажды под вечер, уж солнышко закатилось, слышим трубный глас, явственно раздаются русские сигналы. Живя постоянно с войсками в отрядах и крепостях, мы все привыкли к сигналам, их знали и бабы и ребята.
Слышим отчетливо: за соседнею горою играют сбор. Забилось сердечушко в ожидании: ну, слава Богу, погоня, знать, за нами, буди милостив, Господи, наведи их на нас, думаю про себя, а в груди так и стукает.
Киргизы повернули в соседний овраг с кустами, завезли туда и нас и запрятались в самую гущу чащи, лошадям обмотали морды арканами, чтоб они не ржали, и насторожились. Сидим мы ни живы ни мертвы, между смертью и спасеньем, а киргизы вынули клычи (шашки) и поясные ножи, наставили на нас пики и знаками показывают, что если мы только пикнем, смерть наша будет.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Хивинское ханство