В ? 8-го оба судна вошли в Талдык и стали на якорь. Тут выехало к нам штук 6 хивинских лодок с людьми, большей частью вооруженными саблями, чиновные из них потребовали, чтобы их впустили на пароход. Я велел им сказать, что после солнечного заката не пускают иностранцев на суда Русского Царя и чтобы они лучше отправлялись спать. Около полуночи пароход и баржа были окружены пятнадцатью лодками, наполненными людьми, которые громко шумели, требуя с угрозами, чтобы впустили на пароход чиновников, посланных правителем с поручением к русскому начальнику. Я велел им сказать, что им уже раз было объявлено наше правило не пускать на царские суда иностранцев ночью, что я сплю и меня не смеют беспокоить, а что завтра мы подойдем к Кунграду и я, вероятно, посещу правителя. Они продолжали разъезжать около нас еще часа два, шумя по-прежнему, наконец, разъехались.<...>
Вечером 17 июля приехал на пароход говоривший по-русски старик сеид, сильно перепуганный, с вопросом от правителя, что значит появление третьего русского судна (баржи лейтенанта Колокольцева) в Аму-Дарье? Я отвечал, что оно везет ко мне каменный уголь и провизию, что им опасаться совершенно нечего. На следующее утро с парохода увидали баржу, шедшую под всеми парусами к протоку Кульденю. Лейтенант Колокольцев отправился от форта № 1 29 июня, 3 июля он пришел к устью Сыра; 4-го вышел в море; 7-го пришел в Талдык (назначенное мною рандеву); 11-го в виду невозможности идти в этот рукав и, узнав от киргизов, что я вошел в Улкун-Дарью, он вошел в проток ее, называемый Кичкене-Дарьей, и 18-го стал на якорь у Измаил-Баче-Тубада. Считаю долгом сознаться, что приход лейтенанта Колокольцева изумил меня: видя повсеместно затопленные берега, поросшие густым кустарником, камышами и колючкой, болота, быстрые и глубокие протоки, вытекавшие из Дарьи и впадавшие в Дарью, я считал ход по ней вверх без паров делом невозможным. Энергическая предприимчивость Колокольцева и удалое усердие его команды преодолели все препятствия. Пользуюсь этим случаем, чтобы принести Вашему Императорскому Высочеству глубочайшую мою благодарность за назначение на флотилию таких офицеров, как лейтенанты Колокольцев и Ковалевский, которыми по справедливости может гордиться любой флот.
Под вечер 19 июля приехал на пароход правитель Кунграда с присланным из Хивы за подарками чиновником мингбашею Худайбергеном, и несколькими почетными хивинцами и каракалпаками. Мингбаши привез мне бумагу от флигель-адъютанта Игнатьева от 16 июля из города Ургенча, откуда посольство должно было на другой день перейти в Хиву. Флигель-адъютант Игнатьев предписывал мне, «вследствии желания высокочтимого хана», отправить подарки на хивинской лодке с посланным за ними от хана мингбашею, при них лейтенанта Можайского и всех офицеров и чинов, принадлежащих к посольству, придав им конвой 5 или 6 человек. После чего, и удостоверившись в исправном отправлении команды с лошадьми, судам идти к устью Улкун-Дарьи, где ждать дальнейшего извещения.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

В этот день в 5 часов по полудни пpиехал Шахаул Бек или церемониймейстер и пригласил начальника миссии от имени Хана во дворец. Оставив часть конвоя в посольском дoме, мы отправились в Хиву. У городских ворот встретила нас Хивинская пехота, а у Ханского дворца  — дворцовая стража. У больших ворот арка или дворца, все члены миссии cпешились и вошли в дворец, оставив конвой у подъезда. Первый прием был сделан Мехтером, одним из главных министров Хана. Нужно заметить, что первые сановники как-то Мехтер, Кушбеги, Диван-Беги и др. имеют свои покои в Ханском дворце, где они собираются ежедневно, для выслушания Ханского приказания. Пробыв около часа в комнате Мехтера, мы были приглашены к Хану,  — он cидел на возвышенной террасе, и перед ним лежал кинжал и пистолет, а за ним находилось Государственное знамя. Три Министра, Куш-Беги, Мехтер и Диван-Беги стояли внизу перед Ханом, а у входа церемонимейстер. Высочайшая грамота, которую нес на красной подушке секретарь миссии, была передана начальником миссии Мехтеру, который поднес ее самому Хану. Развязав золотой шнурок, он вeлел Мехтеру вынуть грамоту из глазетового чехла; долгое время рассматривал печать и наконец положил ее нераспечатанную пoдле себя.
Сеид Мохаммед Хан, сын бывшего Хана Мохаммед-Рахима и брат известного Аллах Куля, был избран на ханство в aпреле 1856 г. и имел тогда 30 лет от роду. До него царствовал Кутлу-Мурад, племянник погибшего в 1855 году при Capaксе около Мерва Мохамед-Амина. Туркмены и Каракалпаки недовольные Кутлу Мурадом избрали первые своим Ханом Ата-Мурада, а вторые Дзярлык Тюря. Испуганный Кутлу-Мурад послал воззвание к своему народу вооружиться против Туркмен, но Туркмены, видя бедственное положение Хана, решились воспользоваться этим и под предводительством Бия Мохаммед-Нияза подступили к Хиве. Бий Ниаз под предлогом поклониться Хану прошел во дворец и во время приемa умертвил его с 7 сановниками, находившимися при нем. Вследствие этого по всему городу произошло страшное кровопролитие; жители бросились на Туркмен, из которых весьма малое число спаслось. Сам Бий Ниаз был схвачен и казнен на месте.
После краткого междуцарствия был избран Сеид Мохаммед. Первым его делoм было наказать непокорных Туркмен и Каракалпаков. Он выслал против них отряд, который разбил выступившую против него из Куня-Ургенжа шайку бунтовщиков, при чем был убит Дзярлык Каракалпаковский Хан, провозглашенный в 1855. Часть Каракалпаков перешла в Бухарские владения.
Междоусобия и беспрестанные войны породили повсюду страшную дороговизну и голод. Поля остались незасеянными и необработанными. Пуд xлебa, стоящий обыкновенно 4 теньги (80 коп.), продавался в это время по 20 тенег (4 руб.). Наконец по совершенному недостатку в хлебе, Сеид Мохаммед отправил в Бухару к Эмиру Наср-Улле Бехадур Хану нарочное посольство с просьбою дозволить закупить для Хивы хлеб на Бухарских рынках, что и было разрешено. За недостатком товаров Хивинские торговцы привезли сюда на продажу множество ношенных халатов; без сомнения с убитых и умерших. Летом 1857 свирепствовала в Хиве сильная эпидемия, бывшая вероятно последствием голода и сопряженного с ним истощения сил; особенно велика была смертность между детьми; бoлезнь эта по всем признакам была холера.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Хивинское ханство Российская империя

«От владетельного харезмского шаха, высокостепенного Рахим-кули-хана, дан настоящий акт в том, что, имея искреннее желание пребывать в постоянном мире и тесной дружбе с пресветлою и могущественною Российскою империею, упрочивать приязненные с нею связи и соблюдать во всей строгости правила миролюбивых и добрых соседей, мы обязуемся за себя самих, за наших преемников и потомков и за все подвластные нам племена:

«1) Отныне впредь не предпринимать никаких явных, ни тайных враждебных действий против России.

«2) Не производить и не потворствовать грабежам, разбоям и захватам ни в степи, ни на Каспийском море, и в случае, если бы таковые грабежи произведены были подвластными Хиве племенами, то предавать виновных немедленному наказанию, а ограбленное имущество возвращать по принадлежности.

«3) Не держать в неволе русских пленных и ответствовать за всякую безопасность и за сохранность имущества всякого российского подданного, могущего быть в хивинском владении.

«4) В случае смерти в хивинских владениях российского подданного, отпускать в целости оставшееся после него имущество российскому пограничному начальству, для передачи его наследникам.

«5) Не допускать беглецам и мятежникам из российских подданных укрываться в хивинских владениях, но выдавать их российскому пограничному начальству.

«6) С товаров, привозимых российскими купцами, в хивинские владения, взимать пошлину единожды в год и не свыше пяти процентов с действительной цены оных.

«7) С товаров, принадлежащих российским купцам и отправляемым в Бухару или в другия азиятские владения через реку Сыр, или с привозимых сим путем обратно, никаких пошлин не брать.

«8) Не делать никаких препятствий караванной торговле азиятских владений с Российскою империею, взимая однако с них по закону зякет.

«9) Поступать вообще во всех случаях, как подобает добрым соседям и искренним приятелям, дабы более и более упрочить дружественные связи с могущественною Российскою империею.

«В удостоверение чего мы утвердили сей акт нашею золотою печатью и вручили оный уполномоченному со стороны могущественной Российской империи, высокородному подполковнику Данилевскому. Дан в 1258 году эгиры, в месяце мухарреме.»

На копии с этого акта, переданной хану, была сделана нашим агентом следующая надпись:

«Получив для доставления Его Императорскому Величеству великому императору и самодержцу всероссийскому вышезначащийся акт от высокостепенного владетеля хивинского Рахим-Кули-хана, я, на основании данного мне уполномочия, удостоверяю сим, что, во взаимство постановленных в том акте условий, могущественная российская держава:

1) Предает совершенному забвению прежния неприязненные против нее действия хивинских владетелей.

2) Отказывается от требования уплаты за разграбленные до сего времени караваны.

3) Обещает совершенную безопасность и законное покровительство приезжающим в Россию хивинским подданным.

4) Предоставляет в своих владениях хивинским торговцам все преимущества, коими пользуются купцы других азиятских владений.

«Таковое делаемое мною удостоверение подтверждено будет письменно доблестным и высокомощным российским государственным вице-канцлером от высочайшего имени Его Императорского Величества государя императора и самодержца всероссийского. Точное же соблюдение, со стороны высокостепенных хивинских владетелей, постановленных в вышепрописанном акте условий будет обезпечено личностию и собственностию хивинских подданных, могущих находиться в Российской империи. Дан в Хиве, декабря 29-го дня 1842 года.»
Полный текст

Метки к статье: 19 век Хивинское ханство Центральная Азия Российская империя

В это время от толпы Киргизцев отделилось несколько человек, которые, приблизясь к нам, далее однако жь ружейного выстрела, потребовали переговоров. Мы отвечали, что нам нет нужды заключать условия с разбойниками. Не смотря на то, один из них, вероятно какой нибудь степной Цицерон, хотел доказать нам, что они не разбойники, что наехали на нас нечаянно, отыскивая потерянных лошадей, что им приятно будет расстаться с нами дружелюбно – и в заключение, увещевал положить ружья и выйти к киргизской шайке, для взаимных совещаний, угрожая в противном случае гневом и мщением батырей. Все это, разумеется, говорено было на языке киргизском, который многие из нас хорошо понимали. Политика и хитрость переговорщика, который предполагал в нас не более рассудка, как в маленьких детях, до крайности казались забавными. Оратор нашей стороны, Мошнин, отвечал ему на длинную речь жестокою бранью; потом, показывая вид, что соглашается на его предложение, он спрятал ружье за спину и тихонько начал подходить к почтенному краснобаю, с намерением дать ему последнее увещание – ultima ratio Мошнина. Однако жь Ордынец, заметив хитрость, пустился, как из лука стрела, к своей шайке.
Вскоре после того несколько самых бойких наездников, отделясь от толпы, и как бы упрекая своих товарищей в малодушии, начали потихоньку приближаться к нашему табору. Можно было догадаться,  что они хотели напасть на нас быстро и неожиданно, так, что б мы принуждены были бросить ружья, не сделав по ним более одного выстрела. Впереди всех ехал видный юноша. Он гордо приподнимался на седле и в одной руке держал длинное копье, а в другой увесистую ай-балту. Уже, по видимому, он был готов, показывая путь товарищам, кинуться на наш табор, как в то же самое мгновение Козак Колесников нацелил на него длинное ружье свое.… выстрел раздался, пуля зажужжала – и Ордынец тихо повалился с коня.… Наши с радостным криком кинулись вперед.… Загремели ружья, Киргизцы смутились – и обратили нам тыл! Против обыкновения, они не успели даже взять с собою падшего своего предводителя,  которого Мошнин подтащил за ногу к табору. Убитый Киргизец был молод, красив и дороден. Пуля прошла у него сквозь обе щеки, пониже висков. Козаки, по старой привычке, не замедлили ободрать его до-нага, и приметив в нем некоторые признаки жизни, из сожаления к его страданиям, или вероятнее по злобному чувству вражды, поспешили добить несчастного собственною его секирою.
Погибель товарища, а может быть и самого начальника шайки, казалось, поразила ужасом всех Ордынцев. Еще несколько времени одни из них стояли в молчании против нашего табора, другие ездили вокруг него, осыпая нас бранью, проклятиями и угрозами; но скоро все, толпа за толпою, объехав овраг и яму, потянулись вниз по течению речки, так что в ея впадине мы видели один только лес копей – и наконец ничего уже более не видали.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Самым опасным временем для казаков обычно является период жатвы; многие из их сенокосов расположены на левом, киргизском берегу Яика, часто на некотором расстоянии от него, и разбросаны по разным местам. Когда наступает время сенокоса, то они вынуждены разделиться на маленькие группы и порой находиться на далеком расстоянии от своих соратников. Эти моменты выжидающие киргизы умеют отлично использовать: они нападают на казаков, привязывают их к буйному скакуну и как ветер мчатся оттуда, прежде чем крик несчастных о помощи дойдет до товарищей. Таким образом целые семьи исчезали вдруг с линии — муж, жена и дети, чтобы окончить свою жизнь рабами в Хиве. Своей храбростью иногда киргизы напоминают в таких случаях черкесов, от которых они в остальном настолько отстают по мужеству и упражнениям с оружием, что их едва ли можно сравнивать. В то время как мужественный кавказец не знает иного боя, чем на жизнь и смерть, киргиз никогда не осмелится напасть на вооруженного врага. Есть многочисленные примеры того, как казаки часами оборонялись незаряженными ружьями против напавших киргизов, хорошо зная, что те ничего на свете так сильно не боятся как огненного оружия. Только с большим перевесом сил бывало, что они осмеливались напасть на казаков и ответить им на их стрельбу. На Оренбургской линии, впрочем, в том же 1835 году была совершена кража человека, наверное, для того, чтобы отомстить за столь ненавистную для киргизов закладку новой линии. Но было время, когда на Оренбургском военном кордоне за один единственный год было украдено не менее 200 человек. Это был особенно неспокойный 1823 год, когда киргизы потеряли знаменитого султана Харун-Гази. Тот, хотя и был только султаном, т. е. благородным, именно монгольского происхождения, приобрел в степи благодаря своей энергии и уму силу повелителя. Не только киргизы его племени, но и из многих других племен подчинялись в спорных случаях его судебному решению и почитали его как необыкновенного человека. Харун-Гази поддерживал строжайший порядок среди киргизов на русской границе; он самым строгим образом наказывал за грабеж, нередко даже смертью. Не только казаки, но и их жены и дети могли уходить далеко в степь и им не причиняли никакого вреда. Как бы ни радовались на Оренбургской линии хорошему порядку, наведенному знаменитым султаном, пока тот был дружен с русскими, но позже появились обстоятельства, которые потребовали его удаления. Едва это было исполнено, как киргизы поднялись против Оренбургской линии, частично, как кажется, из мести, а частично потому, что они увидели, что никто больше не сдерживает их жажду грабить. В то время они пробирались вплоть до стен Оренбурга и украли служителя генерал-губернатора из его сада, находящегося перед крепостью. Но их грабежи постепенно становились реже и вскоре почти совсем прекратились. В 1829 г. были украдены еще пара казаков и один русский священнослужитель, который из Орской крепости ездил в Оренбург без прикрытия. Этот грабеж произошел на территории Ильинской среди белого дня. В последующие годы слышно было только о воровстве лошадей и путешественников, уже знакомых с местностью и считавших излишним, чтобы за их повозкой ехал верхом усталый караул. С наступлением зимы заканчиваются все эти действия на много месяцев. Летних постовых тогда увольняют, многочисленные киргизские аулы разбивают у Яика свои палатки и находятся здесь до следующей весны.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

В Хивинский поход отправились наши Оренбуржцы всей гульбой. Это был приятный веселый поход. Каждая кибитка составляла свой, особый кружок. Отцовскую составляли: Чихачев, отец, мулла, Леман, Ханыков, Штакельберг.
Но Ханыков вскоре ушел. Он удалился в другую кибитку, где ему было покойнее. «Matiere Ханыков», как звал его Перовский – в отличие от брата его «esprit Ханыков». «Matiere» страшно любил удобства, всевозможные удобства, и милосердная судьба до смеху их всюду за ним посылала. Отец говаривал, что крикнет, бывало, Ханыков посреди степи (в которой никого, казалось, не было видно): «эй, шахматы!» Смотришь – несет ему кто-нибудь шахматы; и все это он принимает с таким благосклонным, но сериозным видом, точно иначе и быть не могло бы. Самые теплые углы, самые теплые войлоки должны были быть к его услугам. «Сарданапал царевич» – прозвали его в насмешку товарищи и сторонились, ибо так было еще смешнее. А Ханыков сериозно оглядывал тогда всех, как будто желая напомнить им о приличии.
Мулла, учитель отца по-татарски, уже не был муллою; он отправился урядником в поход и был вскоре произведен; это была работа отца; он убедил его бросить чалму и идти в военную службу.
Страх не хотелось 22-летнему муфтию снять чалму и идти в урядники, а бойкий, предприимчивый ум его вторил, между тем, отцу и говорил Давлечину, что и там хорошо.
«Каким чином я на службу поступаю?» – допрашивал Давлечин.
«Каким чином! – восклицал отец. – Известно, рядовым».
«Русский поп капитан», – возразил Давлечин.
«Ступайте тогда в русские попы – и вас, может, примут капитаном», – трунил над ним отец.
Но Давлечин придумал увертку: поступя в рядовые, он вдруг перестал ходить к Перовскому обедать и таки дождался, что Перовский спросил его о причине.
«А когда я был муфтием, мне можно было у вас обедать; но рядовому обедать у генерал-губернатора неприлично».
Засмеялся Василий Алексеевич и на другой день велел звать его обедать и кстати поздравить с чином.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Центральная Азия

Имея свой туземный суд, Бухара в то же время является одним из участков товарища прокурора русского Самаркандского окружного суда. В рассказах одного местного товарища прокурора много любопытного пришлось мне слышать о чрезмерно развитом подкупе лжесвидетелей и той наивности, с которой они себя держат в русском суде. Так, например, требуется установить, что обвиняемый там-то брал взятку. Приглашаются 5 — 6 свидетелей. Первый свидетель дает показания, что видел в щелочку, как взятка передавалась таким-то такому-то; второй, третий и, наконец, шестой утверждают одно и то же. На вопрос обвинения: как могло это случиться, что в одну и ту же маленькую щелочку в одно время смотрело 6 человек, свидетели отвечают: «мы сами не знаем, как это могло случиться, но так случилось!». Требуется установить место, где ночевал обвиняемый в какую-то ночь. Было подкуплено два свидетеля, которые пошли на суд, очевидно, не сговорившись. Один свидетель утверждает, что подсудимый не мог совершить преступления, так как в эту роковую ночь он ночевал у него, свидетеля. Второй свидетель утверждает, что обвиняемый в ту же ночь ночевал у него, никуда не отлучаясь. Обвинение опять в недоумении, но тут проявляется обычное у туземцев остроумие и находчивость свидетеля, который спокойно разъясняет прокурору это недоразумение. «Дело в том, — говорит он переводчику, — что мы, свидетели, — соседи. Обвиняемый зашел к нам в кишлак и всю ночь спал на стене, разделяющей наши усадьбы. Тут и вышло недоразумение. Я думал, что он ночует у меня, а сосед принял его за своего гостя».
Такими и тому подобными эпизодами весьма богата местная судебная практика.<...>
Место для новых арестантов очищается очень просто. Если казематы тюрьмы переполнены сверх невозможности, начальник тюрьмы сообщает об этом эмиру, и последний издает приказ, — казнить столько, чтобы осталось свободное место. При очищении места для новых арестантов начальнику тюрьмы предоставляется полный простор вымещать свою злобу на любом из старых арестантов.
По указанию начальника арестантов выводят на площадь и публично казнят.
Смертная казнь очень распространена в Бухаре и производится либо через повешенье, либо приговоренного просто режут ножом, как барана...
Полный текст

Метки к статье: 20 век Центральная Азия Бухарское ханство Российская империя

В мае месяце 1839 года был предположен знаменитый хивинский поход и я с батальоном был переведен в Оренбург, где уже начинались приготовления к походу, в который мы я выступили 15-го ноября того же года, пользуясь дорогой, исследованной и нанесенной на карту, как я говорил уже, в первый раз Виткевичем. 
Перед выступлением, все войска были собраны за рекою Уралом, близ Оренбурга, составлено каре, отслужен молебен и прочтен всем высочайший приказ, которым экспедиционный начальник генерал-адъютант граф Перовский уполномочивался жаловать собственной властью чинами до майора включительно и наказывать смертью.
Во время похода нас сопровождали страшные бураны, вьюги и метели настолько сильные, что, несмотря на принимаемые предосторожности и на то, что колонны расставлялись на местах ночлегов в самых близких расстояниях, мы не видали друг друга. Военная дисциплина все время соблюдалась весьма строго и это иногда порождало недоразумения и плачевные ошибки; так, однажды рядовой, сбившись со своего поста и попав по нечаянности и невозможности отыскать свою — в другую колонну, был принят за дезертира и расстрелян.
Из похода этого в моей памяти осталось несколько особенно поразительных случаев, о которых я упомяну здесь, не вдаваясь в подробности, в немногих словах.
Близ Эмбенской крепости, по причине жестоких буранов и морозов, не дозволявших нам продолжать поход, мы принуждены были стоять в бездействии почти целый месяц и все это время продолжались холода на столько жестокие, что часовые замерзали на своих постах и буквально обращались в глыбы льда.
Взятых проводниками при верблюдах киргиз было с нами до 1,000 человек; многие из них в это жестокое и трудное время замерзли, а отсталые, страшась холода и подобной же участи, не хотели продолжать путь, так что вынуждены были для примера двух из них расстрелять. При исполнении этой казни, бунтовщики-киргизы оказали необыкновенный азиатский фанатизм и такое присутствие духа и фаталистическое отношение к жизни, что не дали даже привязать себя к роковому столбу, не позволили завязать глаз и до последней минуты с ожесточением продолжали уговаривать своих товарищей не повиноваться русским. По расстрелянии зачинщиков, остальные киргизы смирились и пришли в повиновение.
Предположено было срыть и очистить Ак-Булакскую крепость, где в это время находились поручики — Ездаков и Ерофеев с ротой, 50 человеками оренбургских казаков и одним легким орудием им велено было выпроводить больных из Ак-Булака в Эмбенскую крепость. При самом выходе из крепостных ворот, их внезапно окружили верховые хивинцы в количестве до 7,000 человек.
Команда не успела еще стянуться и постоит каре, как 40 верблюдов, навьюченных провиантом, один рядовой и поручик ездоков были схвачены; последнего долго тащили по земле наброшенным на шею арканом два верховые хивинца и, только благодаря одному рядовому, который успел убить наездников, поручик Ездаков успел освободиться от душившего его аркана и позорной участи, ожидавшей его, по рядовой пал жертвой геройского самоотвержения: трудно было бы изобразить перенесенные им неистовства хивинцев, долго мучивших и, наконец, изжаривших его на медленном огне.
Поручик Ерофеев, свидетель этой варварской сцены, совершавшейся на его глазах, до того был поражен ужасом, что не в состоянии был командовать, почему обязанность эту приняли на себя рядовые из ссыльных Бельчинский и Павловский и сформировав кое-как каре, прогнали хивинцев, отбив обратно захваченных ими верблюдов. Урон наш оказался незначительный.
За свой подвиг рядовые Бельчинский и Павловский произведены в офицеры, поручик Ерофеев в чин капитана и пожалован орденом св. Владимира с бантом, а рядовые в казаки, в числе 23 человек, награждены георгиевскими крестами.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Центральная Азия