Каждый из Черкес, когда бывает среди своих товарищей, до того самолюбив, что скорее готов умереть, чем показать малейшую трусость и тем навлечь на себя пренебрежение всего вольного общества джигитов; никто из них, в присутствии своих собратий, не позволит себе выйти из условных правил, усвоенных джигитами при нападении на врага. При большинстве нападающих, допускаются всевозможные хитрости; но когда на несколько отчаянных джигитов (хаджерст — разбойник, удалец) случится один гяур (неверный, собака), то непременно должно стараться взять его живого, или, иначе, воинская рыцарская доблесть рушится, и он потеряет всякое уважение со стороны своих товарищей. Вот почему Черкесы, забравшись в кусты, уговаривали пластуна выйти и сдаться. Если б, наконец, забыв свои обычаи, они решились броситься на куст, чтобы забрать пластуна, то наверное могли рассчитывать. что подобное нападение хотя бы и увенчалось успехом, но окупилось бы дорогою ценою, ибо каждый из них наверное мог рассчитывать быть убитым. Следовательно, в нерешимости Черкес страх играл немалую роль.
Знают Черкесы, что взять пластуна можно живьем только врасплох и обезоруженного; но когда пластун видит врага, когда он нашел возможность найти закрытие, тогда он борется со врагом, хотя он был бы в десять раз его сильнее. Пластун пробует все средства, все хитрости, чтоб спасти себя от смерти, и, когда уже видит прямую невозможность к защите, умирает под ударами врагов, но не сдается. Иногда, впрочем, попадают в плен сильно раненые, т. е. все-таки те, которые не в состоянии владеть оружием.
Подобное самопожертвование со стороны Черноморца и пластуна происходит от различных причин: из любви и привязанности к своей земле, к своему отечеству, где остается у него всеми чувствами любимая семья; вторая причина, важнее первой: это — святое исполнение заповедных обычаев своих славных предков, в жилах которых лилась кровь «лыцарей». Потомки удалых Запорожцев не раз кровью своею запечатлевали преданность к отечеству, за что и получили от матушки-царицы сперва название «верных козаков», а потом великая императрица, видя постоянные отличия и достославные дела Запорожцев, своих «верных козаков», по донесении князя Таврического, за взятие у Турок 7 ноября 1788 года неприступного острова Березани, подарила им в память для потомства наименование «верные черноморские козаки», так как события эти совершены ими на Черном море.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Все ближе и ближе двигались к отряду с разных сторон мантелеты и щиты; за ними шла неприятельская пехота, пытавшаяся кинуться в шашки, но, получая отпор, отходила назад. С двух сторон неприятель удачно подошел к канавке и стал сильно донимать перекрестным огнем. Видя свое критическое положение, наши заклепали единорог и с криком «ура» кинулись на пролом, выстрелами открывая путь. Первый шаг стоил отряду 36-ти убитых и нескольких раненых. Коканцы бросились на оставленную позицию, хватая и забирая все, что попало под-руку. Несколько человек, говорят, взялись за единорог: тащат, но ее осилят, а сами оглядываются, как бы не вернулись русские... С гиком неприятельская конница начала наскакивать и стрелять со всех сторон, но недешево продавали себя казаки и невольно заставили неприятеля держаться подальше. Коканская конница, заскакивая вперед, спешивалась, ставила ружья на рожки и с двух сторон стреляла в отряд. Сильно раненые беспрестанно падали и оставались на дороге; товарищи отбирали у них ружья и патроны, тут же ломали и бросали по пути.
В виду отряда, коканцы, как звери, кидались на раненых, кололи их пиками и рубили шашками, снимая головы; некоторые из казаков, будучи еще в силах, защищаясь, бросали в глаза неприятеля горсти снега...
Долго шел бедный Абрамичев (Сотник из отряда Серова, года три назад выпущенный из Московского кадетского корпуса.): первая пуля попала ему в голову, вторая в бок, но он шел, поддерживаемый под руки; наконец, разом две пули хватили в обе ноги; он упал и остался последним, не дошедшим до места соединения с отрядом Сукорка. «Рубите скорее голову, не могу идти!» — были последние слова его. Был он в темно-сером длинном плаще, в огромной папахе, отчего очень выделялся от остальных и привлекал выстрелы неприятеля; ему советовали снять и бросить папаху, но он не послушал.
Под сильным градом перекрестных пуль шел отряд около восьми верст. Многие раненые падали, снова с усилием поднимались и шли отстреливаясь.
Солдаты отряда Сукорка, завидев своих, две версты бежали на выручку с криком «ура». Встреча эта была праздником, каких немного бывает в жизни: все обнимались, плакали и целовали друг друга.
«Не нахожу слов, чтобы вполне высказать все подвиги своих лихих удальцов-товарищей и верных слуг государя: не было ни одного, который чем-либо не заявил себя. Эта храбрая горсть, пробиваясь между тысяч неприятеля, не смотря на сильный холод, побросала с себя последнюю одежду и, вся измученная и израненная, шла в одних рубашках, с ружьем в руках, кровью обливая путь свой».
Так заключил свое донесение есаул Серов. Было уже темно, когда вечером 6-го числа отряд с песнями подходил к городу. Все офицеры и комендант вышли на встречу к воротам и, стоя на барбете, кричали «ура», кричали и раненые, которых везли на нескольких телегах; проводили их потом до госпиталя, куда некоторые офицеры вносили их на руках своих, поили чаем, раздавали хлеб (двое суток не ели и не пили наши герои). Удивительно, что это за молодцы: редкий не имел пяти, или шести ран, и ничего — смеются и рассказывают, как они били коканцев... На одной телеге у крыльца госпиталя полулежал старый казак, причитывая будто про себя: «о, батюшки, что сделали! о, батюшки, что наделали!». Слова эти были точно упреком, что поздно выручили... Спрашиваю, куда ранен.
— В голову, ваше благородие, да вот в ногу и руку, — отвечал спокойно старик, потом усмехнулся и продолжал: — ну, да и я оставил им память! вот у одного тамыра (приятеля) даже ножик взял.
Он показал небольшой нож. Слушая его, можно было подумать, что он совершенно здоров, но когда стали снимать его с телеги, он сильно кричал: «батюшки, ногу! родимые, ногу!».
Три дня спустя выслали отряд собрать тела убитых: привезли 57 человек — голых, изрубленных, безголовых и в разных положениях: у одного рука, сложенная крестом, замерла на плече, другой как будто защищается, третий наносит удар... Абрамичева узнали только по носку на одной ноге; около него в крови лежал карман, с частью изорванного лампаса; левой рукой он будто замахнулся, а пальцы были изрублены.
10-го декабря положили героев в одну большую могилу, накрыли холстом и, отслужив панихиду, засыпали землей. Не одна слеза упала на свежую насыпь...
Много пройдет времени, много воды утечет, и все еще будут указывать на небольшой курган, где богатыри сложили свои кости. Мир праху вашему, герои! Славную и небывалую страницу занесли вы в историю нашего войска.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Вспоминаю по этому поводу рассказ одного товарища, прибывшего сюда с полком еще из Карагача. Два-три года тому назад, говорил он, случилась у нас тревога, странная, единственная в своем роде тревога. Ее нельзя было назвать фальшивою, в строгом смысле этого слова, но она не имела ничего общего и с теми тревогами, которые заносятся в журналы военных происшествий. Однажды, на третий или четвертый день Пасхи, вечером, когда в слободе не были еще закрыты ставни, и во всех окнах светились огоньки, когда праздничное движение народа не прекращалось, и даже дети продолжали резвиться на улицах, — вдруг, на одной из самых отдаленных окраин слободки, раздался пронзительный женский крик; за тем тотчас последовал выстрел, а за ним прогремело еще несколько. Собаки подняли неистовый лай. Улицы мгновенно опустели, женщины поспешно закрывали ставни, тушили огни и скликали ребят, поднявших с перепугу неистовый рев. Все недоумевали только, почему вслед за прогремевшими выстрелами наступила вдруг тишина, и только время от времени в тихом вечернем воздухе проносились все те же дикие пронзительные крики женщин. Все офицеры, выскочившие было из хат, чтобы бежать к своим эскадронам, невольно остановились на улице. Между тем к слободке из штаб-квартиры уже спускался на полных рысях дежурный эскадрон. Он проскакал по улице и выехал в поле. Полку отдано приказание седлать лошадей. Так прошло минут двадцать.— Кругом все было тихо. Дежурный эскадрон повернул назад, и лошадей велено было расседлать.

Только теперь в слободке по-прежнему обнаружилась жизнь, открылись ставни, засветились огни, и движение возобновилось еще более оживленное и шумное, чем прежде. Тревога однако же не была фальшивая. Оказалось, что жена одного молодого солдата с грудным ребенком на руках вышла на заваленку подышать свежим воздухом. Муж был в штаб-квартире, и в ожидании его, баюкая своего малютку, она заснула крепким сном. Через несколько времени слышит, она, что кто-то берет из ее рук ребенка. Малютка простонал как-то глухо и замер. Женщина очнулась; когда она открыла глаза, то увидела, что-то громадное, темное, уходившее от нее неслышными, но быстрыми шагами. Она закричала диким, раздирающим душу голосом. Выбежали соседи, но не видя ничего, сделали на удачу несколько выстрелов. «Зверь, зверь!» кричала женщина, беспомощно простирая руки в ту сторону, куда унесли ее ребенка. На другой день найдены были между слободкой и соседним татарским аулом обглоданные кости малютки, а в некоторых местах открыты были и следы какого-то, действительно неведомого зверя.

Не успели еще наговориться об этом, как новое происшествие опять подняло на ноги всю штаб-квартиру. Однажды, вечером, когда уже совершенно стемнело, солдатик 9-го эскадрона лежал в своей казарме на подоконнике, свесив вниз голову, и вдруг закричал таким отчаянным голосом, что не только вся казарма, но даже офицеры из соседних домов, сбежались узнать в чем дело. Солдатика нашли буквально залитым кровью. По его словам; «он» схватил его за волосы, да так крепко, что сорвал их с головы вместе с кожей. Никто кроме его не знал, кто этот таинственный «он»; да и сам солдатик ничего порядком объяснить не умел. Но на голове у него, действительно, не было ни волос, ни кожи. «А ты в другой раз стригись покороче,— заметил ему степенный вахмистр: А то отпустил космы, настояще как дьякон. Вишь как «он» тебя оболванил».

«Гладко выбрил, что и говорить»,— смеялись солдаты над несчастным товарищем, ополоумевшим от боли и стыда за свою оплошность. Часовые рассказывали потом, что видели, как что-то большое, грузное, перепрыгнуло через рогатку и исчезло в поле. Не было сомнения, что это был все тот же неведомый зверь, сделавший нашу штаб-квартиру излюбленным местом своего посещения. Выслали на поиски за ним целую команду охотников, но только на четвертый день удалось убить нашего таинственного гостя. Оказалось, что это был один из редких экземпляров громадной пятнистой гиены или «дианы», как называли ее драгуны. Таким образом, если гиена свободно могла перепрыгивать через наши рогатки, то что же сказать о добром кабардинском коне, да еще под отважным наездником? Поэтому в слободке, обнесенной и рвом и валом с колючей оторочкой, жить было гораздо безопаснее, чем, в так называемом, «укрепленном лагере Нижегородского полка».
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Киргизов, за преступления, обыкновенно ссылают в Сибирь. Их отправляют, как на поселение так и в работу, всегда в Иркутскую губернию. Киргизы столько любят степь свою, что они не оставляют неиспытанным никакого способа к побегу. В острогах они подрываются, бросаются кучами на штыки и, будучи вообще трусливы, для освобождения себя из под стражи презирают всякую опасность. Во время препровождения их дорогою, они пользуются всякою оплошностью стражи и, для достижения цели своей, употребляли и силу и хитрость. В 1815 году препровождались 3 или 4 Киргиза из Звериноголовской или Усть-уйской крепости в Оренбург. Один из них притворился больным, а наконец умирающим, и так удачно, что только товарищи знали о притворстве его. Они просили, чтобы им позволено было остановиться, сняли мнимого умирающего с телеги, и начали читать над ним обычные мухаммеданские молитвы. Набожные Башкирцы, составлявшее конвой, слезли с лошадей, сложили opyжиe и желали покойнику усердно наслаждаться всеми удовольствиями предстоящими правоверным, по возвращению лжепророка; как вдруг Киргизы, как умирающий, так и здоровые, вскочили, опрокинули навзничь удивленных конвойных, сели на их лошадей и пожелали им благополучного пути до станции. Произшествие сие случилось, кажется, между Крутоярскою крепостью и Березовским отрядом. Не однажды в давния времена случалось, что Киргизы убивали конвойных. Нынче уж это невозможно. Киргизы чрезвычайно хорошо помнят места, и потому пробираются из самых отдаленных стран в отчизну свою, следуя в стороне от дороги и не ошибаясь в направлении.
Cия способность Киргизов есть, может быть, последствие необходимости. В степи, кроме стезей или троп караванных, нет другой дороги и потому ордынец должен знать непременно направление, которому он должен следовать, и наружный вид предметов, могущих служить ему путеуказателями. Старик Кабин Карабоков так хорошо помнил места, виденные им только однажды в жизни своей, что через сорок лет после того, он отличным образом проводил в 1825/6 году экспедицию к Аральскому морю.
По сей способности помнить места, Киргизы пускаются часто по одиночке, в самый дальний путь, частью по побуждениям очень не похвальным, но иногда по весьма благим. Между прочим, они ездили в Хиву для освобождения Русских пленных, которых они должны освобождать не иначе как тайно и с крайнею для себя опасностью. Весьма недавно еще, впрочем лет двадцать назад, а двадцать лет для киргизской степи стоит нашего века, один из них заплатил в Хиве жизнью за неудачу в таком предприятии. 
Киргизов упрекают в жестокосердии и лютости, но весьма немногиe бывают так люты, как их описывают линейные жители, и очень нередко являют они примеры сострадания и других добродетелей. Естественно, что в сем отношении преимущественно отличается женский пол.
Дочери султанов киргизских в законное супружество вступают только с султанами же, или с хаджами, но с простыми Киргизами никогда. В этом состоит вся разность между ими и простыми киргизками.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Местность на берегу Аргуна, очищенная от леса более чем на пушечный выстрел, давала возможность выдвигать казачьи пикеты довольно далеко. От зоркого глаза линейных казаков мало что ускользает. Пикет из 5 или 6 казаков располагается обыкновенно под тенью большого дерева; один казак взлезает наверх и, скрытый густою листвою, посматривает во все стороны. Товарищи его спокойно ложатся на траве, не снимая оружия и не расседлывая лошадей, как это иногда случается у донцов, за что им крепко и не раз доставалось от чеченцев. Станичники, задав корму лошадям, разведя огонек, закурив трубки (если они не староверы), заводят беседу о своем хозяйстве, о сотенном командире, о станичном начальнике, а молодежь толкует о станичных красавицах, и, пока кашица с салом закипит, время до возвращения на бивуак проходит незаметно. Лежа под прохладною тенью дерева, казаки как будто забыли, что они выдвинуты на пушечный выстрел от лагеря, что лес близок, значит недалеки и опасность и неприятель. Но вот часовой примечает всадников, осторожно выезжающих, конь за конем, опушкою леса. Несколько слов, сказанных вполголоса, подымают на ноги весь пикет, и скорее, чем мы успеваем написать эти строки, очередной казак, пригнувшись к луке, вихрем мчится в лагерь, к палатке отрядного начальника. Весь пикет садится на коней и, с вынутыми из чехлов винтовками, ожидает приближения партии. Между тем, в лагере ударяют сбор; дежурный батальон становится в ружье, дежурный эскадрон или сотня садится на коней и несется к месту появления партии. Пехота, если день жаркий, без мундиров, ускоренным шагом, а иногда бегом, спешит на тревогу; за нею следует дежурный взвод артиллерии. С пикета слышны выстрелы; вот, на встречу батальона, казак ведет в поводу лошадь; на седле перекинут убитый; лошадь идет понуря голову, чувствуя печальную ношу.<...>

Очевидцы и участники кавалерийской схватки рассказывали, что когда казаки и драгуны приблизились к горцам на половину пушечного выстрела, вся масса неприятельской конницы повернулась во фронт и с гиком ринулась на горсть нашей кавалерии. Впереди неслись белые и красные значки. Атака горцев начата была блистательно. Земля загудела от топота тысячей копыт. Пронзительное гиканье слышно было и подходившей пехоте. Драгуны однако не потерялись и, как всегда, показали себя молодцами. Казачьи орудия, под командой лихого хорунжего Золотарева, взлетели на первый курган и открыли по неприятелю сильный огонь. Нижегородцы, эскадрон северцев и сотня казаков, с шашками наголо, понеслись навстречу горцам. Минута была критическая. Драгуны врезались в центр горцев и обратили его в бегство. Между тем, фланги, охватив с обеих сторон несущиеся эскадроны, открыли по ним беглый огонь. Положение нижегородцев, уже рубивших горцев в центре, сделалось опасным; еще несколько мгновений, и они, при всей блистательной их храбрости, были бы смяты неприятельскими массами. Резерв – эскадрон северцев и сотня казаков – понял критическое положение этой горсти белых всадников, окруженных темными массами горцев: предоставя орудия собственной защите, он быстро ударил на ближайшие толпы горцев, которые, не выдержав атаки, хлынули назад и помчались к лесу. Бегство и преследование сделались общими. Наши буквально насели на горцев и беспощадно рубили их. Драгуны, ударом своим рослых и массивных коней, сравнительно с жиденькими горскими коньками, сбивали с ног и всадника и коня. Горцы, объятые паническим страхом, увеличивавшим, конечно, в их глазах численность противника, стрелой мчались к лесу. Пригнувшись к луке, они поощряли коней ударами плети – вынести их скорее из этой свалки. Подобной гонки им давно не случалось испытать. Преследование продолжалось почти до леса. Тогда полковник Никорица, собрав своих всадников, отвел их назад, в избежание засады, чтобы очистить место для действия нашим орудиям. Неустойке горцев способствовало отчасти быстрое приближение пехоты. Несмотря на зной и пыль, солдаты не отставали от орудий, рысью спешивших на позицию. Когда артиллерия открыла огонь, а батальон пехоты перестроился в ротные колонны, неприятель был уже разбит; кучками и толпами мчались горцы к лесу ¹⁴. Видно было, как за перелеском стали потом собираться горцы к своим значкам. По этим толпам открыли учащенный огонь ядрами и гранатами. Мы видели, как, после удачного выстрела, всадники разлетались в стороны, оставляя на месте пораженных людей и лошадей. Неприятель стал поспешно удаляться в лес за черту выстрелов и вскоре скрылся из вида. Дело было кончено.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

У них была и прислуга, на весь караул, т. е. человек на 10-15, два, иной вечер три мальчика лет 16-20, безбородых, но с преизношенными физиономиями, с довольно впрочем правильными чертами лица, за то с противным взглядом, бесстыдным, нахальным, и вместе боязливым, подобострастными, как у самых окончательно распутных женщин. Ночью, в бессонницу, мне доводилось иногда слышать шепот, поцелуи, прерывистое дыхание..... я невольно вспоминал то, что Эверсманн и Мейендорф писали про бухарскую безнравственность, и применял отчасти к коканскому ханству, тем более, что упомянутые юноши были сарты, иначе таджики  (первое название более употребительно), племени иранского, которое и в Персии, и в Бухаре, и в Хиве отличается нравственным упадком; а в воинственном Кокане более пренебрегается господствующим племенем узбеков, чем в торговой Бухаре, где городские узбеки (но не кочующие, см. у Леманна)  более и более сливаются с покоренными сартами, и, как в Кокане, перенимают от них разврат, да еще раболепность, низкопоклонство, спесь перед низшими, и торговые плутни, — чего я уже не заметил в Кокане, где народ мне показался далеко благороднее, чем описывают бухарцев и хивинцев, т. е., коканские узбеки и киргизы; корыстолюбивы они впрочем не хуже бухарцев и своих сартов  — но воинственны и горды, и более стыдятся лгать и обманывать; a те народ более торговый. Это торговое направление, впрочем, едва ли означает высшую цивилизацию; в средней Азии торговля нечто иное, как средство нажиться обманом, обмериваньем, обвешиваньем, да ложью со всевозможными клятвами Аллахом и пророком из-за копейки, словом, синоним мошенничества, как война синоним грабежа; а цель и враждебное направление и для войны и для торговли одинаковы, т. е., присвоение чужой собственности, силой или хитростью, законный же торговый барыш есть pis-aller, при неудаче или невозможности украсть под видом мены, продажи или покупки.
 Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

В Цинандали рассказывали мне о происшествии, не задолго пред тем случившемся в Кварели. На солдат, бывших в лесу, напали трое Лезгинов; защищая свою жизнь, один из солдат убил Лезгина; остальные спаслись бегством. Алука, старшина Лезгинского селения Капучи, родственник убитого, явился в Кварели к командиру квартировавшего там в то время батальона Грузинского гренадерского полка, и требовал выдачи солдата. Разумеется, ему отказали. Но кто не знает варварского обычая горцев — мщения за кровь? Алука, твердо веря, что прах убитого родственника до тех пор не успокоится пока  не будет отмщен, объявил, батальонному командиру, что он силою возьмет убийцу, и если будет нужно, то соберет шайку соплеменников и вооруженною рукою нападет на Кварели. Слова сии побудили командира схватить Алуку и посадить на гауптвахту, впредь до разрешения начальством его участи.
Однажды, в жаркий полдень, солдаты, бывшие на гауптвахте отдыхали под тенью околорастущих дерев. В караульне, где содержался Алука, остался один спящий солдат. Мысль о свободе и мести, беспрестанно занимавшая Алуку, побудила его прибегнуть к ужасному злодейству: бывшим в караульне камнем, он размозжил голову спящему солдату, потом выбежал из караульни, бросился на часового (который был рекрут), вырвал у него ружье, и ударив его сильно прикладом, обратился в бегство. Но злодей торжествовал недолго. Тушин, считавший Алуку предметом кровомщения, узнав об его аресте, тщетно упрашивал командира о выдаче его, выжидая удобного случая для совершения мести. С такою целью, во все время ареста Алуки, он бродил около гауптвахты, и когда убийца выбежал из караульни, Тушин убил его из ружья. Тем не кончилась кровавая драма. У Алуки были сын и племянник; они в свою очередь должны были мстить за кровь родственника. Однажды вечером, семейство Кварельских крестьян расположилось ужинать возле своей сакли. Живший у них Имеретин послан был в сад, принести плодов. Едва сделал он несколько шагов, выстрел из ружья поверг его мертвым. Это встревожило хозяев. Взрослые из них, взяв ружья, обыкновенно всегда заряженные, пошли к саду и вскоре увидели двух Лезгинов, отрезывающих правую руку  у мертвого Имеретина. Удачный выстрел положил на месте одного из них, другой обратился в бегство; сделалась тревога; беглеца скоро настигли, тяжело ранили и он вскоре умер. Оказалось, что один из злодеев был сын, а другой племянник Алуки. Вот происшествие, рисующее дух и характер неукротимых обывателей Лезгистана.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Но еще не доехавши до этой колючки, услышал я выстрел и увидал серую лошадь моего препаратора, без седока, а скоро нашел и седока, лежащего на дороге, без оружия. Он просил защиты, я кликнул казаков, которые не слыхали, а ему сказал залезть к колючку, что он и исполнил, и я поскакал дальше.
Он скакал сперва рядом со мной, но нас разлучили первые, обогнавшие нас коканцы, кольнувши его пикой. Он стрелял — вместе с казаками и после; его ружье было двуствольное. Результата своего выстрела он не видал; еще дым не рассеялся, как он уже получил, как я после узнал, еще три раны пикой, к счастью легких, и был сбит с лошади, не убивши и не ранивши никого. Едва успел я от него отъехать, как меня догнал коканец, и кольнул пикой. Коканцы скакали впереди меня — другие еще оставались сзади — мною овладела злоба пойманного волка, кусающего своих ловцов с яростью безнадеянного отчаяния. Я не надеялся спастись, и, решившись не достаться им даром, метко, расчетливо прицелился в ранившего меня коканца, пустил в него правильно досланную пулю — и его лошадь поскакала без седока, а  он лег мертвый поперек дороги, с простреленной на вылет головой. Тут опять мелькнула пропавшая было надежда догнать, своих, пробиться — да лошадь запнулась перед мертвым телом; меня настигли еще три неприятеля. Я обернулся к ним, готовый еще раз стрелять, и выстрелил, но уже пеший; сперва меня сняли с лошади на пике, воткнутой мне в грудную кость. Остававшаяся в одном стволе, недосланная пуля, так и не вылетела; выстрел разорвал ружье. Тогда один из неприятелей, коканец, ударил меня шашкой по носу, и рассек только кожу; второй удар по виску, расколовший скуловую кость, сбил меня с ног — и он стал отсекать мне голову, нанес еще нисколько ударов, глубоко разрубил шею, расколол череп... я чувствовал каждый удар, но, странно, без особенной боли. Двое других, киргизы, между тем ловили мою лошадь; поймавши ее, они подошли и остановили своего товарища, почему я и остался жив.
Bсе трое меня проворно обобрали, связали руки и повели, пешего, а сами верхом. Я прежде всего поднял и надел упавшую с головы шляпу, походную, мягкую шляпу с широкими полями; потом объяснил им, по киргизски, (теперь право не сумею найти этих слов, не зная языка), что пеший конному не товарищ, и я за ними не поспею. Они меня посадили на лошадь — но не на мою, и привязали ноги к стременам; мы поехали рысью. Большинство захвативших меня неприятелей были не коканцы, а коканские киргизы; настоящий коканец был только один, тот самый, что меня рубил.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Но вот в одиннадцать часов раздался, наконец, выстрел из крепостной пушки, возвестивший приезд державного гостя. Музыка заиграла, только что в то время разученный для приезда государя императора, народный гимн «Боже Царя храни!», сочиненный и игранный в первый раз в 1833 году 25-го декабря, при освящении знамен в залах Зимнего дворца. Торжественная музыка слилась с восторженными криками ура!.. Государь император, по перекинутому с корабля трапу, вышел на пристань, окруженный своею свитою.
Но едва только показалась на берегу величественная фигура монарха, как молодой прапорщик, только что произведенный и стоявший в то время на посту у штандарта, совершенно обезумев от радости, что видит государя так близко и в первый раз в жизни, забыл приказ коменданта, махнул платком, штандарт подняли, грянули пушки со всех батарей и пошла пальба!
Граф и мой отец побледнели, лица их вытянулись... Государь на мгновение остановился на месте и, сдвинув брови, строго взглянул на графа. Но граф уже успел опомниться и нашелся.
— Молодой, только что произведенный, прапорщик, сказал он, стараясь придать своему голосу твердость, — так обрадовался, увидав ваше императорское величество, что забыл данное ему приказание…..
— На гауптвахту! отрывисто перебил государь.
Затем были поданы экипажи. Государь император изволил сесть в коляску вместе с графом Цукато и приказал ехать в церковь. Начался звон в колокола; народ колыхнулся, взвились шапки в воздухе и раздалось продолжительное, громкое ура!!<...>
После завтрака государь изволил милостиво разговаривать с моим отцом и другими офицерами, — выразил графу Цукато свое полное удовольствие за отличное состояние полка и порядка вверенной ему крепости, осмотрел потом приготовленные для него и государя наследника комнаты, присел на диван, выкушал там чашку шоколаду, при чем пожурил слегка графиню за излишнюю роскошь, допущенную в отделке комнат, и весело шутил с дамами.
В четверть пятого его величество приподнялся с своего места, протянул графине и графу свою руку и, простившись со всеми одним общим поклоном, в сопровождении графа и всех присутствующих вышел на крыльцо, к которому была подана коляска, запряженная четверкою почтовых лошадей. Громкое «ура!» собравшегося войска и жителей, крепости снова встретило появление государя на крыльце графского дома.
Государь император уже стал одною ногою на подножку коляски, но вдруг остановился и, обернувшись к стоявшему за ним графу, сказал:
— Прапорщика выпустить и дать ему годовой оклад жалованья; но внушить, чтобы вперед приказания начальства помнил и напрасно пороха не тратил...
Граф поклонился. Государь сел в коляску и лошади тронулись. Несмолкаемое громкое ура всех войск и жителей долго оглашало воздух.
Его величество из Анапы уехал в Пятигорск. Граф провожал государя до первой станции.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Лучшим временем для нападения на Шахрисябз считался август, ибо жители в это время заняты уборкою хлеба, а главное — воды для наводнения окрестностей крепости в это время года мало. Залогом успеха была при этом, конечно, неожиданность нападения, а для этого требовалось соблюдение двух условий: строгой тайны до времени и затем быстроты движений. 6-го августа войска, [479] назначенные в экспедицию, получили приказание готовиться к походу и выступили двумя колоннами: правая (полковника Михаловского) из батальона пехоты, двух сотен казаков, 10 орудий и 6 ракетных станков двинулась 7-го числа к Джаму; левая (подполковника Соковнина) из 4 рот, 0,5 сотни казаков, 2-х горных орудий и 2-х ракетных станков, выступила 9-го числа через горы, каратюбинским ущельем. 11-го августа колонна Михаловского дошла уже до садов Урус-кишлака в 2,5 верстах от Шахрисябза, а несколько часов спустя пришла туда колонна Соковнина.
В 9 часов утра, 12-го августа, Абрамов с ротою пехоты, 20-ю казаками и 2-мя ракетными станками, офицерами генерального штаба и некоторыми начальниками частей выехал на рекогносцировку Китабских укреплений. Осмотрев их с высокого кургана Алимбек (в 350 саженях от наружной стены) и предположив атаковать стену двумя штурмовыми колоннами по обе стороны ворот Раватак, Абрамов указал места для пробития двух брешей. Затем предпринята была рекогносцировка для выбора места брешь-батарей.<...>
Под градом пуль, с криком “ура”, лестницы были поставлены частью к бреши, частью к самой стене. Массы неприятеля успели занять гребень атакуемой стены, но тотчас бежали, как только показались на ней первые штыки. Большая часть штурмующей колонны направилась с Михаловским по указанному направлению влево, на большую дорогу в цитадель и, встретив группу саклей со складом клевера, подожгла их и тем осветила себе дорогу; другая, с майором Полторацким, кинулась вправо по стене, сбросила с башни два орудия, зажгла сакли, и вернулась к бреши, куда в это время уже подоспел и резерв. Собрав на бреши рассыпавшихся солдат и пристроив их к резерву, Полторацкий пошел на соединение с Михаловским.<...>
В 8 часов утра все уже было кончено. За усталостью войск, движение в г. Шарь было отложено до следующего дня, хотя с занятием Китаба город этот прислать депутацию с изъявлением покорности.
По показаниям пленных, мы имели дело лишь с 8 тысячами защитников, но Джура-бий и Баба-бий (по словам новых беков, присланных впоследствии бухарским эмиром) могли бы выставить до 13 тысяч вооруженных, как делали это не раз против эмира, если бы движение нашего отряда не было так неожиданно, и если бы они имели время приготовиться.
Потерю шахрисябцев одними убитыми в день штурма определяют до 600 человек.
С нашей стороны убито: обер-офицеров 1, нижних чинов 18; ранено: генерал 1, штаб-офицеров 4, обер-офицеров 3, нижних чинов 101. Из них тяжело ранены 59 человек, легко 42; из офицеров смертельно ранен один Соковнин; раны генерала Абрамова и других офицеров не были опасны.
Трофеи наши состояли из 4 значков, 29 орудий, множества фальконетов, холодного оружия и значительного склада артиллерийских припасов.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя