Конечно, как и во всяком отряде, был и у нас тоже свой базар, куда из ближайших мирных аулов почти ежедневно приезжало к нам несколько человек чеченцев — иные, чтобы посатовать (Сатовать — заниматься меною или продажей вещей) своими местными произведениями, а другие, — просто поболтаться между русскими, с которыми многие из них успели уже давно не только познакомиться, но даже и покуначиться (Покуначиться — подружиться). И вот в числе этих чеченцев приезжал к нам нередко чеченец, по имени Муртуз-Али, который, считаясь моим кунаком, почти всякий раз заходил ко мне в палатку и всякий раз повторял мне неизменно, что я его самый большой кунак. Это был ловкий, хорошо сложенный, лет двадцати семи чеченец, с красивыми чертами лица типичного кавказского горца и плутоватыми бойкими глазами. Ходил он всегда чисто и даже щеголевато одетым, с заломленной назад косматой папахой на голове и постоянно в нашем лагере чем-нибудь сатовал: то коня какого-нибудь продает, то, смотришь, в руках у него шашка, обделанная вся в серебро, которую он предлагает менять на коня. Где и каким путем Муртуз-Али приобретал эти вещи, конечно, известно было только одному Аллаху, но к чести этого горца надобно сказать, что всегда он держал себя с большим достоинством и пользовался нашим общим доверием.
Часто заходя ко мне, Муртуз-Али особенно доволен бывал, если я угощал его нашей араки (Араки — русская или кавказская водка), которую, по секрету, разумеется, от своих, он потягивал весьма охотно. И ведь иной раз так бывало налижется, что и языком уже перестанет владеть, а память не теряет, и, что бы в это время вы ему ни сказали, он этого не забудет никогда.
Наездник Муртуз-Али был лихой, и замечательно то, что, как бы много бывало ни выпил он нашей забористой водки, но стоило ему лишь подойти к своему коню, и не успеешь глазом моргнуть, как он уже сидит на нем, и притом еще таким козырем, точно его кто гвоздем пришил к седлу.
За мое ли гостеприимство, или просто по влечению ко мне, но Муртуз-Али во всем старался выразить мне свое расположение и не раз даже искренно уверял, что для меня он пойдет на все, хотя бы даже и знал наперед, что за то ему будет секим башка (Секим башка — срубить голову).
Муртуз-Али был уже довольно обруселый чеченец и так порядочно говорил по-русски, что мы могли объясняться с ним всегда без переводчиков. И вот однажды, когда мы были одни в палатке, я сказал ему:
— Слушай, Муртуз-Али, я никогда не видал ваших горских красавиц. Ты хороший мне кунак, и знаю, что славный джигит (Джигит — молодец, ухарь). Покажи мне такую красавицу, лучше которой нет у вас.
Не ожидал ли чеченец услышать от меня что-либо подобное, иди у него мелькнуло в то время иное что-нибудь в уме, но при моих словах он как-то загадочно улыбнулся, помолчал некоторое время, как бы соображая что-то, и, окинув меня своими лукавыми глазами, медленно проговорил:
— Ты правду говоришь, Сергей, красавиц много у нас, но по нашему адату тебе их видеть у нас нельзя. Узнают об этом чеченцы — и твоя и моя голова тогда пропали.
Я отлично знал строгие нравы горцев и, заговорив об этом с Муртуз-Али, нисколько на самом деле не рассчитывал, чтобы моя сумасбродная идея могла когда-нибудь осуществиться, а потому весь разговор наш об этом обратился в шутку, и дело тем кончилось. Муртуз-Али опять, как водится, нарезался у меня и к ночи уехал в свой аул.
Прошло после того несколько дней. Муртуз-Али в лагерь к нам не показывался, и я уже совсем было забыл о нашем с ним последнем разговоре, как вдруг однажды, в глухую и довольно темную ночь, когда я и поручик Рентель, живший вместе со мною, собирались ложиться спать, полы палатки нашей зашевелились, и в нее тихо и осторожно пролез вооруженный с головы до ног Муртуз-Али.
Странным очень показалось нам это позднее посещение нас горцем, но Муртуз-Али был совершенно трезв и даже я заметил, что он как будто был чем-то озабочен.
Войдя в палатку и прикоснувшись в знак приветствия рукою к своей папахе, он без всяких околичностей обратился прямо ко мне и, нагнувшись к уху, тихонько произнес:
— Вели седлать коня, Сергей, и поедем в аул.
Я с недоумением посмотрел на чеченца, желая разгадать, куда и зачем он зовет меня, и — сказать правду — очень  недоволен был его визитом, потому что в тот день сравнительно поздно вернулся с фуражировки, и мне хотелось пораньше лечь спать.
— Ты сказал, — продолжал чеченец: — что хочешь посмотреть наших чеченских красавиц. Поедем со мною в аул за Фортонга — ты увидишь там одина чёх якши марушка (Чёх якши марушка — очень красивая женщина).
Сказав это, Муртуз-Али ловко прищелкнул языком, как будто он сам предвкушал это интересное для меня свидание и не допускал, кажется, мысли, чтобы я мог отказаться почему-нибудь от такой поездки, добавив:
— Только надевай, пожалуйста, поскорей своя черкеска, и поедем чичас (Чичас — сейчас).
Как ни неожиданно для меня было получить такое предложение от Муртуз-Али, и как ни далек был я от желания ехать за Фортонгу, а тем более рисковать собою для того только, чтобы полюбоваться какой-то чеченской красавицей, тем не менее отказаться совсем от поездки с Муртуз-Али, когда этот полудикий горец устроил ее именно для меня и, может быть, даже не без риска для самого себя, и дать тем, пожалуй, ему повод заподозрить меня в трусости и недоверии к нему мне не хотелось, и поразмыслив я отвечал, что поеду с ним в аул, но с одним лишь условием, чтобы непременно вернуться в лагерь до рассвета.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Каждый из Черкес, когда бывает среди своих товарищей, до того самолюбив, что скорее готов умереть, чем показать малейшую трусость и тем навлечь на себя пренебрежение всего вольного общества джигитов; никто из них, в присутствии своих собратий, не позволит себе выйти из условных правил, усвоенных джигитами при нападении на врага. При большинстве нападающих, допускаются всевозможные хитрости; но когда на несколько отчаянных джигитов (хаджерст — разбойник, удалец) случится один гяур (неверный, собака), то непременно должно стараться взять его живого, или, иначе, воинская рыцарская доблесть рушится, и он потеряет всякое уважение со стороны своих товарищей. Вот почему Черкесы, забравшись в кусты, уговаривали пластуна выйти и сдаться. Если б, наконец, забыв свои обычаи, они решились броситься на куст, чтобы забрать пластуна, то наверное могли рассчитывать. что подобное нападение хотя бы и увенчалось успехом, но окупилось бы дорогою ценою, ибо каждый из них наверное мог рассчитывать быть убитым. Следовательно, в нерешимости Черкес страх играл немалую роль.
Знают Черкесы, что взять пластуна можно живьем только врасплох и обезоруженного; но когда пластун видит врага, когда он нашел возможность найти закрытие, тогда он борется со врагом, хотя он был бы в десять раз его сильнее. Пластун пробует все средства, все хитрости, чтоб спасти себя от смерти, и, когда уже видит прямую невозможность к защите, умирает под ударами врагов, но не сдается. Иногда, впрочем, попадают в плен сильно раненые, т. е. все-таки те, которые не в состоянии владеть оружием.
Подобное самопожертвование со стороны Черноморца и пластуна происходит от различных причин: из любви и привязанности к своей земле, к своему отечеству, где остается у него всеми чувствами любимая семья; вторая причина, важнее первой: это — святое исполнение заповедных обычаев своих славных предков, в жилах которых лилась кровь «лыцарей». Потомки удалых Запорожцев не раз кровью своею запечатлевали преданность к отечеству, за что и получили от матушки-царицы сперва название «верных козаков», а потом великая императрица, видя постоянные отличия и достославные дела Запорожцев, своих «верных козаков», по донесении князя Таврического, за взятие у Турок 7 ноября 1788 года неприступного острова Березани, подарила им в память для потомства наименование «верные черноморские козаки», так как события эти совершены ими на Черном море.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Вспоминаю по этому поводу рассказ одного товарища, прибывшего сюда с полком еще из Карагача. Два-три года тому назад, говорил он, случилась у нас тревога, странная, единственная в своем роде тревога. Ее нельзя было назвать фальшивою, в строгом смысле этого слова, но она не имела ничего общего и с теми тревогами, которые заносятся в журналы военных происшествий. Однажды, на третий или четвертый день Пасхи, вечером, когда в слободе не были еще закрыты ставни, и во всех окнах светились огоньки, когда праздничное движение народа не прекращалось, и даже дети продолжали резвиться на улицах, — вдруг, на одной из самых отдаленных окраин слободки, раздался пронзительный женский крик; за тем тотчас последовал выстрел, а за ним прогремело еще несколько. Собаки подняли неистовый лай. Улицы мгновенно опустели, женщины поспешно закрывали ставни, тушили огни и скликали ребят, поднявших с перепугу неистовый рев. Все недоумевали только, почему вслед за прогремевшими выстрелами наступила вдруг тишина, и только время от времени в тихом вечернем воздухе проносились все те же дикие пронзительные крики женщин. Все офицеры, выскочившие было из хат, чтобы бежать к своим эскадронам, невольно остановились на улице. Между тем к слободке из штаб-квартиры уже спускался на полных рысях дежурный эскадрон. Он проскакал по улице и выехал в поле. Полку отдано приказание седлать лошадей. Так прошло минут двадцать.— Кругом все было тихо. Дежурный эскадрон повернул назад, и лошадей велено было расседлать.

Только теперь в слободке по-прежнему обнаружилась жизнь, открылись ставни, засветились огни, и движение возобновилось еще более оживленное и шумное, чем прежде. Тревога однако же не была фальшивая. Оказалось, что жена одного молодого солдата с грудным ребенком на руках вышла на заваленку подышать свежим воздухом. Муж был в штаб-квартире, и в ожидании его, баюкая своего малютку, она заснула крепким сном. Через несколько времени слышит, она, что кто-то берет из ее рук ребенка. Малютка простонал как-то глухо и замер. Женщина очнулась; когда она открыла глаза, то увидела, что-то громадное, темное, уходившее от нее неслышными, но быстрыми шагами. Она закричала диким, раздирающим душу голосом. Выбежали соседи, но не видя ничего, сделали на удачу несколько выстрелов. «Зверь, зверь!» кричала женщина, беспомощно простирая руки в ту сторону, куда унесли ее ребенка. На другой день найдены были между слободкой и соседним татарским аулом обглоданные кости малютки, а в некоторых местах открыты были и следы какого-то, действительно неведомого зверя.

Не успели еще наговориться об этом, как новое происшествие опять подняло на ноги всю штаб-квартиру. Однажды, вечером, когда уже совершенно стемнело, солдатик 9-го эскадрона лежал в своей казарме на подоконнике, свесив вниз голову, и вдруг закричал таким отчаянным голосом, что не только вся казарма, но даже офицеры из соседних домов, сбежались узнать в чем дело. Солдатика нашли буквально залитым кровью. По его словам; «он» схватил его за волосы, да так крепко, что сорвал их с головы вместе с кожей. Никто кроме его не знал, кто этот таинственный «он»; да и сам солдатик ничего порядком объяснить не умел. Но на голове у него, действительно, не было ни волос, ни кожи. «А ты в другой раз стригись покороче,— заметил ему степенный вахмистр: А то отпустил космы, настояще как дьякон. Вишь как «он» тебя оболванил».

«Гладко выбрил, что и говорить»,— смеялись солдаты над несчастным товарищем, ополоумевшим от боли и стыда за свою оплошность. Часовые рассказывали потом, что видели, как что-то большое, грузное, перепрыгнуло через рогатку и исчезло в поле. Не было сомнения, что это был все тот же неведомый зверь, сделавший нашу штаб-квартиру излюбленным местом своего посещения. Выслали на поиски за ним целую команду охотников, но только на четвертый день удалось убить нашего таинственного гостя. Оказалось, что это был один из редких экземпляров громадной пятнистой гиены или «дианы», как называли ее драгуны. Таким образом, если гиена свободно могла перепрыгивать через наши рогатки, то что же сказать о добром кабардинском коне, да еще под отважным наездником? Поэтому в слободке, обнесенной и рвом и валом с колючей оторочкой, жить было гораздо безопаснее, чем, в так называемом, «укрепленном лагере Нижегородского полка».
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Местность на берегу Аргуна, очищенная от леса более чем на пушечный выстрел, давала возможность выдвигать казачьи пикеты довольно далеко. От зоркого глаза линейных казаков мало что ускользает. Пикет из 5 или 6 казаков располагается обыкновенно под тенью большого дерева; один казак взлезает наверх и, скрытый густою листвою, посматривает во все стороны. Товарищи его спокойно ложатся на траве, не снимая оружия и не расседлывая лошадей, как это иногда случается у донцов, за что им крепко и не раз доставалось от чеченцев. Станичники, задав корму лошадям, разведя огонек, закурив трубки (если они не староверы), заводят беседу о своем хозяйстве, о сотенном командире, о станичном начальнике, а молодежь толкует о станичных красавицах, и, пока кашица с салом закипит, время до возвращения на бивуак проходит незаметно. Лежа под прохладною тенью дерева, казаки как будто забыли, что они выдвинуты на пушечный выстрел от лагеря, что лес близок, значит недалеки и опасность и неприятель. Но вот часовой примечает всадников, осторожно выезжающих, конь за конем, опушкою леса. Несколько слов, сказанных вполголоса, подымают на ноги весь пикет, и скорее, чем мы успеваем написать эти строки, очередной казак, пригнувшись к луке, вихрем мчится в лагерь, к палатке отрядного начальника. Весь пикет садится на коней и, с вынутыми из чехлов винтовками, ожидает приближения партии. Между тем, в лагере ударяют сбор; дежурный батальон становится в ружье, дежурный эскадрон или сотня садится на коней и несется к месту появления партии. Пехота, если день жаркий, без мундиров, ускоренным шагом, а иногда бегом, спешит на тревогу; за нею следует дежурный взвод артиллерии. С пикета слышны выстрелы; вот, на встречу батальона, казак ведет в поводу лошадь; на седле перекинут убитый; лошадь идет понуря голову, чувствуя печальную ношу.<...>

Очевидцы и участники кавалерийской схватки рассказывали, что когда казаки и драгуны приблизились к горцам на половину пушечного выстрела, вся масса неприятельской конницы повернулась во фронт и с гиком ринулась на горсть нашей кавалерии. Впереди неслись белые и красные значки. Атака горцев начата была блистательно. Земля загудела от топота тысячей копыт. Пронзительное гиканье слышно было и подходившей пехоте. Драгуны однако не потерялись и, как всегда, показали себя молодцами. Казачьи орудия, под командой лихого хорунжего Золотарева, взлетели на первый курган и открыли по неприятелю сильный огонь. Нижегородцы, эскадрон северцев и сотня казаков, с шашками наголо, понеслись навстречу горцам. Минута была критическая. Драгуны врезались в центр горцев и обратили его в бегство. Между тем, фланги, охватив с обеих сторон несущиеся эскадроны, открыли по ним беглый огонь. Положение нижегородцев, уже рубивших горцев в центре, сделалось опасным; еще несколько мгновений, и они, при всей блистательной их храбрости, были бы смяты неприятельскими массами. Резерв – эскадрон северцев и сотня казаков – понял критическое положение этой горсти белых всадников, окруженных темными массами горцев: предоставя орудия собственной защите, он быстро ударил на ближайшие толпы горцев, которые, не выдержав атаки, хлынули назад и помчались к лесу. Бегство и преследование сделались общими. Наши буквально насели на горцев и беспощадно рубили их. Драгуны, ударом своим рослых и массивных коней, сравнительно с жиденькими горскими коньками, сбивали с ног и всадника и коня. Горцы, объятые паническим страхом, увеличивавшим, конечно, в их глазах численность противника, стрелой мчались к лесу. Пригнувшись к луке, они поощряли коней ударами плети – вынести их скорее из этой свалки. Подобной гонки им давно не случалось испытать. Преследование продолжалось почти до леса. Тогда полковник Никорица, собрав своих всадников, отвел их назад, в избежание засады, чтобы очистить место для действия нашим орудиям. Неустойке горцев способствовало отчасти быстрое приближение пехоты. Несмотря на зной и пыль, солдаты не отставали от орудий, рысью спешивших на позицию. Когда артиллерия открыла огонь, а батальон пехоты перестроился в ротные колонны, неприятель был уже разбит; кучками и толпами мчались горцы к лесу ¹⁴. Видно было, как за перелеском стали потом собираться горцы к своим значкам. По этим толпам открыли учащенный огонь ядрами и гранатами. Мы видели, как, после удачного выстрела, всадники разлетались в стороны, оставляя на месте пораженных людей и лошадей. Неприятель стал поспешно удаляться в лес за черту выстрелов и вскоре скрылся из вида. Дело было кончено.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

В Цинандали рассказывали мне о происшествии, не задолго пред тем случившемся в Кварели. На солдат, бывших в лесу, напали трое Лезгинов; защищая свою жизнь, один из солдат убил Лезгина; остальные спаслись бегством. Алука, старшина Лезгинского селения Капучи, родственник убитого, явился в Кварели к командиру квартировавшего там в то время батальона Грузинского гренадерского полка, и требовал выдачи солдата. Разумеется, ему отказали. Но кто не знает варварского обычая горцев — мщения за кровь? Алука, твердо веря, что прах убитого родственника до тех пор не успокоится пока  не будет отмщен, объявил, батальонному командиру, что он силою возьмет убийцу, и если будет нужно, то соберет шайку соплеменников и вооруженною рукою нападет на Кварели. Слова сии побудили командира схватить Алуку и посадить на гауптвахту, впредь до разрешения начальством его участи.
Однажды, в жаркий полдень, солдаты, бывшие на гауптвахте отдыхали под тенью околорастущих дерев. В караульне, где содержался Алука, остался один спящий солдат. Мысль о свободе и мести, беспрестанно занимавшая Алуку, побудила его прибегнуть к ужасному злодейству: бывшим в караульне камнем, он размозжил голову спящему солдату, потом выбежал из караульни, бросился на часового (который был рекрут), вырвал у него ружье, и ударив его сильно прикладом, обратился в бегство. Но злодей торжествовал недолго. Тушин, считавший Алуку предметом кровомщения, узнав об его аресте, тщетно упрашивал командира о выдаче его, выжидая удобного случая для совершения мести. С такою целью, во все время ареста Алуки, он бродил около гауптвахты, и когда убийца выбежал из караульни, Тушин убил его из ружья. Тем не кончилась кровавая драма. У Алуки были сын и племянник; они в свою очередь должны были мстить за кровь родственника. Однажды вечером, семейство Кварельских крестьян расположилось ужинать возле своей сакли. Живший у них Имеретин послан был в сад, принести плодов. Едва сделал он несколько шагов, выстрел из ружья поверг его мертвым. Это встревожило хозяев. Взрослые из них, взяв ружья, обыкновенно всегда заряженные, пошли к саду и вскоре увидели двух Лезгинов, отрезывающих правую руку  у мертвого Имеретина. Удачный выстрел положил на месте одного из них, другой обратился в бегство; сделалась тревога; беглеца скоро настигли, тяжело ранили и он вскоре умер. Оказалось, что один из злодеев был сын, а другой племянник Алуки. Вот происшествие, рисующее дух и характер неукротимых обывателей Лезгистана.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Но вот в одиннадцать часов раздался, наконец, выстрел из крепостной пушки, возвестивший приезд державного гостя. Музыка заиграла, только что в то время разученный для приезда государя императора, народный гимн «Боже Царя храни!», сочиненный и игранный в первый раз в 1833 году 25-го декабря, при освящении знамен в залах Зимнего дворца. Торжественная музыка слилась с восторженными криками ура!.. Государь император, по перекинутому с корабля трапу, вышел на пристань, окруженный своею свитою.
Но едва только показалась на берегу величественная фигура монарха, как молодой прапорщик, только что произведенный и стоявший в то время на посту у штандарта, совершенно обезумев от радости, что видит государя так близко и в первый раз в жизни, забыл приказ коменданта, махнул платком, штандарт подняли, грянули пушки со всех батарей и пошла пальба!
Граф и мой отец побледнели, лица их вытянулись... Государь на мгновение остановился на месте и, сдвинув брови, строго взглянул на графа. Но граф уже успел опомниться и нашелся.
— Молодой, только что произведенный, прапорщик, сказал он, стараясь придать своему голосу твердость, — так обрадовался, увидав ваше императорское величество, что забыл данное ему приказание…..
— На гауптвахту! отрывисто перебил государь.
Затем были поданы экипажи. Государь император изволил сесть в коляску вместе с графом Цукато и приказал ехать в церковь. Начался звон в колокола; народ колыхнулся, взвились шапки в воздухе и раздалось продолжительное, громкое ура!!<...>
После завтрака государь изволил милостиво разговаривать с моим отцом и другими офицерами, — выразил графу Цукато свое полное удовольствие за отличное состояние полка и порядка вверенной ему крепости, осмотрел потом приготовленные для него и государя наследника комнаты, присел на диван, выкушал там чашку шоколаду, при чем пожурил слегка графиню за излишнюю роскошь, допущенную в отделке комнат, и весело шутил с дамами.
В четверть пятого его величество приподнялся с своего места, протянул графине и графу свою руку и, простившись со всеми одним общим поклоном, в сопровождении графа и всех присутствующих вышел на крыльцо, к которому была подана коляска, запряженная четверкою почтовых лошадей. Громкое «ура!» собравшегося войска и жителей, крепости снова встретило появление государя на крыльце графского дома.
Государь император уже стал одною ногою на подножку коляски, но вдруг остановился и, обернувшись к стоявшему за ним графу, сказал:
— Прапорщика выпустить и дать ему годовой оклад жалованья; но внушить, чтобы вперед приказания начальства помнил и напрасно пороха не тратил...
Граф поклонился. Государь сел в коляску и лошади тронулись. Несмолкаемое громкое ура всех войск и жителей долго оглашало воздух.
Его величество из Анапы уехал в Пятигорск. Граф провожал государя до первой станции.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Женской пол Княжеского рода отдается равномерно в чужой дом на воспитание Узденским женам, которые содержат своих воспитанниц в строгом повиновении, обучают их шить золотом, серебром и другим рукоделиям. Кроме родственников, ни с кем не позволяют входить в разговоры, однако не прячут их от посторонних и не запрещают из учтивости промолвить несколько слов, стоя боком и не глядя в глаза. Для сбережения стройности стана девиц Княжеского и дворянского рода, на десятом году возраста, а иногда и прежде, обтягивают от бедр до груди сырою кожею и зашивают оную плотно телу. В таком положение девица остается до первой ночи, в которую жених разрезывает снуровку сию кинжалом. Но к выправлению стана Черкешенок не менее способствует простая, умеренная пища и частое движение на открытом воздухе, от чего и крестьянские девицы также стройны, хотя не носят снуровок. Обоего пола юноши, за исключением Княжеского рода, видаются свободно на сходках в присутствии своих родственников, забавляются пляскою и ристанием, и сим способом знакомятся друг с другом на подобие древних Спартанцев. Женидьбы учреждаются всегда по равенству родов. По выходе за муж девицы состоят в полной власти мужей, и тогда- то начинают они отправлять тягостное у Черкесов звание жены, к коему были приучены в родительском доме.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ

Кумыки были издавна нашими подданными, но, боясь чеченцев, которые в значительном числе переселились к ним, находились у них если не в совершенной зависимости, то, так сказать, в руках; они могли жить в полной безопасности не иначе, как войдя с своими утеснителями в разные связи, не исключая и родственных. Ни один из князей кумыкских не стал выезжать из дома без сопровождения чеченца. Кумыки, по принуждению. невольно участвовали в проделках чеченцев. Аксаевские, андреевские и костековские кумыки управляемы были, каждые отдельно, старшим по летам беем или князем и, вследствие этого, по большей части случалось, что управлял наименее способный. Народонаселение в этих владениях было незначительное и нравственностью не отличалось.
Ичкерия (ичи-ери — земля внутри, т. е. среди гор) заключала в себе пространство приблизительно в тысячу квадратных верст и граничила к северу — землею качкалыков, к югу — андийским хребтом, к западу — мичиковским обществом, от которого отделялась хребтами Бащиль-Ирзау-Кварта и Кожалик, хребтом гор, составляющим левую сторону ущелья р. Басса и горою Пешхой-Лам, прилегающею к Шаро-Аргуну, к востоку — ауховским обществом. Ичкерия, принадлежавшая некогда аварскому хану, была заселена, начиная (если верить преданию) с 13-14 столетия, 18-ю фамилиями, вышедшими разновременно и почти исключительно из аула Нашахэ (нынешнего аргунского округа). В двадцатых годах в ней насчитывалось почти то же число аулов, что и теперь, т. е. до 40, но жителей тогда было более, чем в последних годах, не смотря на то, что Ведено не было еще резиденциею имама, да и самого имама еще не было. Тогда, при Ермолове, в Ичкерии было до 15-ти тысяч душ обоего пола. К Ичкерии прилегало всею западною частью ауховское общество, которое имело с востока Салатавию и вместе с нею примыкало на севере к южной части кумыкских владений, а на юге граничило с Гумбетом.
Даже и в двадцатых годах чеченцы называли себя нахчой; у кумыков они известны были по имени ближайшей реки Мичика — мичикиш, в горах их называли буртель, а чеченцами они именовались безусловно с давних пор только у нас и у кабардинцев, от имени своего большого аула Чечень.
Чтобы судить о том, какая нравственная и духовная почва готова была в Чечне для нового вероучения, достаточно в немногих строках очертить состояние чеченцев и отношения их к нам до первой минуты появления в их стране пропаганды. Племя это в отдаленное время составилось из 59-ти отдельных фамилий, вышедших постепенно от верховьев Аргуна и подножия снегового хребта, большею частью недружелюбных друг другу, из которых каждое называлось именем своего родоначальника и занимало особую территорию. Это были в своем роде мелкие республики, единство которых заключалось только в языке и религии. Недостаток единодушия между фамилиями был причиною их политического ничтожества и легкости, с которою мы первоначально на них влияли. Хотя впоследствии они нередко соединялись для того, чтобы нам противодействовать, но эти союзы, по миновании надобности, так же быстро распадались — преимущественно в большой Чечне — как и составлялись. Полная и совершенная общность, не прекращавшаяся до конца пятидесятых годов, является в первый раз в Чечне лишь в 1825 году, по случаю нового религиозного учения; а потом, благодаря тому же учению и особым политическим обстоятельствам, она постепенно крепнет в 1830-х годах и, наконец, вследствие влияния и власти Шамиля, окончательно закаляется в сороковых годах, когда происходит политическое перерождение Чечни.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя