В ? 8-го оба судна вошли в Талдык и стали на якорь. Тут выехало к нам штук 6 хивинских лодок с людьми, большей частью вооруженными саблями, чиновные из них потребовали, чтобы их впустили на пароход. Я велел им сказать, что после солнечного заката не пускают иностранцев на суда Русского Царя и чтобы они лучше отправлялись спать. Около полуночи пароход и баржа были окружены пятнадцатью лодками, наполненными людьми, которые громко шумели, требуя с угрозами, чтобы впустили на пароход чиновников, посланных правителем с поручением к русскому начальнику. Я велел им сказать, что им уже раз было объявлено наше правило не пускать на царские суда иностранцев ночью, что я сплю и меня не смеют беспокоить, а что завтра мы подойдем к Кунграду и я, вероятно, посещу правителя. Они продолжали разъезжать около нас еще часа два, шумя по-прежнему, наконец, разъехались.<...>
Вечером 17 июля приехал на пароход говоривший по-русски старик сеид, сильно перепуганный, с вопросом от правителя, что значит появление третьего русского судна (баржи лейтенанта Колокольцева) в Аму-Дарье? Я отвечал, что оно везет ко мне каменный уголь и провизию, что им опасаться совершенно нечего. На следующее утро с парохода увидали баржу, шедшую под всеми парусами к протоку Кульденю. Лейтенант Колокольцев отправился от форта № 1 29 июня, 3 июля он пришел к устью Сыра; 4-го вышел в море; 7-го пришел в Талдык (назначенное мною рандеву); 11-го в виду невозможности идти в этот рукав и, узнав от киргизов, что я вошел в Улкун-Дарью, он вошел в проток ее, называемый Кичкене-Дарьей, и 18-го стал на якорь у Измаил-Баче-Тубада. Считаю долгом сознаться, что приход лейтенанта Колокольцева изумил меня: видя повсеместно затопленные берега, поросшие густым кустарником, камышами и колючкой, болота, быстрые и глубокие протоки, вытекавшие из Дарьи и впадавшие в Дарью, я считал ход по ней вверх без паров делом невозможным. Энергическая предприимчивость Колокольцева и удалое усердие его команды преодолели все препятствия. Пользуюсь этим случаем, чтобы принести Вашему Императорскому Высочеству глубочайшую мою благодарность за назначение на флотилию таких офицеров, как лейтенанты Колокольцев и Ковалевский, которыми по справедливости может гордиться любой флот.
Под вечер 19 июля приехал на пароход правитель Кунграда с присланным из Хивы за подарками чиновником мингбашею Худайбергеном, и несколькими почетными хивинцами и каракалпаками. Мингбаши привез мне бумагу от флигель-адъютанта Игнатьева от 16 июля из города Ургенча, откуда посольство должно было на другой день перейти в Хиву. Флигель-адъютант Игнатьев предписывал мне, «вследствии желания высокочтимого хана», отправить подарки на хивинской лодке с посланным за ними от хана мингбашею, при них лейтенанта Можайского и всех офицеров и чинов, принадлежащих к посольству, придав им конвой 5 или 6 человек. После чего, и удостоверившись в исправном отправлении команды с лошадьми, судам идти к устью Улкун-Дарьи, где ждать дальнейшего извещения.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

1) Покорным горцам предоставляется совершенная свобода следовать Магометанской или другой какой-либо вере. Никто не должен принуждать их к перемене веры или делать за веру какие-нибудь притеснения. 2) Для управления духовенства их и для надзора за муллами и эфендиями их учреждается муфтий , который постоянное пребывание должен иметь в Ставрополе, а по делам вверенного ему управления может отлучаться на время куда укажет. 3) Муфтий назначается Его Императорским Величеством. 4) Он подчиняется на основании общих постановлений Министру духовных дел . 5) Ему предоставляется избрать мулл и эфендиев для селений горских: на утверждение же их в этих должностях должен он испрашивать согласие начальника Кавказской области, равно как на отрешение  их от должности. 6) Без утверждения начальника Кавказской линии никто не может быть муллою или эфендием. 7) Каждому эфендию подчиняются все муллы вверенного ему округа. 8) Он обязан надзирать за поведением их, как в отношении духовных обязанностей, так и в отношении против  Правительства. 9) За преступления против обязанностей духовных эфендий взыскивает с мулл на основании правил Алкорана или представляет о взыскании муфтию, если оно превосходит меру предоставленной эфендию власти. 10) За преступления против Правительства муллы и эфендий предаются суду военному на основании общих постановлений государства. 11) Муфтий обязан наблюдать за эфендиями непосредственно, а за муллами при посредстве эфендиев. 12) На таком же основании подчиняется муфтию духовенство кочующих в Кавказской области магометан. 13) В случае злоупотреблений в управлении вверенного муфтию духовенства, или в случае преступлений против духовных обязанностей начальник Кавказской линии предоставляет о том командиру Отдельного Кавказского корпуса , а сей последний сносится с Министром духовных дел, который рассматривает поведение муфтия на основании общих постановлений и подвергает его по законам взысканию. 14) В случае преступлений против Правительства муфтий судится уголовным судом в Правительствующем Сенате на основании общих законов. 15) Уголовному суду предается он не иначе, как по Высочайшей воле Его Императорского Величества. 16) Для производства дел при муфтии полагается секретарь, три столоначальника, два письменных переводчика татарского и арабского языков и девять писцов. 17) Как чиновники, так и писцы могут быть из всякого состояния, равно как и из горцев. Они определяются и отрешаются начальником Кавказской области по представлениям муфтия. 18) Как муфтию, так и чиновникам и писцам канцелярии его производить от казны жалованье по штатам, которые изданы будут. 19) Эфендий и муфтий должны получать содержание по обычаям горцев от жителей тех аулов, в которых будут отправлять духовную службу.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

В этот день в 5 часов по полудни пpиехал Шахаул Бек или церемониймейстер и пригласил начальника миссии от имени Хана во дворец. Оставив часть конвоя в посольском дoме, мы отправились в Хиву. У городских ворот встретила нас Хивинская пехота, а у Ханского дворца  — дворцовая стража. У больших ворот арка или дворца, все члены миссии cпешились и вошли в дворец, оставив конвой у подъезда. Первый прием был сделан Мехтером, одним из главных министров Хана. Нужно заметить, что первые сановники как-то Мехтер, Кушбеги, Диван-Беги и др. имеют свои покои в Ханском дворце, где они собираются ежедневно, для выслушания Ханского приказания. Пробыв около часа в комнате Мехтера, мы были приглашены к Хану,  — он cидел на возвышенной террасе, и перед ним лежал кинжал и пистолет, а за ним находилось Государственное знамя. Три Министра, Куш-Беги, Мехтер и Диван-Беги стояли внизу перед Ханом, а у входа церемонимейстер. Высочайшая грамота, которую нес на красной подушке секретарь миссии, была передана начальником миссии Мехтеру, который поднес ее самому Хану. Развязав золотой шнурок, он вeлел Мехтеру вынуть грамоту из глазетового чехла; долгое время рассматривал печать и наконец положил ее нераспечатанную пoдле себя.
Сеид Мохаммед Хан, сын бывшего Хана Мохаммед-Рахима и брат известного Аллах Куля, был избран на ханство в aпреле 1856 г. и имел тогда 30 лет от роду. До него царствовал Кутлу-Мурад, племянник погибшего в 1855 году при Capaксе около Мерва Мохамед-Амина. Туркмены и Каракалпаки недовольные Кутлу Мурадом избрали первые своим Ханом Ата-Мурада, а вторые Дзярлык Тюря. Испуганный Кутлу-Мурад послал воззвание к своему народу вооружиться против Туркмен, но Туркмены, видя бедственное положение Хана, решились воспользоваться этим и под предводительством Бия Мохаммед-Нияза подступили к Хиве. Бий Ниаз под предлогом поклониться Хану прошел во дворец и во время приемa умертвил его с 7 сановниками, находившимися при нем. Вследствие этого по всему городу произошло страшное кровопролитие; жители бросились на Туркмен, из которых весьма малое число спаслось. Сам Бий Ниаз был схвачен и казнен на месте.
После краткого междуцарствия был избран Сеид Мохаммед. Первым его делoм было наказать непокорных Туркмен и Каракалпаков. Он выслал против них отряд, который разбил выступившую против него из Куня-Ургенжа шайку бунтовщиков, при чем был убит Дзярлык Каракалпаковский Хан, провозглашенный в 1855. Часть Каракалпаков перешла в Бухарские владения.
Междоусобия и беспрестанные войны породили повсюду страшную дороговизну и голод. Поля остались незасеянными и необработанными. Пуд xлебa, стоящий обыкновенно 4 теньги (80 коп.), продавался в это время по 20 тенег (4 руб.). Наконец по совершенному недостатку в хлебе, Сеид Мохаммед отправил в Бухару к Эмиру Наср-Улле Бехадур Хану нарочное посольство с просьбою дозволить закупить для Хивы хлеб на Бухарских рынках, что и было разрешено. За недостатком товаров Хивинские торговцы привезли сюда на продажу множество ношенных халатов; без сомнения с убитых и умерших. Летом 1857 свирепствовала в Хиве сильная эпидемия, бывшая вероятно последствием голода и сопряженного с ним истощения сил; особенно велика была смертность между детьми; бoлезнь эта по всем признакам была холера.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Хивинское ханство Российская империя

С восходом солнца, смельчаки-дербентцы, предводимые милиции поручиком Ибрагим-Беком Карчахским, перескочили за стену города около водяных ворот и, под покровительством картечных выстрелов из цитадели, быстро стали подниматься из оврага на горы к завалам между оборонительными башнями. Несколько минут продолжалась усиленная пушечная пальба; вслед за нею колонна скрытно пробиравшихся охотников с дружным «ура!» вскочила на завалы и овладела ими. Испуганный неожиданностью, неприятель разбежался. Несколько значков и несколько голов горцев были трофеями этой смелой вылазки.
Кази-Мулла, узнав от разбежавшейся из завалов толпы, что дербентцы заняли передовые башни и, оттеснив горцев, сами хотят укрепиться на их позиции, немедленно двинул из резерва своего сильную колонну, приказав ей сбить дербентцев и снова занять передовые башни. С приближением этой колонны, завязалась жаркая перестрелка, и дербентцы, уступая превосходству сил, принуждены были отступить к городу, потеряв ранеными трех человек.
В вылазке и в сопровождавших ее перестрелках принимали деятельное участие служивший тогда рядовым в дербентском гарнизонном батальоне Александр Бестужев и Куринского пехотного полка штабс-капитаны Жуков и Корсаков. Бестужев своею храбростью обращал на себя особенное внимание не только начальства, но и жителей Дербента.
По возвращении охотников наших, перестрелка горцев с горожанами продолжалась почти целый день, то умолкая, то усиливаясь на котором-либо пункте северной стены. Повременам конные партии появлялись между садов на северной стороне, удачно преследуемые ядрами из крепостных орудий. Засевшие в садах и в башне на западной стороне горцы ружейным огнем наносили чувствительный вред гарнизону цитадели: из рядов ого, в течение дня, выбыло раненым один унтер-офицер и убитыми двое рядовых. Чтобы вытеснить горцев из садов и из занятой ими юго-западной башни, наскоро была возведена батарея, которая весьма удачным действием картечью по завалам к вечеру достигла своей цели. На этой батарее отличился батальонный кузнец Гусев, который так метко наводил орудие, что каждый выстрел выносил из завалов двух-трех горцев.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

«От владетельного харезмского шаха, высокостепенного Рахим-кули-хана, дан настоящий акт в том, что, имея искреннее желание пребывать в постоянном мире и тесной дружбе с пресветлою и могущественною Российскою империею, упрочивать приязненные с нею связи и соблюдать во всей строгости правила миролюбивых и добрых соседей, мы обязуемся за себя самих, за наших преемников и потомков и за все подвластные нам племена:

«1) Отныне впредь не предпринимать никаких явных, ни тайных враждебных действий против России.

«2) Не производить и не потворствовать грабежам, разбоям и захватам ни в степи, ни на Каспийском море, и в случае, если бы таковые грабежи произведены были подвластными Хиве племенами, то предавать виновных немедленному наказанию, а ограбленное имущество возвращать по принадлежности.

«3) Не держать в неволе русских пленных и ответствовать за всякую безопасность и за сохранность имущества всякого российского подданного, могущего быть в хивинском владении.

«4) В случае смерти в хивинских владениях российского подданного, отпускать в целости оставшееся после него имущество российскому пограничному начальству, для передачи его наследникам.

«5) Не допускать беглецам и мятежникам из российских подданных укрываться в хивинских владениях, но выдавать их российскому пограничному начальству.

«6) С товаров, привозимых российскими купцами, в хивинские владения, взимать пошлину единожды в год и не свыше пяти процентов с действительной цены оных.

«7) С товаров, принадлежащих российским купцам и отправляемым в Бухару или в другия азиятские владения через реку Сыр, или с привозимых сим путем обратно, никаких пошлин не брать.

«8) Не делать никаких препятствий караванной торговле азиятских владений с Российскою империею, взимая однако с них по закону зякет.

«9) Поступать вообще во всех случаях, как подобает добрым соседям и искренним приятелям, дабы более и более упрочить дружественные связи с могущественною Российскою империею.

«В удостоверение чего мы утвердили сей акт нашею золотою печатью и вручили оный уполномоченному со стороны могущественной Российской империи, высокородному подполковнику Данилевскому. Дан в 1258 году эгиры, в месяце мухарреме.»

На копии с этого акта, переданной хану, была сделана нашим агентом следующая надпись:

«Получив для доставления Его Императорскому Величеству великому императору и самодержцу всероссийскому вышезначащийся акт от высокостепенного владетеля хивинского Рахим-Кули-хана, я, на основании данного мне уполномочия, удостоверяю сим, что, во взаимство постановленных в том акте условий, могущественная российская держава:

1) Предает совершенному забвению прежния неприязненные против нее действия хивинских владетелей.

2) Отказывается от требования уплаты за разграбленные до сего времени караваны.

3) Обещает совершенную безопасность и законное покровительство приезжающим в Россию хивинским подданным.

4) Предоставляет в своих владениях хивинским торговцам все преимущества, коими пользуются купцы других азиятских владений.

«Таковое делаемое мною удостоверение подтверждено будет письменно доблестным и высокомощным российским государственным вице-канцлером от высочайшего имени Его Императорского Величества государя императора и самодержца всероссийского. Точное же соблюдение, со стороны высокостепенных хивинских владетелей, постановленных в вышепрописанном акте условий будет обезпечено личностию и собственностию хивинских подданных, могущих находиться в Российской империи. Дан в Хиве, декабря 29-го дня 1842 года.»
Полный текст

Метки к статье: 19 век Хивинское ханство Центральная Азия Российская империя

В половине Августа, военные действия в Северном Дагестане, под укр. хунзах и Темир-Хан-Шурой (в расстоянии от Кубы около трех сот верст) потребовали усиления войск; а потому назначено было для отправления к Темир-Хан-Шуре по три баталиона с каждого полка 19-й пехотной дивизии. Бывший военно-окружный начальник в Кубе, Генерал-Маиор Реутт, должен был по делам службы отлучиться на время в город Дербент. Хаджи-Мамед-Хан, уведомленный своими лазутчиками о столь благоприятном случае, решился без малейшего отлагательства этим воспользоваться и сделать нападение на г. Кубу. 1-го Сентября город обложен был мятежниками Кубинской Области. Лезгины, все почти без исключения и разбора лет, волею или неволею, должны были собираться против Русских. Надобно еще сказать, что у Хана были четыре главные помощника, известные джигиты Шамилевской шайки: Ералий Джафар Бек, Ферзали Бек и сын самого Хана, Мулла-Мамед-Хан-Оглы: на них возложена была обязанность возмущать жителей и собирать со всех магалов эту необузданную чернь; а в случае, если бы какие либо аулы не соглашались добровольно вооружаться против Русских, то принуждать их к тому насильно, грозя беспощадным истреблением. Такова была воля и распоряжение Хана при первоначальных действиях.
Итак, 1-го Сентября, часу в третьем пополудни, внезапно со всех сторон города послышались ружейные выстрелы, а близ лазарета, на который преимущественно устремлено было нападение Лезгин, в числе 500 человек, под начальством Ералия Бека, открылась сильная перепалка; больные, которые могли только встать с постелей, все вооружились и, сколько силы их позволяли, отстреливались. По первым выстрелам, все было готово с нашей стороны к обороне: выставлена цепь стрелков, а для усиления и перемены ее, послан в помощь резерв, которому сам комендант скомандовал: «беглым шагом, марш». По прибытии его на место и по перемене цепи, пальба с новым усилием возобновилась; вскоре подоспело и полевое орудие. Между тем, часть хищников, ворвавшись в лазаретный цейхгауз, находившийся не более как в 30-ти шагах от лазарета, наносила сильный вред больным и самой цепи стрелков; но прискакавший, почти в одно время с орудием, комендант, не теряя времени, приступил к решительному бою: орудие немедленно постановлено было на позицию, сделано несколько выстрелов ядрами и вслед за тем стрелки с криком ура, мужественно бросились в штыки. Менее нежели в полчаса цейхгауз был очищен от неприятелей, и к довершению победы, картечные выстрелы заставили дерзких мятежников, при обратном бегстве и переправе хотя чрез небольшую, но бурную речку Кубинку, купаться в своей крови. Дело это продолжалось около 3-х часов. Потеря с нашей стороны была весьма незначительна: человека три убитых и до пяти раненых нижних чинов; Лезгин же было более 30-ти тел убитых на месте, не считая раненых и взятых в плен.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

В это время от толпы Киргизцев отделилось несколько человек, которые, приблизясь к нам, далее однако жь ружейного выстрела, потребовали переговоров. Мы отвечали, что нам нет нужды заключать условия с разбойниками. Не смотря на то, один из них, вероятно какой нибудь степной Цицерон, хотел доказать нам, что они не разбойники, что наехали на нас нечаянно, отыскивая потерянных лошадей, что им приятно будет расстаться с нами дружелюбно – и в заключение, увещевал положить ружья и выйти к киргизской шайке, для взаимных совещаний, угрожая в противном случае гневом и мщением батырей. Все это, разумеется, говорено было на языке киргизском, который многие из нас хорошо понимали. Политика и хитрость переговорщика, который предполагал в нас не более рассудка, как в маленьких детях, до крайности казались забавными. Оратор нашей стороны, Мошнин, отвечал ему на длинную речь жестокою бранью; потом, показывая вид, что соглашается на его предложение, он спрятал ружье за спину и тихонько начал подходить к почтенному краснобаю, с намерением дать ему последнее увещание – ultima ratio Мошнина. Однако жь Ордынец, заметив хитрость, пустился, как из лука стрела, к своей шайке.
Вскоре после того несколько самых бойких наездников, отделясь от толпы, и как бы упрекая своих товарищей в малодушии, начали потихоньку приближаться к нашему табору. Можно было догадаться,  что они хотели напасть на нас быстро и неожиданно, так, что б мы принуждены были бросить ружья, не сделав по ним более одного выстрела. Впереди всех ехал видный юноша. Он гордо приподнимался на седле и в одной руке держал длинное копье, а в другой увесистую ай-балту. Уже, по видимому, он был готов, показывая путь товарищам, кинуться на наш табор, как в то же самое мгновение Козак Колесников нацелил на него длинное ружье свое.… выстрел раздался, пуля зажужжала – и Ордынец тихо повалился с коня.… Наши с радостным криком кинулись вперед.… Загремели ружья, Киргизцы смутились – и обратили нам тыл! Против обыкновения, они не успели даже взять с собою падшего своего предводителя,  которого Мошнин подтащил за ногу к табору. Убитый Киргизец был молод, красив и дороден. Пуля прошла у него сквозь обе щеки, пониже висков. Козаки, по старой привычке, не замедлили ободрать его до-нага, и приметив в нем некоторые признаки жизни, из сожаления к его страданиям, или вероятнее по злобному чувству вражды, поспешили добить несчастного собственною его секирою.
Погибель товарища, а может быть и самого начальника шайки, казалось, поразила ужасом всех Ордынцев. Еще несколько времени одни из них стояли в молчании против нашего табора, другие ездили вокруг него, осыпая нас бранью, проклятиями и угрозами; но скоро все, толпа за толпою, объехав овраг и яму, потянулись вниз по течению речки, так что в ея впадине мы видели один только лес копей – и наконец ничего уже более не видали.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Николай Шакрилов был моим неразлучным товарищем во всех поездках. Люди, встречавшие нас на дороге в горской одежде, с винтовками за спиною, ни в каком случае не могли принять нас за русских служащих. Это было первое условие нашей безопасности. Зная, что от случайной встречи с Софыджем, с Богоркан-ипою или с другим разбойником и от пули, направленной из лесу, не существовало другой защиты кроме случая же и счастья, мы заботились только о том, чтоб уберечь себя от засады, приготовленной собственно для нас. С этой целью я менял беспрестанно моих лошадей и цвет черкески; выезжал в дорогу то с одним Шакриловым, то с его братьями или с более многочисленным абхазским конвоем, который мне давали владетель или Гассан-бей. Никогда я не говорил заранее, когда и в какое место намерен ехать; никогда не возвращался по прежней дороге. Эта последняя предосторожность соблюдается постоянно у горцев, из коих редкий не имеет врага, способного выждать его на пути, если он ему будет известен. Моего Николая Шакрилова знали весьма многие в Абхазии. Встречая его часто с незнакомым человеком в горском платье кабардинского покроя и с бородою, усвоенными мною с намерением противно абхазскому обычаю, потому что я не знал языка и не мог выдавать себя в Абхазии за абазина, любопытные стали дознавать, кто я таков и по какому поводу бываю так часто у владетеля и у Гассан-бея. Находя ответы, которые давали им по этому случаю Шакриловы, да и сам Гассан-бей (владетеля не смели спрашивать), недовольно ясными, они начали за мною следить, и я сделался, не зная того, предметом частых разговоров абхазских политиков. Вследствие этих толков и внимания, которого я не мог избегнуть со стороны людей, заботившихся более всего о том, что происходило на больших дорогах, мои поездки не остались без приключений.
В конце февраля сделалась тревога по всей Абхазии. Разнесся слух, будто цебельдинцы, восстановленные против абхазского владетеля происками Дадиана и Гассан-бея, намерены ворваться неожиданно в Абхазию с единственною целью дать явное доказательство того, как они его мало боятся и уважают. Дело было придумано довольно ловко. Одним ударом хотели поставить его на решительно враждебную ногу с цебельдинцами и уронить в глазах собственных подданных, которых кровь и разорение по этому случаю должны были пасть лично на него. Цебельда разделилась на две партии: одна желала сохранить с ним прежние мирные отношения; другая выжидала только случая нанести ему оскорбление. Для последней все предлоги были хороши. В первом порыве гнева владетель хотел арестовать Гассан-бея и сам напасть на цебельдинцев, прежде чем они успеют спуститься в Абхазию; с этою целью он разослал во все стороны собирать дружину из преданных ему людей. Перед тем он заехал посоветоваться с Пацовским, успевшим уговорить его не предпринимать ничего против Гассан-бея, вероломство которого невозможно было доказать и который явно ни в чем не нарушал своих обязанностей, а напротив того воспользоваться им же, для того чтобы покончить дело без кровопролития. Пацовский советовал созвать сперва цебельдинских князей и старшин на совещание в Келассури, предложив самому Гассан-бею принять на себя обязанность посредника в их распре с владетелем. Расчет Пацовского был весьма основателен: если Гассан-бей действительно поднял цебельдинцев, то он имеет возможность и унять их воинственный порыв. Пацовский знал хорошо Гассан-бея и был уверен, что он не решится действовать открыто против выгод владетеля, что довольный ролью посредника, из одного самолюбия, постарается покончить дело хорошим образом, как для того, чтобы явно обязать владетеля, так и для того, чтобы выказать перед русскими властями вес, каким он пользуется в Цебельде и в Абхазии. Сбор дружины Пацовский одобрил, находя весьма благоразумным со стороны владетеля показать своим неприятелям, что он имеет средства и готов встретить их силою, если добровольно не откажутся от своих враждебных намерений. Это был лучший способ кончить дело, не вынимая ружей из чехлов.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя