«От владетельного харезмского шаха, высокостепенного Рахим-кули-хана, дан настоящий акт в том, что, имея искреннее желание пребывать в постоянном мире и тесной дружбе с пресветлою и могущественною Российскою империею, упрочивать приязненные с нею связи и соблюдать во всей строгости правила миролюбивых и добрых соседей, мы обязуемся за себя самих, за наших преемников и потомков и за все подвластные нам племена:

«1) Отныне впредь не предпринимать никаких явных, ни тайных враждебных действий против России.

«2) Не производить и не потворствовать грабежам, разбоям и захватам ни в степи, ни на Каспийском море, и в случае, если бы таковые грабежи произведены были подвластными Хиве племенами, то предавать виновных немедленному наказанию, а ограбленное имущество возвращать по принадлежности.

«3) Не держать в неволе русских пленных и ответствовать за всякую безопасность и за сохранность имущества всякого российского подданного, могущего быть в хивинском владении.

«4) В случае смерти в хивинских владениях российского подданного, отпускать в целости оставшееся после него имущество российскому пограничному начальству, для передачи его наследникам.

«5) Не допускать беглецам и мятежникам из российских подданных укрываться в хивинских владениях, но выдавать их российскому пограничному начальству.

«6) С товаров, привозимых российскими купцами, в хивинские владения, взимать пошлину единожды в год и не свыше пяти процентов с действительной цены оных.

«7) С товаров, принадлежащих российским купцам и отправляемым в Бухару или в другия азиятские владения через реку Сыр, или с привозимых сим путем обратно, никаких пошлин не брать.

«8) Не делать никаких препятствий караванной торговле азиятских владений с Российскою империею, взимая однако с них по закону зякет.

«9) Поступать вообще во всех случаях, как подобает добрым соседям и искренним приятелям, дабы более и более упрочить дружественные связи с могущественною Российскою империею.

«В удостоверение чего мы утвердили сей акт нашею золотою печатью и вручили оный уполномоченному со стороны могущественной Российской империи, высокородному подполковнику Данилевскому. Дан в 1258 году эгиры, в месяце мухарреме.»

На копии с этого акта, переданной хану, была сделана нашим агентом следующая надпись:

«Получив для доставления Его Императорскому Величеству великому императору и самодержцу всероссийскому вышезначащийся акт от высокостепенного владетеля хивинского Рахим-Кули-хана, я, на основании данного мне уполномочия, удостоверяю сим, что, во взаимство постановленных в том акте условий, могущественная российская держава:

1) Предает совершенному забвению прежния неприязненные против нее действия хивинских владетелей.

2) Отказывается от требования уплаты за разграбленные до сего времени караваны.

3) Обещает совершенную безопасность и законное покровительство приезжающим в Россию хивинским подданным.

4) Предоставляет в своих владениях хивинским торговцам все преимущества, коими пользуются купцы других азиятских владений.

«Таковое делаемое мною удостоверение подтверждено будет письменно доблестным и высокомощным российским государственным вице-канцлером от высочайшего имени Его Императорского Величества государя императора и самодержца всероссийского. Точное же соблюдение, со стороны высокостепенных хивинских владетелей, постановленных в вышепрописанном акте условий будет обезпечено личностию и собственностию хивинских подданных, могущих находиться в Российской империи. Дан в Хиве, декабря 29-го дня 1842 года.»
Полный текст

Метки к статье: 19 век Хивинское ханство Центральная Азия Российская империя

В половине Августа, военные действия в Северном Дагестане, под укр. хунзах и Темир-Хан-Шурой (в расстоянии от Кубы около трех сот верст) потребовали усиления войск; а потому назначено было для отправления к Темир-Хан-Шуре по три баталиона с каждого полка 19-й пехотной дивизии. Бывший военно-окружный начальник в Кубе, Генерал-Маиор Реутт, должен был по делам службы отлучиться на время в город Дербент. Хаджи-Мамед-Хан, уведомленный своими лазутчиками о столь благоприятном случае, решился без малейшего отлагательства этим воспользоваться и сделать нападение на г. Кубу. 1-го Сентября город обложен был мятежниками Кубинской Области. Лезгины, все почти без исключения и разбора лет, волею или неволею, должны были собираться против Русских. Надобно еще сказать, что у Хана были четыре главные помощника, известные джигиты Шамилевской шайки: Ералий Джафар Бек, Ферзали Бек и сын самого Хана, Мулла-Мамед-Хан-Оглы: на них возложена была обязанность возмущать жителей и собирать со всех магалов эту необузданную чернь; а в случае, если бы какие либо аулы не соглашались добровольно вооружаться против Русских, то принуждать их к тому насильно, грозя беспощадным истреблением. Такова была воля и распоряжение Хана при первоначальных действиях.
Итак, 1-го Сентября, часу в третьем пополудни, внезапно со всех сторон города послышались ружейные выстрелы, а близ лазарета, на который преимущественно устремлено было нападение Лезгин, в числе 500 человек, под начальством Ералия Бека, открылась сильная перепалка; больные, которые могли только встать с постелей, все вооружились и, сколько силы их позволяли, отстреливались. По первым выстрелам, все было готово с нашей стороны к обороне: выставлена цепь стрелков, а для усиления и перемены ее, послан в помощь резерв, которому сам комендант скомандовал: «беглым шагом, марш». По прибытии его на место и по перемене цепи, пальба с новым усилием возобновилась; вскоре подоспело и полевое орудие. Между тем, часть хищников, ворвавшись в лазаретный цейхгауз, находившийся не более как в 30-ти шагах от лазарета, наносила сильный вред больным и самой цепи стрелков; но прискакавший, почти в одно время с орудием, комендант, не теряя времени, приступил к решительному бою: орудие немедленно постановлено было на позицию, сделано несколько выстрелов ядрами и вслед за тем стрелки с криком ура, мужественно бросились в штыки. Менее нежели в полчаса цейхгауз был очищен от неприятелей, и к довершению победы, картечные выстрелы заставили дерзких мятежников, при обратном бегстве и переправе хотя чрез небольшую, но бурную речку Кубинку, купаться в своей крови. Дело это продолжалось около 3-х часов. Потеря с нашей стороны была весьма незначительна: человека три убитых и до пяти раненых нижних чинов; Лезгин же было более 30-ти тел убитых на месте, не считая раненых и взятых в плен.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

В это время от толпы Киргизцев отделилось несколько человек, которые, приблизясь к нам, далее однако жь ружейного выстрела, потребовали переговоров. Мы отвечали, что нам нет нужды заключать условия с разбойниками. Не смотря на то, один из них, вероятно какой нибудь степной Цицерон, хотел доказать нам, что они не разбойники, что наехали на нас нечаянно, отыскивая потерянных лошадей, что им приятно будет расстаться с нами дружелюбно – и в заключение, увещевал положить ружья и выйти к киргизской шайке, для взаимных совещаний, угрожая в противном случае гневом и мщением батырей. Все это, разумеется, говорено было на языке киргизском, который многие из нас хорошо понимали. Политика и хитрость переговорщика, который предполагал в нас не более рассудка, как в маленьких детях, до крайности казались забавными. Оратор нашей стороны, Мошнин, отвечал ему на длинную речь жестокою бранью; потом, показывая вид, что соглашается на его предложение, он спрятал ружье за спину и тихонько начал подходить к почтенному краснобаю, с намерением дать ему последнее увещание – ultima ratio Мошнина. Однако жь Ордынец, заметив хитрость, пустился, как из лука стрела, к своей шайке.
Вскоре после того несколько самых бойких наездников, отделясь от толпы, и как бы упрекая своих товарищей в малодушии, начали потихоньку приближаться к нашему табору. Можно было догадаться,  что они хотели напасть на нас быстро и неожиданно, так, что б мы принуждены были бросить ружья, не сделав по ним более одного выстрела. Впереди всех ехал видный юноша. Он гордо приподнимался на седле и в одной руке держал длинное копье, а в другой увесистую ай-балту. Уже, по видимому, он был готов, показывая путь товарищам, кинуться на наш табор, как в то же самое мгновение Козак Колесников нацелил на него длинное ружье свое.… выстрел раздался, пуля зажужжала – и Ордынец тихо повалился с коня.… Наши с радостным криком кинулись вперед.… Загремели ружья, Киргизцы смутились – и обратили нам тыл! Против обыкновения, они не успели даже взять с собою падшего своего предводителя,  которого Мошнин подтащил за ногу к табору. Убитый Киргизец был молод, красив и дороден. Пуля прошла у него сквозь обе щеки, пониже висков. Козаки, по старой привычке, не замедлили ободрать его до-нага, и приметив в нем некоторые признаки жизни, из сожаления к его страданиям, или вероятнее по злобному чувству вражды, поспешили добить несчастного собственною его секирою.
Погибель товарища, а может быть и самого начальника шайки, казалось, поразила ужасом всех Ордынцев. Еще несколько времени одни из них стояли в молчании против нашего табора, другие ездили вокруг него, осыпая нас бранью, проклятиями и угрозами; но скоро все, толпа за толпою, объехав овраг и яму, потянулись вниз по течению речки, так что в ея впадине мы видели один только лес копей – и наконец ничего уже более не видали.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Николай Шакрилов был моим неразлучным товарищем во всех поездках. Люди, встречавшие нас на дороге в горской одежде, с винтовками за спиною, ни в каком случае не могли принять нас за русских служащих. Это было первое условие нашей безопасности. Зная, что от случайной встречи с Софыджем, с Богоркан-ипою или с другим разбойником и от пули, направленной из лесу, не существовало другой защиты кроме случая же и счастья, мы заботились только о том, чтоб уберечь себя от засады, приготовленной собственно для нас. С этой целью я менял беспрестанно моих лошадей и цвет черкески; выезжал в дорогу то с одним Шакриловым, то с его братьями или с более многочисленным абхазским конвоем, который мне давали владетель или Гассан-бей. Никогда я не говорил заранее, когда и в какое место намерен ехать; никогда не возвращался по прежней дороге. Эта последняя предосторожность соблюдается постоянно у горцев, из коих редкий не имеет врага, способного выждать его на пути, если он ему будет известен. Моего Николая Шакрилова знали весьма многие в Абхазии. Встречая его часто с незнакомым человеком в горском платье кабардинского покроя и с бородою, усвоенными мною с намерением противно абхазскому обычаю, потому что я не знал языка и не мог выдавать себя в Абхазии за абазина, любопытные стали дознавать, кто я таков и по какому поводу бываю так часто у владетеля и у Гассан-бея. Находя ответы, которые давали им по этому случаю Шакриловы, да и сам Гассан-бей (владетеля не смели спрашивать), недовольно ясными, они начали за мною следить, и я сделался, не зная того, предметом частых разговоров абхазских политиков. Вследствие этих толков и внимания, которого я не мог избегнуть со стороны людей, заботившихся более всего о том, что происходило на больших дорогах, мои поездки не остались без приключений.
В конце февраля сделалась тревога по всей Абхазии. Разнесся слух, будто цебельдинцы, восстановленные против абхазского владетеля происками Дадиана и Гассан-бея, намерены ворваться неожиданно в Абхазию с единственною целью дать явное доказательство того, как они его мало боятся и уважают. Дело было придумано довольно ловко. Одним ударом хотели поставить его на решительно враждебную ногу с цебельдинцами и уронить в глазах собственных подданных, которых кровь и разорение по этому случаю должны были пасть лично на него. Цебельда разделилась на две партии: одна желала сохранить с ним прежние мирные отношения; другая выжидала только случая нанести ему оскорбление. Для последней все предлоги были хороши. В первом порыве гнева владетель хотел арестовать Гассан-бея и сам напасть на цебельдинцев, прежде чем они успеют спуститься в Абхазию; с этою целью он разослал во все стороны собирать дружину из преданных ему людей. Перед тем он заехал посоветоваться с Пацовским, успевшим уговорить его не предпринимать ничего против Гассан-бея, вероломство которого невозможно было доказать и который явно ни в чем не нарушал своих обязанностей, а напротив того воспользоваться им же, для того чтобы покончить дело без кровопролития. Пацовский советовал созвать сперва цебельдинских князей и старшин на совещание в Келассури, предложив самому Гассан-бею принять на себя обязанность посредника в их распре с владетелем. Расчет Пацовского был весьма основателен: если Гассан-бей действительно поднял цебельдинцев, то он имеет возможность и унять их воинственный порыв. Пацовский знал хорошо Гассан-бея и был уверен, что он не решится действовать открыто против выгод владетеля, что довольный ролью посредника, из одного самолюбия, постарается покончить дело хорошим образом, как для того, чтобы явно обязать владетеля, так и для того, чтобы выказать перед русскими властями вес, каким он пользуется в Цебельде и в Абхазии. Сбор дружины Пацовский одобрил, находя весьма благоразумным со стороны владетеля показать своим неприятелям, что он имеет средства и готов встретить их силою, если добровольно не откажутся от своих враждебных намерений. Это был лучший способ кончить дело, не вынимая ружей из чехлов.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Самым опасным временем для казаков обычно является период жатвы; многие из их сенокосов расположены на левом, киргизском берегу Яика, часто на некотором расстоянии от него, и разбросаны по разным местам. Когда наступает время сенокоса, то они вынуждены разделиться на маленькие группы и порой находиться на далеком расстоянии от своих соратников. Эти моменты выжидающие киргизы умеют отлично использовать: они нападают на казаков, привязывают их к буйному скакуну и как ветер мчатся оттуда, прежде чем крик несчастных о помощи дойдет до товарищей. Таким образом целые семьи исчезали вдруг с линии — муж, жена и дети, чтобы окончить свою жизнь рабами в Хиве. Своей храбростью иногда киргизы напоминают в таких случаях черкесов, от которых они в остальном настолько отстают по мужеству и упражнениям с оружием, что их едва ли можно сравнивать. В то время как мужественный кавказец не знает иного боя, чем на жизнь и смерть, киргиз никогда не осмелится напасть на вооруженного врага. Есть многочисленные примеры того, как казаки часами оборонялись незаряженными ружьями против напавших киргизов, хорошо зная, что те ничего на свете так сильно не боятся как огненного оружия. Только с большим перевесом сил бывало, что они осмеливались напасть на казаков и ответить им на их стрельбу. На Оренбургской линии, впрочем, в том же 1835 году была совершена кража человека, наверное, для того, чтобы отомстить за столь ненавистную для киргизов закладку новой линии. Но было время, когда на Оренбургском военном кордоне за один единственный год было украдено не менее 200 человек. Это был особенно неспокойный 1823 год, когда киргизы потеряли знаменитого султана Харун-Гази. Тот, хотя и был только султаном, т. е. благородным, именно монгольского происхождения, приобрел в степи благодаря своей энергии и уму силу повелителя. Не только киргизы его племени, но и из многих других племен подчинялись в спорных случаях его судебному решению и почитали его как необыкновенного человека. Харун-Гази поддерживал строжайший порядок среди киргизов на русской границе; он самым строгим образом наказывал за грабеж, нередко даже смертью. Не только казаки, но и их жены и дети могли уходить далеко в степь и им не причиняли никакого вреда. Как бы ни радовались на Оренбургской линии хорошему порядку, наведенному знаменитым султаном, пока тот был дружен с русскими, но позже появились обстоятельства, которые потребовали его удаления. Едва это было исполнено, как киргизы поднялись против Оренбургской линии, частично, как кажется, из мести, а частично потому, что они увидели, что никто больше не сдерживает их жажду грабить. В то время они пробирались вплоть до стен Оренбурга и украли служителя генерал-губернатора из его сада, находящегося перед крепостью. Но их грабежи постепенно становились реже и вскоре почти совсем прекратились. В 1829 г. были украдены еще пара казаков и один русский священнослужитель, который из Орской крепости ездил в Оренбург без прикрытия. Этот грабеж произошел на территории Ильинской среди белого дня. В последующие годы слышно было только о воровстве лошадей и путешественников, уже знакомых с местностью и считавших излишним, чтобы за их повозкой ехал верхом усталый караул. С наступлением зимы заканчиваются все эти действия на много месяцев. Летних постовых тогда увольняют, многочисленные киргизские аулы разбивают у Яика свои палатки и находятся здесь до следующей весны.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Тогда Паскевич вне себя от негодования обратился к князю Бековичу и приказал ему взять сотню казаков с парламентерским флагом и с трубачем ехать в Ерзерум объявить Сераскиру что если он сей час не явится в наш Лагерь то богатый город возьмется на копье, предается разграблению и не останется в нем камень на камень.
Князь Бекович как был в шитом генеральском мундире с лентами и орденами сел верхом и в сопровождение своего адъютанта и сотни кавказских казаков направился к Эрзеруму, в которой его безпрепятственно впустили.
Князь Бекович прекрасно и красноречиво говорил по Турецки. Только что он въехал в Эрзерум все население мужчины и старухи его обступили с ревом прося заступничества, чтобы русскии их не разорили и не избили. Бекович отвечал в смысле что русской Главнокомандующий их и прекрасный Эрзерум не пре<м>енно желеет, доказательство тому очевидное, так как турецкая армия разбита на голову до того что не кем защищать город и ничего не было бы легче утром того же дня занять и разграбить Эрзерум, но Главнокомандующий вместо того еще накануне послал пригласить Сераскира прибыть в лагерь для переговора о правильной сдаче города, дабы никто из жителей не подвергся ни малейших убытков и притеснения, но Сераскир не прибыл на приглашение, по этому Главнокомандующий послал его — Бековича, — объявить Сераскиру что если он тот час не прибудит в Русский Лагерь то на разсвете завтрашняго дня начнется Штурм Города, который будит предан грабежу и разорению! по этому всякой поймет что участь Эрзерума и всего его населения зависит не от Русских а от Сераскира! 
Все возрастающии толпы, дружелюбно, с воплями и мольбами препровождили Бековича до помещения Сераскира состоящаго из двух этажнаго дома окруженнаго открытыми верандами; во втором этаже из приемной дверь на веранду была открыта настиш; в большой зале, служившей приемною, на турецком диване, поджавши ноги сидел Сераскир, окруженный стоящими начальниками его разбитой армии, спасшимися с ним.
Бекович со своим адъютантом и казачьим сотенным начальником и казачьими ординарцами, взошел в приемную Сераскира, оставя саму сотню на прилагающей к дому площади, теперь занятую всем населением Эрзерума.
Князь подошел к Сераскиру и строго, резко передал ему свое поручение, упрекая его в том что чрез его упрямство или трусость он губит богатый город со всем его населением.
Сераскир указывая рукою на Бековича приказал его схватить! Но князь вышел на веранду а вышедшии с ним заняли двери выходящии на веранду обножив свои шашки.
Бекович объявил толпе что Сераскир решил ея участь приказав Русского парламентера схватить; за что Русская армия страшно накажет город Эрзерум! 
Вся толпа ринула в дом Сераскира схватила его и всех тут бывших турецких начальников, обезоружила их и передала князю Бековичу не медленно приставивший, к заарестованны<м> караул взятой в казачей сотни, а саблю Сераскира со своим адъютантом отправил к фельдмаршалу.
На утро наша армия вошла в замиренный Эрзерум с распущенными знаменами с музыкой и песенниками при радушной встречи поголовнаго населения, спасеннаго города.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

— Господа! смотрите, вон несколько молодцов джигитов у опушки, заговорил Р..., обращаясь к своей свите: — не угодно ли кому поохотиться заарканить красного зверька?
Страмилов, только что подъехавший к свите, услышал слова военачальника, пришпорил коня и выскочил вперед. С неприятельской стороны раздалось несколько выстрелов. Две пули впились в ногу поручика. Жгучая боль заставила его сжать бока лошади. Закусив удила, лихой конь рванулся вперед и, как стрела, понесся прямо в толпу джигитов.
Все дело произошло гораздо скорее, нежели я о нем говорю. Черкесы окружили поручика, в руках его сверкнула шашка, и началась ужасная сеча. С каждым взмахом силача новый труп валился к его ногам; все его раны были смертельны: он рубил от шеи до пояса. Недешево обошлись ему эти подвиги. Разъяренные враги сомкнулись вкруг героя: вонзили кинжал в ногу, изрубили левую руку, отрубили кисть правой, при чем шашка Страмилова далеко отскочила с омертвевшими на ней пальцами; наконец, последняя и ужаснейшая рана была сделана в лицо. Кто-то из хищников полоснул его так, что нос, губы, вся кожа нижней части лица повисли на его груди. Не в состоянии будучи защищаться, истекая кровью, поручик судорожно обхватил левою рукою ствол дерева и все еще продолжал не поддаваться.
— Господа, что ж вы стали! закричал генерал к оцепеневшей свите. — Ведь его рубят... марш-марш на помощь!
Черкесы силились оттащить поручика от дерева. В это мгновение, толпа казаков взвилась на горцев. Они бросили умиравшего офицера.
К месту боя подскакал Р* с свитою. Казаки спешились и в грустном безмолвии окружили героя. Тут же стоял брат Дмитрия — Александр Страмилов, служивший рядовым в казачьем войске (За какой-то проступок юности, Александр Страмилов был выслан из корпуса в солдаты, вновь напроказил и угодил на Кавказ, поступил в казаки и совершил поход в одном отряде с братом).
— Господин Страмилов, положите брата на бурку, сказал генерал.
Разостлали бурку; но раненый не дал себя вести. Он сделал два шага и упал на землю.
— Не желаете ли что сказать перед смертью: я даю вам слово все сделать для вас, мой храбрый Страмилов, продолжал генерал, склонясь к лицу умирающего.
Брат наложил на лицо отвисшую кожу. Умирающий со стоном повернул голову, мутным взглядом указал на брата, в отчаянии упавшего подле него на колени, вслед затем посмотрел на генерала. В этом взгляде, Р* прочел мольбу о том, чтобы простили его брата, чтобы произвели его в офицеры.
С этою немою просьбою, несчастный испустил дух.
Товарищи оплакали славную смерть храброго. Р* тут же дал 500 руб. на постройку памятника. На надгробном камне высекли надпись: «На сем месте изрублен храбрый артиллерии офицер Дмитрий Страмилов. Господи, прийми дух раба твоего!»
Полный текст

Метки к статье: 19 век Польша Кавказ Российская империя

В Хивинский поход отправились наши Оренбуржцы всей гульбой. Это был приятный веселый поход. Каждая кибитка составляла свой, особый кружок. Отцовскую составляли: Чихачев, отец, мулла, Леман, Ханыков, Штакельберг.
Но Ханыков вскоре ушел. Он удалился в другую кибитку, где ему было покойнее. «Matiere Ханыков», как звал его Перовский – в отличие от брата его «esprit Ханыков». «Matiere» страшно любил удобства, всевозможные удобства, и милосердная судьба до смеху их всюду за ним посылала. Отец говаривал, что крикнет, бывало, Ханыков посреди степи (в которой никого, казалось, не было видно): «эй, шахматы!» Смотришь – несет ему кто-нибудь шахматы; и все это он принимает с таким благосклонным, но сериозным видом, точно иначе и быть не могло бы. Самые теплые углы, самые теплые войлоки должны были быть к его услугам. «Сарданапал царевич» – прозвали его в насмешку товарищи и сторонились, ибо так было еще смешнее. А Ханыков сериозно оглядывал тогда всех, как будто желая напомнить им о приличии.
Мулла, учитель отца по-татарски, уже не был муллою; он отправился урядником в поход и был вскоре произведен; это была работа отца; он убедил его бросить чалму и идти в военную службу.
Страх не хотелось 22-летнему муфтию снять чалму и идти в урядники, а бойкий, предприимчивый ум его вторил, между тем, отцу и говорил Давлечину, что и там хорошо.
«Каким чином я на службу поступаю?» – допрашивал Давлечин.
«Каким чином! – восклицал отец. – Известно, рядовым».
«Русский поп капитан», – возразил Давлечин.
«Ступайте тогда в русские попы – и вас, может, примут капитаном», – трунил над ним отец.
Но Давлечин придумал увертку: поступя в рядовые, он вдруг перестал ходить к Перовскому обедать и таки дождался, что Перовский спросил его о причине.
«А когда я был муфтием, мне можно было у вас обедать; но рядовому обедать у генерал-губернатора неприлично».
Засмеялся Василий Алексеевич и на другой день велел звать его обедать и кстати поздравить с чином.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Центральная Азия