Но не только убийство так строго преследуется, также повреждения и ранения какого-либо важного органа подвергаются наказанию. При этом точно исследуется необходимость раненого органа, и в зависимости от этого определяется размер штрафа. Так, например, черкес, который в споре с другим черкесом повредил тому правую руку так, что тот не смог больше ею владеть, подвергся наказанию в пятьдесят быков, которые должны были пойти тому раненому, так как он не был больше в состоянии прокормить себя. Удар саблей в грудь или в лицо оценивается в зависимости от степени опасности в шесть — десять быков. Повреждение пальца левой руки наказывается выплатой штрафа в размере стоимости двух быков. Если же ранена женщина, то штраф значительно снижается.
Наряду с трусостью и убийством одним из самых больших преступлений считается нарушение супружеской верности. Несмотря на то, что при большой свободе женщин у черкесов легче бывает нарушить супружескую верность, случаи эти встречаются, однако, редко. Чистота нравов и большое уважение, царящее в семейной жизни, защищают в большинстве случаев от подобных проступков. Нарушитель супружеской верности находится полностью в руках обманутого мужа, так что муж имеет полное право убить его, если он застигает его на месте преступления. Обычно муж настигает преступника и ведет с ним переговоры, так что это дело не поступает на рассмотрение народного собрания. Если же он убивает нарушителя супружеской верности, то он тем не менее подвергается кровной мести, однако цена крови при этом значительно ниже; по крайней мере, у западных черкесов за это полагается штраф в размере стоимости сорока — шестидесяти быков. Нарушительница же супружеской верности находится целиком во власти мужа, и он может делать с ней, что хочет. Если он ее убивает, то не находится никого, кто отомстил бы за ее пролитую кровь. Однако по Тэбу де Мариньи за нее также мстят ее ближайшие родственники: или отец, или старший брат. Иногда муж отрезает преступной жене нос или уши, выбривает ей волосы на голове, обрезает рукава ее одежды и в таком виде отправляет ее обратно к родителям. Однако этот стыд должен быть отомщен кровью несмотря на то, что нарушительница супружеской верности подчас бывает убита или продана своими родителями. Поэтому это происходит, как правильно говорит де Мариньи, чрезвычайно редко. В большинстве случаев муж сам наказывает свою жену в кругу семьи и берет на себя вину за то, что он мало оказывал ей внимания. Как правило, нарушитель супружеской верности выплачивает штраф в размере стоимости двадцати пяти быков. Такую же сумму должен заплатить мужчина, соблазнивший девушку. Даже простое возвращение преступной жены в дом ее родителей с требованием выплаты калыма или даже без этого рассматривается как позор, и нередко вызывает большую и длительную вражду, о чем свидетельствует интересный пример, приведенный Беллом из жизни северных черкесов. 
Угон людей отдельными племенами теперь больше не встречается, и только редко бывают угнаны рабы. Похищение девушки не разрешается, даже если какая-нибудь из них сама была на это согласна. По решению собрания полагается ее возвращение и, кроме того, штраф стоимостью от десяти до пятнадцати быков.
Воровство относится к обычным преступлениям и наказывается только тогда, когда вор застигнут на месте преступления. Однако как у лакедемонийцев, молодой человек приобретает добрую славу, если он много украл. Как свидетельствует Мариньи, девушка презирает юношу, который не увел ни одной коровы. Однако воровство не разрешается ни в семье, ни внутри клана; и тот, кто позволил себе это, наказывается самым жестоким образом. Вор должен возместить хозяину стоимость украденной вещи в девятикратном размере. При каждой следующей попытке воровства наказание увеличивается и, будучи пойманным в третий раз, вор должен заплатить штраф в размере двухсот быков, или же его убивают. Поэтому внутри клана царит полное доверие, и здесь совершенно неизвестен обычай запирать дом. Однако смелые молодые люди охотно проскальзывают на территорию другого клана и пытаются овладеть там одной или несколькими головами скота. Если им это удается, и их не накрывают на месте преступления, то они спешат вернуться в свою семью и в свой клан, где их встречают с триумфом.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Во время двухмесячной стоянки в Урмии я не оставался без дела по службе. Каждый день я должен был присутствовать в утреннем заседании беглер-бейского «дивана», когда разбирались дела, или одних христиан (армян, халдеев), или христиан с мусульманами. В заседаниях дивана соблюдалось величайшее приличие, Ханов собиралось человек 40, чопорно одетых, в богатых халатах. Ни шума, ни стука. Ежели кто-либо опаздывал явиться в диван, то по ковру в шерстяных чулках пробирался к своему месту неслышными шагами и уже не вставал до окончания заседания. Возвышать голос мог только тот, кому очередь выразить свое мнение. Мое место было подле беглер-бея у поднятой оконной рамы, а переводчик Качатур-бей стоял перед нами. Так как дела обыкновенно велись на местном татарском языке, то Качатур мне был полезен тем еще, что присутствующие не могли ничего от меня скрывать, говоря между собою по-арабски, как это раза два случалось, когда Качатур не мог быть со мною по случаю болезни», Суд производился, ежели, по ошибке, не всегда справедливо, то, уже, конечно, всегда скоро: для наказания виновного, ежели он  мусульманин, являлись четыре фарраша; двое из них горизонтально за концы держали длинный шест, а двое других туго привязывали по середине этого шеста подошвенную сторону голых ног своей жертвы, и длинными палками в палец толщиной принимались бить по голым подошвам виновного, сколько душе беглер-бея было угодно. В администрации еще более было патриархальности, чем в правосудии. Однажды, при собрании статистических сведений, я спросил, сколько в Урмии жителей? Вопрос этот, видимо, озадачил присутствующих; они, с усмешкой, вопросительно между собой переглянулись, потолковали, потолковали и дали такой ответ: «А кто его знает, сколько! Народа много ходит, много ездит по улицам и туда, и сюда; а сколько его, сосчитать нельзя». Не менее замечательно в здешней окраине Персии отсутствие самых элементарных знаний. Напр., о географии, как о науке, не имеют понятия. Случилось, что в присутствии Махмет-Вали-хана, брат беглер-бея, генерал, разложив карту Адербиджана, указывал мне некоторые местности и между прочим назвал Урмию. Машет внимательно слушал и смотрел. Когда мы с ним вышли от генерала, он мне задал вопрос в таком смысле: «Что это за большая бумага, над которой вы говорили, водя по ней пальцами, при чем называли имя нашего города, тогда как на ней, на этой бумаге, ничего не было видно?» Из моих ответов Махмст ничего не понял; с тем я его от себя и отпустил, так как должен был заняться другим делом. Вскоре после того в городе пошел слух, что генерал «держит Урмию в ящике того стола, на котором пишет». Стали являться желающие видеть такое чудо. Приходили по нескольку человек ханов и мирз; раз пришел и сам чопорный беглер-бей Неджеф. Генерал всегда снисходительно развертывал перед ними карту и указывал, где Урмия. При этом происходила всегда одна и та же сцена: гости вперяли глаза в одну указанную точку, упорно, долго смотрели, как бы ожидая чего-то, и расходились молча, в недоумении.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя Персия

У Лезгинцев нет ни Бегов (Bechks) ни Князей. Называясь подданными России, они платят не большую подать золотом пли серебром, но управляются собственными своими законами. Каждая деревня избирает из самых почтенных людей одного или нескольких, смотря по числу жителей оной. Его именуют Кемхки (Kemchki) и ему поручают все подробности управления и судопроизводства. Суды сии избираются ежегодно в собрании, которое называется джамат(djamate); но ежели они умеют понравиться народу, или своим поведением, или чаще происками, то не только остаются в этой должности во всю жизнь свою, но даже передают ее детям. Богатства, многочисленное семейство, связи, престарелые лета и особенно храбрость доставляют большое влияние в сих собраниях.

Всякой день Кемхки и несколько стариков из самых почтенных людей собираются у мечети, судят распри жителей, читают бумаги, полученные от Русских и проч. Определения их записываются песцом, которого называют дирибиа (diribia) и который прилагает к оным свою печать. В небольших деревнях эту должность обыкновенно занимает мулла. Если представится дело важное, то его отлагают до пятницы и рассматривают в общем собрании всех жителей. Небольшие деревни часто передают распри свои на суждение джаматов самых больших и богатых деревень и подвергаются их решению: этою честию особенно пользуются Чори (Tschory).

Если суждение идет о деле, касающемся до всех обществ, то все Кемхки и все самые значительные люди собираются в месте, которое называется Ашкдом (Achkdom) и лежит между Мушкаски и Чердахки (Mouchkachky и Tscherdachky). Тут рассматриваются дела, касающиеся до войны, мира и финансов. Иногда собираются они для решения случающихся между ними споров и ссорь между деревнями.»

«Преступник, обвиненный в грабительстве или убийстве, должен предстать пред джаматом своей деревни, который осуждает или оправдывает его, смотря по доказательствам, собранным против него, или в его пользу. Наказания суть смертная казнь, или пеня, соразмерная преступлению. Если Лезгинец, обвиненный в убийстве, не является в джамат, а спасается бегством, то его судят заочно; приговаривают к смерти, дом его срывают, и сады разоряют.

Мщение почитается у них долгом и кровь платою за кровь. Посему человек, который бы убил другого в отмщении за смерть своего родственника или друга (конака, Conac) был бы оправдан. Общество наказывает только за такое убийство, которого побудительною причиною не была месть.

С первого взгляда покажется, что таковая безнаказанность должна ужасным образом умножить смертоубийства, но они здесь по крайней мере также редки, как и в наших просвещенных странах. Страх сделать своими неприятелями всех друзей и родственников покойного, уверенность в том, что рано или поздно будешь убит коварным образом, также сильно обуздывают страсти, как и строгость наших законов.

Прелюбодеяние также весьма строго наказывается. Если муж застанет жену на деле, то имеет право убить ее и любовника; но ежели принесет жалобу джамату, то уличенную в прелюбодеянии женщину закидают до смерти камнями, а любовника застрелят из ружья.

Полный текст

Метки к статье: 19 в Кавказ Российская империя

Вскоре после этого в лагере пошли рассказы о славной смерти Александра Александровича Бестужева (Марлинский). Он был, до события 14-го декабря, штабс-капитаном и Верховным уголовным судом 1826 года причислен к первому разряду подлежащих смертной казни отсечением головы, замененной ссылкою в каторжные работы. Я застал его в 1835 году, как уже упомянул, рядовым черноморского линейного № 3-го батальона, прикомандированным к нашему тенгинскому пехотному полку. В этот же год за экспедицию 1834 года он произведен в унтер-офицеры, затем получал ежегодно награды, поистине им заслуженные. Я не раз был свидетелем его примерной храбрости в стрелковой цепи. За 1835 год дали ему чин прапорщика с назначением в черноморский линейный № 10-го батальон; за 1836 год получил он орден св. Анны 4-й степени с надписью «за храбрость». В настоящем же 1837 году, состоя при корпусном командире бароне Розене, участвовал под его начальством в экспедиции в Цебельду, во время которой, 7-го июня, при десанте отряда в ущелье Адлер, при мысе Константиновском, он находился в стрелках авангардной цепи. По рассказам участвовавших в этом деле, цепь Бестужева, одушевленная его примером, занеслась слишком далеко в лес и, будучи окружена внезапно появившеюся толпою горцев, легла на месте. Подошедший секурс отбросил неприятеля, собрал наших убитых и раненых, но между ними не оказалось Бестужева. Это обстоятельство породило много нелепых о нем слухов и толков. На четвертый день после десанта, в набеге нашем на ближайший аул, при одном убитом мулле нашли пистолет Бестужева, о котором лазутчики рассказывали, что горцы, уважая его храбрость и необыкновенную ловкость при защите себя шашкою, взяли его тяжело раненого в аул, где он от большой потери крови на другой день умер.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Бегир, сын Доч-Морзей, одного из богатейших жителей аула того же имени, влюбился в хорошенькую Дженнат. Девушка, видно, была так же неравнодушна; ветреный Бегир воспользовался слабостью бедной Дженнат, и вместо того, чтоб женитьбою загладить свой проступок, бросил ее на произвол судьбы. По окончании известного срока, следствия связи этой обнаружились. Отец под кинжалом заставил ее высказать всю правду, и как миновало уже прежнее вольное время свободной мести, когда обиженный безбоязненно мог всадить клинок в ребра врага, не заботясь о следствиях, то огорченный отец решился просить защиты и правды у своего князя Газия — Лезгина, славного своими зверскими правилами, подвигами и глубоким знанием законов мухаммедовых. Я думал, что несчастным любовникам отсекут головы. Неужели одна смерть только выкупает несколько минут наслаждения, украденных у людей и времени?
А, вот они!..
Посреди мурудов шел Чеченец видный, ловкий и статный, лет 20-ти; благородное лицо повернуто раздумьем, брови сдвинуты, и рука крепко держит слоновую рукоятку каза — нищенского кинжала. Когда ветреного любовника привели к князю, Газий предложил ему жениться на девушке, им обесчещенной; но Бегир молчал: полюбил ли он другую, или думал, что жена, которую ему предлагают, из боязни смерти открыла свой же собственный позор; что это слабое творение недостойно быть подругою целой жизни бесстрашного Чечен; то ли, другое ли, но Бегир ни слова, ни одного звука в ответ на речь князя.
Молчание это вывело из терпения Газия.
— Долой чуху! — закричал он повелительным голосом, обращаясь к мурудам.
Юноша быстро сделал шаг назад; орлиным взглядом измерил князя с головы до ног, и, выхватив светлый кинжал, прошептал: «саюелла во джалиаш» (саюель — поди сюда).
Те из мурудов, которые вместе с своим начальником пришли в Чечню обирать и объедать храбрых Мечиковцев, гнусные Лезгины, бросились было исполнять приказание своего предводителя; но взгляд Бегира и клинок, молнией сверкнувший в глазах оторопевших Андейцев, остановили порыв усердия друзей Газия.
В эту минуту, из толпы народа выступил старик, подлинный кунах [96] (муж). Бодро подошел он к Бегиру и, поменявшись несколькими словами, сказал, обращаясь к Лезгинам:
— Наказывайте!.. — Голос старца дрожал; очи сыпали искры негодования и мести: то был отец Бегира.
Князь повел рукою; как звери бросились Андейцы на злополучного любовника; руки его дрожали, когда он, по приказанию отца, вкладывал бранное оружие в мирные ножны.
Чуха и рубашка в одно мгновение ока слетели с плеч виновного; плети взвились и начали прыгать по атлетическим его формам...
«Сто!» крикнул кто-то, вероятно счетчик; плети исчезли. По знаку Газия, подвели серо-пепельного цвета паршивого ишака; принесли сажи, и в минуту лицо Бегира, из прекрасного смуглого, превратилось в совершенно-черное. Бедняка посадили на вислоухого буцефала задом наперед, дали держать хвост в руки, и, набросив петлю на шею, вся процессия двинулась вокруг аула. Исполнитель правосудия кричал во всеуслышание:
«Во Дженнат! во Дженнат! поди, посмотри на милого! Эй, Дженнат! поцелуй своего любовника!»
Объехав трижды вокруг Доч-Морзей, ишак с Бегиром вернулись назад. Бегир вымылся, оделся и пошел домой, вероятно, обдумывая месть. Князь вошел в комнаты; народ молча расходился, насупив брови.
Недели через две после рассказанного, когда я жил в Улус-Керте, говорили, что несчастная Дженнат, после родов, была наказана таким же образом; к тому же, бедной приказали еще выехать из того аула, где она подала (как говорили хитрые горянки, лукаво улыбаясь в краснея) пример такой непозволительной любви.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

На 8-й день осады из русского лагеря было замечено, что персияне со стены показывают какой-то шест и что-то кричат. Был послан офицер узнать, что нужно осажденным. Оказалось, что к шесту привязаны ключи от крепостных, ворот и что персияне кричат “райхим” (сдаемся). Молва гласит, что, когда один из офицеров был отправлен для принятия ключей, то персияне сделали вид, что отдают их через отверстие ворот; но едва офицер приблизился, как раздался выстрел, и он был убит наповал. Такой вероломный поступок раздражил нападающих солдат. С ружьями, на перевес они, перепрыгивают через крепостную стену и расправляются с гарнизоном штыками. Рассказывают, что и жены сардара (около 40) разделили общую гибель: они были выброшены русскими штыками через окна гарема, с высоты нескольких сажен на каменистый берег протекающей внизу Занги. Гуссейна нашли в каком-то дровяном сарае, где он думал избежать плена. Он до отправления, в Тифлис содержался под караулом в мечети, находящейся в крепости. Армяне присоединились к русским и стали вымещать затаенную, злобу на исконных своих притеснителях. От их грабежа сильно пострадал дворец сардара: называют какого-то духанщика Асатура, который, променивая водку на ограбленные драгоценности, так нажился, что оставил своему потомству ведьма кругленькое состояние.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

В ожидании неприятеля повелел Государь устроить экзерциц оружный. И много солдат да драгунов ту экзерциц творили. И сам Его Царское Величество наблюдал и поправления давал. Многие нехочи поносными словами пожалованны были от Его Царского Величества. Пальбу экзерционую чинили офицеры да унтеры со всеми солдаты да драгуны по всем лагерям. Пороху навезли где доброго, а иным худого. С того пальба разна была. У коих бухало добро и пули били добро, а у других шипели пули и падали наземь и целки живы стояли и дыр не случалось. А с того то было, что некой хитрые солдаты не по плутовству и нерадению, а по бережению пуль в картузы патронные не клали а палили тока огнём. А те кто не поклали да и дерзили ещо были в батоги отправлены и биты на козлах в пример другим. Экзерцицию офицеры чинили впред и вельми зрили чтоб солдаты не хвосты у патронов кусали, а перед с пулей зубьями брали и кусали, а за щёку чтоб не клали, а в дуло аки на старой пищалев манир. На швадрон наш дано было экзерцицного пороху того десяти фунтов от коего только пол швадрона стрелить могла. А с палаши да сабли да шпаги ходили добро. Скопно али парно да со штыки да багинеты да хоч о двурук хоч на свейску маниру палаш об одну руку а фузея с багинетом о другу. А тех полоняников свейских кои были исправные вояки брали в ту экзерцицию. Даваяли шпаги тупые дабы глядеть падко как те колются и рубят. А те шведы кои нехотели ту чинить экзерциц тех били и раздевали донага и связав попарно гвоздил и враз подва. А были и таки коих нарочно стравляли и тс бились, а мы все зрили. То нарочь удумано было дабы удалость их выявлять и себе брать. Швадронные шляхтичи наши по обычаю заносились пред солдатами. Драгуна Козьму Солтысика повешали даже под барабан. Его Царское Величество приказал чтоб спесь дворянску унять впредь. Округ всего лагеря ставились кордоны с гвардейских полков и швадронов. Коныя гранодиры кто шатался имали и в лагерь загоняли. Его Царское Величество зело обеспокоен дезертициями солдат да драгунов. Обозы с провиянтом стали подходить часто. Провиянт каша да хлеб и мясо и вино хлебное было роздано по полкам. Прибыли ариергарды армии Государевой кои с авангардусом Карлоуса постоянно бились тесно. Были те солдаты да драгуны грязны да рваны и много раненых. Карлоус должен был уже прийти сюда и Его Царское Величество велел шамад бить и смотр войскам делать. А те драгуны да гранодиры кои из баталий мелоких вышадши были – те отдыхали и с калмыки да со тататаре кумыс пили сдобря водкой, а потом с соседским полком на кулаки дрались.
Полный текст

Метки к статье: 18 век Российская империя Швеция Петр I

Пылкий до раздражительности, всегда энергичный, где неизбежно требовалось личное его участие, граф Иван Федорович Паскевич-Эриванскийне любил заниматься и мало занимался гражданскою частию, а всецело посвящал себя военным делам и почти всегда находился в походах против неприятеля. Не мне судить о военных его доблестях. Упомяну лишь мимоходом об одном забавном происшествии из походной его жизни, слышанном мною от очевидца. 

В 1829 году, во время лагерной стоянки наших войск близь Баязета, одной молодой турчанке почему-то очень полюбился солдатский быт; прирученная сынами Марса, она начала часто посещать лагерь и целые дни проводила в обществе солдат, где легко затвердила несколько русских слов нецензурного пошиба, не понимая их значения. Спустя некоторое время, неожиданно приехал в лагерь Паскевич. Все зашевелилось; засуетилась и турчанка. Когда подъехал экипаж главнокомандующего, она, прорвавшись чрез толпу, смело подошла в графу и, протянув руку, громко сказала ломаным языком: «давай деньги!». Граф, всегда щедрый, на этот раз, вероятно, хотел пошутить, вынул из кошелька и дал ей небольшую серебреную монету. «Ах ты….» — отозвалась турчанка, прибавив в этому крепкое непечатное слово, — «такой большой барин, а дал такую маленькую монету, а?...». Граф расхохотался, взял горсть червонцев и высыпал ей в руку. «Вот молодец», — закричала она, и скрылась в толпе.

Это — одно забавное происшествие; а вот другое, иного свойства. В один непрекрасный день, когда граф Паскевич, находясь в Тифлисе, был чем-то очень возмущен, нужно было поднести в подписи его несколько бумаг, весьма экстренного содержания. В канцелярии думали-гадали, что делать, и порешили просить чиновника по особым поручениям Пилйпейко, чтобы он взял на себя труд доложить бумаги графу. Пилипейко, хохол в полном смысле, громадного роста я с обычным малороссийским акцентом, хотя пользовался доверием графа, но, зная настроение его, уклонялся, утверждая, что он не подпишет; наконец, после настоятельных убеждений, взял бумаги и отправился. Войдя в кабинет, с бумагами под-мышкой, и видя, что граф весьма раздражен, он остановился у самых дверей кабинета, с целию, в крайнем случае, дать тягу или, как говорится, стрекача на попятный двор.

— Что тебе надо?! — гневно закричал на него Паскевич.

— Бумага к подпысаныю принис, ваше сиятельство, — выговорил Пилипейко.

Мгновенно подбежал к нему граф, выхватил у него из-под-мышки бумаги, начал раскидывать их по полу, топча ногами и приговаривая: «Вот тебе бумаги, вот тебе бумаги — понимаешь?».

— Понимать-то — понимаю, як-то не понять, — отвечал Пилипейко громко, с невозмутимым спокойствием и раздвинув на обе стороны свои длинные руки: — а хибаж я неправду казав, що не пидпыше, так ни-таки — иды Пилипейку, у тебе дескать пидпыше; от-тоби чортового батько — и пидпысав, та-ще и по-роскидав!!

Эти простые слова как-бы магически подействовали на Паскевича. Он вдруг остыл и сказал уже мягко, без раздражения: «Вот ты располагал, что не подпишу, — давай их сюда!». Пилипейко поспешно собрал бумаги с полу, положил на стол, и граф подписал все, не читая ничего.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Кавказ