Киргизов, за преступления, обыкновенно ссылают в Сибирь. Их отправляют, как на поселение так и в работу, всегда в Иркутскую губернию. Киргизы столько любят степь свою, что они не оставляют неиспытанным никакого способа к побегу. В острогах они подрываются, бросаются кучами на штыки и, будучи вообще трусливы, для освобождения себя из под стражи презирают всякую опасность. Во время препровождения их дорогою, они пользуются всякою оплошностью стражи и, для достижения цели своей, употребляли и силу и хитрость. В 1815 году препровождались 3 или 4 Киргиза из Звериноголовской или Усть-уйской крепости в Оренбург. Один из них притворился больным, а наконец умирающим, и так удачно, что только товарищи знали о притворстве его. Они просили, чтобы им позволено было остановиться, сняли мнимого умирающего с телеги, и начали читать над ним обычные мухаммеданские молитвы. Набожные Башкирцы, составлявшее конвой, слезли с лошадей, сложили opyжиe и желали покойнику усердно наслаждаться всеми удовольствиями предстоящими правоверным, по возвращению лжепророка; как вдруг Киргизы, как умирающий, так и здоровые, вскочили, опрокинули навзничь удивленных конвойных, сели на их лошадей и пожелали им благополучного пути до станции. Произшествие сие случилось, кажется, между Крутоярскою крепостью и Березовским отрядом. Не однажды в давния времена случалось, что Киргизы убивали конвойных. Нынче уж это невозможно. Киргизы чрезвычайно хорошо помнят места, и потому пробираются из самых отдаленных стран в отчизну свою, следуя в стороне от дороги и не ошибаясь в направлении.
Cия способность Киргизов есть, может быть, последствие необходимости. В степи, кроме стезей или троп караванных, нет другой дороги и потому ордынец должен знать непременно направление, которому он должен следовать, и наружный вид предметов, могущих служить ему путеуказателями. Старик Кабин Карабоков так хорошо помнил места, виденные им только однажды в жизни своей, что через сорок лет после того, он отличным образом проводил в 1825/6 году экспедицию к Аральскому морю.
По сей способности помнить места, Киргизы пускаются часто по одиночке, в самый дальний путь, частью по побуждениям очень не похвальным, но иногда по весьма благим. Между прочим, они ездили в Хиву для освобождения Русских пленных, которых они должны освобождать не иначе как тайно и с крайнею для себя опасностью. Весьма недавно еще, впрочем лет двадцать назад, а двадцать лет для киргизской степи стоит нашего века, один из них заплатил в Хиве жизнью за неудачу в таком предприятии. 
Киргизов упрекают в жестокосердии и лютости, но весьма немногиe бывают так люты, как их описывают линейные жители, и очень нередко являют они примеры сострадания и других добродетелей. Естественно, что в сем отношении преимущественно отличается женский пол.
Дочери султанов киргизских в законное супружество вступают только с султанами же, или с хаджами, но с простыми Киргизами никогда. В этом состоит вся разность между ими и простыми киргизками.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Местность на берегу Аргуна, очищенная от леса более чем на пушечный выстрел, давала возможность выдвигать казачьи пикеты довольно далеко. От зоркого глаза линейных казаков мало что ускользает. Пикет из 5 или 6 казаков располагается обыкновенно под тенью большого дерева; один казак взлезает наверх и, скрытый густою листвою, посматривает во все стороны. Товарищи его спокойно ложатся на траве, не снимая оружия и не расседлывая лошадей, как это иногда случается у донцов, за что им крепко и не раз доставалось от чеченцев. Станичники, задав корму лошадям, разведя огонек, закурив трубки (если они не староверы), заводят беседу о своем хозяйстве, о сотенном командире, о станичном начальнике, а молодежь толкует о станичных красавицах, и, пока кашица с салом закипит, время до возвращения на бивуак проходит незаметно. Лежа под прохладною тенью дерева, казаки как будто забыли, что они выдвинуты на пушечный выстрел от лагеря, что лес близок, значит недалеки и опасность и неприятель. Но вот часовой примечает всадников, осторожно выезжающих, конь за конем, опушкою леса. Несколько слов, сказанных вполголоса, подымают на ноги весь пикет, и скорее, чем мы успеваем написать эти строки, очередной казак, пригнувшись к луке, вихрем мчится в лагерь, к палатке отрядного начальника. Весь пикет садится на коней и, с вынутыми из чехлов винтовками, ожидает приближения партии. Между тем, в лагере ударяют сбор; дежурный батальон становится в ружье, дежурный эскадрон или сотня садится на коней и несется к месту появления партии. Пехота, если день жаркий, без мундиров, ускоренным шагом, а иногда бегом, спешит на тревогу; за нею следует дежурный взвод артиллерии. С пикета слышны выстрелы; вот, на встречу батальона, казак ведет в поводу лошадь; на седле перекинут убитый; лошадь идет понуря голову, чувствуя печальную ношу.<...>

Очевидцы и участники кавалерийской схватки рассказывали, что когда казаки и драгуны приблизились к горцам на половину пушечного выстрела, вся масса неприятельской конницы повернулась во фронт и с гиком ринулась на горсть нашей кавалерии. Впереди неслись белые и красные значки. Атака горцев начата была блистательно. Земля загудела от топота тысячей копыт. Пронзительное гиканье слышно было и подходившей пехоте. Драгуны однако не потерялись и, как всегда, показали себя молодцами. Казачьи орудия, под командой лихого хорунжего Золотарева, взлетели на первый курган и открыли по неприятелю сильный огонь. Нижегородцы, эскадрон северцев и сотня казаков, с шашками наголо, понеслись навстречу горцам. Минута была критическая. Драгуны врезались в центр горцев и обратили его в бегство. Между тем, фланги, охватив с обеих сторон несущиеся эскадроны, открыли по ним беглый огонь. Положение нижегородцев, уже рубивших горцев в центре, сделалось опасным; еще несколько мгновений, и они, при всей блистательной их храбрости, были бы смяты неприятельскими массами. Резерв – эскадрон северцев и сотня казаков – понял критическое положение этой горсти белых всадников, окруженных темными массами горцев: предоставя орудия собственной защите, он быстро ударил на ближайшие толпы горцев, которые, не выдержав атаки, хлынули назад и помчались к лесу. Бегство и преследование сделались общими. Наши буквально насели на горцев и беспощадно рубили их. Драгуны, ударом своим рослых и массивных коней, сравнительно с жиденькими горскими коньками, сбивали с ног и всадника и коня. Горцы, объятые паническим страхом, увеличивавшим, конечно, в их глазах численность противника, стрелой мчались к лесу. Пригнувшись к луке, они поощряли коней ударами плети – вынести их скорее из этой свалки. Подобной гонки им давно не случалось испытать. Преследование продолжалось почти до леса. Тогда полковник Никорица, собрав своих всадников, отвел их назад, в избежание засады, чтобы очистить место для действия нашим орудиям. Неустойке горцев способствовало отчасти быстрое приближение пехоты. Несмотря на зной и пыль, солдаты не отставали от орудий, рысью спешивших на позицию. Когда артиллерия открыла огонь, а батальон пехоты перестроился в ротные колонны, неприятель был уже разбит; кучками и толпами мчались горцы к лесу ¹⁴. Видно было, как за перелеском стали потом собираться горцы к своим значкам. По этим толпам открыли учащенный огонь ядрами и гранатами. Мы видели, как, после удачного выстрела, всадники разлетались в стороны, оставляя на месте пораженных людей и лошадей. Неприятель стал поспешно удаляться в лес за черту выстрелов и вскоре скрылся из вида. Дело было кончено.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

У них была и прислуга, на весь караул, т. е. человек на 10-15, два, иной вечер три мальчика лет 16-20, безбородых, но с преизношенными физиономиями, с довольно впрочем правильными чертами лица, за то с противным взглядом, бесстыдным, нахальным, и вместе боязливым, подобострастными, как у самых окончательно распутных женщин. Ночью, в бессонницу, мне доводилось иногда слышать шепот, поцелуи, прерывистое дыхание..... я невольно вспоминал то, что Эверсманн и Мейендорф писали про бухарскую безнравственность, и применял отчасти к коканскому ханству, тем более, что упомянутые юноши были сарты, иначе таджики  (первое название более употребительно), племени иранского, которое и в Персии, и в Бухаре, и в Хиве отличается нравственным упадком; а в воинственном Кокане более пренебрегается господствующим племенем узбеков, чем в торговой Бухаре, где городские узбеки (но не кочующие, см. у Леманна)  более и более сливаются с покоренными сартами, и, как в Кокане, перенимают от них разврат, да еще раболепность, низкопоклонство, спесь перед низшими, и торговые плутни, — чего я уже не заметил в Кокане, где народ мне показался далеко благороднее, чем описывают бухарцев и хивинцев, т. е., коканские узбеки и киргизы; корыстолюбивы они впрочем не хуже бухарцев и своих сартов  — но воинственны и горды, и более стыдятся лгать и обманывать; a те народ более торговый. Это торговое направление, впрочем, едва ли означает высшую цивилизацию; в средней Азии торговля нечто иное, как средство нажиться обманом, обмериваньем, обвешиваньем, да ложью со всевозможными клятвами Аллахом и пророком из-за копейки, словом, синоним мошенничества, как война синоним грабежа; а цель и враждебное направление и для войны и для торговли одинаковы, т. е., присвоение чужой собственности, силой или хитростью, законный же торговый барыш есть pis-aller, при неудаче или невозможности украсть под видом мены, продажи или покупки.
 Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

В Цинандали рассказывали мне о происшествии, не задолго пред тем случившемся в Кварели. На солдат, бывших в лесу, напали трое Лезгинов; защищая свою жизнь, один из солдат убил Лезгина; остальные спаслись бегством. Алука, старшина Лезгинского селения Капучи, родственник убитого, явился в Кварели к командиру квартировавшего там в то время батальона Грузинского гренадерского полка, и требовал выдачи солдата. Разумеется, ему отказали. Но кто не знает варварского обычая горцев — мщения за кровь? Алука, твердо веря, что прах убитого родственника до тех пор не успокоится пока  не будет отмщен, объявил, батальонному командиру, что он силою возьмет убийцу, и если будет нужно, то соберет шайку соплеменников и вооруженною рукою нападет на Кварели. Слова сии побудили командира схватить Алуку и посадить на гауптвахту, впредь до разрешения начальством его участи.
Однажды, в жаркий полдень, солдаты, бывшие на гауптвахте отдыхали под тенью околорастущих дерев. В караульне, где содержался Алука, остался один спящий солдат. Мысль о свободе и мести, беспрестанно занимавшая Алуку, побудила его прибегнуть к ужасному злодейству: бывшим в караульне камнем, он размозжил голову спящему солдату, потом выбежал из караульни, бросился на часового (который был рекрут), вырвал у него ружье, и ударив его сильно прикладом, обратился в бегство. Но злодей торжествовал недолго. Тушин, считавший Алуку предметом кровомщения, узнав об его аресте, тщетно упрашивал командира о выдаче его, выжидая удобного случая для совершения мести. С такою целью, во все время ареста Алуки, он бродил около гауптвахты, и когда убийца выбежал из караульни, Тушин убил его из ружья. Тем не кончилась кровавая драма. У Алуки были сын и племянник; они в свою очередь должны были мстить за кровь родственника. Однажды вечером, семейство Кварельских крестьян расположилось ужинать возле своей сакли. Живший у них Имеретин послан был в сад, принести плодов. Едва сделал он несколько шагов, выстрел из ружья поверг его мертвым. Это встревожило хозяев. Взрослые из них, взяв ружья, обыкновенно всегда заряженные, пошли к саду и вскоре увидели двух Лезгинов, отрезывающих правую руку  у мертвого Имеретина. Удачный выстрел положил на месте одного из них, другой обратился в бегство; сделалась тревога; беглеца скоро настигли, тяжело ранили и он вскоре умер. Оказалось, что один из злодеев был сын, а другой племянник Алуки. Вот происшествие, рисующее дух и характер неукротимых обывателей Лезгистана.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Но еще не доехавши до этой колючки, услышал я выстрел и увидал серую лошадь моего препаратора, без седока, а скоро нашел и седока, лежащего на дороге, без оружия. Он просил защиты, я кликнул казаков, которые не слыхали, а ему сказал залезть к колючку, что он и исполнил, и я поскакал дальше.
Он скакал сперва рядом со мной, но нас разлучили первые, обогнавшие нас коканцы, кольнувши его пикой. Он стрелял — вместе с казаками и после; его ружье было двуствольное. Результата своего выстрела он не видал; еще дым не рассеялся, как он уже получил, как я после узнал, еще три раны пикой, к счастью легких, и был сбит с лошади, не убивши и не ранивши никого. Едва успел я от него отъехать, как меня догнал коканец, и кольнул пикой. Коканцы скакали впереди меня — другие еще оставались сзади — мною овладела злоба пойманного волка, кусающего своих ловцов с яростью безнадеянного отчаяния. Я не надеялся спастись, и, решившись не достаться им даром, метко, расчетливо прицелился в ранившего меня коканца, пустил в него правильно досланную пулю — и его лошадь поскакала без седока, а  он лег мертвый поперек дороги, с простреленной на вылет головой. Тут опять мелькнула пропавшая было надежда догнать, своих, пробиться — да лошадь запнулась перед мертвым телом; меня настигли еще три неприятеля. Я обернулся к ним, готовый еще раз стрелять, и выстрелил, но уже пеший; сперва меня сняли с лошади на пике, воткнутой мне в грудную кость. Остававшаяся в одном стволе, недосланная пуля, так и не вылетела; выстрел разорвал ружье. Тогда один из неприятелей, коканец, ударил меня шашкой по носу, и рассек только кожу; второй удар по виску, расколовший скуловую кость, сбил меня с ног — и он стал отсекать мне голову, нанес еще нисколько ударов, глубоко разрубил шею, расколол череп... я чувствовал каждый удар, но, странно, без особенной боли. Двое других, киргизы, между тем ловили мою лошадь; поймавши ее, они подошли и остановили своего товарища, почему я и остался жив.
Bсе трое меня проворно обобрали, связали руки и повели, пешего, а сами верхом. Я прежде всего поднял и надел упавшую с головы шляпу, походную, мягкую шляпу с широкими полями; потом объяснил им, по киргизски, (теперь право не сумею найти этих слов, не зная языка), что пеший конному не товарищ, и я за ними не поспею. Они меня посадили на лошадь — но не на мою, и привязали ноги к стременам; мы поехали рысью. Большинство захвативших меня неприятелей были не коканцы, а коканские киргизы; настоящий коканец был только один, тот самый, что меня рубил.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Но вот в одиннадцать часов раздался, наконец, выстрел из крепостной пушки, возвестивший приезд державного гостя. Музыка заиграла, только что в то время разученный для приезда государя императора, народный гимн «Боже Царя храни!», сочиненный и игранный в первый раз в 1833 году 25-го декабря, при освящении знамен в залах Зимнего дворца. Торжественная музыка слилась с восторженными криками ура!.. Государь император, по перекинутому с корабля трапу, вышел на пристань, окруженный своею свитою.
Но едва только показалась на берегу величественная фигура монарха, как молодой прапорщик, только что произведенный и стоявший в то время на посту у штандарта, совершенно обезумев от радости, что видит государя так близко и в первый раз в жизни, забыл приказ коменданта, махнул платком, штандарт подняли, грянули пушки со всех батарей и пошла пальба!
Граф и мой отец побледнели, лица их вытянулись... Государь на мгновение остановился на месте и, сдвинув брови, строго взглянул на графа. Но граф уже успел опомниться и нашелся.
— Молодой, только что произведенный, прапорщик, сказал он, стараясь придать своему голосу твердость, — так обрадовался, увидав ваше императорское величество, что забыл данное ему приказание…..
— На гауптвахту! отрывисто перебил государь.
Затем были поданы экипажи. Государь император изволил сесть в коляску вместе с графом Цукато и приказал ехать в церковь. Начался звон в колокола; народ колыхнулся, взвились шапки в воздухе и раздалось продолжительное, громкое ура!!<...>
После завтрака государь изволил милостиво разговаривать с моим отцом и другими офицерами, — выразил графу Цукато свое полное удовольствие за отличное состояние полка и порядка вверенной ему крепости, осмотрел потом приготовленные для него и государя наследника комнаты, присел на диван, выкушал там чашку шоколаду, при чем пожурил слегка графиню за излишнюю роскошь, допущенную в отделке комнат, и весело шутил с дамами.
В четверть пятого его величество приподнялся с своего места, протянул графине и графу свою руку и, простившись со всеми одним общим поклоном, в сопровождении графа и всех присутствующих вышел на крыльцо, к которому была подана коляска, запряженная четверкою почтовых лошадей. Громкое «ура!» собравшегося войска и жителей, крепости снова встретило появление государя на крыльце графского дома.
Государь император уже стал одною ногою на подножку коляски, но вдруг остановился и, обернувшись к стоявшему за ним графу, сказал:
— Прапорщика выпустить и дать ему годовой оклад жалованья; но внушить, чтобы вперед приказания начальства помнил и напрасно пороха не тратил...
Граф поклонился. Государь сел в коляску и лошади тронулись. Несмолкаемое громкое ура всех войск и жителей долго оглашало воздух.
Его величество из Анапы уехал в Пятигорск. Граф провожал государя до первой станции.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Лучшим временем для нападения на Шахрисябз считался август, ибо жители в это время заняты уборкою хлеба, а главное — воды для наводнения окрестностей крепости в это время года мало. Залогом успеха была при этом, конечно, неожиданность нападения, а для этого требовалось соблюдение двух условий: строгой тайны до времени и затем быстроты движений. 6-го августа войска, [479] назначенные в экспедицию, получили приказание готовиться к походу и выступили двумя колоннами: правая (полковника Михаловского) из батальона пехоты, двух сотен казаков, 10 орудий и 6 ракетных станков двинулась 7-го числа к Джаму; левая (подполковника Соковнина) из 4 рот, 0,5 сотни казаков, 2-х горных орудий и 2-х ракетных станков, выступила 9-го числа через горы, каратюбинским ущельем. 11-го августа колонна Михаловского дошла уже до садов Урус-кишлака в 2,5 верстах от Шахрисябза, а несколько часов спустя пришла туда колонна Соковнина.
В 9 часов утра, 12-го августа, Абрамов с ротою пехоты, 20-ю казаками и 2-мя ракетными станками, офицерами генерального штаба и некоторыми начальниками частей выехал на рекогносцировку Китабских укреплений. Осмотрев их с высокого кургана Алимбек (в 350 саженях от наружной стены) и предположив атаковать стену двумя штурмовыми колоннами по обе стороны ворот Раватак, Абрамов указал места для пробития двух брешей. Затем предпринята была рекогносцировка для выбора места брешь-батарей.<...>
Под градом пуль, с криком “ура”, лестницы были поставлены частью к бреши, частью к самой стене. Массы неприятеля успели занять гребень атакуемой стены, но тотчас бежали, как только показались на ней первые штыки. Большая часть штурмующей колонны направилась с Михаловским по указанному направлению влево, на большую дорогу в цитадель и, встретив группу саклей со складом клевера, подожгла их и тем осветила себе дорогу; другая, с майором Полторацким, кинулась вправо по стене, сбросила с башни два орудия, зажгла сакли, и вернулась к бреши, куда в это время уже подоспел и резерв. Собрав на бреши рассыпавшихся солдат и пристроив их к резерву, Полторацкий пошел на соединение с Михаловским.<...>
В 8 часов утра все уже было кончено. За усталостью войск, движение в г. Шарь было отложено до следующего дня, хотя с занятием Китаба город этот прислать депутацию с изъявлением покорности.
По показаниям пленных, мы имели дело лишь с 8 тысячами защитников, но Джура-бий и Баба-бий (по словам новых беков, присланных впоследствии бухарским эмиром) могли бы выставить до 13 тысяч вооруженных, как делали это не раз против эмира, если бы движение нашего отряда не было так неожиданно, и если бы они имели время приготовиться.
Потерю шахрисябцев одними убитыми в день штурма определяют до 600 человек.
С нашей стороны убито: обер-офицеров 1, нижних чинов 18; ранено: генерал 1, штаб-офицеров 4, обер-офицеров 3, нижних чинов 101. Из них тяжело ранены 59 человек, легко 42; из офицеров смертельно ранен один Соковнин; раны генерала Абрамова и других офицеров не были опасны.
Трофеи наши состояли из 4 значков, 29 орудий, множества фальконетов, холодного оружия и значительного склада артиллерийских припасов.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Вот во втором часу, в половине, услышали мы пальбу с Павловской батареи, потом, немного спустя, видим на Павловской взрыв, потом другой, третий, — а там, глядь такой же взрыв и на батареи Акбурунской — знаете, что Николаевской прозывали. Ну, думаем, дело не ладно ... Как тут же видим, что канонерские лодки бегут из-за мыса. Такая-то злоба взяла, — кажись бы зубами из него проклятого душу вытащил! так нет, не хватает. Командир сейчас подходить на бак и отдает приказание: готовиться пароход зажигать. Так и ударило в сердце! Да уж — с сердцов, что ли — как начали мы по всем местам разливать смолу, масло, разбрасывать сало, свечи и всякие горите мартиалы (Материалы), так аж самим страшно стало. А до прежде того у нас в крут-каморе (В крюйт-каморе) было 60 пудов пороху, которые командир приказал выбросить, а пять боченков оставили, не трогая. Вот в этом-то и вся беда была; думали, зачем оставлять, а дело-то вот какое: командир вишь рассудил, когда зажжем пароход, сойдем с него, то догоремши до пороха, разорвет «Могучий»до конца, чтобы, то есть, нехристям не достался. Когда все было готово к зажижке и поломали машину, командир приказал зажигать, а кочегар Иван Федор и говорить: «нет, отец родной, наложи сам руку»; тогда командир взял лучину, зажег в камбузе и внес огонь в жилой кубрик. После этого, мы словно звери лютые на свое детище озлобились: начали зажигать во всех концах пароход; огонь пошел ходить по всему так живо, что не успели мы опомниться, как он выскакивал уже со всех люков: был сух сердешный и выкрашен, значить, масляною краскою, так было где огню разгуляться. В это время неприятельские пароходы направились на наш рейд и отрезали пароход «Бердянск», так, что ему не куда были даваться; он возьми, да и бросься на берег. Командир наш, видно все имел думку, как бы скорей покончить «Могучий», чтобы врагу не достался: не смотря на то, что пароход был уже весь в пламени, приказал двум нашим кочегарам, Анищенке и Мамонтову, зажечь крут-камору, — там они и погибли, Царство им Небесное! А у самого, знаете, в руке футовой шалфеер (Фальшфейер) в длинных стапинах; велел поставить в боченок и протяг штапин; когда его зажгли, то не прошло и минуты, как ударил взрыв. Этим взрывом бросило командира с кормы с правой стороны на левую, под самую площадку, забросали его обломками так, что не видать; слышим, он сердечный едва вымолвил: «ребята! кто есть живой, спасите». Я был на баке и со мною четыре кочегара; высвободили его и понесли сквозь огонь, спустили на шестерку, стоявшую с левой стороны, у бака, снесли на берег, а там вынесли на базарную площадь, положили на стол, да так и понесли его в городскую больницу, где он и остался вместе с израненными на пароходе же, прапорщиком Ивановым и кондуктором Пальчиковым. Мы же, когда собралась вся наша команда, бывшая на пароходе «Бердянске», уже поздно вечером простились с кормильцем, горько заплакали и пошли к войскам, отступавшим в Феодосию, на станцию Парпач, и оттуда попали на Арабат. Много мы вытерпели, пока прибыли в Николаев. После узнали от возвратившегося из Симферополя прапорщика Иванова и кондуктора (он тогда в прапорщики вышел) Пальчикова, что и отец командир наш там же находился, жив и поправляется; вот мы на радости возьми и напиши ему письмо, авось полегчает ему, как узнает, что мы живы, здоровы.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя