В мае месяце 1839 года был предположен знаменитый хивинский поход и я с батальоном был переведен в Оренбург, где уже начинались приготовления к походу, в который мы я выступили 15-го ноября того же года, пользуясь дорогой, исследованной и нанесенной на карту, как я говорил уже, в первый раз Виткевичем. 
Перед выступлением, все войска были собраны за рекою Уралом, близ Оренбурга, составлено каре, отслужен молебен и прочтен всем высочайший приказ, которым экспедиционный начальник генерал-адъютант граф Перовский уполномочивался жаловать собственной властью чинами до майора включительно и наказывать смертью.
Во время похода нас сопровождали страшные бураны, вьюги и метели настолько сильные, что, несмотря на принимаемые предосторожности и на то, что колонны расставлялись на местах ночлегов в самых близких расстояниях, мы не видали друг друга. Военная дисциплина все время соблюдалась весьма строго и это иногда порождало недоразумения и плачевные ошибки; так, однажды рядовой, сбившись со своего поста и попав по нечаянности и невозможности отыскать свою — в другую колонну, был принят за дезертира и расстрелян.
Из похода этого в моей памяти осталось несколько особенно поразительных случаев, о которых я упомяну здесь, не вдаваясь в подробности, в немногих словах.
Близ Эмбенской крепости, по причине жестоких буранов и морозов, не дозволявших нам продолжать поход, мы принуждены были стоять в бездействии почти целый месяц и все это время продолжались холода на столько жестокие, что часовые замерзали на своих постах и буквально обращались в глыбы льда.
Взятых проводниками при верблюдах киргиз было с нами до 1,000 человек; многие из них в это жестокое и трудное время замерзли, а отсталые, страшась холода и подобной же участи, не хотели продолжать путь, так что вынуждены были для примера двух из них расстрелять. При исполнении этой казни, бунтовщики-киргизы оказали необыкновенный азиатский фанатизм и такое присутствие духа и фаталистическое отношение к жизни, что не дали даже привязать себя к роковому столбу, не позволили завязать глаз и до последней минуты с ожесточением продолжали уговаривать своих товарищей не повиноваться русским. По расстрелянии зачинщиков, остальные киргизы смирились и пришли в повиновение.
Предположено было срыть и очистить Ак-Булакскую крепость, где в это время находились поручики — Ездаков и Ерофеев с ротой, 50 человеками оренбургских казаков и одним легким орудием им велено было выпроводить больных из Ак-Булака в Эмбенскую крепость. При самом выходе из крепостных ворот, их внезапно окружили верховые хивинцы в количестве до 7,000 человек.
Команда не успела еще стянуться и постоит каре, как 40 верблюдов, навьюченных провиантом, один рядовой и поручик ездоков были схвачены; последнего долго тащили по земле наброшенным на шею арканом два верховые хивинца и, только благодаря одному рядовому, который успел убить наездников, поручик Ездаков успел освободиться от душившего его аркана и позорной участи, ожидавшей его, по рядовой пал жертвой геройского самоотвержения: трудно было бы изобразить перенесенные им неистовства хивинцев, долго мучивших и, наконец, изжаривших его на медленном огне.
Поручик Ерофеев, свидетель этой варварской сцены, совершавшейся на его глазах, до того был поражен ужасом, что не в состоянии был командовать, почему обязанность эту приняли на себя рядовые из ссыльных Бельчинский и Павловский и сформировав кое-как каре, прогнали хивинцев, отбив обратно захваченных ими верблюдов. Урон наш оказался незначительный.
За свой подвиг рядовые Бельчинский и Павловский произведены в офицеры, поручик Ерофеев в чин капитана и пожалован орденом св. Владимира с бантом, а рядовые в казаки, в числе 23 человек, награждены георгиевскими крестами.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Центральная Азия

Выехали в 8 часов. Местоположение здесь отличное, живописное: по ту сторону Кубани виднеются местами аулы мирных черкес, а по сю сторону — казачьи посты и пикеты; вдоль по дороге — цветущие кустарники терну, местами же — яблони и вишни. Дорога ровная, чудесная. Не доезжая Казанскую станицу, стоит огромный крест, и возле — маленький, огороженные забором; проехавши станицу, такое же кладбище, где похоронены 60 казаков с офицерами, убитые черкесами в 15 верстах за Кубанью 1827 года. Станицы выстроены здесь почти по одному образцу и обнесены двойным плетнем, образующим бастионы: внутренная сторона низка так, что покрывает человека только по пояс; между плетнями набита земля, взятая из рва, которым обнесена вся станица; в наружном плетне поделаны бойницы для ружей, в некоторых станицах есть пушки. При въезде и выезде есть ворота, которые на ночь запираются, у каждых ворот есть будка для часового. Станицы эти изобильны садами, коих цветущие теперь деревья издают прекрасный запах. У каждого хозяина есть свой сад.
Здесь по дороге верст уже нет, а на каждой версте — по нескольку туров (земляной вал) по обеим сторонам дороги для того, чтобы в зимние метели нельзя было заблудиться.
Вдоль по Кубани казаки содержат цепь, дабы черкесы не пробрались на сю сторону. Везде по дороге на середине между станциями находится казачий пост, то есть хата (одна или две), окруженная плетнем, преимущественнее на высоком месте у яров; на посту сем находится 40 человек казаков постоянно, обязанность их — делать беспрестанные разъезды, сменять пикеты и конвоировать проезжих. У каждого поста вблизи оного стоит минный шест, обернутый соломой, облитый смолой, иногда же кроме этого на верху шеста находится смоляной бочонок, дабы в ночное время можно было известить, зажегши оный, о переправе черкес. Между некоторыми станциями в местах, более способных для переправы черкес, находятся по два таковых поста. У каждого поста находится также вертикальный шест, на верху коего прибит дрюк (шест, жердь), параллельно земле по концам коего висят сплетенные из лозы кошеля, дабы днем извещать о переправе черкес и давать знать о приближении начальника, а потому, если поднимается кошель, висящий к стороне Кубани, то это означает тревогу, если поднимается висящий ближе к нам, то тем извещают о приближении областного начальника или другого генерала, дабы на станциях приготовляли лошадей, и по этому сигналу казаки выезжают из станиц своих навстречу начальнику. Если поднимаются оба кошеля разом, то это значит, что разъезд, посланный поутру, возвратился и нашел, что между станциями все благополучно. У каждого поста для часового есть будка, сделанная вроде гриба с соломенной крышей; если же пост находится не на кургане, а на ровном месте, то будки таковые устраиваются на длинных шестах, и часовой всходит в оную по лестнице. Между каждым постом и станицей есть по нескольку пикетов, число коих зависит от местоположения. На каждом пикете стоит по два часовых, пикеты устраиваются около яров на возвышенных местах, для часового сделана будка, а для другого, который отдыхает, — плетеная мазанка; у каждого пикета пасутся заседланные лошади, дабы в случае тревоги сказать на сборное место. У каждого пикета устроенны такие же сигналы, как и у постов, Я говорю про дневные пикеты; на ночь все пикеты снимаются и становятся секретные посты почти на каждой версте, состоящие из 6 казаков, в низких местах и более в таких, где можно переправиться вброд. Несмотря, однако ж, на все эти предосторожности, черкесы прорываются и угоняют иногда скот.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

На половине пути в этой пустыне, мы встретили семь человек несчастных Персиян, захваченных в плен Туркманами и теперь шедших в Бухару, где они, вероятно, поступят в продажу. Пятеро из них были скованы один с другим и ступали с трудом по сыпучему песку. При виде их, в нашем караване раздалось общее восклицание соболезнования, которое, по видимому, глубоко тронуло несчастных страдальцев: они плакали, устремляя на нас печальные взоры, когда последний верблюд проходил мимо по направлению к их любезному отечеству. Так как верблюд, на котором я ехал, находился на конце поезда, то я остановился, чтоб расспросить об их печальной участи и узнал, что они несколько недель тому назад были захвачены Туркманами в Гаине, близ Мешеда, в то время, как необходимость возделывания полей вызвала их из-за пределов жилищ. Они были чрезвычайно изнурены, жажда их доходила до высшей степени: я отдал им все, что мог, т. е. один арбуз, который, не смотря на всю ничтожность подаяния, они приняли с признательностью. Путешествуя таким образом в пустыне, какое страшное понятие должны были иметь эти несчастливцы о стране, в которую вели их! Туркманы не оказывают большого сострадания к своим персидским невольникам: да и можно ли ожидать иного обращения от людей, проводящих всю свою жизнь в торговле рабами. Они давали им самые скудные порции пищи и воды, с тою целью, чтоб истощить их силы и таким образом предупредить побег: другого зла Туркманы не причиняют своим невольникам. Молва о том, что эти людокрады подрезывают им пятки и продергивают веревку вокруг ключицы, не имеет никакого основания: такое увечье неминуемо уменьшало бы цену товара. Эти несчастливцы претерпевают гораздо большее бедствие — они теряют свободу.
Достигнув к утру места нашего привала, мы имели возможность вполне рассмотреть все общество нашего каравана. В нем было более восьмидесяти верблюдов и около 150 человек путешественников, из которых некоторые принадлежали к числу первоклассных торговцев, сопровождавших лично свои товары в Персию. Некоторые из этих людей ехали в корзинах перевешанных на верблюдах, другие верхом на лошадях, или на ослах; одним словом все, даже самые бедные, имели какое нибудь животное, служившее им для путешествия. Конники ехали впереди верблюдов, и опережая их, по временам сходили с лошадей, ложились на Землю и, держа в рук поводья, на несколько минут забывались сном, в ожидании пока приблизится караван. Новизна такого зрелища представляла для нас много любопытного. В числе наших спутников находилось восемь, или десять Персиян, которые, проведя в Туркестане несколько лет в рабстве и купив себе свободу, теперь украдкою возвращались на родину. Эти люди находили большое удовольствие в беседах с нами; многие из них, сильно привязавшись к нам во время путешествия, приносили нам дыни, резали для нас баранов, добывали воду и всегда выказывали готовность к услугам. Некоторые из них попадались в плен не менее трех раз и не менее трех раз выкупались из неволи, ибо Узбеки как-то легко поддаются обману со стороны своих рабов, наживающих деньги в их службе. Имея часто случай говорить с пленниками, я  в одинаковой степени соболезновал как о их минувших страданиях, так и о настоящих опасениях. Их богатые соотечественники, находившиеся в караване, поручили им часть своих товаров, чтоб этим отвлечь от них внимание, дав им возможность походит более на торговцев, чем на выкупившихся рабов: персидский купец в караване почти всегда безопасен. Не взирая на такую предосторожность, какой-то жестокосердый негодяй выдал их на берегах Окса, в следствие чего одного из них снова отправили в Бухару, а другие только после многих хлопот успели переправиться чрез реку. Малейший намёк жителям Оргенджа об этих людях, вероятно, преградил бы им дальнейший путь, и потому для устранения такого несчастия, им даны были надлежащие наставления. Каковы должны быть чувствования этих бедняков по мере приближения их к Персии! Один из них говорил мне, что у него осталась жена с многочисленным семейством в то время, как он был продан в неволю лет двадцать пять  тому назад, и что с тех пор он не имел об них никакого известия. Если кто нибудь из этого семейства остался в живых, то, вероятно, отец явится между детьми своими, как пришлец из могилы. Другой несчастный рассказывал мне повесть не менее трогательную: он был захвачен со всем своим семейством и со всеми жителями своей деревни близ Туршиша и перепродан каким-то хоразанским начальником Туркманам, которые при этом случае отвели более ста невольников в Бухару. В Маймани, лежащем на пути, они были перепроданы другим Туркманам и, наконец, окончательно отведены в Бухару, где все поступили в собственность трех отдельных владельцев: жена его была куплена одним, дочь и сын другим, а сам он третьим. Но вскоре какой-то благодетельный человек, узнав о его несчастиях, купил ему свободу, ибо считал это делом угодным пред лицем Бога. Бедняк долго жил в Бухаре, как птица близ своего разграбленного гнезда, в надежде освободить и других  членов своего семейства; но ему это не удалось и потому он теперь возвращался в отечество, дабы возбудить, если только будет возможность, сострадание и участие в тех, которые знали его во дни счастия. Повести, рассказываемые здесь о несчастиях, причиняемых человечеству грабителями Туркманами, раздирают сердце.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Индия

Прибыв на почтовую станцию напротив Астрахани, я переправился на пароме, управляемом калмыками, через величественную Волгу, ширина которой здесь была с версту, и вечером 21 августа после десятидневного пути из Москвы прибыл в город, называемый «царицей Каспийского моря», где снял две комнаты в частном доме.
Я воспользовался прекрасным, теплым вечером и полной луной, чтобы побродить по Астрахани, насчитывавшей тогда 45 тыс. жителей и удаленной от Петербурга на 2102 версты. Улицы широкие, но, за исключением Московской, немощеные, так что летом на них толстый слой песка, а осенью и весной непролазная грязь.
22 августа, в годовщину коронования покойного императора Николая, я представился коменданту города полковнику барону Ребиндеру и военному губернатору генерал-лейтенанту Тимирязеву. У последнего по случаю праздника был торжественный прием. Генерал-лейтенант Тимирязев принял меня очень любезно, тотчас же взял с собой на парад, пригласил на обед, представил мне свою супругу, любезную образованную даму высшего света, необычайно высокого роста. Вечером мы наблюдали фейерверк, и я принял участие в небольшом бале в доме губернатора, так что в первый же день моего пребывания здесь я познакомился с местным мужским и женским обществом. Вечером 23 августа генеральша Тимирязева пригласила меня в свою ложу в театре — так я впервые увидел представление в провинциальном театре. 24 августа губернатор представил меня архимандриту. Мы позавтракали у него, а затем архимандрит показал мне собор Астраханского Кремля, где во времена казачьего атамана Стеньки Разина в 1670 г. разыгрались ужасные сцены. Из окон квартиры почтенного архимандрита открывался очень красивый вид на город и Волгу.
30 августа был бал в Дворянском собрании, и я сопровождал генеральшу Тимирязеву, которая хотела мне показать весь цвет астраханских красавиц, и действительно, это был прекраснейший венок из молодых женщин и девушек... Явно преобладал южный тип: среди 50 или 60 дам, собравшихся на бал, я увидел лишь одну-единственную блондинку, все остальные были жгучие брюнетки с чудесными черными глазами, роскошными волосами и перламутровыми зубами... В их жилах текла армянская кровь, так как большинство жителей Астрахани были армяне или смесь русских и армян. Первую неделю моего пребывания в Астрахани я провел просто замечательно, всюду встречал радушный прием, особенно в семье бравого коменданта, его зятя Оссе, у А., молодая жена которого слыла первой красавицей города; действительно, более красивых глаз и прекрасного цвета лица я не видел.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Когда отряд прошел значительное расстояние по дороге вперед, колонна г. м. Тухолки отдыхала у ручья, а две роты 39-го егерского полка, рассыпанные в арьергардные стрелковые цепи, вели учащенную перестрелку с неприятельскою кавалериею. Тогда, по сигналу из главного центра, скрывавшаяся в засадах за стенами оград монастырских садов, колонна кавалерии из трех полков и пехоты до двух тысяч человек волонтеров, сформированных в г. Тавризе при принце Абасс-Мирзе, одновременно произвели атаку на колонну Тухолки. Генерал Тухолка приказал: «взять орудие на передок резвым шагом», и желал присоединиться к отряду, но был окружен конницею и пехотою неприятеля. В те минуты по данному у неприятеля сигналу масса кавалерии с гиком бросилась в атаку на арьергардных стрелков (в числе которых находился и я), резервы коих и ближайшие в боковой цепи люди успели присоединиться к баталионной колонне, а остальных людей, бывших в рассыпном строю, скоро обхватили, рубили и увозили в плен; в том числе в рукопашном бою нанесли и мне пять сабельных ударов: в голову и шею с обеих сторон; я был повален на землю и, находясь в бессознательном положении, поднят двумя спешенными всадниками; других раненых солдат, лежавших около меня, также разбирали; с убитых отрубали головы и увозили в стан.
В тот момент подъехали еще до 20 или более всадников; из них несколько спешились, быстро подбежали, желая отнять меня у прежних двух, чтобы убить и отрубить голову; но поднявшие меня всадники крикнули громко на вновь подошедших. Затем один из всадников, державший меня за мундир у груди, стоя спереди, обнял меня обеими руками вокруг шеи и прикрыл своею головою мою голову, а другой защищал меня сзади; желавший же меня отнять ударил меня полосою сабли в левое бедро, освободил мою руку, быстро подбежал к своей толпе и все спешенные сели на лошадей и поскакали к баталионной колонне. Всадник же, который меня спас, усадил на лошадь сзади седла и вместе с товарищем своим увезли меня в плен.
Только что мы тронулось в путь, как я услышал душу раздирающие крики раненых, которым саблями или кинжалами рубили голову для трофея. Проехав поле сражения, мои всадники остановились на отдых, слезли с лошадей, сбросили и меня у ручья. Там у ручья тогда находилось уже много всадников, стоявших и проезжавших по воде, освежая своих разгоряченных и утомленных от зноя коней. Я лежа дополз к берегу и между ног лошадей пил сгущено-мутную воду, но не мог утолить жажду — душа и тело горели. Мне приходила мысль, что все те, которые мученически прекратили свою жизнь, когда им отрубали головы, были счастливее меня и всех тех, которые оставались живыми пленными на продолжительное мучение. Оба взявшие меня всадника подошли ко мне, подняли и начали снимать с меня верхнее платье, мундир, галстук, сапоги и нижнее белье, оставили на мне одну рубаху. Я равнодушно наклонился лицом к земле, воображая, что моя голова будет отнята также, как были отрублены у многих раненых и с мыслью в уме к Всевышнему Создателю вселенной твердил только: «Господи, спаси мою отроческую душу». Но державшие меня подняли и в это время я увидел на левой стороне ручья как вели пленного и раненого сабельным ударом в голову и всего облитого кровью товарища моего, юнкера Михаила Сахина, сына высокоблагородного помещика Екатеринославской губернии.
После того один из всадников подошел ко мне с волосяным арканом, взял мою руку, обвязал ее у кисти одним концом аркан, другим привязал к седлу лошади. Все сели на коней, а меня заставили идти пешком; тянувший меня аркан понуждал двигаться; я ступал босыми ногами на острые камни и колючие растения; ехавшие же сзади всадники понуждали меня идти скорее, ударяли меня ремневыми плетьми, приговаривая: «и урус киназ», (русский князь); пехотные же сарбазы подгоняли ружейными прикладами; один из солдат пронзил меня штыком, глубоко прошедшим в ягодицу левой ляшки. Я упал в изнеможении; тогда мой всадник остановился, поднял и посадил меня верхом на лошадь и таким образом довезли меня вечером того дня в свой стан, расположенный в 15-ти верстах от монастыря Эчмиадзин.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Персия Российская империя

В этот день я, по обыкновению, был в ауле на базаре, купил что надобно и к вечеру возвратился домой в Незапную, отдал отчет и деньги Фавишевичу. Поблагодарив, он сказал мне:
— У нас в лавке совсем нет коровьего масла. Сегодня последнее взяли в полковую квартиру. 
А завтра утром опять потребуется как полковнику, так и офицерам.
—- Масло я сегодня приторговал у одного татарина, — доложил я Фавишевичу, — только не дал ему задатка.
Тогда Фавишевич стал просить меня, чтобы я шел в аул и дал татарину задаток и чтобы масло было доставлено завтра рано утром в лавку. Хоть мне и не хотелось итти, потому что весь день провел на ногах, бегая по аулу, но я хорошо знал полкового командира, и просьба Фавишевича мне показалась основательной. Я пошел в аул. Солнце закатилось за горы, с которых потянулся ужасно густой туман. Близ обвахты попался мне навстречу знакомый унтер-офицер и спросил:
— Куда так поздненько идешь?
— В аул, — отвечал я.
— Смотри, Николай Николаевич, — сказал мне унтер-офицер, — теперь ходить опасно, как бы тебя чеченцы где не схватили. Проклятые азиаты замысловаты; они знают, что при тебе всегда есть деньги. Подкараулят и отправят в горы, а то так прямо на тот свет.
— Вот вздор какой, — сказал я, — позже ходил да с рук сходило. Авось, и теперь ничего не случится.
Мы расстались.
Когда я шел по улицам аула, было уже темно, и я с трудом отыскал саклю татарина, у которого утром сторговал масло; дал ему задаток и приказал привезти масло завтра пораньше. Отсюда я зашел в наш духан, где сиделец отдавал мне вырученные им деньги 200 руб.; но денег этих я не взял до завтра. Посидев немного в духане, я пошел домой. Темнота была ужасная — хоть глаз выколи. При выходе за аульские ворота меня окликнул часовой:
— Кто идет?
— Маркитант, — отвечал я.
От ворот дорога шла под гору, а справа — к реке Акташу — крутой яр. Я шел близ самого утеса. Как раз на половине дороги от аула и форштата меня вдруг схватили неизвестные люди и потащили под гору к Акташу; вниз я скатился с ними по снегу.
Я вздумал было кричать часового, но хищники обнажили свои кинжалы и приставили их к моей груди. Я обмер. Потом хищники надели мне на голову какой-то башлык, перевязали его так, что я не мог ничего уж видеть; руки мои тоже связали ремнями и повели. Мы прошли близ какой-то водяной мельницы, где я слышал разговор на кумыцком языке.
Перешли вброд реку, вероятно Акташ; потом повели меня далее; но куда — я не понимал. Где-то вдали послышался лай собак. Тут спутники мои начали разговаривать между собой по-чеченски; этого языка я почти не понимал. Прошли по снегу так версты 4. Лай собак стал слышнее. Перешли еще раз реку по колено, и я полагал, что это опять-таки Акташ. Мы поднимались как будто на гору. Потом хищники остановились и начали кого-то окликать. Откуда-то сверху тихо отвечали, потом что-то сбросили. Хищники перевязали меня веревкой поперек живота, развязали руки и по-кумыцки сказали: «уста аркан» (держись за веревку). 
Я это сделал. Меня потащили вверх, где, сажени через три, я был принят за руки двумя человеками, которые вели меня потом с четверть часа. Затем они связали мне руки назад, толкнули в какой-то чулан, хлопнули дверью и заложили ее цепью.
Мое новое помещение оказалось не из теплых: в него со свистом врывался холодный ветер. На мне была тогда бешметь и легкая на вате шинель; промокшие ноги холодели, связанные руки коченели. Я стоял на ногах, боясь ходить или двигаться. Так прошло довольно времени. Потом кто-то вывел меня в другое помещение и развязал мне голову. Тут я увидел большую саклю, которую освещало горящее на табуретке сало. Передо мной стоял кумык — высокий, стройный, широкоплечий, которого я никогда не видел. Он спросил меня:
— Танимсан менеке (знаешь ли меня) ?
— Бельмейма (не знаю), — отвечал я. Тогда кумык, указав мне на табуретку, сказал:
— Ултар (садись).
Я исполнил это приказание.
Кумык вынул из кармана нож и начал его оттачивать на бруске. У меня волосы на голове становились дыбом, сердце мое так сильно забилось, что, полагаю, и кумык мог слышать это биение моего сердца. Я мысленно прощался со своими родными и со всем светом, полагая, что настали последние минуты моей жизни. Кумык кончил точить нож, подошел ко мне, прижал к себе мою голову и, сказав «коркма» (не бойся), принялся мылить мне голову.
Я догадался, что он будет брить мои волосы. Сердце мое стало отходить. Кумык обрил мои волосы, подстриг бороду, надел на меня шапку, завязал тем же башлыком, отвел меня в прежний чулан и безмолвно затворил за мной дверь.
Эту ночь я проводил очень беспокойно; от холода не мог сомкнуть глаз. Пропели в ауле петухи.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Завидовал я Илье Федоровичу и надумался: как бы и мне попасть на Кавказ? Случай скоро представился; приносят мне приказ по полку, и при нем лист с заголовком: "Список желающим участвовать в предстоящей в сем году экспедиции на Кавказ". Я перекрестился и вписал свое имя.
Охотников нашлось много, между ними и такие, которые по молодости службы не имели на то права; серьезными кандидатами оказались: поручики кн. Александр Федорович Голицин-Прозоровский, Николай Николаевич Хозиков, подпоручики: я и Горожанский.
На другой же день потребовал меня к себе командир полка ген.-адъют. Микулин, человек, преданный всецело службе, любимый полком, но весьма пылкого характера, что и заслужило ему прозвище Василий Горячий. Я нашел его в тревожном расположении духа. "Что значит", спросил он меня. "Зачем ты хочешь ехать на Кавказ? Или ты чем-нибудь в полку недоволен?" — Я ему отвечал, что я полком дорожу и очень к нему привязан; счастлив дружбою товарищей и благорасположетем ко мне моего командира, но что желание мое быть полезным службе и подготовиться к боевой деятельности, — желание весьма понятное в каждом из нас. "Tout cela est bel et bon, mon cher", выговорил он с насмешливой улыбкой. "Mais eсoutez moi: ne gate pas la carriere qui s'ouvre devant Vous".
Я узнал впоследствии, что он хотел взять меня в полковые адъютанты, на место назначаемого на должность адъютанта к великому князю Михаилу Павловичу штабс-капитана М. А. Катенина.
Я благодарил от всего сердца доброго моего командира, но остался при своем мнении.
Сухо он меня отпустил и в последующие за сим 5–6 дней даже отворачивался при встрече со мною. Призывал он меня еще раз; "прошу тебя остаться", говорил он, "ты меня выведешь из затруднения, так как я дал слово кн. Лобанову послать на Кавказ его племянника Горожанского".
Нужно сказать, что Горожанский, при всех его добрых качествах, был человек далеко не военного пошиба и при том весьма слабого здоровья.
Соглашение не состоялось и в это свидание; решено было прибегнуть к жеребью. Мне достался счастливый билет, который я уже никак не уступил, несмотря на просьбу Василия Яковлевича передать его Горожанскому.
И так на Кавказ! Благодарю Господа, что он сподобил меня пройти через эту школу, — я ей обязан многим.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Киргизский народ разделятся на 3 орды: Большую, Среднюю и Малую. Каждая орда разделяется на волости, заключающие в себе каждая от 3 до 5 тысяч юрт, под управлением Султанов; а волость разделяется на аулы, имеющие каждый от 30 до 70 юрт, под управлением почетных биев или старшин. Они не платят никакой дани; кочующая жизнь избавляет их от большой подчиненности, и право сильного господствует там во всей силе. Сие столь гибельное для общества право поселяет почти беспрестанную вражду между волостями; они часто ездят по ночам партиями к соседам для баранты или отгону скота, за который с обеих сторон дерутся с остервенением; жены их, будучи также хорошими наездницами, сражаются вооруженные кольями и бердышами, и едва ли не превосходят в лютости мущин.
Киргиз имеет при себе ружье с фитилем, дротик, бердыш, саблю, лук и стрелы.
Народ сей исповедует Магометанскую веру, которая дозволяет им иметь столько жен, сколько тот в состоянии прокормить. Женщины их самым большим бесчестием почитают бесплодие; оне статны, пригожи, сильны и здоровы.
Так как Киргизы свято сохраняют данное обещание; то сватовство делается между отцами при самом младенчестве их детей. Отец мальчика посылает сватов с предложением сыновней руки, обещая дать за сие калым, состоящий из стольких-то Калмыков, лошадей и рогатого скота, - и будущий женихов тесть, дав на сие согласие, посылает ежегодно к своему свату для получения части обещанного калыма. Когда сговоренные подрастают; то их знакомят друг с другом, а потом жених ездит гостить на неделю и на две к невесте.
Будущий тесть за 1/4 версты от своего жилища становит для жениха особую юрту. Женщины на каждую ночь приводят к нему невесту и оставляют с ним наедине; но скромность, можно сказать, взлелеянная между сими грубыми дикарями, не дозволяет жениху употребить и самомалейшую дерзость против невесты. В назначенный для свадьбы день сбираются родственники; невеста сквозь решетку поднятых пол у юрты протягивает к жениху, который стоит под открытым небом, руку; мулла спрашивает их о согласии, и потом, соединяя руку жениха с невестиною, читает молитву. После сего они делаются уже супругами.
Если бы узнали, что невеста не сохранила до брака свою непорочность (чтo слишком редко случается); то сваты убивают убранную женихову лошадь, раздирают в лоскутки его платье, и осыпают невестиного отца ругательствами.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя