Крепости хивинские не вооружены пушками, за исключением Бента у выхода из Аму-Лаудана, где имеются три орудия весьма малого калибра. Внутренность Кунграда представляет в настоящее время самый печальный вид. Дома представляют одни голые стены без крыш. Только дом бывшего есаула-баши Кутлу-Мурата, занимаемый ныне правителем Кунграда, уцелел и еще несколько ближайших к нему мазанок, в которых помещаются пустые лавки. Остальное пространство занято кибитками, густо поставленными, в которых помещаются жители вместе с пришедшими к ним на помощь туркменами. Везде страшная грязь и нечистота. При въезде нашем в город повторилась сцена, бывшая на берегу. Оборванная толпа провожала нас до самого дома Магомета-Фаны. У ворот дома лошадей наших снова взяли под уздцы и ввели через двор между двумя шеренгами туркмен и узбеков, из коих многие были вооружены двухствольными охотничьими ружьями. Воинство это было поставлено с целью показать могущество избранного хана.
Сойдя с лошадей, мы вошли чрез темный коридор под навес, где находился Магомет-Фана со своими приближенными. Тронный зал Магомет-Фаны составляет небольшой дворик, докрытый до половины, другая половина крыши не имеет для освежения воздуха и для того; чтобы по вечерам можно было от комаров раскладывать курево. Направо от дверей находились подмостки, весьма грубо сколоченные, аршина в полтора вышиной, даже не окрашенные, на подмостках разостлан был ковер. Это возвышение составляло трон избранного кунградцами хана.
При входе нашем он сидел на своем троне, самые приближенные на коврах, разостланных по обеим сторонам его, остальные, в числе около пятидесяти человек, стояли и сидели поодаль. Магомет-Фаны-Софи — человек лет сорока, высокого роста, атлетического сложения, его густая черная борода оттеняет лицо, которое можно бы назвать красивым, если бы в нем было более выражения. Вглядываясь в черты лица, как-то не верится, что этот человек без всяких средств успел сделать переворот, объявил себя независимым от хивинского хана и девять месяцев держался на своем месте. Кажется, он был только предлогом для беспокойных и жадных к добыче туркмен, в руках которых он совершенно находился. Перевороту этому также много способствовали несправедливость и жестокость ого предшественника.
На выраженное мною приветствие от имени начальника экспедиции капитана Бутакова и на поздравление об избавлении Кунграда от осады хивинцами, которые, узнав о нашем прибытии, поспешно удалились, Магомет-Фаны отвечал, что он давно нас ждал, что мы его избавители и что он сам, весь народ, все имущество, жены и дочери принадлежать нам и что в точности будут исполнены все наши требования. Когда я ему передал, что суда наши за мелководьем не могут прямо прибыть к Кунграду и что начальник экспедиции просит его содействия для найма лодок для скорейшей перегрузки, то он отвечал, что сейчас же сделает распоряжение, чтобы все лодки прибыли к нам бесплатно. Я поблагодарил его и вместе с тем сказал, что лодочникам будет заплачено, потому что мы ничего без платы брать не станем. Ответ мой возбудил удовольствие присутствующих, привыкших к насилиям своих союзников-туркмен.
Нас пригласили сесть и подали нам чурек (лепешки), маленькую голову сахару и корзину абрикосов. Мы оставили в стороне чурек и сахар и обратили свое внимание на абрикосы. Когда мы приступили к прощанью, один из прислужников хана стал разносить абрикосы присутствующим, в том числе поднесь и казаку, бывшему с нами. Казак спросил у меня разрешения взять предлагаемое, что привело в неописуемое недоумение туземцев, не имеющих никакого понятия о дисциплине вообще и нашей в особенности.
Я спросил хана, много ли вреда нанесли им хивинцы во время осады. Он отвечал, что все сады и пашни на противоположном берегу уничтожены. К этому он прибавил, что с тех пор, как милосердный Бог помог ему умертвить Кутлу-Мурата (вероятно, предшественник Магомета-Фаны.) со всеми его приверженцами, прошло уже девять месяцев, в продолжение которых он и весь народ разорились на содержание союзников их туркмен, что у него в настоящее время, кроме сабли, которую он поднял, ничего не осталось и что он возлагает всю свою надежду на нас.
Обменявшись с ним еще несколькими фразами, я простился и просил дать мне провожатых для выбора места для отряда. Он тотчас же исполнил мою просьбу, прибавив, что в нашей воле остановиться где нам будет угодно, в самой ли крепости, вне оной или в одном из садов его.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Конечно, как и во всяком отряде, был и у нас тоже свой базар, куда из ближайших мирных аулов почти ежедневно приезжало к нам несколько человек чеченцев — иные, чтобы посатовать (Сатовать — заниматься меною или продажей вещей) своими местными произведениями, а другие, — просто поболтаться между русскими, с которыми многие из них успели уже давно не только познакомиться, но даже и покуначиться (Покуначиться — подружиться). И вот в числе этих чеченцев приезжал к нам нередко чеченец, по имени Муртуз-Али, который, считаясь моим кунаком, почти всякий раз заходил ко мне в палатку и всякий раз повторял мне неизменно, что я его самый большой кунак. Это был ловкий, хорошо сложенный, лет двадцати семи чеченец, с красивыми чертами лица типичного кавказского горца и плутоватыми бойкими глазами. Ходил он всегда чисто и даже щеголевато одетым, с заломленной назад косматой папахой на голове и постоянно в нашем лагере чем-нибудь сатовал: то коня какого-нибудь продает, то, смотришь, в руках у него шашка, обделанная вся в серебро, которую он предлагает менять на коня. Где и каким путем Муртуз-Али приобретал эти вещи, конечно, известно было только одному Аллаху, но к чести этого горца надобно сказать, что всегда он держал себя с большим достоинством и пользовался нашим общим доверием.
Часто заходя ко мне, Муртуз-Али особенно доволен бывал, если я угощал его нашей араки (Араки — русская или кавказская водка), которую, по секрету, разумеется, от своих, он потягивал весьма охотно. И ведь иной раз так бывало налижется, что и языком уже перестанет владеть, а память не теряет, и, что бы в это время вы ему ни сказали, он этого не забудет никогда.
Наездник Муртуз-Али был лихой, и замечательно то, что, как бы много бывало ни выпил он нашей забористой водки, но стоило ему лишь подойти к своему коню, и не успеешь глазом моргнуть, как он уже сидит на нем, и притом еще таким козырем, точно его кто гвоздем пришил к седлу.
За мое ли гостеприимство, или просто по влечению ко мне, но Муртуз-Али во всем старался выразить мне свое расположение и не раз даже искренно уверял, что для меня он пойдет на все, хотя бы даже и знал наперед, что за то ему будет секим башка (Секим башка — срубить голову).
Муртуз-Али был уже довольно обруселый чеченец и так порядочно говорил по-русски, что мы могли объясняться с ним всегда без переводчиков. И вот однажды, когда мы были одни в палатке, я сказал ему:
— Слушай, Муртуз-Али, я никогда не видал ваших горских красавиц. Ты хороший мне кунак, и знаю, что славный джигит (Джигит — молодец, ухарь). Покажи мне такую красавицу, лучше которой нет у вас.
Не ожидал ли чеченец услышать от меня что-либо подобное, иди у него мелькнуло в то время иное что-нибудь в уме, но при моих словах он как-то загадочно улыбнулся, помолчал некоторое время, как бы соображая что-то, и, окинув меня своими лукавыми глазами, медленно проговорил:
— Ты правду говоришь, Сергей, красавиц много у нас, но по нашему адату тебе их видеть у нас нельзя. Узнают об этом чеченцы — и твоя и моя голова тогда пропали.
Я отлично знал строгие нравы горцев и, заговорив об этом с Муртуз-Али, нисколько на самом деле не рассчитывал, чтобы моя сумасбродная идея могла когда-нибудь осуществиться, а потому весь разговор наш об этом обратился в шутку, и дело тем кончилось. Муртуз-Али опять, как водится, нарезался у меня и к ночи уехал в свой аул.
Прошло после того несколько дней. Муртуз-Али в лагерь к нам не показывался, и я уже совсем было забыл о нашем с ним последнем разговоре, как вдруг однажды, в глухую и довольно темную ночь, когда я и поручик Рентель, живший вместе со мною, собирались ложиться спать, полы палатки нашей зашевелились, и в нее тихо и осторожно пролез вооруженный с головы до ног Муртуз-Али.
Странным очень показалось нам это позднее посещение нас горцем, но Муртуз-Али был совершенно трезв и даже я заметил, что он как будто был чем-то озабочен.
Войдя в палатку и прикоснувшись в знак приветствия рукою к своей папахе, он без всяких околичностей обратился прямо ко мне и, нагнувшись к уху, тихонько произнес:
— Вели седлать коня, Сергей, и поедем в аул.
Я с недоумением посмотрел на чеченца, желая разгадать, куда и зачем он зовет меня, и — сказать правду — очень  недоволен был его визитом, потому что в тот день сравнительно поздно вернулся с фуражировки, и мне хотелось пораньше лечь спать.
— Ты сказал, — продолжал чеченец: — что хочешь посмотреть наших чеченских красавиц. Поедем со мною в аул за Фортонга — ты увидишь там одина чёх якши марушка (Чёх якши марушка — очень красивая женщина).
Сказав это, Муртуз-Али ловко прищелкнул языком, как будто он сам предвкушал это интересное для меня свидание и не допускал, кажется, мысли, чтобы я мог отказаться почему-нибудь от такой поездки, добавив:
— Только надевай, пожалуйста, поскорей своя черкеска, и поедем чичас (Чичас — сейчас).
Как ни неожиданно для меня было получить такое предложение от Муртуз-Али, и как ни далек был я от желания ехать за Фортонгу, а тем более рисковать собою для того только, чтобы полюбоваться какой-то чеченской красавицей, тем не менее отказаться совсем от поездки с Муртуз-Али, когда этот полудикий горец устроил ее именно для меня и, может быть, даже не без риска для самого себя, и дать тем, пожалуй, ему повод заподозрить меня в трусости и недоверии к нему мне не хотелось, и поразмыслив я отвечал, что поеду с ним в аул, но с одним лишь условием, чтобы непременно вернуться в лагерь до рассвета.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

На одной станции, не доезжая Чимкента, совершенно неожиданно нам представились две физиономии мужа и жены, олицетворявшие вышепомянутую голодную подчиненность. Они были и без того крайне огорчены, что, по недостатку лошадей, пришлось отстать от генерала и лишиться его высокого покровительства, а наш наезд встревожил их окончательно. Способных к движению оказалось на станции всего только четыре тройки, и из них мы брали десять лошадей, так как, по тщательному допросу, произведенному капитаном, обнаружено, что чиновник этот, собственно, только метил в чиновники, а в действительности был не более, как канцелярский служитель из дворян, или статский юнкер, как его назвал капитан.
Надобно было видеть, как вломилась в амбицию и расходилась вторая половина этого статского юнкера, когда ей объявили, что для них остались только две лошади, и то без ямщика.
— «Знать ничего не хочу! чтобы были три лошади и ямщик!» кричала она станционному казаку: «я не поеду на паре и не хочу оставаться; на все решусь, умру, а не попущу нас обижать».
Доктор, испуганный таким азартом, обратился ко мне за советом: не уступить ли им одну лошадь, пусть бы себе ехали, а то как бы не случилось какого нибудь несчастия...
— «Помилосердуйте, доктор! неужели вам еще не опротивело мыкаться в дороге, чтобы из-за каприза этой госпожи рисковать остаться где нибудь на полстанции? Такого несчастия вы боитесь от того, что она прождет лишних несколько часов?»
— «Да ведь кто знает, она говорит, что на все решится»......
— «И прекрасно сделает! А что бы вы знали, на что именно она решится, я вам расскажу случай. Один господин, путешествуя верхом, остановился на ночлег в постоялом дворе; лошадь поставили в конюшню, а седло он внес в комнату. На другой день ему докладывают, что лошадь украдена. Господин, само собою, раскричался на хозяина, посулил ему судом, показал в перспективе Сибирь и каторжную работу и, в заключение, сквозь слезы объявил, что если лошадь не найдется, то он посягнет на последнюю крайность, на которую, в подобном же случае, решился бедный покойный его отец. Хозяин, вне себя от таких ужасов, бежит по околодку, кричит об угрожающем несчастии, пугает встречного и поперечного, и так удачно, что укравший лошадь, из боязни, и в самом деле какого-нибудь чересчур трогательного скандала, поторопился лично возвратить лошадь владельцу, как бы пойманную им на дороге....... В награду за такую услугу, он просил его сказать: на какую именно крайность решился бедный покойный его батюшка, когда у него украли лошадь?
— «Очень просто: он взял седло на плечи и пошел пешком», ответил господин.
— «Гм, — так-с, — чего же проще! промычал вор, почесывая затылок».
— «Точно на такую же крайность решится и эта госпожа», прибавил я: «запрягут им в кибитку пару лошадей, муж сядет на козлы, возьмет возжи и они преисправно себе поедут».
Так и случилось: мы вдоволь нахохотались над уморительной фигурой статского юнкера, восприявшего, наконец, бразды правления над парою полудохленьких кляченок, и только одним часом раньше его приехали в Чимкент.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

В особой кибитке к незатейливому столу радушного хозяина собрались человек двенадцать самой разнородной военной публики: здесь вы бы нашли все переходы от мелкого затертого офицера какого-нибудь штаб-квартирного захолустья до патентованного аристократа с берегов Невы, прилетевшего участвовать в экспедиции в качестве фазана, — термин, хорошо известный еще со времен Кавказской войны. Между ними я с радостью встретил несколько старых знакомых…

Вы, конечно, знаете, что в походе забывается отчасти та рознь, которая существует в общественном положении людей и они знакомятся и сближаются очень скоро. Через четверть часа мы все сидели вокруг стола, почти как старые друзья, — кто на складном табурете, кто на опрокинутом боченке, — занятые общею оживленною беседой. Меню первого нашего походного обеда, — обеда штабных, следовательно наиболее счастливых в отряде, — было для меня настолько ново, что передаю здесь на ваш гастрономический суд: суп из консервов, шашлык из молодого верблюда и что-то кисло-сладкое из жестяных коробок.

Усердно запивая этот во всяком случай оригинальный обед, мы просидели за столом несколько часов. Беседа вращалась, конечно, вокруг предстоящего похода. Но прежде, чем резюмировать все, что было здесь говорено о предметах, имеющих прямое соотношение к походу, я слегка познакомлю вас с нашим обществом.

Начальник отряда, как я уже говорил, полковник Ломакин человек пожилой и простой в обращении. Бросив еще в молодости службу в артиллерии, он перешел в военно-народное управление Дагестана и последние годы был приставом мангышлакских Киргизов. Ему поручен отряд, как более знакомому со здешнею степью и ее населением.

Заменяющий начальника штаба, подполковник Гродеков, производит впечатление сериозного и способного молодого человека. Надо только пожелать, чтоб его неопытность не повлияла на сериозное наше предприятие.

Два подполковника генерального штаба — два резкие контраста. Первый из них, Пожаров, имеет вид ученого архивариуса, да он и в самом деле человек ученый: окончил университет и две академии, и автор нескольких математических сочинений.

Другой, Скобелев, напротив, красавец мущина, лихой наездник и хотя оригинал несколько, но человек военный с головы до пяток. Пройдя чрез Военную Академию, он уже побывал в Средней Азии, на Кавказе и, чуть-ли еще не в Испанин у Дон-Карлоса. Добровольно бросив роскошную жизнь на берегах Невы, он прилетел в Киндерли, буквально, в чем был, не позабыв только неизменного своего Михаила, бывшего дворового человека. Здесь, применяясь к климату, он сбрил свою голову, заменил сапоги кавказскими чувяками и в такой степени переломил свою избалованную натуру, что на самом деле смеется над теми лишениями, которые отравляют жизнь и самого неприхотливого из армейцев. Все того мнения, что он очень способен и имеет все данные для того, чтобы сделать блестящую карьеру, если только не свернет себе шеи раньше... О его оригинальностях много говорят и, конечно, не без иронии, но… дай Бог побольше таких людей.

Начальник артиллерии, подполковник Буемский, почтенный человек, вымирающий тип старых кавказцев.

Начальник кавалерии, полковник Тер-Асатуров, человек, которому остается только пожелать, чтоб и на этот раз не изменило ему его завидное счастье.

Затем, шарообразный адъютант Шкуринский, почему-то прозванный “ананасом”, князь Меликов, прекрасный товарищ и добрейший малый, молоденький саперный офицер Маслов, которого все называют “отрядным соловьем” и, наконец, отрядный врач — ич. Последний говорит, что он из “забранего края”, но в этом, по меньшей мере, можно сомневаться, — в такой степени его речь, ужимки и самый тип напоминают классические образцы сынов Обетованной земли.

Прибавьте еще обозного офицера, германского нашего гостя и вашего покорнейшего слугу, — и вот вам весь сонм так-называемого штаба Мангышлакского отряда.

Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Каждый из Черкес, когда бывает среди своих товарищей, до того самолюбив, что скорее готов умереть, чем показать малейшую трусость и тем навлечь на себя пренебрежение всего вольного общества джигитов; никто из них, в присутствии своих собратий, не позволит себе выйти из условных правил, усвоенных джигитами при нападении на врага. При большинстве нападающих, допускаются всевозможные хитрости; но когда на несколько отчаянных джигитов (хаджерст — разбойник, удалец) случится один гяур (неверный, собака), то непременно должно стараться взять его живого, или, иначе, воинская рыцарская доблесть рушится, и он потеряет всякое уважение со стороны своих товарищей. Вот почему Черкесы, забравшись в кусты, уговаривали пластуна выйти и сдаться. Если б, наконец, забыв свои обычаи, они решились броситься на куст, чтобы забрать пластуна, то наверное могли рассчитывать. что подобное нападение хотя бы и увенчалось успехом, но окупилось бы дорогою ценою, ибо каждый из них наверное мог рассчитывать быть убитым. Следовательно, в нерешимости Черкес страх играл немалую роль.
Знают Черкесы, что взять пластуна можно живьем только врасплох и обезоруженного; но когда пластун видит врага, когда он нашел возможность найти закрытие, тогда он борется со врагом, хотя он был бы в десять раз его сильнее. Пластун пробует все средства, все хитрости, чтоб спасти себя от смерти, и, когда уже видит прямую невозможность к защите, умирает под ударами врагов, но не сдается. Иногда, впрочем, попадают в плен сильно раненые, т. е. все-таки те, которые не в состоянии владеть оружием.
Подобное самопожертвование со стороны Черноморца и пластуна происходит от различных причин: из любви и привязанности к своей земле, к своему отечеству, где остается у него всеми чувствами любимая семья; вторая причина, важнее первой: это — святое исполнение заповедных обычаев своих славных предков, в жилах которых лилась кровь «лыцарей». Потомки удалых Запорожцев не раз кровью своею запечатлевали преданность к отечеству, за что и получили от матушки-царицы сперва название «верных козаков», а потом великая императрица, видя постоянные отличия и достославные дела Запорожцев, своих «верных козаков», по донесении князя Таврического, за взятие у Турок 7 ноября 1788 года неприступного острова Березани, подарила им в память для потомства наименование «верные черноморские козаки», так как события эти совершены ими на Черном море.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Все ближе и ближе двигались к отряду с разных сторон мантелеты и щиты; за ними шла неприятельская пехота, пытавшаяся кинуться в шашки, но, получая отпор, отходила назад. С двух сторон неприятель удачно подошел к канавке и стал сильно донимать перекрестным огнем. Видя свое критическое положение, наши заклепали единорог и с криком «ура» кинулись на пролом, выстрелами открывая путь. Первый шаг стоил отряду 36-ти убитых и нескольких раненых. Коканцы бросились на оставленную позицию, хватая и забирая все, что попало под-руку. Несколько человек, говорят, взялись за единорог: тащат, но ее осилят, а сами оглядываются, как бы не вернулись русские... С гиком неприятельская конница начала наскакивать и стрелять со всех сторон, но недешево продавали себя казаки и невольно заставили неприятеля держаться подальше. Коканская конница, заскакивая вперед, спешивалась, ставила ружья на рожки и с двух сторон стреляла в отряд. Сильно раненые беспрестанно падали и оставались на дороге; товарищи отбирали у них ружья и патроны, тут же ломали и бросали по пути.
В виду отряда, коканцы, как звери, кидались на раненых, кололи их пиками и рубили шашками, снимая головы; некоторые из казаков, будучи еще в силах, защищаясь, бросали в глаза неприятеля горсти снега...
Долго шел бедный Абрамичев (Сотник из отряда Серова, года три назад выпущенный из Московского кадетского корпуса.): первая пуля попала ему в голову, вторая в бок, но он шел, поддерживаемый под руки; наконец, разом две пули хватили в обе ноги; он упал и остался последним, не дошедшим до места соединения с отрядом Сукорка. «Рубите скорее голову, не могу идти!» — были последние слова его. Был он в темно-сером длинном плаще, в огромной папахе, отчего очень выделялся от остальных и привлекал выстрелы неприятеля; ему советовали снять и бросить папаху, но он не послушал.
Под сильным градом перекрестных пуль шел отряд около восьми верст. Многие раненые падали, снова с усилием поднимались и шли отстреливаясь.
Солдаты отряда Сукорка, завидев своих, две версты бежали на выручку с криком «ура». Встреча эта была праздником, каких немного бывает в жизни: все обнимались, плакали и целовали друг друга.
«Не нахожу слов, чтобы вполне высказать все подвиги своих лихих удальцов-товарищей и верных слуг государя: не было ни одного, который чем-либо не заявил себя. Эта храбрая горсть, пробиваясь между тысяч неприятеля, не смотря на сильный холод, побросала с себя последнюю одежду и, вся измученная и израненная, шла в одних рубашках, с ружьем в руках, кровью обливая путь свой».
Так заключил свое донесение есаул Серов. Было уже темно, когда вечером 6-го числа отряд с песнями подходил к городу. Все офицеры и комендант вышли на встречу к воротам и, стоя на барбете, кричали «ура», кричали и раненые, которых везли на нескольких телегах; проводили их потом до госпиталя, куда некоторые офицеры вносили их на руках своих, поили чаем, раздавали хлеб (двое суток не ели и не пили наши герои). Удивительно, что это за молодцы: редкий не имел пяти, или шести ран, и ничего — смеются и рассказывают, как они били коканцев... На одной телеге у крыльца госпиталя полулежал старый казак, причитывая будто про себя: «о, батюшки, что сделали! о, батюшки, что наделали!». Слова эти были точно упреком, что поздно выручили... Спрашиваю, куда ранен.
— В голову, ваше благородие, да вот в ногу и руку, — отвечал спокойно старик, потом усмехнулся и продолжал: — ну, да и я оставил им память! вот у одного тамыра (приятеля) даже ножик взял.
Он показал небольшой нож. Слушая его, можно было подумать, что он совершенно здоров, но когда стали снимать его с телеги, он сильно кричал: «батюшки, ногу! родимые, ногу!».
Три дня спустя выслали отряд собрать тела убитых: привезли 57 человек — голых, изрубленных, безголовых и в разных положениях: у одного рука, сложенная крестом, замерла на плече, другой как будто защищается, третий наносит удар... Абрамичева узнали только по носку на одной ноге; около него в крови лежал карман, с частью изорванного лампаса; левой рукой он будто замахнулся, а пальцы были изрублены.
10-го декабря положили героев в одну большую могилу, накрыли холстом и, отслужив панихиду, засыпали землей. Не одна слеза упала на свежую насыпь...
Много пройдет времени, много воды утечет, и все еще будут указывать на небольшой курган, где богатыри сложили свои кости. Мир праху вашему, герои! Славную и небывалую страницу занесли вы в историю нашего войска.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Вспоминаю по этому поводу рассказ одного товарища, прибывшего сюда с полком еще из Карагача. Два-три года тому назад, говорил он, случилась у нас тревога, странная, единственная в своем роде тревога. Ее нельзя было назвать фальшивою, в строгом смысле этого слова, но она не имела ничего общего и с теми тревогами, которые заносятся в журналы военных происшествий. Однажды, на третий или четвертый день Пасхи, вечером, когда в слободе не были еще закрыты ставни, и во всех окнах светились огоньки, когда праздничное движение народа не прекращалось, и даже дети продолжали резвиться на улицах, — вдруг, на одной из самых отдаленных окраин слободки, раздался пронзительный женский крик; за тем тотчас последовал выстрел, а за ним прогремело еще несколько. Собаки подняли неистовый лай. Улицы мгновенно опустели, женщины поспешно закрывали ставни, тушили огни и скликали ребят, поднявших с перепугу неистовый рев. Все недоумевали только, почему вслед за прогремевшими выстрелами наступила вдруг тишина, и только время от времени в тихом вечернем воздухе проносились все те же дикие пронзительные крики женщин. Все офицеры, выскочившие было из хат, чтобы бежать к своим эскадронам, невольно остановились на улице. Между тем к слободке из штаб-квартиры уже спускался на полных рысях дежурный эскадрон. Он проскакал по улице и выехал в поле. Полку отдано приказание седлать лошадей. Так прошло минут двадцать.— Кругом все было тихо. Дежурный эскадрон повернул назад, и лошадей велено было расседлать.

Только теперь в слободке по-прежнему обнаружилась жизнь, открылись ставни, засветились огни, и движение возобновилось еще более оживленное и шумное, чем прежде. Тревога однако же не была фальшивая. Оказалось, что жена одного молодого солдата с грудным ребенком на руках вышла на заваленку подышать свежим воздухом. Муж был в штаб-квартире, и в ожидании его, баюкая своего малютку, она заснула крепким сном. Через несколько времени слышит, она, что кто-то берет из ее рук ребенка. Малютка простонал как-то глухо и замер. Женщина очнулась; когда она открыла глаза, то увидела, что-то громадное, темное, уходившее от нее неслышными, но быстрыми шагами. Она закричала диким, раздирающим душу голосом. Выбежали соседи, но не видя ничего, сделали на удачу несколько выстрелов. «Зверь, зверь!» кричала женщина, беспомощно простирая руки в ту сторону, куда унесли ее ребенка. На другой день найдены были между слободкой и соседним татарским аулом обглоданные кости малютки, а в некоторых местах открыты были и следы какого-то, действительно неведомого зверя.

Не успели еще наговориться об этом, как новое происшествие опять подняло на ноги всю штаб-квартиру. Однажды, вечером, когда уже совершенно стемнело, солдатик 9-го эскадрона лежал в своей казарме на подоконнике, свесив вниз голову, и вдруг закричал таким отчаянным голосом, что не только вся казарма, но даже офицеры из соседних домов, сбежались узнать в чем дело. Солдатика нашли буквально залитым кровью. По его словам; «он» схватил его за волосы, да так крепко, что сорвал их с головы вместе с кожей. Никто кроме его не знал, кто этот таинственный «он»; да и сам солдатик ничего порядком объяснить не умел. Но на голове у него, действительно, не было ни волос, ни кожи. «А ты в другой раз стригись покороче,— заметил ему степенный вахмистр: А то отпустил космы, настояще как дьякон. Вишь как «он» тебя оболванил».

«Гладко выбрил, что и говорить»,— смеялись солдаты над несчастным товарищем, ополоумевшим от боли и стыда за свою оплошность. Часовые рассказывали потом, что видели, как что-то большое, грузное, перепрыгнуло через рогатку и исчезло в поле. Не было сомнения, что это был все тот же неведомый зверь, сделавший нашу штаб-квартиру излюбленным местом своего посещения. Выслали на поиски за ним целую команду охотников, но только на четвертый день удалось убить нашего таинственного гостя. Оказалось, что это был один из редких экземпляров громадной пятнистой гиены или «дианы», как называли ее драгуны. Таким образом, если гиена свободно могла перепрыгивать через наши рогатки, то что же сказать о добром кабардинском коне, да еще под отважным наездником? Поэтому в слободке, обнесенной и рвом и валом с колючей оторочкой, жить было гораздо безопаснее, чем, в так называемом, «укрепленном лагере Нижегородского полка».
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Киргизов, за преступления, обыкновенно ссылают в Сибирь. Их отправляют, как на поселение так и в работу, всегда в Иркутскую губернию. Киргизы столько любят степь свою, что они не оставляют неиспытанным никакого способа к побегу. В острогах они подрываются, бросаются кучами на штыки и, будучи вообще трусливы, для освобождения себя из под стражи презирают всякую опасность. Во время препровождения их дорогою, они пользуются всякою оплошностью стражи и, для достижения цели своей, употребляли и силу и хитрость. В 1815 году препровождались 3 или 4 Киргиза из Звериноголовской или Усть-уйской крепости в Оренбург. Один из них притворился больным, а наконец умирающим, и так удачно, что только товарищи знали о притворстве его. Они просили, чтобы им позволено было остановиться, сняли мнимого умирающего с телеги, и начали читать над ним обычные мухаммеданские молитвы. Набожные Башкирцы, составлявшее конвой, слезли с лошадей, сложили opyжиe и желали покойнику усердно наслаждаться всеми удовольствиями предстоящими правоверным, по возвращению лжепророка; как вдруг Киргизы, как умирающий, так и здоровые, вскочили, опрокинули навзничь удивленных конвойных, сели на их лошадей и пожелали им благополучного пути до станции. Произшествие сие случилось, кажется, между Крутоярскою крепостью и Березовским отрядом. Не однажды в давния времена случалось, что Киргизы убивали конвойных. Нынче уж это невозможно. Киргизы чрезвычайно хорошо помнят места, и потому пробираются из самых отдаленных стран в отчизну свою, следуя в стороне от дороги и не ошибаясь в направлении.
Cия способность Киргизов есть, может быть, последствие необходимости. В степи, кроме стезей или троп караванных, нет другой дороги и потому ордынец должен знать непременно направление, которому он должен следовать, и наружный вид предметов, могущих служить ему путеуказателями. Старик Кабин Карабоков так хорошо помнил места, виденные им только однажды в жизни своей, что через сорок лет после того, он отличным образом проводил в 1825/6 году экспедицию к Аральскому морю.
По сей способности помнить места, Киргизы пускаются часто по одиночке, в самый дальний путь, частью по побуждениям очень не похвальным, но иногда по весьма благим. Между прочим, они ездили в Хиву для освобождения Русских пленных, которых они должны освобождать не иначе как тайно и с крайнею для себя опасностью. Весьма недавно еще, впрочем лет двадцать назад, а двадцать лет для киргизской степи стоит нашего века, один из них заплатил в Хиве жизнью за неудачу в таком предприятии. 
Киргизов упрекают в жестокосердии и лютости, но весьма немногиe бывают так люты, как их описывают линейные жители, и очень нередко являют они примеры сострадания и других добродетелей. Естественно, что в сем отношении преимущественно отличается женский пол.
Дочери султанов киргизских в законное супружество вступают только с султанами же, или с хаджами, но с простыми Киргизами никогда. В этом состоит вся разность между ими и простыми киргизками.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя