|
|  |
|
|
» ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ 80-ГО КАБАРДИНСКОГО ПОЛКА ПОДПОЛКОВНИКА СЕВРИЯНОВА О ПЕРСИДСКОЙ КАМПАНИИ 1827 ГОДА
|
|
|
 Когда отряд прошел значительное расстояние по дороге вперед, колонна г. м. Тухолки отдыхала у ручья, а две роты 39-го егерского полка, рассыпанные в арьергардные стрелковые цепи, вели учащенную перестрелку с неприятельскою кавалериею. Тогда, по сигналу из главного центра, скрывавшаяся в засадах за стенами оград монастырских садов, колонна кавалерии из трех полков и пехоты до двух тысяч человек волонтеров, сформированных в г. Тавризе при принце Абасс-Мирзе, одновременно произвели атаку на колонну Тухолки. Генерал Тухолка приказал: «взять орудие на передок резвым шагом», и желал присоединиться к отряду, но был окружен конницею и пехотою неприятеля. В те минуты по данному у неприятеля сигналу масса кавалерии с гиком бросилась в атаку на арьергардных стрелков (в числе которых находился и я), резервы коих и ближайшие в боковой цепи люди успели присоединиться к баталионной колонне, а остальных людей, бывших в рассыпном строю, скоро обхватили, рубили и увозили в плен; в том числе в рукопашном бою нанесли и мне пять сабельных ударов: в голову и шею с обеих сторон; я был повален на землю и, находясь в бессознательном положении, поднят двумя спешенными всадниками; других раненых солдат, лежавших около меня, также разбирали; с убитых отрубали головы и увозили в стан. В тот момент подъехали еще до 20 или более всадников; из них несколько спешились, быстро подбежали, желая отнять меня у прежних двух, чтобы убить и отрубить голову; но поднявшие меня всадники крикнули громко на вновь подошедших. Затем один из всадников, державший меня за мундир у груди, стоя спереди, обнял меня обеими руками вокруг шеи и прикрыл своею головою мою голову, а другой защищал меня сзади; желавший же меня отнять ударил меня полосою сабли в левое бедро, освободил мою руку, быстро подбежал к своей толпе и все спешенные сели на лошадей и поскакали к баталионной колонне. Всадник же, который меня спас, усадил на лошадь сзади седла и вместе с товарищем своим увезли меня в плен. Только что мы тронулось в путь, как я услышал душу раздирающие крики раненых, которым саблями или кинжалами рубили голову для трофея. Проехав поле сражения, мои всадники остановились на отдых, слезли с лошадей, сбросили и меня у ручья. Там у ручья тогда находилось уже много всадников, стоявших и проезжавших по воде, освежая своих разгоряченных и утомленных от зноя коней. Я лежа дополз к берегу и между ног лошадей пил сгущено-мутную воду, но не мог утолить жажду — душа и тело горели. Мне приходила мысль, что все те, которые мученически прекратили свою жизнь, когда им отрубали головы, были счастливее меня и всех тех, которые оставались живыми пленными на продолжительное мучение. Оба взявшие меня всадника подошли ко мне, подняли и начали снимать с меня верхнее платье, мундир, галстук, сапоги и нижнее белье, оставили на мне одну рубаху. Я равнодушно наклонился лицом к земле, воображая, что моя голова будет отнята также, как были отрублены у многих раненых и с мыслью в уме к Всевышнему Создателю вселенной твердил только: «Господи, спаси мою отроческую душу». Но державшие меня подняли и в это время я увидел на левой стороне ручья как вели пленного и раненого сабельным ударом в голову и всего облитого кровью товарища моего, юнкера Михаила Сахина, сына высокоблагородного помещика Екатеринославской губернии. После того один из всадников подошел ко мне с волосяным арканом, взял мою руку, обвязал ее у кисти одним концом аркан, другим привязал к седлу лошади. Все сели на коней, а меня заставили идти пешком; тянувший меня аркан понуждал двигаться; я ступал босыми ногами на острые камни и колючие растения; ехавшие же сзади всадники понуждали меня идти скорее, ударяли меня ремневыми плетьми, приговаривая: «и урус киназ», (русский князь); пехотные же сарбазы подгоняли ружейными прикладами; один из солдат пронзил меня штыком, глубоко прошедшим в ягодицу левой ляшки. Я упал в изнеможении; тогда мой всадник остановился, поднял и посадил меня верхом на лошадь и таким образом довезли меня вечером того дня в свой стан, расположенный в 15-ти верстах от монастыря Эчмиадзин. Полный текст |
|
|
|
|
|
|
» ГАНГЕБЛОВ А. С. - ВОСПОМИНАНИЯ
|
|
|
 Во время двухмесячной стоянки в Урмии я не оставался без дела по службе. Каждый день я должен был присутствовать в утреннем заседании беглер-бейского «дивана», когда разбирались дела, или одних христиан (армян, халдеев), или христиан с мусульманами. В заседаниях дивана соблюдалось величайшее приличие, Ханов собиралось человек 40, чопорно одетых, в богатых халатах. Ни шума, ни стука. Ежели кто-либо опаздывал явиться в диван, то по ковру в шерстяных чулках пробирался к своему месту неслышными шагами и уже не вставал до окончания заседания. Возвышать голос мог только тот, кому очередь выразить свое мнение. Мое место было подле беглер-бея у поднятой оконной рамы, а переводчик Качатур-бей стоял перед нами. Так как дела обыкновенно велись на местном татарском языке, то Качатур мне был полезен тем еще, что присутствующие не могли ничего от меня скрывать, говоря между собою по-арабски, как это раза два случалось, когда Качатур не мог быть со мною по случаю болезни», Суд производился, ежели, по ошибке, не всегда справедливо, то, уже, конечно, всегда скоро: для наказания виновного, ежели он мусульманин, являлись четыре фарраша; двое из них горизонтально за концы держали длинный шест, а двое других туго привязывали по середине этого шеста подошвенную сторону голых ног своей жертвы, и длинными палками в палец толщиной принимались бить по голым подошвам виновного, сколько душе беглер-бея было угодно. В администрации еще более было патриархальности, чем в правосудии. Однажды, при собрании статистических сведений, я спросил, сколько в Урмии жителей? Вопрос этот, видимо, озадачил присутствующих; они, с усмешкой, вопросительно между собой переглянулись, потолковали, потолковали и дали такой ответ: «А кто его знает, сколько! Народа много ходит, много ездит по улицам и туда, и сюда; а сколько его, сосчитать нельзя». Не менее замечательно в здешней окраине Персии отсутствие самых элементарных знаний. Напр., о географии, как о науке, не имеют понятия. Случилось, что в присутствии Махмет-Вали-хана, брат беглер-бея, генерал, разложив карту Адербиджана, указывал мне некоторые местности и между прочим назвал Урмию. Машет внимательно слушал и смотрел. Когда мы с ним вышли от генерала, он мне задал вопрос в таком смысле: «Что это за большая бумага, над которой вы говорили, водя по ней пальцами, при чем называли имя нашего города, тогда как на ней, на этой бумаге, ничего не было видно?» Из моих ответов Махмст ничего не понял; с тем я его от себя и отпустил, так как должен был заняться другим делом. Вскоре после того в городе пошел слух, что генерал «держит Урмию в ящике того стола, на котором пишет». Стали являться желающие видеть такое чудо. Приходили по нескольку человек ханов и мирз; раз пришел и сам чопорный беглер-бей Неджеф. Генерал всегда снисходительно развертывал перед ними карту и указывал, где Урмия. При этом происходила всегда одна и та же сцена: гости вперяли глаза в одну указанную точку, упорно, долго смотрели, как бы ожидая чего-то, и расходились молча, в недоумении. Полный текст |
|
|
|
|
|
|
» ПЕТРУСЕВИЧ Н. - ТУРКМЕНЫ МЕЖДУ СТАРЫМ РУСЛОМ АМУ-ДАРЬИ (УЗБОЕМ) И СЕВЕРНЫМИ ОКРАИНАМИ ПЕРСИИ
|
|
|
 Все деревни в Персии обнесены глиняной стеной, в виде правильного четырёхугольника. Стена никогда не бывает менее 2-х сажень высоты, при толщине от 2-х до 3-х аршин, а у основания и значительно больше. Внутри стены помещаются дома, а вне её сады и пахотные поля. В стене обыкновенно двое ворот, а в маленьких поселках ворота одни. Лишь в городах больших ворот бывает по несколько. На ночь ворота запираются и отворяются только с рассветом. Без этой предосторожности едва ли бы осталось одно селение в северо-восточной Персии не уничтоженным туркменами, делающими свои нападения преимущественно по ночам. Пятнадцать лет тому назад текинцы, бросившись ночью на селение Аннау и взяв его, угнали всех жителей со всем имуществом в плен, а сами заняли их места. Персиянам пришлось, для выручки пленных, собирать значительные силы. Пленные были возвращены и поселены в семи—восьми деревеньках, в 10 — 20 дворов каждая, в долине Кельте-чинар, в 15-ти верстах от прежнего их жилища. Теперь деревеньки эти прикрылись искусственной стеной, возведенной поперёк выхода из ущелья, а не то им бы несдобровать. В 1871 г. в Персии был страшный голод, истребивший, по собранным английскими агентами сведениям, одну пятую часть жителей страны. Простой народ не находил никакого продукта, который бы мог заменить хлеб. Тут нет лесов, перемолотая кора которых могла бы заменить муку, нет и рек и озер, откуда бы могла добываться рыба. Население умирало десятками, матери бросали детей на улицах, на дорогах, где попало, и никто их не подбирал, потому что ни у кого не было средств для собственного пропитания. Воцарилась полнейшая апатия, — народ стал безучастен ко всему. Для него уже нестрашны были туркмены и жизнь у них в плену, в рабстве. Все проходы, оберегавшиеся до того весьма строго, оставались свободными, и туркмены этим воспользовались. Они направились в провинцию Келят, которая, по своей природной укрепленности представляла для них недоступную твердыню. Провинция была обращена в пустыню, все население разбежалось, а многие были перерезаны или уведены в плен. Селение Кара-Тыккян, в котором насчитывалось до 500 семей, перестало существовать, и хотя после погрома Хивы все пленные вернулись, но теперь в селении насчитывается только около 100 семей. После голода и туркменских нашествий 1871 г., Келят еще не оправился и некоторые селения до сих пор лежат в развалинах. Полный текст |
|
|
|
|
|
|
» АБДУЛ-КЕРИМ АЛЬ-КАШМИРИ – ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ИНДИИ В МЕККУ
|
|
|
 Нам позволено было еще отдохнуть двенадцать дней в Ахрефе; после чего победитель отправил армию свою в Тгегран чрез степи по насыпи, к А’ббасу лежащие, у него было в обыкновении, во время сих маршей, не брать никого с собою, кроме своего Гарема и прислужниц, которые пели во всю дорогу; армия его окружала на одну милю расстояния; но по сей узкой дороге войска не могли занять обе стороны. Два человека спрятались в валежник, дабы нечаянно на него сделать нападение; и как скоро, услышав топот ног его лошадей, устремились на него, яко львы на свою добычу; один выстрелил из пищали по Государе, которой, будучи ранен в руку, спустился с лошади, чтоб уподобиться мертвому и избежать новых ударов. Оная хитрость имела успех; ибо убийцы скрылись, воображая, что его застрелили. Женщины Гарема подняли ужасной вопль; невольники и евнухи сбежались; тревога скоро сделалась всеобщею; стали искать разбойников; но не нашли их другого следа, кроме одной оружейной пули, которую они уронили. С тех пор Надир перестал ездить в Коруге. Чиновники были опасны, чтоб на кого из них не пало подозрение. Чрез три дни после сего схватили двух Афганцев, обвиненных оным преступлением; но после обстоятельного исследования Государь, будучи уверен об их невинности, отпустил их, выдав каждому в награждение по десяти томанс, или двести рупиев. Он сделал выговор их донощикам, и подтвердил им не тревожить безвинных: ибо он знал своих злодеев. Полный текст |
|
|
|
|
|
|
» СОКОЛОВ А. Е. - ДНЕВНЫЕ ЗАПИСКИ О ПУТЕШЕСТВИИ РОССИЙСКО-ИМПЕРАТОРСКОГО ПОСОЛЬСТВА В ПЕРСИИ В 1816 И 1817 ГОДАХ
|
|
|
 В Еривани предстал первый случай к наблюдению в некоторой мере этикета. Сардарь Хуссеин-Кули-хан, областию Ериванскою повелевающий, известен отличным гордецом и невежею (ибо не умеет он даже ни читать, ни писать). Будучи в некоторой степени родства с шахом по происхождению из того же рода Каджарских татар, и притом облеченный весьма значительною властию по управлению обширной области сопредельной с Российскими и Турецкими, он не знает меры в надменности своей, и ни пред кем не встает, ниже, подобно шаху, удостоивает кого либо приветственным жестом или наклонением головы. Сею известностию руководствуясь, г-н посол принял уже на сей щет меры осторожности дружественным отношением к сардарю, еще из Караклиса отправленным 22-го апетля, в коем к предъуведомлению о скором прибытии своем на границу областей, его высокостепенством управляемых, его превосходительство присовокупил, "что он не сомневается, чтобы его высокостепенству не было приятно встретиться с послом, который вступает в Персию единственно для объявления дружбы своего великого государя его величеству шаху Персидскому".
Теперь же пред въездом в Еривань 3-го майя, на отдохновении в Ечьмиадзине, наблюдена осторожность и внушением приставу Аскер-хану, что прилично было бы, чтоб сардарь Ериванский непременно выехал вне крепости своей на встречу Российскому послу и что в противном случае посол и не останавливаясь в Еривани проедет далее. Получив доверение от пристава о том, что непременно исполнено сие будет со стороны сардаря и быв предъуведомлен об отличной встрече, изготовленной в Еривани, посол отправился туда церемонияльно. В последующий день было послу донесено приставом Аскер-ханом, что сардарь желает иметь честь угостить у себя его превосходительство; но доложившему внушено было, что надлежало бы сардарю сделать послу прежде посещение. Возражение на сие сделано хотя не было, и сардарь был первый с визитою у посла, однакоже заметно начинало уже быть для нас, что Персияне прилагали старание брать первенство над послом. Гораздо заблаговременно также сделано было внушение приставу и на щет вежливости, с каковою надлежало сардарю принять посла у себя, и следствием того были все учтивости, послу сделанные сардарем, вопреки его обыкновению, на которые и сами Персияне взирали с удивлением и в том признавались.
Полный текст
|
|
|
|
|
|
|
» ОПИСАНИЕ ПОХОДА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ВЕЛИКОГО К ЛЕЖАЩИМ ПРИ КАСПИЙСКОМ МОРЕ ПЕРСИДСКИМ ПРОВИНЦИЯМ
|
|
|
Июля 18-го дня отправился весь флот из Астрахани, и тогож дня не далее могли дойти как до Иванчука, рыбного лакола Сергиево-Троицкого монастыря, лежащего в 30ти верстах от Астрахани, где большие суда стали на якоре, и малые пристали к берегу. Июля 19-го дня, по утру, в начале 8-го часа, по данному сигналу, наши пошли далее и около полудня прошли последний учуг, а оттуда, к вечеру, к Ярковскому устью. Сию ночь стояли еще на реке. На 3-й день, то есть 21-го июля, пошли в море и стали на якорях у острова Четыре бугра называемого. На сем месте, 22-го числа, у генерала-адмирала на гупере, в присутствии государя императора, был совет, на котором определено следующее: 1) если погодою суда разнесет, то собираться им к устью реки Терека. 2) Государю императору положено командовать на корабельном своем боте авангардиею. Всем малым весельным судам, особливо Москворецкому стругу и островским лодкам, следовать за его величеством вдоль подле берегов. 3) Всем ластовым судам под командою капитана фон-Вердена идти прямо к острову Чеченю и там ожидать указа. 4) Гуперу и двум шнавам, на коих были граф Толстой и князь Кантемир, ехать подле берегов так близко как глубина дозволит. Тогоже дня, в 3-м часу по полудни, пошел весь флот, при тихом северном ветре, далее в море. Корабельный бот, на котором государь присутствовать изволил, и следующие за оным островские лодки видны были в малом отдалении, к вечеру в исходе 9-го числа настал юго-западный ветер и следовательно противный, с переменным порывом; для того приказал генерал-адмирал дать сигнал к бросанию якорей; чрез час стал ветер пакта благополучный, — новый дан сигнал к продолжению пути, но островские лодки, оного не слышав, стояли до следующего утра на якорях. Во время ночи гупер и шнавы отдалились несколько от берега. Как скоро день настал 22-го числа, то старались опять к оному приблизился, но уже был полдень, когда императорский бот стал у них в виду. Он стоял на якоре под мысом 12 колков. Пополудни около 4-х часов подошли они к боту весьма близко, а следующего утра 23-го дня повелел государь на своем боте якорь поднять, и направил путь свой прямо к устью реки Терека, куда его величество того же дня и прибыл, но генералу-адмиралу и двум шнавам надлежало прежде буктироваться вокруг мыса 12ти колков и для того они так скоро за государевым ботом следовать не могли. Сверх того императорской бот шел скорее нежели их суда. По сим причинам были они принуждены переночевать у острова Чеченя за пять миль от устья реки Терека.
Полный текст |
|
|
|
|
|
|
» КСЕНОФОНТ - АНАБАСИС
|
|
|
Поход греческого войска в Переднюю Азию, описанный в "Анабасисе" Ксенофонта, вряд ли можно рассматривать как крупное историческое событие, оказавшее решающее влияние на судьбы народов древнего мира. Отряд греческих наемников, численностью примерно в 13000 человек, был присоединен к большой армии, собранной в 401 г. до н.э. сатрапом Лидии, Фригии и Великой Каппадокии персидским царевичем Киром в целях свержения с престола его старшего брата, царя Персии Артаксеркса II. Поход Кира на Вавилон в сущности мало чем отличался от нередких в Персии Ахеменидов восстаний сатрапов, стремившихся к царской власти, но, как и большинство этих восстаний, попытка Кира завладеть престолом успеха не имела. Кир погиб в решающем сражении при Кунаксе, на подступах к Вавилону, и, несмотря на победу, одержанную греками над войском царя, армия Кира распалась и эллинам удалось вернуться на родину только ценой огромных усилий и жертв. Экспедиция персидского царевича не имела, таким образом, никаких непосредственных военных и политических результатов и, казалось, была обречена на быстрое и полное забвение. Однако этого не случилось. Поход греческих наемников Кира произвел глубокое впечатление на современников, почуявших в нем симптомы грядущей новой эпохи, эпохи эллинизма, а историки нового времени, имеющие возможность оценить это событие в исторической перспективе, в связи с постепенным развитием взаимоотношений Эллады с ее могущественным восточным соседом, продолжают и сейчас уделять ему много внимания. И нужно признать, что приговор истории в данном случае вполне справедлив. Покорив греческие города западного побережья Малой Азии, персы задумали распространить свою власть и на греческий материк. Но жестокие поражения, понесенные ими на суше и на море во время греко-персидских войн (первая половина V века до н.э.), заставили их отказаться от подобных намерений. В дальнейшем Персия заняла по отношению к Элладе позицию стороннего якобы наблюдателя, заинтересованного в ослаблении противника и старающегося поэтому поддерживать внутренние распри в его лагере. Именно такую выжидательную политику, по словам Фукидида (VIII, 37), вела Персия во время жестокого кризиса, охватившего Элладу с началом Пелопоннесской войны (431 – 404 гг.), попеременно оказывая помощь то Спарте, то Афинам. Полный текст |
|
|
|
|
|
|
» ПОХОД ПЕТРА ВЕЛИКОГО В ПЕРСИЮ
|
|
|
Пока назначались и приготовлялись суда в Астрахани для похода в Каспийское море, протекло времени слишком месяц. Флот состоял из следующих судов: из трех прежних шняв и двух больших корабельных ботов, одного гукера, девяти шуйт, семнадцати тялок, одной яхты, семи эверсов, двенадцати гальйотов, тридцати четырех ластовых судов разной величины и множества островских лодок, которые удобны были в морском прибрежном пути. Но бусов, употребляемых обыкновенно в Астрахани, не взято ни одного, потому что устройство их было очень невыгодно для морской езды: на них не льзя было лавировать, ни дрейфовать, ни стоять на якоре, ни ходить на парусах против ветра. Когда ветер дует в кормы, то они стрелой летят на большом парусе вперед, а лишь только подует ветер противный, то нужно поднимать малый парус так называемый гуляй и возвращаться назад, не достигши цели. Такое устройство судов было вовсе неудобно для военного похода. Всех судов в этом походе считали 442, хотя в одной реляции, приписанной самому Императору, означено их 274. Но, может быть, Петр Великий не включал островских лодок в число морских судов. Пехота, артиллерия, аммуниция и большой запас провианта, по неудобности сухого пути, отправлены были на этих судах. А конница и два корпуса Донских и Малороссийских казаков пошли степью и горами. По росписи, напечатанной тогда в иностранных газетах, войско русское состояло из двадцати двух тысяч пехоты, двадцати тысяч казаков, тридцати тысяч Татар, двадцати тысяч Калмыков, девяти тысяч конницы, пяти тысяч матросов, — всех было сто шесть тысяч человек. Но справедливо ли такое исчисление, — Г. Соймонов ничего не говорит об этом в своем журнале. Он упоминает только о важнейших судах и особах, которые ехали на них. Вот его перечисление: Петр Первый назначил для себя корабельный бот, которым управлял Поручик Золотарев, бывший на этом боте и в первую поездку. При Государе находился Астраханской Губернатор Волынский. Генерал-Адмирал, Граф Апраксин, Главнокомандующий всем флотом, должен был отправиться на гукере «Принцесса Анна»; при нем Лейтенант Соймонов. Тайный Советник Граф Толстой — на шняве «Астрахань», которую вел Поручик Лунин. Господарь Молдавский, Князь Кантемир — на шняве «Св. Александр», которую вел Поручик Юшков. Капитан от флота фон-Верден — на шняве «Св. Екатерина», как предводитель ластовых судов. Прочие морские Офицеры распределены были по шуйтам, гальйотам, эверсам и другим малым судам. Один гальйиот назывался Кабинетным, потому что на нем ехал Кабинет-Секретарь Макаров с Канцеляриею. Два Капитана первого ранга — Мартын Рослер, командовавший обыкновенно собственным кораблем Великого Петра «Ингерманланд», и Никита Вильбоа, остались в Астрахани для отправления прочих ластовых судов; но вскоре потом и Вильбоа получил Указ следовать за Государем. Императрица с своею свитою осталась в Астрахани. Полный текст |
|
|
|
|
|
|
|
|
