Вот, в самый покос того года, мы и отправься с мужем на киргизскую сторону косить, у них луга загляденье, у нас одни серые скалы да камни. Отработавшись на покосе, мы сели с ним верхом на одну лошадь и отправились домой, без всякого оружия, чего с нами прежде никогда не было, все что-нибудь на случай, бывало, захватишь; ну, значит, от судьбы уж не уйдешь; спустились к Уралу и стали через него переправляться; тогда брода были и редки и глубоки.
Только въехали в самое глубокое и опасное место, видим, к нам едут три киргиза, все вооруженные. Я была в ту пору беременна. Один из киргиз подъехал и хотел проколоть меня пикой в живот. Муж закричал ему по-киргизски, чтобы он не дотрагивался до меня.
Спасения ждать было не от кого, оружия нет, нас двое на одной лошади, остановившейся в глубоком месте в воде, их трое, с оружием на бойких конях… Киргизы окружили нас, один взял нашу лошадь под уздцы, завернул обратно на левый берег, двое едут по бокам, поднялись на берег и поскакали в горы… Прощай свободушка, прощай родная жизнь!
Ускакав от берега в укромное и безопасное место, киргизы остановились и приступили к дележу. С меня сняли решительно все: серьги, несколько ниток бус и бисеру, платки, платье, башмаки и чулки, даже рубашку и крест; я осталась совершенно нагая, и так скакали мы все дальше и дальше, через овраги, леса и горы. Мужа киргизы везли поочередно, скрутив ему руки назад, а меня, нагую-то да беременную, привязали волосяными арканами к нашей лошади; подо мной один худенький, дырявый зипунишко, что был с нами на покосе, и больше ничего. Боже мой! как волосяные-то веревки резали, терли и жгли мои члены, мою наготу. Растрясет, разболтает тебя всю, до крови, до ран, разъесть веревками тело, на раны и обжоги насядет овод, мухи, комары и терзают тебя, а они, киргизы-то, подтянут арканы да дальше, да дальше. Однажды под вечер, уж солнышко закатилось, слышим трубный глас, явственно раздаются русские сигналы. Живя постоянно с войсками в отрядах и крепостях, мы все привыкли к сигналам, их знали и бабы и ребята.
Слышим отчетливо: за соседнею горою играют сбор. Забилось сердечушко в ожидании: ну, слава Богу, погоня, знать, за нами, буди милостив, Господи, наведи их на нас, думаю про себя, а в груди так и стукает.
Киргизы повернули в соседний овраг с кустами, завезли туда и нас и запрятались в самую гущу чащи, лошадям обмотали морды арканами, чтоб они не ржали, и насторожились. Сидим мы ни живы ни мертвы, между смертью и спасеньем, а киргизы вынули клычи (шашки) и поясные ножи, наставили на нас пики и знаками показывают, что если мы только пикнем, смерть наша будет.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Хивинское ханство

Пылкий до раздражительности, всегда энергичный, где неизбежно требовалось личное его участие, граф Иван Федорович Паскевич-Эриванскийне любил заниматься и мало занимался гражданскою частию, а всецело посвящал себя военным делам и почти всегда находился в походах против неприятеля. Не мне судить о военных его доблестях. Упомяну лишь мимоходом об одном забавном происшествии из походной его жизни, слышанном мною от очевидца. 

В 1829 году, во время лагерной стоянки наших войск близь Баязета, одной молодой турчанке почему-то очень полюбился солдатский быт; прирученная сынами Марса, она начала часто посещать лагерь и целые дни проводила в обществе солдат, где легко затвердила несколько русских слов нецензурного пошиба, не понимая их значения. Спустя некоторое время, неожиданно приехал в лагерь Паскевич. Все зашевелилось; засуетилась и турчанка. Когда подъехал экипаж главнокомандующего, она, прорвавшись чрез толпу, смело подошла в графу и, протянув руку, громко сказала ломаным языком: «давай деньги!». Граф, всегда щедрый, на этот раз, вероятно, хотел пошутить, вынул из кошелька и дал ей небольшую серебреную монету. «Ах ты….» — отозвалась турчанка, прибавив в этому крепкое непечатное слово, — «такой большой барин, а дал такую маленькую монету, а?...». Граф расхохотался, взял горсть червонцев и высыпал ей в руку. «Вот молодец», — закричала она, и скрылась в толпе.

Это — одно забавное происшествие; а вот другое, иного свойства. В один непрекрасный день, когда граф Паскевич, находясь в Тифлисе, был чем-то очень возмущен, нужно было поднести в подписи его несколько бумаг, весьма экстренного содержания. В канцелярии думали-гадали, что делать, и порешили просить чиновника по особым поручениям Пилйпейко, чтобы он взял на себя труд доложить бумаги графу. Пилипейко, хохол в полном смысле, громадного роста я с обычным малороссийским акцентом, хотя пользовался доверием графа, но, зная настроение его, уклонялся, утверждая, что он не подпишет; наконец, после настоятельных убеждений, взял бумаги и отправился. Войдя в кабинет, с бумагами под-мышкой, и видя, что граф весьма раздражен, он остановился у самых дверей кабинета, с целию, в крайнем случае, дать тягу или, как говорится, стрекача на попятный двор.

— Что тебе надо?! — гневно закричал на него Паскевич.

— Бумага к подпысаныю принис, ваше сиятельство, — выговорил Пилипейко.

Мгновенно подбежал к нему граф, выхватил у него из-под-мышки бумаги, начал раскидывать их по полу, топча ногами и приговаривая: «Вот тебе бумаги, вот тебе бумаги — понимаешь?».

— Понимать-то — понимаю, як-то не понять, — отвечал Пилипейко громко, с невозмутимым спокойствием и раздвинув на обе стороны свои длинные руки: — а хибаж я неправду казав, що не пидпыше, так ни-таки — иды Пилипейку, у тебе дескать пидпыше; от-тоби чортового батько — и пидпысав, та-ще и по-роскидав!!

Эти простые слова как-бы магически подействовали на Паскевича. Он вдруг остыл и сказал уже мягко, без раздражения: «Вот ты располагал, что не подпишу, — давай их сюда!». Пилипейко поспешно собрал бумаги с полу, положил на стол, и граф подписал все, не читая ничего.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Кавказ

Желая облегчить офицеров в приобретении подъемных средств, командующий войсками разрешил выдавать офицерам верблюдов по казенной цене из числа собранных для отряда, т. е. по 10 рублей в месяц, по одному на штаб-офицера, а на обер-офицеров по пол-верблюда. Некоторые не пользовались этим правом и либо покупали верблюдов, или же нанимали по вольной цене, платя за каждого верблюда только 22-25 рублей. К этому средству прибегали впрочем те, которым недоставало узаконенного числа верблюдов. На первый взгляд это кажется невыгодным, но в сущности это было выгоднее, так как туземцы неохотно давали хороших верблюдов по казенной цене.<…>
Наше походное интендантство запаслось на поход кое-какими консервами. Взяты были щи Данилевского, суп или щи князя  Долгорукова и картофельная крупа профессора Киттары. Консервы эти раздавались в войсковые части в тяжелые для отрядов минуты и, само собою, принесли свою пользу. Мы с удовольствием ели эти консервы, а в особенности картофельную крупу профессора Киттары, которую употребляли как приправу для супа, и наконец варили ее и придавали ей вид тертого картофеля. Нужен был некоторый навык в обращении с консервами: излишнее количество щей придавало супу неприятный вкус и запах столярного клея, а у людей с слабыми желудками вызывало в таком случае тошноту. Но положенные в должном количестве щи эти елись с большим апетитом. Если не ошибаюсь, то щи князя Долгорукова заключают в себе слишком много соленых частей, вследствие чего у людей возбуждалась жажда, а при недостатке воды люди мучились и даже падали в обморок. 10-го мая, например, я видел, как нижние чины 4-го линейного батальона, после подобного обеда не напоенные чаем, то и дело падали в обморок от жажды. Несколько глотков воды приводило их скоро в чувство, но все-таки они чувствовали слабость в течение нескольких часов после обеда. В подобных случаях лучшим средством для утоления жажды служил холодный чай с небольшим количеством красного вина или кислоты.
Многие офицеры запасались и другими консервами, между которыми особенно были полезны и приятны: эссенция кофе, клюквенный экстракт, лимонное масло, сгущенное молоко и страсбургские пироги. Рыбные консервы, сардинки и омары непрактичны в подобных случаях, и редко у кого являлось желание поесть сардинок, которые приятны в более холодную погоду.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Александр Сергеевич Пушкин известен не только своим литературным наследием, но и бурным характером, который неоднократно приводил его к участию в дуэльных конфликтах. За свою жизнь Пушкин вызвал на дуэль множество людей, однако лишь одна из них стала роковой. Рассмотрим основные эпизоды этой драматической стороны жизни поэта.

1. 1. 1816 год. Пушкин вызвал на дуэль Павла Ганнибала, родного дядю. Причина: Павел отбил у молодого 17-летнего Пушкина даму на балу.
   Итог: Дуэль отменена. Ганнибал написал: "Хоть ты, Саша, среди бала. Вызвал Павла Ганнибала, Но, ей Богу, Ганнибал Не подгадит ссорой бал!"
   
   
2. 1817 год. Пушкин вызвал на дуэль Петра Каверина, своего друга. Причина: сочиненные Кавериным шутливые стихи.
   Итог: Дуэль отменена.
   
   
3. 1819 год. Пушкин вызвал на дуэль поэта Кондратия Рылеева. Причина: Рылеев пересказал на светском салоне шутку Толстого про Пушкина. Будто бы его высекли в тайной канцелярии.
   Итог: Дуэль не состоялась.
   
   
4. 1819 год. Пушкин вызвал на дуэль графа Фёдора Толстого. Причина: Шутка что Пушкина высекли в тайной канцелярии. Дуэлянты обменялись едкими эпиграммами, но у барьера так и не встретились.
   Итог: Дуэль не состоялась.
   
   
5. 1819 год. Пушкина вызвал на дуэль его друг Вильгельм Кюхельбекер. Причина: шутливые стихи про Кюхельбекера, а именно, пассаж "кюхельбекерно и тошно".
   Итог: Вильгельм в Пушкина выстрелил, а Пушкин в Вильгельма нет.
   
   
6. 1819 год. Пушкин вызвал на дуэль Модеста Корфа, служащего из министерства юстиции. Причина: слуга Пушкина приставал пьяным к слуге Корфа, и тот его избил.
   Итог: Дуэль отменена.
   
   
7. 1819 год. Пушкин вызвал на дуэль майора Денисевича. Причина: Пушкин вызывающе вел себя в театре, крича на артистов, и Денисевич сделал ему замечание.
   Итог: Дуэль отменена.
   Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя

Местные жители вовсю используют дерево для строительства и отопления своих изб, а также ремонта оград, тоже сплошь деревянных.
Впрочем, здешние крепостные крестьяне, особенно демидовские, намного зажиточнее своих французских собратьев. Каждая семья владеет домом и садом, размер которых определяет сама, двором, сараем для скота и хранения провизии, ледником и т. д. В радиусе 2–3 км от деревни располагается множество пастбищ. Жители постоянно расчищают их от деревьев, хотя администрация заводов запрещает им уничтожать леса.
У всех семей в 8–12 км от деревни имеются пойменные луга. На них крестьяне заготавливают столько сена, что его хватает для прокорма скота в течение всей зимы. В хозяйстве каждой семьи есть, по крайней мере, 2 коровы, 1–2 лошади и обычно 5–6 десятков кур, несколько баранов и овец. Все демидовские крестьяне ежедневно едят мясо и пьют напитки, полученные путем брожения.
Главным событием года в этом краю металлургов является сенокос, когда закрываются и заводы, и кузницы, а население уходит в леса на косьбу. После тяжелых заводских работ, на которых люди трудились целый год, сенокос для них — настоящий праздник. Соседи помогают друг дружке, и тот, у кого сейчас косят, кормит и угощает пришедших косарей, а те, в свою очередь, будут потчевать его, когда помогать им косить будет он. В это время все ночуют в лесу: и если подняться на гору, то можно увидеть вереницу костров, тянущихся вдоль луговых ручьев. В деревню люди возвращаются с песнями и смехом, сидя на огромных копнах сена, которыми нагружены маленькие возы.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя

До границ Бухарского ханства миссию сопровождал хивинский чиновник, носивший титул мин-баши. Этот высокостепенный господин, отличавшийся самой плутовской физиономией, считал обязанностию кричать на наших восчиков и, при всяком удобном случае, подчивал как их, так и толпившийся по дороге народ тяжеловесной дубинкой, которая возилась за ним его оруженосцем, исправлявшим в то же время и должность музыканта (думбрачи): кроме этого артиста, в свите чиновника находилось еще человек 7 общипанной и обдерганной стражи, вооруженной чем попало.

Отличительная способность мин-баши состояла в том, что на всех ночлегах и остановках в населенных местах он, каким-то волшебством, добывал для себя огромное количество кур, яиц и масла, что каждый из нас с трудом мог получить, и то за большие деньги. Случалось часто и так, что какой-нибудь бедный узбек, не соглашавшийся уступить нам курицу за 2 теньги (44 коп. сер.), при одном мановении руки или, просто, густых бровей мин-баши, вручал беспрекословно продаваемую птичку его прислужнику и затем, что есть силы, удирал от кибитки чиновника, без всякого слова о вознаграждении.<...>

На этот раз, хивинское правительство опять не сдержало своего обещания: лодок на переправе было приготовлено очень мало, и, несмотря на усердие мин-баши, который своею дубинкою подчивал правого и виноватого и даже, в азарте, переломил руку караван-башу, мы никак не могли собрать для переезда более 23 посудин. Но вскоре, однакожь, оказалось, что хлопоты почтенного чиновника были одной комедией, служившей для прикрытия страсти его к взяткам. В первый день нашего прихода на Аму, мин-баши сам же отпустил ночью несколько лодочников, разумеется не даром, и, кроме того, требовал с бухарских восчиков, заплативших уже в Хиве достопочтенному диван-бабе 20 червонцев, еще за переправу 50 тилл, отказ в которых и был тайною причиною перелома руки несчастному караван-башу.

До границ Бухарского ханства миссию сопровождал хивинский чиновник, носивший титул мин-баши. Этот высокостепенный господин, отличавшийся самой плутовской физиономией, считал обязанностию кричать на наших восчиков и, при всяком удобном случае, подчивал как их, так и толпившийся по дороге народ тяжеловесной дубинкой, которая возилась за ним его оруженосцем, исправлявшим в то же время и должность музыканта (думбрачи): кроме этого артиста, в свите чиновника находилось еще человек 7 общипанной и обдерганной стражи, вооруженной чем попало.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Пришлось остановиться у Бурнашева, так как в то время не было гостиниц и постоялых дворов. Приведя себя в порядок, позавтракав, тронулись навещать своих клиентов и, кстати, осматривали город с его достопримечательностями. Квартира Бурнашева не так уж близка была к базару, но и рядом с ней было большое движение из-за базарного дня. На базаре же — толкотня. Здесь можно было видеть все народности, заселяющие Среднюю Азию: туркменов, хивинцев, афганцев в своих широких высоких головных папахах, персов в узких мерлушечьих шапках, китайцев с косичками, калмыков, скуластых и толстых от их питания кумысом и бараньим салом; огнепоклонников-индусов с двумя черными пятнами на лбу, кокандцев, евреев в черных конфедератках на головах и черных халатах, перевязанных веревкой  (как сообщил Бурнашев, они одеты так по приказаниям бывших эмиров с целью сдержать заносчивость их, и чтобы они помнили: всякий правоверный мусульманин имеет право повесить его на веревке, перепоясывающей его) , и много других народностей, всех их не перечислить.
В толпе невольно обратили мое внимание прогуливающиеся красивые мальчики, набеленные и подрумяненные, разряженные в парчовые халаты, с большим количеством перстней на пальцах, в сопровождении старичков, смотревших на них с полуоткрытыми ртами страстными и влюбленными глазами. Бурнашев, ухмыляясь, сказал мне: «Бачи — жены старичков».<...>
Проходя по улицам, переулочкам и закоулочкам, подошли к высокой башне, наименование ее забыл. Бурнашев, указывая на нее, сказал: «Жаль, что вы не приехали вчера, а то бы могли увидать, как с нее сбросили двух преступников, осужденных к такому наказанию эмиром». Причем добавил, таковая казнь, бывавшая раньше очень часто, теперь делается все реже и реже под влиянием протеста представителя России.
Я от души порадовался, что не попал на это зрелище; по всей вероятности, не утерпел бы и пошел, а оно могло бы надолго испортить мое душевное состояние. Бывая потом в Бухаре много раз, мне не приходилось уже слышать, чтобы казнили этим способом.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Мемуары Марии Сергеевны Барятинской представляют собой уникальный источник, проливающий свет на жизнь высшего общества Российской империи конца XIX — начала XX века. Будучи праправнучкой фельдмаршала Суворова и супругой флигель-адъютанта Николая II, она обладала доступом к самым закрытым уголкам императорского двора. В своих воспоминаниях Барятинская скрупулезно описывает придворный этикет и церемониал, передавая атмосферу торжественных событий, таких как коронация Николая II и празднование 300-летия Дома Романовых. 
Особое внимание уделено ключевым историческим событиям: смерти Александра III, восшествию на престол его сына, деятельности Распутина и убийству Столыпина. Барятинская также делится личным опытом организации военного госпиталя в Киеве в начале Первой мировой войны.
 Мария Сергеевна бережно сохраняла записи о важных и мимолетных происшествиях, ценнейшие свидетельства, полные неповторимого очарования утерянного рая.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя Центральная Азия Западная Европа