Но еще не доехавши до этой колючки, услышал я выстрел и увидал серую лошадь моего препаратора, без седока, а скоро нашел и седока, лежащего на дороге, без оружия. Он просил защиты, я кликнул казаков, которые не слыхали, а ему сказал залезть к колючку, что он и исполнил, и я поскакал дальше.
Он скакал сперва рядом со мной, но нас разлучили первые, обогнавшие нас коканцы, кольнувши его пикой. Он стрелял — вместе с казаками и после; его ружье было двуствольное. Результата своего выстрела он не видал; еще дым не рассеялся, как он уже получил, как я после узнал, еще три раны пикой, к счастью легких, и был сбит с лошади, не убивши и не ранивши никого. Едва успел я от него отъехать, как меня догнал коканец, и кольнул пикой. Коканцы скакали впереди меня — другие еще оставались сзади — мною овладела злоба пойманного волка, кусающего своих ловцов с яростью безнадеянного отчаяния. Я не надеялся спастись, и, решившись не достаться им даром, метко, расчетливо прицелился в ранившего меня коканца, пустил в него правильно досланную пулю — и его лошадь поскакала без седока, а  он лег мертвый поперек дороги, с простреленной на вылет головой. Тут опять мелькнула пропавшая было надежда догнать, своих, пробиться — да лошадь запнулась перед мертвым телом; меня настигли еще три неприятеля. Я обернулся к ним, готовый еще раз стрелять, и выстрелил, но уже пеший; сперва меня сняли с лошади на пике, воткнутой мне в грудную кость. Остававшаяся в одном стволе, недосланная пуля, так и не вылетела; выстрел разорвал ружье. Тогда один из неприятелей, коканец, ударил меня шашкой по носу, и рассек только кожу; второй удар по виску, расколовший скуловую кость, сбил меня с ног — и он стал отсекать мне голову, нанес еще нисколько ударов, глубоко разрубил шею, расколол череп... я чувствовал каждый удар, но, странно, без особенной боли. Двое других, киргизы, между тем ловили мою лошадь; поймавши ее, они подошли и остановили своего товарища, почему я и остался жив.
Bсе трое меня проворно обобрали, связали руки и повели, пешего, а сами верхом. Я прежде всего поднял и надел упавшую с головы шляпу, походную, мягкую шляпу с широкими полями; потом объяснил им, по киргизски, (теперь право не сумею найти этих слов, не зная языка), что пеший конному не товарищ, и я за ними не поспею. Они меня посадили на лошадь — но не на мою, и привязали ноги к стременам; мы поехали рысью. Большинство захвативших меня неприятелей были не коканцы, а коканские киргизы; настоящий коканец был только один, тот самый, что меня рубил.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Но вот в одиннадцать часов раздался, наконец, выстрел из крепостной пушки, возвестивший приезд державного гостя. Музыка заиграла, только что в то время разученный для приезда государя императора, народный гимн «Боже Царя храни!», сочиненный и игранный в первый раз в 1833 году 25-го декабря, при освящении знамен в залах Зимнего дворца. Торжественная музыка слилась с восторженными криками ура!.. Государь император, по перекинутому с корабля трапу, вышел на пристань, окруженный своею свитою.
Но едва только показалась на берегу величественная фигура монарха, как молодой прапорщик, только что произведенный и стоявший в то время на посту у штандарта, совершенно обезумев от радости, что видит государя так близко и в первый раз в жизни, забыл приказ коменданта, махнул платком, штандарт подняли, грянули пушки со всех батарей и пошла пальба!
Граф и мой отец побледнели, лица их вытянулись... Государь на мгновение остановился на месте и, сдвинув брови, строго взглянул на графа. Но граф уже успел опомниться и нашелся.
— Молодой, только что произведенный, прапорщик, сказал он, стараясь придать своему голосу твердость, — так обрадовался, увидав ваше императорское величество, что забыл данное ему приказание…..
— На гауптвахту! отрывисто перебил государь.
Затем были поданы экипажи. Государь император изволил сесть в коляску вместе с графом Цукато и приказал ехать в церковь. Начался звон в колокола; народ колыхнулся, взвились шапки в воздухе и раздалось продолжительное, громкое ура!!<...>
После завтрака государь изволил милостиво разговаривать с моим отцом и другими офицерами, — выразил графу Цукато свое полное удовольствие за отличное состояние полка и порядка вверенной ему крепости, осмотрел потом приготовленные для него и государя наследника комнаты, присел на диван, выкушал там чашку шоколаду, при чем пожурил слегка графиню за излишнюю роскошь, допущенную в отделке комнат, и весело шутил с дамами.
В четверть пятого его величество приподнялся с своего места, протянул графине и графу свою руку и, простившись со всеми одним общим поклоном, в сопровождении графа и всех присутствующих вышел на крыльцо, к которому была подана коляска, запряженная четверкою почтовых лошадей. Громкое «ура!» собравшегося войска и жителей, крепости снова встретило появление государя на крыльце графского дома.
Государь император уже стал одною ногою на подножку коляски, но вдруг остановился и, обернувшись к стоявшему за ним графу, сказал:
— Прапорщика выпустить и дать ему годовой оклад жалованья; но внушить, чтобы вперед приказания начальства помнил и напрасно пороха не тратил...
Граф поклонился. Государь сел в коляску и лошади тронулись. Несмолкаемое громкое ура всех войск и жителей долго оглашало воздух.
Его величество из Анапы уехал в Пятигорск. Граф провожал государя до первой станции.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

Лучшим временем для нападения на Шахрисябз считался август, ибо жители в это время заняты уборкою хлеба, а главное — воды для наводнения окрестностей крепости в это время года мало. Залогом успеха была при этом, конечно, неожиданность нападения, а для этого требовалось соблюдение двух условий: строгой тайны до времени и затем быстроты движений. 6-го августа войска, [479] назначенные в экспедицию, получили приказание готовиться к походу и выступили двумя колоннами: правая (полковника Михаловского) из батальона пехоты, двух сотен казаков, 10 орудий и 6 ракетных станков двинулась 7-го числа к Джаму; левая (подполковника Соковнина) из 4 рот, 0,5 сотни казаков, 2-х горных орудий и 2-х ракетных станков, выступила 9-го числа через горы, каратюбинским ущельем. 11-го августа колонна Михаловского дошла уже до садов Урус-кишлака в 2,5 верстах от Шахрисябза, а несколько часов спустя пришла туда колонна Соковнина.
В 9 часов утра, 12-го августа, Абрамов с ротою пехоты, 20-ю казаками и 2-мя ракетными станками, офицерами генерального штаба и некоторыми начальниками частей выехал на рекогносцировку Китабских укреплений. Осмотрев их с высокого кургана Алимбек (в 350 саженях от наружной стены) и предположив атаковать стену двумя штурмовыми колоннами по обе стороны ворот Раватак, Абрамов указал места для пробития двух брешей. Затем предпринята была рекогносцировка для выбора места брешь-батарей.<...>
Под градом пуль, с криком “ура”, лестницы были поставлены частью к бреши, частью к самой стене. Массы неприятеля успели занять гребень атакуемой стены, но тотчас бежали, как только показались на ней первые штыки. Большая часть штурмующей колонны направилась с Михаловским по указанному направлению влево, на большую дорогу в цитадель и, встретив группу саклей со складом клевера, подожгла их и тем осветила себе дорогу; другая, с майором Полторацким, кинулась вправо по стене, сбросила с башни два орудия, зажгла сакли, и вернулась к бреши, куда в это время уже подоспел и резерв. Собрав на бреши рассыпавшихся солдат и пристроив их к резерву, Полторацкий пошел на соединение с Михаловским.<...>
В 8 часов утра все уже было кончено. За усталостью войск, движение в г. Шарь было отложено до следующего дня, хотя с занятием Китаба город этот прислать депутацию с изъявлением покорности.
По показаниям пленных, мы имели дело лишь с 8 тысячами защитников, но Джура-бий и Баба-бий (по словам новых беков, присланных впоследствии бухарским эмиром) могли бы выставить до 13 тысяч вооруженных, как делали это не раз против эмира, если бы движение нашего отряда не было так неожиданно, и если бы они имели время приготовиться.
Потерю шахрисябцев одними убитыми в день штурма определяют до 600 человек.
С нашей стороны убито: обер-офицеров 1, нижних чинов 18; ранено: генерал 1, штаб-офицеров 4, обер-офицеров 3, нижних чинов 101. Из них тяжело ранены 59 человек, легко 42; из офицеров смертельно ранен один Соковнин; раны генерала Абрамова и других офицеров не были опасны.
Трофеи наши состояли из 4 значков, 29 орудий, множества фальконетов, холодного оружия и значительного склада артиллерийских припасов.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Вот во втором часу, в половине, услышали мы пальбу с Павловской батареи, потом, немного спустя, видим на Павловской взрыв, потом другой, третий, — а там, глядь такой же взрыв и на батареи Акбурунской — знаете, что Николаевской прозывали. Ну, думаем, дело не ладно ... Как тут же видим, что канонерские лодки бегут из-за мыса. Такая-то злоба взяла, — кажись бы зубами из него проклятого душу вытащил! так нет, не хватает. Командир сейчас подходить на бак и отдает приказание: готовиться пароход зажигать. Так и ударило в сердце! Да уж — с сердцов, что ли — как начали мы по всем местам разливать смолу, масло, разбрасывать сало, свечи и всякие горите мартиалы (Материалы), так аж самим страшно стало. А до прежде того у нас в крут-каморе (В крюйт-каморе) было 60 пудов пороху, которые командир приказал выбросить, а пять боченков оставили, не трогая. Вот в этом-то и вся беда была; думали, зачем оставлять, а дело-то вот какое: командир вишь рассудил, когда зажжем пароход, сойдем с него, то догоремши до пороха, разорвет «Могучий»до конца, чтобы, то есть, нехристям не достался. Когда все было готово к зажижке и поломали машину, командир приказал зажигать, а кочегар Иван Федор и говорить: «нет, отец родной, наложи сам руку»; тогда командир взял лучину, зажег в камбузе и внес огонь в жилой кубрик. После этого, мы словно звери лютые на свое детище озлобились: начали зажигать во всех концах пароход; огонь пошел ходить по всему так живо, что не успели мы опомниться, как он выскакивал уже со всех люков: был сух сердешный и выкрашен, значить, масляною краскою, так было где огню разгуляться. В это время неприятельские пароходы направились на наш рейд и отрезали пароход «Бердянск», так, что ему не куда были даваться; он возьми, да и бросься на берег. Командир наш, видно все имел думку, как бы скорей покончить «Могучий», чтобы врагу не достался: не смотря на то, что пароход был уже весь в пламени, приказал двум нашим кочегарам, Анищенке и Мамонтову, зажечь крут-камору, — там они и погибли, Царство им Небесное! А у самого, знаете, в руке футовой шалфеер (Фальшфейер) в длинных стапинах; велел поставить в боченок и протяг штапин; когда его зажгли, то не прошло и минуты, как ударил взрыв. Этим взрывом бросило командира с кормы с правой стороны на левую, под самую площадку, забросали его обломками так, что не видать; слышим, он сердечный едва вымолвил: «ребята! кто есть живой, спасите». Я был на баке и со мною четыре кочегара; высвободили его и понесли сквозь огонь, спустили на шестерку, стоявшую с левой стороны, у бака, снесли на берег, а там вынесли на базарную площадь, положили на стол, да так и понесли его в городскую больницу, где он и остался вместе с израненными на пароходе же, прапорщиком Ивановым и кондуктором Пальчиковым. Мы же, когда собралась вся наша команда, бывшая на пароходе «Бердянске», уже поздно вечером простились с кормильцем, горько заплакали и пошли к войскам, отступавшим в Феодосию, на станцию Парпач, и оттуда попали на Арабат. Много мы вытерпели, пока прибыли в Николаев. После узнали от возвратившегося из Симферополя прапорщика Иванова и кондуктора (он тогда в прапорщики вышел) Пальчикова, что и отец командир наш там же находился, жив и поправляется; вот мы на радости возьми и напиши ему письмо, авось полегчает ему, как узнает, что мы живы, здоровы.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Российская империя

(Туркмены) отвечали: «Это не так, мы тебя возьмем в плен и продадим», если же тебя не купят, мы тебя убьем, или просто будем держать у себя — все же ты, твои спутники и твое имущество представляете некоторую ценность, хитростью ли и обманом, нападением ли на нас и вооруженной борьбой ты все-таки не освободишься из наших рук и не поспешишь в Астрабад и Тегеран». Хотя втайне я и перепугался их, но внешне я рассмеялся  и сказал: (стихи автора) «... когда я положу на лук летящую (как птица) стрелу, я не стану спрашивать, тюрк ли ты или туркмен; в путы йомутов я не попаду, как не может запутаться дарственный сокол в нитях паука; на этой земле и камнях пролить свою кровь мне лучше, чем быть в плену и позоре». Я позвал бухарских, ферганских, хивинских старшин и сказал: «Так обстоят дела, но они говорят так для того, чтобы вас разъединить и чтобы затем одолеть всех вас». Те сказали: «Да, это так». Я продолжал: «Не думайте, что человек, находящийся в страхе, никогда не избавится от опасности, и что трус никогда не встретится с опасностью». Тогда конные и пешие собрались (в кучу), верблюдов с вьюками уложили на землю вереница за вереницей, женщин и стариков поместили в середину, молодые и смелые (среди них) расправили руки и, взяв оружие, вышли вперед, смело выступили против туркмен и сказали: «Пока хоть один из нас останется в живых, вам нечего и думать завладеть ханом-послом». Они вытащили сабли, направили (против туркмен) ружья и попросили у меня разрешения (начать стрельбу). Я сказал: «В (самих) йомутов не стреляйте, разряжайте ружья по сторонам их и в их лошадей, чтобы они знали, что они задумали нелегкое дело». Они несколько раз сказали туркменским всадникам: «Убирайтесь, иначе мы будем стрелять», но те не поверили. Тогда (мои спутники) разрядили ружья и ранили или даже убили несколько их лошадей. (Туркменские) всадники отступили назад, поговорили между собой, вторично скопились толпой и, подняв внезапно крик и рев, ринулись на Пас; вышло так, что несколько человек из сопровождавших меня бросились на них с саблями и стали рубить их по плечам; (тогда) получив ранение, они отступили. Хорезмские конные туркмены отгоняли (нападавших) туркмен, усовещевали (их), говоря: «Мы ничего не имеем против вас, только уходите». Когда наш обоз тронулся с места и направился в путь,  (туркмены) двинулись с четырех сторон каравана; нескольких туркестанских паломников, которые, выйдя из середины каравана, вообще ехали с краю, они схватили и увели; (тогда) вторично разгорелся огонь сражения и раскалилась печь рукопашного боя: афганские и кабульские всадники, подобно забульским смельчакам, воскликнули «Аллах велик», забросили за плечи концы тюрбанов, взялись за сабли и ружья, ринулись на них по четырем направлениям и отбросили их во все четыре стороны, но для защиты и подкрепления их со всех сторон непрестанно подъезжали всадники из туркменских племен, и они каждое мгновение увеличивались в количестве.
 Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Персия

Женской пол Княжеского рода отдается равномерно в чужой дом на воспитание Узденским женам, которые содержат своих воспитанниц в строгом повиновении, обучают их шить золотом, серебром и другим рукоделиям. Кроме родственников, ни с кем не позволяют входить в разговоры, однако не прячут их от посторонних и не запрещают из учтивости промолвить несколько слов, стоя боком и не глядя в глаза. Для сбережения стройности стана девиц Княжеского и дворянского рода, на десятом году возраста, а иногда и прежде, обтягивают от бедр до груди сырою кожею и зашивают оную плотно телу. В таком положение девица остается до первой ночи, в которую жених разрезывает снуровку сию кинжалом. Но к выправлению стана Черкешенок не менее способствует простая, умеренная пища и частое движение на открытом воздухе, от чего и крестьянские девицы также стройны, хотя не носят снуровок. Обоего пола юноши, за исключением Княжеского рода, видаются свободно на сходках в присутствии своих родственников, забавляются пляскою и ристанием, и сим способом знакомятся друг с другом на подобие древних Спартанцев. Женидьбы учреждаются всегда по равенству родов. По выходе за муж девицы состоят в полной власти мужей, и тогда- то начинают они отправлять тягостное у Черкесов звание жены, к коему были приучены в родительском доме.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ

Под видом торговли, свободно расхаживая по всему персидскому прибрежью, Трухмены, разузнавали местность, и потом ночью, небольшими партиями, нападали на персидские деревни.
Так как грабить. у Персиян нечего, то Трухмены забирали в плен народ и заставляли выкупаться. Убийства бывали редко, потому что Персияне никогда не защищаются: довольно одного крика Трухмен, чтоб Персияне от страха потеряли всю бодрость.
С тех пор как на Амур-аде основалась наша станция, морские грабежи почти прекратились, а если случается иногда, что Трухмены ночью проберутся в залив и захватят несколько человек Персиян, то скоро возвращают их по требованию начальника станции.
В это время однакожь, между Трухменами появилось несколько удальцов, которые убеждали их не бояться Русских и ходить на разбой. Каждый день, от преданных нам Трухмен, получались известия, что партия разбойников отправляется из своих аулов на лодках в Персию, не всегда ограничиваясь одним заливом, но заходя и дальше, к берегам Мазандеранской провинции. В подобных случаях залив всегда охранялся вооруженными гребными судами, а вне залива беспрестанно крейсеровали шхуны, составлявшия лучшую силу отряда.
На третий же день, после прибытия моего в залив, я получил приказание начальника отряда идти в Ферахабад, куда отправился на лодке известный трухменский разбойник Гет-Козыль. Это случилось вечером, я тотчас снялся с якоря и ночью вышел из залива. Хотя я очень хорошо знал, что мне никак не поймать Трухмен, — у разбойников глаза зорки, и они далеко узнают шхуну, думал однакожь, что счастливый случай ночью натолкнет меня на лодку.
Попутный ветерок скоро донес шхуну до Ферахабада, местечка Мазандеранской провинции, где бывает главная погрузка персидских товаров, а потому на рейде находится всегда много судов. Когда я пришел туда, то застал там двенадцать купеческих судов под русскими флагами; но хозяева этих судов и экипажи их были большею частию бакинские Персияне. Когда я проходил мимо их, чтобы стать поближе к берегу, меня очень удивило и даже испугало, что на них не было заметно решительно никакого движения; я думал не ограблены ли уже они, — легко быть может, что вместо одной разбойничьей лодки пришло их несколько, а одного Трухмена достаточно на пятерых Персиян, чтобы взять их в плен. Ставши на якорь, я тотчас послал шлюпку на одно из судов, чтобы привезти лоцмана, но шлюпка, приставая поочередно к каждому из них, возвратилась, не нашедши никого; однако офицер, ездивший на ней, сказал мне, что не заметил нигде никаких следов грабежа. В это время от берега отвалила целая флотилия  лодок; я потребовал одну из них к себе, и тут узнал в чем дело. Экипажи судов, узнавши от прибрежных Персиян, что Гет-Козыль собрался разбойничать в Мазандеран, все, не исключая лоцманов и даже самих хозяев, съехали на берег и спрятались в лесу, оставив свои корабли в добычу Трухменам. Истинно персидская храбрость: у Гет-Козыля на лодке только шесть человек, а матросов на судах набралось бы до восьмидесяти, не считая еще жителей местечка.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

Кумыки были издавна нашими подданными, но, боясь чеченцев, которые в значительном числе переселились к ним, находились у них если не в совершенной зависимости, то, так сказать, в руках; они могли жить в полной безопасности не иначе, как войдя с своими утеснителями в разные связи, не исключая и родственных. Ни один из князей кумыкских не стал выезжать из дома без сопровождения чеченца. Кумыки, по принуждению. невольно участвовали в проделках чеченцев. Аксаевские, андреевские и костековские кумыки управляемы были, каждые отдельно, старшим по летам беем или князем и, вследствие этого, по большей части случалось, что управлял наименее способный. Народонаселение в этих владениях было незначительное и нравственностью не отличалось.
Ичкерия (ичи-ери — земля внутри, т. е. среди гор) заключала в себе пространство приблизительно в тысячу квадратных верст и граничила к северу — землею качкалыков, к югу — андийским хребтом, к западу — мичиковским обществом, от которого отделялась хребтами Бащиль-Ирзау-Кварта и Кожалик, хребтом гор, составляющим левую сторону ущелья р. Басса и горою Пешхой-Лам, прилегающею к Шаро-Аргуну, к востоку — ауховским обществом. Ичкерия, принадлежавшая некогда аварскому хану, была заселена, начиная (если верить преданию) с 13-14 столетия, 18-ю фамилиями, вышедшими разновременно и почти исключительно из аула Нашахэ (нынешнего аргунского округа). В двадцатых годах в ней насчитывалось почти то же число аулов, что и теперь, т. е. до 40, но жителей тогда было более, чем в последних годах, не смотря на то, что Ведено не было еще резиденциею имама, да и самого имама еще не было. Тогда, при Ермолове, в Ичкерии было до 15-ти тысяч душ обоего пола. К Ичкерии прилегало всею западною частью ауховское общество, которое имело с востока Салатавию и вместе с нею примыкало на севере к южной части кумыкских владений, а на юге граничило с Гумбетом.
Даже и в двадцатых годах чеченцы называли себя нахчой; у кумыков они известны были по имени ближайшей реки Мичика — мичикиш, в горах их называли буртель, а чеченцами они именовались безусловно с давних пор только у нас и у кабардинцев, от имени своего большого аула Чечень.
Чтобы судить о том, какая нравственная и духовная почва готова была в Чечне для нового вероучения, достаточно в немногих строках очертить состояние чеченцев и отношения их к нам до первой минуты появления в их стране пропаганды. Племя это в отдаленное время составилось из 59-ти отдельных фамилий, вышедших постепенно от верховьев Аргуна и подножия снегового хребта, большею частью недружелюбных друг другу, из которых каждое называлось именем своего родоначальника и занимало особую территорию. Это были в своем роде мелкие республики, единство которых заключалось только в языке и религии. Недостаток единодушия между фамилиями был причиною их политического ничтожества и легкости, с которою мы первоначально на них влияли. Хотя впоследствии они нередко соединялись для того, чтобы нам противодействовать, но эти союзы, по миновании надобности, так же быстро распадались — преимущественно в большой Чечне — как и составлялись. Полная и совершенная общность, не прекращавшаяся до конца пятидесятых годов, является в первый раз в Чечне лишь в 1825 году, по случаю нового религиозного учения; а потом, благодаря тому же учению и особым политическим обстоятельствам, она постепенно крепнет в 1830-х годах и, наконец, вследствие влияния и власти Шамиля, окончательно закаляется в сороковых годах, когда происходит политическое перерождение Чечни.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя

В ? 8-го оба судна вошли в Талдык и стали на якорь. Тут выехало к нам штук 6 хивинских лодок с людьми, большей частью вооруженными саблями, чиновные из них потребовали, чтобы их впустили на пароход. Я велел им сказать, что после солнечного заката не пускают иностранцев на суда Русского Царя и чтобы они лучше отправлялись спать. Около полуночи пароход и баржа были окружены пятнадцатью лодками, наполненными людьми, которые громко шумели, требуя с угрозами, чтобы впустили на пароход чиновников, посланных правителем с поручением к русскому начальнику. Я велел им сказать, что им уже раз было объявлено наше правило не пускать на царские суда иностранцев ночью, что я сплю и меня не смеют беспокоить, а что завтра мы подойдем к Кунграду и я, вероятно, посещу правителя. Они продолжали разъезжать около нас еще часа два, шумя по-прежнему, наконец, разъехались.<...>
Вечером 17 июля приехал на пароход говоривший по-русски старик сеид, сильно перепуганный, с вопросом от правителя, что значит появление третьего русского судна (баржи лейтенанта Колокольцева) в Аму-Дарье? Я отвечал, что оно везет ко мне каменный уголь и провизию, что им опасаться совершенно нечего. На следующее утро с парохода увидали баржу, шедшую под всеми парусами к протоку Кульденю. Лейтенант Колокольцев отправился от форта № 1 29 июня, 3 июля он пришел к устью Сыра; 4-го вышел в море; 7-го пришел в Талдык (назначенное мною рандеву); 11-го в виду невозможности идти в этот рукав и, узнав от киргизов, что я вошел в Улкун-Дарью, он вошел в проток ее, называемый Кичкене-Дарьей, и 18-го стал на якорь у Измаил-Баче-Тубада. Считаю долгом сознаться, что приход лейтенанта Колокольцева изумил меня: видя повсеместно затопленные берега, поросшие густым кустарником, камышами и колючкой, болота, быстрые и глубокие протоки, вытекавшие из Дарьи и впадавшие в Дарью, я считал ход по ней вверх без паров делом невозможным. Энергическая предприимчивость Колокольцева и удалое усердие его команды преодолели все препятствия. Пользуюсь этим случаем, чтобы принести Вашему Императорскому Высочеству глубочайшую мою благодарность за назначение на флотилию таких офицеров, как лейтенанты Колокольцев и Ковалевский, которыми по справедливости может гордиться любой флот.
Под вечер 19 июля приехал на пароход правитель Кунграда с присланным из Хивы за подарками чиновником мингбашею Худайбергеном, и несколькими почетными хивинцами и каракалпаками. Мингбаши привез мне бумагу от флигель-адъютанта Игнатьева от 16 июля из города Ургенча, откуда посольство должно было на другой день перейти в Хиву. Флигель-адъютант Игнатьев предписывал мне, «вследствии желания высокочтимого хана», отправить подарки на хивинской лодке с посланным за ними от хана мингбашею, при них лейтенанта Можайского и всех офицеров и чинов, принадлежащих к посольству, придав им конвой 5 или 6 человек. После чего, и удостоверившись в исправном отправлении команды с лошадьми, судам идти к устью Улкун-Дарьи, где ждать дальнейшего извещения.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Центральная Азия Российская империя

1) Покорным горцам предоставляется совершенная свобода следовать Магометанской или другой какой-либо вере. Никто не должен принуждать их к перемене веры или делать за веру какие-нибудь притеснения. 2) Для управления духовенства их и для надзора за муллами и эфендиями их учреждается муфтий , который постоянное пребывание должен иметь в Ставрополе, а по делам вверенного ему управления может отлучаться на время куда укажет. 3) Муфтий назначается Его Императорским Величеством. 4) Он подчиняется на основании общих постановлений Министру духовных дел . 5) Ему предоставляется избрать мулл и эфендиев для селений горских: на утверждение же их в этих должностях должен он испрашивать согласие начальника Кавказской области, равно как на отрешение  их от должности. 6) Без утверждения начальника Кавказской линии никто не может быть муллою или эфендием. 7) Каждому эфендию подчиняются все муллы вверенного ему округа. 8) Он обязан надзирать за поведением их, как в отношении духовных обязанностей, так и в отношении против  Правительства. 9) За преступления против обязанностей духовных эфендий взыскивает с мулл на основании правил Алкорана или представляет о взыскании муфтию, если оно превосходит меру предоставленной эфендию власти. 10) За преступления против Правительства муллы и эфендий предаются суду военному на основании общих постановлений государства. 11) Муфтий обязан наблюдать за эфендиями непосредственно, а за муллами при посредстве эфендиев. 12) На таком же основании подчиняется муфтию духовенство кочующих в Кавказской области магометан. 13) В случае злоупотреблений в управлении вверенного муфтию духовенства, или в случае преступлений против духовных обязанностей начальник Кавказской линии предоставляет о том командиру Отдельного Кавказского корпуса , а сей последний сносится с Министром духовных дел, который рассматривает поведение муфтия на основании общих постановлений и подвергает его по законам взысканию. 14) В случае преступлений против Правительства муфтий судится уголовным судом в Правительствующем Сенате на основании общих законов. 15) Уголовному суду предается он не иначе, как по Высочайшей воле Его Императорского Величества. 16) Для производства дел при муфтии полагается секретарь, три столоначальника, два письменных переводчика татарского и арабского языков и девять писцов. 17) Как чиновники, так и писцы могут быть из всякого состояния, равно как и из горцев. Они определяются и отрешаются начальником Кавказской области по представлениям муфтия. 18) Как муфтию, так и чиновникам и писцам канцелярии его производить от казны жалованье по штатам, которые изданы будут. 19) Эфендий и муфтий должны получать содержание по обычаям горцев от жителей тех аулов, в которых будут отправлять духовную службу.
Полный текст

Метки к статье: 19 век Кавказ Российская империя