Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГАРСИЛАСО ДЕ ЛА ВЕГА

ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА ИНКОВ

COMENTARIOS REALES DE LOS INCAS

КНИГА ВТОРАЯ

Глава XV

ИНДЕЙЦЫ ОТРИЦАЮТ: ИНКА КОРОЛЕВСКОЙ КРОВИ НИКОГДА НЕ СОВЕРШАЛ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Не было обнаружено, или они скрывают, что какой-либо инка королевской крови подвергался бы наказанию по крайней мере публично: индейцы говорят, что [инки] никогда не совершали преступлений, которые заслуживали бы публичного и примерного наказания, ибо учение их отцов и пример их старших и всеобщая молва (voz соmun) о том, что они были сыновьями Солнца, рожденными для того, чтобы обучать и приносить добро остальным [людям], держали их в такой сдержанности и добропорядочности, что они скорее были примером для государства, нежели [поводом] для скандала; они также говорили, что у них не было [побудительных] причин, которые обычно являются основаниями для преступлений, как-то: страсть к женщинам, или алчность к богатствам, или желание мести, ибо, если они желали красивых женщин, им было дозволено иметь их столько, сколько они хотели, и любая красивая девушка, которую они пожелали бы и попросили бы ее отца прислать ее, инка знал, что в этом не только не откажут, а что ее должны отдать ему с огромным проявлением благодарности за то, что он пожелал снизойти, чтобы взять ее в наложницы или служанки. То же самое имело место с богатствами, ибо у [инков] никогда не было в них недостатка, чтобы брать чужие, или позволить подкупить себя из-за необходимости, потому что всюду, где они пребывали с правительственными поручениями или без них, в их распоряжении находились все богатства Солнца и инки, как их губернаторов. А если требовалось, то губернаторы и [представители] правосудия были обязаны дать им из одного или другого [богатства] все, в чем они нуждались, ибо они говорили, что они, будучи сыновьями Солнца и братьями инки, владели (tenian) частью того богатства, [105] в которой нуждались. У них также не было случая, чтобы они убили или ранили кого-либо по причине мести или негодования, ибо никто не мог оскорбить их, так как им скорее поклонялись, поскольку они стояли на втором месте после королевской особы, а если кто-либо, каким бы великим сеньором он ни был, вызывал гнев какого-нибудь инки, это являлось святотатством и оскорблением самой королевской персоны, за что он подвергался очень тяжелым наказаниям. Однако можно также утверждать, что неизвестны случаи наказания индейцев за нанесение оскорбления чести или богатству лично какому-нибудь инке, ибо такого не случалось, потому что они считали их богами, как не было также случая наказания какого-нибудь инки за его преступления, что они сопоставляют одно с другим, ибо индейцы не хотят признаться в нанесении оскорбления инкам или в том, что инки совершали тяжелые преступления, [а если] испанцы спрашивают их об этом, они сразу же выражают свое возмущение. И отсюда появилось среди испанских историков высказывание одного из них, что существовал закон, по которому ни один инка не должен был умирать, каким бы не было бы его преступление. Подобный закон для индейцев был бы скандалом, если бы, как говорили [испанцы], он давал им разрешение совершать по своему желанию сколько угодно зла, и что они имели один закон для себя, а другой для остальных. Они прежде низвергли бы его и лишили [права называться человеком] королевской крови и наказали бы его самым строгим и суровым образом, ибо, будучи инкой, он стал аукой, что значит тиран, предатель, неверный.

Педро де Сиеса де Леон, рассказывая о правосудии инков, глава сорок четвертая, говорит относительно военной службы: «А если в камарке земель совершались какие-либо оскорбления или грабежи, они наказывались с великой строгостью, [и] сеньоры инки проявляли в этом такую справедливость, что готовы были подвергнуть наказанию даже своих собственных сыновей», и т. д. А в главе шестидесятой, рассказывая об этом же правосудии, он говорит: «И, следовательно, если кто-либо из тех, кто шел с ним из одного места в другое [и] дерзал проникнуть на посевы или в дома индейцев, хотя бы убыток, нанесенный им, не был бы большим, он приказывал казнить его», и т. д. Все это говорит тот автор, не делая различия между инками и неинками, потому что их законы были общими для всех. Гордость быть сыном Солнца являлась тему что больше всего заставляло их проявлять порядочность (ser bueno), чтобы иметь преимущество над другими как в доброте, так и в происхождении, чтобы индейцы верили, что и то и другое досталось им по наследству. И они так верили и так считали со всей убежденностью, что, когда какой-нибудь испанец говорил, восхваляя что-либо, что сделали короли и кто-либо из их родственников, индейцы отвечали: «Не поражайся, ведь они были инками». А если он, наоборот, хулил что-либо плохо сделанное, они говорили: «Не верь, что какой-либо инка сделал так, а если он сделая [106] это, то не был инкой, а был бастардом подкидышем», как они говорили об Ата-Вальпе за предательство, которое он совершил в отношении своего брата Васкара инки, законного наследника, как мы расскажем об этом более подробно в должном месте.

Для каждого из четырех округов, на которые они разделили свою империю, инка имел советы войны, правосудия, имущества. Эти советы имели для каждого министерства своих министров с подчинением младших старшим, вплоть до низших, каковыми являлись декурионы десяток, которые по ранжиру сообщали один другому о всем том, что имелось в империи, доводя эти сведения до высших советов. Имелось также четыре вице-короля — у каждого округа свой: они были председателями советов своего округа; они получали суммированные сведения о том, что происходило в королевстве, чтобы поставить об этом в известность инку; они немедленно допускались к нему и были верховными губернаторами своих округов. Они должны были быть инками чистой крови, опытными в мире и на войне. Инка давал [только] им приказ о том, что надлежит делать в мире или на войне, а они [передавали его] своим министрам от ранга к рангу, вплоть до последних [чиновников]. И на этом сейчас достаточно о законах и правлении инков. Дальше, в повествование об их жизни и делах, мы будем вплетать самые значительные [их] дела.

Глава XVI

ЖИЗНЬ И ДЕЛА СИНЧИ РОКА, ВТОРОГО КОРОЛЯ ИНКОВ

Инку Манко Капака сменил его сын Синчи Рока; [его] собственным именем было Рока (р произносится, как простое); на всеобщем языке Перу оно ничего не означает; на особом языке инков оно должно было что-то [означать], хотя я не знаю что. Отец Блас Балера говорит, что рока означает зрелый и благоразумный князь, однако он не говорит, на каком языке [это сказано]; так же, как мы, он отмечает мягкое произношение р. Он говорит это, рассказывая о превосходствах Инки Рока, которые дальше мы увидим. Синчи является прилагательным, оно означает храбрый, потому что, говорят, он был [человеком] отважной души и огромной силы, хотя и не использовал [эти качества] на войне, ибо он ни с кем не воевал. Но в борьбе, беге и прыжках, в метании камня и копья и в любом другом силовом упражнении он не имел себе равных среди всех [людей] своего времени.

Этот князь, торжественно исполнив церемонию похорон своего отца и приняв корону его королевства, каковой являлась разноцветная тесьма, предложил увеличить свое царство (senorio), для чего он приказал созвать самых главных курак, которых оставил ему его отец, и со всеми [108] ими он имел долгий и торжественный разговор, а среди прочих вещей он сказал им, что его отец, когда пожелал вернуться на небо, оставил ему приказ обращать индейцев к познанию и поклонению Солнцу, и что во исполнение его он предлагает отправиться созывать соседние народы, и что он посылает их и поручает им эту самую заботу, ибо, называя себя именем инка, как [и] их собственный король, они должны выполнять ту же самую обязанность служения Солнцу, их общему отцу, ради блага и пользы своих соседей (саmarcanos), которые так нуждались в том, чтобы их вырвали бы из скотства и тупости, в которых они жили, и они на собственном примере могли показать преимущества и блага, которыми обладали в настоящем, столь отличном от прошлой жизни до прихода инки, их отца, и этим они помогут ему покорить тех варваров, чтобы они, увидя полученные ими выгоды, с наибольшей легкостью шли бы получить другие подобные [благодеяния].

Кураки ответили, что они готовы и повинуются своему королю, даже если нужно будет пойти в огонь ради его любви и служения [ему]. На этом они закончили свой разговор и назначили день отправления [в путь]. Пришло время; инка направился в добром сопровождении из своих [людей] и пошел он в направлении Кольа-суйу, который находился на юге от города Коско. Они собрали индейцев, уговаривая их добрыми словами, [своим] примером, чтобы они приняли бы вассальную зависимость и господство инки и поклонение Солнцу. Индейцы из народов пучина и чанчи, граничившие с теми оконечностями [владений инки], крайне простые по своим природным данным и необычайно легко верящие любой новости, как все индейцы, видя пример покорившихся [индейцев], что для них было самым убедительным [доводом] в любом деле, легко покорились инке и пошли под власть его империи. И на протяжении тех лет, которые он прожил, указанным нами путем мало-помалу без оружия и иных усилий (seccesso), о которых следовало бы рассказать, он расширил свои границы в том направлении вплоть до селения, которое называют Чункара, что составляет двадцать лиг дальше от того места, которое было захвачено его отцом; [там находилось] множество селений, которые расположены по одну и по другую сторону дороги. Во всех селениях он делал то же, что и его отец в покоренных [им землях], а именно он культивировал их земли и души для моральной и естественной жизни, уговаривая их оставить своих идолов и дурные привычки, которые они имели, и чтобы они поклонялись бы Солнцу, соблюдали бы законы и заветы, которые оно открыло и объявило инке Манко Капаку. Индейцы покорились ему и выполнили все, что он им приказал, и жили они весьма довольные новым правлением инки Синчи Рока, который, подражая своему отцу, многими дарами и любовью сделал все, что мог, ради их блага.

Некоторые индейцы хотят сказать, что этот инка завоевал [земли] только до Чункара, и думается, что этого достаточно при той малой [109] возможности, которой тогда располагали инки. Однако другие говорят, что он прошел намного дальше вперед и завоевал многие другие селения и народы, которые расположены вдоль дороги Ума-суйу [и] которыми являются Канкальа, Кача, Руру-качи, Асильу, Асан-кату, Ванкани вплоть до селения, называющегося Пукара в Ума-суйу, в отличие от другого [селения], которое находится в Орко-суйу. Я перечисляю названия, в частности, провинций для тех, кто находится в Перу, ибо для людей из других королевств они могут показаться совершенно лишними: да простят они меня за это, ибо я хочу услужить всем. [Слово] пукара означает крепость; говорят, что ее приказал построить тот князь, чтобы она стала бы пограничной заставой того, что он завоевал; и что в сторону Анд он завоевал [земли] вплоть до реки, называющейся Кальа-вайа (где добывается великолепное золото, которое иногда превышает двадцать четыре карата чистой пробы), и что он завоевал остальные селения, которые находятся между Кальа-вайа и королевской дорогой из Ума-суйу, где расположены вышеназванные селения. Пусть будет так, как говорят первые или как утверждают вторые; не имеет большого значения, завоевал ли их второй инка или третий, [ибо] важно то, что они их завоевали, не применяя оружие, а уговорами, и обещаниями, и показом того, что они обещали. И, поскольку они захватили их без войны, мало что можно сказать о той конкисте, кроме того, что она длилась долгие годы, хотя точно неизвестно сколько, и сколько царствовал инка Синчи Рока: они хотят сказать, [что] этих лет было тридцать. Он употребил их как хороший садовник, который, посадив одно растение, возделывает его всеми необходимыми способами, чтобы оно дало ожидаемый плод. Так поступил этот инка, проявив всяческую заботу и усердие, и он увидел и насладился в великом мире и спокойствии плодом своего труда, ибо вассалы стали очень преданны ему и благодарны за благодеяния, которые принесли им его законы и правила, которые они восприняли с великой любовью и хранили с большим почтением, как приказания своего господа Солнца, ибо их заставляли так верить, что они ими были.

Прожив долгие годы в спокойствии и процветании, как было сказано; инка Синчи Рока скончался, говоря, что он уходит отдохнуть со своим отцом Солнцем от трудов, которые он употребил на приведение людей к его познанию. Он оставил наследникам Льоке Йупанки, своего законного сына от своей законной жены и [родной] сестры Мама Коры или Мама Окльо, согласно другим [источникам]. Кроме принца-наследника, он оставил других сыновей от своей жены и от наложниц своей [королевской] крови — своих племянниц, чьих детей [также] будем называть [людьми] чистых (legiitimos) кровей. Он также оставил огромное число детей-бастардов от наложниц не [королевского] рода (аlienigenas), от которых он имел много детей, чтобы осталось бы много его сыновей и дочерей и тем самым приумножились бы потомство и каста Солнца, как они говорили. [110]

Глава XVII

ЛЬОКЕ ЙУПАНКИ. ТРЕТИЙ КОРОЛЬ, И ЗНАЧЕНИЕ ЕГО ИМЕНИ

Инка Льоке Йупанки был третий из королей Перу; его собственным именем было Льоке, что означает левый; из-за ошибки, которую допустили его учителя (ayos), воспитывавшие его, он стал левшой, и это имя сделалось его собственным. Имя Йупанки было присвоено ему за его достоинства и подвиги. И, чтобы познакомиться с некоторыми разговорными формами, которые индейцы Перу употребляли в своем всеобщем языке, необходимо знать, что такое произношение (diccion) Йупанки образует глагол во втором лице будущего несовершенного изъявительного наклонения единственного числа и означает он ты расскажешь; и только в один [этот] глагол, произнесенный абсолютно так, они вкладывают и зашифровывают все то, что можно в значительной мере рассказать об одном князе, как бы говоря: ты расскажешь о его великих подвигах, о его великолепных дарованиях, о его добродетели, сочувствии и благодушии и т. д., и в этом проявляется особенность фразеологии (frasis) и элегантность языка. Он, как говорилось, имеет короткий словарный запас, однако сами слова имеют очень много значений, и, говоря так, индейцы в одном существительном или глаголе, которые становились именем их королей, выражали все то, что этим глаголом или именем можно высказать, как мы рассказали об имени Капак, которое, означает богатый, но не имуществом, а всеми добродетелями, которыми может обладать хороший король. И такую манеру говорить они не применяли к другим [людям], какими бы великими сеньорами они не были бы, а только к своим королям, чтобы не стало общедоступным то, что они применяли к своим инкам, ибо они считали это кощунством, и похоже, что эти имена подобны имени Августа, которое римляне присвоили Октавиану Цезарю за его добродетели и которое, будучи применено к другому [человеку], не являющемуся императором или великим королем, теряет все хранящееся в нем величие.

А тот, кто скажет, что [этот глагол] также означает рассказывать о дурных качествах, ибо глагол рассказывать (contar) можно применять в обоих, хорошем и плохом значениях, я говорю, что в том языке, пользуясь в разговоре этими его тонкостями (еlegancias), они не применяют один и тот же глагол, чтобы обозначить им хорошее и плохое [действия], а только одно качество, а для противоположного [качества] употребляется другой глагол, с противоположным значением, свойственным дурным качествам князя; например (в том смысле, как мы ведем разговор), [глагол] ваканки в том же наклонении, времени, числе и лице означает ты поплачешь от его жестокостей, творимых публично или тайно, наносимых кинжалом или ядом, от его ненасытной скупости, его всеохватывающей тирании, [112] не отличающей святого от непристойного — и все то другое, [свойственное] дурному князю, заставляющее плакать [его подданных] . А так как они говорят, что им не приходилось плакать от своих инков, они в этом же самом смысле (frasis) употребляли глагол ваканки в разговоре о влюбленных, давая понять, что они будут оплакивать страсти и бури, которые часто причиняет возлюбленным любовь. Эти два имени, капак и йупанки, в том их значении, о котором мы сказали, индейцы присвоили трем другим своим королям, чтобы воздать им хвалу, как мы дальше расскажем. Их также брали многие из [членов семьи] королевской крови, превратив в имя [собственное] личные прозвища, которые дали инкам, как в Испании случилось подобное с теми, кого зовут Мануэль, ибо, будучи личным прозвищем (nombre ргорrio) одного кастильского инфанта, оно превратилось в имя собственное его наследников.

Глава XVIII

ДВА ЗАВОЕВАНИЯ, КОТОРЫЕ СОВЕРШИЛ ИНКА ЛЬОКЕ ЙУПАНКИ

Приняв власть в своем королевстве и лично посетив его, инка Льоке Йупанки предложил расширить его границы, для чего он приказал поднять шесть или семь тысяч воинов, чтобы идти на покорение с большей силой и авторитетом, чем его предшественники; потому что прошло уже больше шестидесяти лет, как они были королями, и ему показалось, что не всех следует покорять просьбами и убеждением, а что оружие и сила должны выполнить свою долю [завоеваний], по крайней мере против твердых и упорных [в сопротивлении]. Он назначил двух своих дядей мастерами боя и выбрал других родственников, чтобы они стали капитанами и советниками, и, оставив дорогу на Ума-суйу, которая вела его отца к его завоеваниям, он направился к Орко-суйу. Эти две дороги расходятся в Чункара и проходят по округу Кольа-суйу, обнимая огромную лагуну Тити-кака.

После того как инка вышел за пределы своего округа, он вошел в большую провинцию, называемую Кана; он направил к местным жителям посланников с требованием покорности и послушания и служения сыну Солнца, отказа от своих пустых и злых жертвоприношений и зверских обычаев. Канцы пожелали узнать подробнее все то, что инка посылал приказать им, и какие законы они должны были принять, и каким ботам поклоняться. И после того, как они узнали [все] это, они ответили, что их удовлетворяет поклонение Солнцу и повиновение инке и соблюдение его законов и обычаев, ибо они кажутся им лучше, чем свои собственные. И так они вышли встретить короля и отдали себя в послушные вассалы. Инка, оставив им министров, как для того, чтобы они обучили [113] их его идолопоклонству, так и для возделывания и раздела земель, пошел дальше вплоть до селения и народа, называвшихся Айа-вири. Местные жители были столь суровы и мятежны, что не воспринимали ни уговоров, ни обещаний, ни примера других покоренных индейцев; все они упрямо предпочитали погибнуть, защищая свою свободу, в противоположность тому, что до этого случалось с инками. И так они вышли сражаться с ними, не желая внимать разуму, и заставили инков взять оружие, скорее чтобы защитить себя, нежели нападать на них. Они долго сражались, и были мертвые и раненые с обеих сторон, и, хотя неизвестно, чья оказалась победа, они возвратились в свое селение, где по возможности лучше укрепили все, что можно было укрепить, и каждый день они выходили оттуда сражаться с воинами инки. А он, выполняя оставленный ему наказ предшественников, избегал всего, что могло привести к рукопашной с противником; он предпочитал терпеть наглость варваров, словно не он осаждал, а осаждали его, и приказывал своим, чтобы они стремились взять их в окружение (если это было возможно), не прибегая к рукопашному бою. Но люди из Айа-вири, воспрянув духом от мягкости инки, которую они приняли за трусость, становились день ото дня все более не склонными к покорности и более яростными в сражении, и им даже удавалось сломить [ряды] королевских [воинов] инки. В этих схватках и столкновениях всегда хуже доставалось осажденным.

Чтобы другие народы не последовали бы дурному примеру и не набрались бы наглости [также] взяться за оружие, инка решил проучить тех упрямых. Он послал за новыми людьми, скорее для того, чтобы показать свою силу, чем из-за необходимости, которую в них испытывал; в то же время он со всех сторон сжимал противников, не позволяя им делать какие бы то ни было вылазки ради того, в чем они нуждались, в результате чего противники весьма страдали и больше всего от того, что им стало не хватать еды. Они решили испытать счастье: вдруг им удастся добыть его с помощью своих рук; с яростью сражались они целый день. Воины инки с огромным мужеством сдерживали их; с обеих сторон было много убитых и раненых. Люди Айа-вири вышли из этого боя такими потрепанными, что больше не рисковали делать вылазки для сражений. Инки не хотели уничтожить их, хотя могли легко это сделать, они лишь окружили их еще плотнее, чтобы те сдали свои позиции. Между тем прибыли люди, которых потребовал инка, отчего противники совсем пали духом и сочли за благо сдаться. Инка поступил разумно, приняв их без каких-либо условий, и после того, как он приказал сделать им строгий упрек за то, что они не проявили должного уважения к сыну Солнца, он простил их и приказал, чтобы с ними хорошо обращались, не принимая во внимание упрямство, проявленное ими. И, оставив министров, чтобы они обучили их своей вере и следили за имуществом, которое следовало выделить Солнцу и инке, он направился дальше к селению, которое сегодня называют Пукара, превратив его в крепость, которую он [114] приказал построить для защиты и [обозначения] границы того, что он завоевал, а также потому, что этот народ защищался и его пришлось покорить силой оружия, в связи с чем он построил крепость, ибо местность [также] располагала к этому; там он оставил хороший гарнизон из [своих] людей. Совершив это, он направился в Коско, где был встречен с великим праздником и ликованием.

Глава XIX

ЗАВОЕВАНИЕ ХАТУН КОЛЬА И ГЕРАЛЬДИКА КОЛЬА

По прошествии нескольких лет, хотя и немногих, инка Льоке Йупанки вновь приступил к завоеванию и покорению индейцев, ибо эти инки, поскольку они с самого их начала распространяли молву о том, что Солнце направило их на землю, чтобы они вырвали людей из звериной жизни, которой они жили, и обучили бы их учтивости, они, поддерживая это мнение, избрали главным девизом (blazon) насильственное включение (геducir) индейцев в свою империю, прикрывая свою амбицию заявлением, что так приказывало Солнце. Под этим предлогом инка приказал снарядить восемь или девять тысяч воинов, и, отобрав советников и офицеров для армии, он вышел из округа Кольа-суйу и дошел до своей крепости, именуемой Пукара, где позднее Франсиско Эрнандес Хирон потерпел разгром в сражении, которое называли [сражением] под Пукара. Оттуда он направил своих посланцев в Паукар-кольа и в Хатун-кольа, от которого берет [свое] название округ, именуемый Кольа-суйу (это — огромнейшая провинция, состоящая сама из многих провинций и народов, носящих это имя кольа}. Он потребовал от них, как и от других [народов], чтобы они не сопротивлялись бы, как индейцы Айа-вири, которых Солнце наказало повальной смертью и голодом за то, что они рискнули поднять оружие против его сыновей, [и] что он сделает с ними то же самое, если они впадут в ту же ошибку. Кольа вняли его уговору, собрав самых главных [вождей] в Хатун Кольа, что означает Великий Кольа, и они рассудили, что бедствие, случившееся с Айа-вири и Пукара, было наказанием неба, пожелавшим проучить неразумную голову, [и] ответили они инке, что весьма довольны стать его вассалами и поклоняться Солнцу, и принять его законы и указания, и соблюдать их. Дав такой ответ, они вышли встретить его с великим праздником и торжеством, с шумными приветствиями и песнями, сочиненными по этому случаю (nuevamamente), чтобы показать свои намерения.

Инка встретил курак с многими приветствиями, и одарил их одеждой своей собственной особы, и дал он им многие дары, которые они [приняли] с большим уважением, и потом, в дальнейшие времена, он и его потомки оказывали множество благосклонностей и чести этим двум [115] народам, особенно Хатун Кольа, за службу, которую они сослужили ему, приняв его с проявлением любви, ибо инки всегда выражали благосклонность и благодарность за подобную службу, и они приказывали это же своим преемникам, и поэтому они в более поздние времена облагородили тот народ не только храмом Солнца и домами девственниц, основанными там, но и другими огромными и красивыми зданиями, что так ценили индейцы.

К кольа относились многие и различные племена, и поэтому они хвалились происхождением от различных предметов. Одни говорили, что их первородители вышли из огромного озера Тити-кака: они считали его своей матерью и до инков поклонялись ему, помимо многих своих богов, а на его берегах они приносили ему свои жертвы. Другие гордились, что вышли из большого источника, из которого, утверждали они, вышел их первый прародитель. Другие славились тем, что их старшие вышли из пещер и расщелин в огромных скалах, и те места они считали священными и в нужное время они, словно дети родителей, посещали их для жертвоприношений. Другие кичились, что первый из них вышел из реки; они проявляли к ней великое почтение и преклонение, как к отцу; они считали святотатством убивать рыб из той реки, ибо они называли их своими братьями. Таким образом, было у них много других сказок относительно своего происхождения и начала и соответственно много различных богов — сколько они хотели одни по одной, другие по другой причине. Лишь в отношении одного бога, которому все они одинаково поклонялись и считали его главным богом, было согласие у кольа, а была им белая лама (сагпего), потому что они были хозяевами бесчисленного скота. Они говорили, что первая лама, которая находилась в высоком мире (ибо так они называли небо), позаботилась о них больше, чем об остальных индейцах, и что любила она их больше, и поэтому она произвела и оставила на земле кольа больше поколений [своего потомства], чем в любой другой части земли. Те индейцы говорили это, потому что во всем Кольяо выхаживается больше всего и самый лучший скот из всего того местного скота Перу; за это благодеяние кольа поклонялись ламе и приносили ей в жертву ягнят и животный жир (sebo), а среди их скота пользовались самым большим уважением ламы, которые были целиком белыми, ибо они говорили, что тот, кто похож больше на своего первородителя, обладал большей божественностью. Помимо этой выдумки, они допускали во многих провинциях Кольяо великую гнусность, а заключалась она в том, что до замужества женщины могли быть дурными, сколько им заблагорассудится, и самые распущенные из них выходили первыми замуж, словно быть самой дурной было лучшим качеством. Все это было прекращено королями инками, особенно в отношении богов; они их убеждали, что только Солнце было достойно поклонения за свою красоту и превосходство и что оно выращивало и поддерживало все то, чему они поклонялись, как богам. Инки не противоречили индейцам относительно [116] геральдики их начала и происхождения, ибо, поскольку они [сами] гордились происхождением от Солнца, их радовало то, что имелось множество подобных сказок; поэтому в их [собственную сказку] было легче поверить.

Установив порядок в правлении теми главными селениями, как во имя своей никчемной религии, так и ради [приумножения] имущества Солнца и инки, он вернулся в Коско, ибо не хотел вести дальше свои завоевания, потому что эти инки всегда считали лучше завоевывать мало-помалу, насаждая порядок и разум, чтобы вассалам нравилась бы мягкость [их] правления и они призывали бы соседей покориться ему, а не захватывать единым махом многие земли, что причинило бы беспорядки (еscandalo), а их [самих] представило бы тиранами, честолюбивцами и завистниками.

Глава XX

БОЛЬШАЯ ПРОВИНЦИЯ ЧУКУИТУ ПОКОРЯЕТСЯ МИРНО. ТАК ЖЕ ПОСТУПАЮТ МНОГИЕ ДРУГИЕ ПРОВИНЦИИ

Инка был встречен великим праздником и ликованием в Коско, в котором он задержался на несколько лет, занимаясь правлением и благодеяниями для всех своих вассалов. Потом он решил посетить все свое королевство ради радости, которую испытывали индейцы при виде инки на своих землях, и чтобы министры не проявляли бы халатность в своих обязанностях и службах из-за отсутствия короля. Закончив визит, он приказал поднять людей, чтобы продолжить прошлое завоевание. Он вышел с десятью тысячами воинов; взял отборных капитанов; он дошел до Хатун Кольа и границ Чукуиту, знаменитой провинции со множеством народа, которую из-за ее значимости отдали [испанскому] императору во время раздела испанцами тех земель; в провинцию и в ее селения [инка] направил свои обычные требования, чтобы [ее жители] поклонялись бы и считали Солнце своим богом. Люди Чукуиту, хотя они были сильными и их предки покорили некоторые народы в своей округе (саmarca), не пожелали оказать сопротивление инке; они предпочли ответить, что покоряются ему с любовью и добровольно, потому что он был сыном Солнца, милосердие и мягкость которого они любили, и они хотели стать его вассалами, чтобы наслаждаться его благодеяниями.

Инка принял их с привычной любезностью и оказал им милости и [преподнес] подарки из тех, которые высоко ценились среди индейцев, и видя большой успех, которого он добился в своем завоевании, он послал те же самые требования остальным соседним селениям вплоть до вод (desaguadero) великого озера Тити-кака, и они все — самыми главными из них были Ильави, Чульи, Пумата, Сипита — по примеру Хатун Колья и Чукуиту прямо покорились инке; и мы не рассказываем, в частности, какие требования предъявлялись каждому из селений и что они отвечали, [117] ибо все они были подобны тем, о которых говорилось до этого, и чтобы не повторяться столько раз, мы говорим, суммируя их. Они [индейцы] также хотят сказать, что инка потратил много лет на завоевание и покорение этих народов, однако они не делают отличия в форме их завоевания; таким образом, было мало или совсем не было важного, на что следовало обратить внимание.

Усмирив те народы, он распрощался со своей армией, оставив при себе людей, необходимых для охраны его особы, и министров для обучения индейцев. Он хотел лично присутствовать при всех этих делах как для того, чтобы придать им тепло (саlor), так и для того, чтобы облагодетельствовать своим присутствием те народы и провинции, ибо они были главными и важными для дальнейших дел. Кураки и их вассалы считали себя отблагодетельствованными тем, что инка пожелал провести среди них одну зиму, что для индейцев было самой большой милостью, которую им могли оказать, и инка обращался с ними с огромной любезностью и лаской, каждый день придумывая новые милости и подарки, ибо он видел по собственному опыту (помимо учения своих предков), как много значили мягкость и благодеяния и умение заставить полюбить себя для привлечения чужеземцев к послушанию и службе. Индейцы повсюду восхваляли превосходства своего князя, говоря, что он настоящий сын Солнца. Пока инка находился в Кольяо, он приказал снарядить к следующему лету десять тысяч воинов. Настало время, и люди были собраны; он избрал четырех мастеров боя, а генералом направил одного своего брата — индейцы не знают, как его звали, — которому он приказал, чтобы он по совету и мнению тех капитанов приступил бы к завоеванию, которое [инка] приказывал ему осуществить, и всем пятерым он дал приказ и ясное указание, чтобы они ни в коем случае не начинали бы сражение с индейцами, которые не захотели бы добровольно покориться им, а, подражая своим предшественникам, привлекали бы их ласками и благодеяниями, показывая себя во всем прежде всего заботливыми отцами, а не воинственными капитанами. Он приказал им, чтобы они направились на восток от места, где находились, в провинцию, называемую Хурин Пакаса, и покорили бы индейцев, которых там повстречают. Генерал и его капитаны отправились, как он им приказал, и, сопутствуемые счастьем, они покорили местных жителей, которых повстречали на пространстве в двадцать лиг, которое доходит вплоть до склона горной цепи и Сьерра-Невады, отделяющих берег [озера Тити-кака] от горной цепи. Индейцы легко покорялись, потому что были людьми разрозненными и неорганизованными, без порядка и закона; они жили наподобие зверей, правили ими те, кто брал верх [своей] тиранией и яростью; и по этим причинам они легко покорялись, а большинство из них, будучи людьми простыми, сами приходили, привлеченные славой о чудесах, которые рассказывали об инках, сыновьях Солнца. Почти три года ушло у них на это покорение, потому что больше времени тратилось [118] на их обучение вере, поскольку они были неразумными, нежели на их подчинение. После окончания завоевания, оставив министров, необходимых для правления, а капитанов и воинов — для порядка и защиты того, что было завоевано, генерал и его четыре капитана вернулись, чтобы сообщить инке о совершенном ими. А он, пока продолжалось то завоевание, был занят посещением своего королевства, стремясь прославить его [и] всеми путями расширять обрабатываемые земли: он приказал вырыть новые оросительные каналы и построить здания, необходимые для пользы индейцев, как-то: хранилища, мосты и дороги, чтобы провинции сообщались между собой. [Когда] генерал и капитаны предстали перед инкой, они были очень хорошо встречены и вознаграждены за свои труды, и он вернулся с ними к своему королевскому двору с намерением прекратить завоевания, ибо ему казалось, что он достаточно расширил свою империю, завоевав с севера на юг более сорока лиг земель, а с запада на восток — более двадцати, вплоть до подножия горной цепи и снежной Кордильеры, которая отделяет льяно от сьерры: эти два названия введены испанцами.

В Коско он был встречен с великой радостью всего города, ибо за свою приветливость, мягкость и великодушие он был любим до крайности. Он провел оставшиеся [годы] своей жизни в покое и отдыхе, одаривая благодеяниями своих вассалов, верша правосудие. Два раза он посылал наследного принца, которого звали Майта Капак, объехать королевство в сопровождении старых и опытных людей, чтобы он знал вассалов и поупражнялся бы в правлении ими. Когда он почувствовал, что приблизился к смерти, он позвал своих сыновей и среди них наследного принца, и вместо завещания он поручил им заботу о вассалах, хранение законов и указов, которые его предки по приказу своего бога и отца Солнца оставили им, и приказал им, чтобы они поступали во всем, как дети Солнца. Капитанам инкам и остальным куракам, которые были господами вассалов, он поручил заботу о бедняках [и] покорность своему королю. Напоследок он сказал, что оставляет их с миром, что отец Солнце зовет его, чтобы он отдохнул от прошлых трудов. Сказав эти и другие подобные вещи, умер инка Льоке Йупанки. Он оставил от наложниц много сыновей и дочерей, хотя от своей законной жены, которую звали Мама Кава, кроме наследного принца Майта Капака, он не оставил иного ребенка мальчика, но зато двух или трех дочерей. С огромной болью и страданиями оплакивали Льоке Йупанки во всем королевстве, ибо за свои добродетели он был очень любим. Они зачислили его в число своих богов, сыновей Солнца, и поэтому поклонялись ему, как одному из них. И чтобы история не утомляла бы постоянным разговором об одном и том же, будет правильно вплести в [рассказ] о жизни королей инков некоторые из их обычаев, о чем будет более приятно послушать, чем о войнах и завоеваниях, ибо почти все они происходили одинаково. В связи с этим мы скажем кое-что о науках, которых достигли инки. [119]

Глава XXI

НАУКИ, КОТОРЫХ ДОСТИГЛИ ИНКИ. ВНАЧАЛЕ РЕЧЬ ПОЙДЕТ ОБ АСТРОЛОГИИ

Немногого достигли инки в астрологии и естественной философии, поскольку у них не было письма, хотя среди них были люди больших способностей, которых называли амаутами, которые философствовали о вещах хитроумных (sutil), о которых много говорилось в их государстве, но, поскольку не было возможности сохранить их в записи, чтобы преемники развивали бы их дальше, они погибали вместе со своими создателями. И поэтому они мало что знали во всех науках или совсем не имели их, а лишь владели некоторыми их принципами (рrincipios), озаренные природным огнем, обозначив их грубыми и неотесанными знаками, чтобы люди увидели и заметили их. Мы скажем обо всем, что они имели. Моральную философию они усвоили хорошо и на практике записали ее в своих законах, жизни и обычаях, как в рассказе будет видно по ним самим. В этом им помогал закон природы (ley natural), который они стремились соблюдать, и опыт, который они нашли в хороших обычаях, и в соответствии с ним они изо дня в день насаждали [обычаи] в своем государстве.

В естественной философии они мало что или ничего не достигли, потому что не занимались ею. Ибо, поскольку в своей простой и естественной жизни у них не встречалась необходимость, которая заставила бы их исследовать и идти по следу тайн природы, они жили, не ведая и не заботясь о них. И поэтому они не практиковали ее; они даже [не умели объяснить] качества элементов, [образующих вселенную], чтобы утверждать, что земля является холодной и сухой, а огонь — горячим и сухим, и лишь по опыту, а не в результате философской науки они знали, что он согревал и обжигал их; они усвоили лишь полезность некоторых лекарственных трав и растений, которыми лечились во время своих болезней, как мы расскажем о некоторых из них, когда коснемся их медицины. Но они и этого достигли больше благодаря опыту (обученные своими нуждами), чем своей естественной философией, ибо они мало что воспринимали умозрительно из того, чего не касались руками.

Астрология означала для них несколько большую практику, нежели естественная философия, потому что имелось больше побудительных причин, которые толкали к умозрительным построениям на ее [основе], каковыми являлись солнце и луна и изменяющееся движение планеты Венеры, которую они видели двигающейся иногда перед солнцем, а иногда и вслед ему. Подобным же образом они видели рост луны и ее уменьшение; полнолуние и исчезновение луны, когда она не выходит из-за линии горизонта, и что они называли смертью луны, потому что они не видели ее три дня. Солнце также вынуждало следить за собой, [120] ибо в одно время оно удалялось от них, в другое приближалось к ним; ибо одни дни были длиннее ночей, другие — короче, а другие — одинаковыми; все это заставляло их обращать внимание на [эти явления], и они наблюдали их настоль материально, что не упускали их из вида.

Они восхищались [наблюдаемыми] эффектами, но не пытались искать их причины и поэтому не стремились узнать, существует ли много небес или только одно, и не могли себе представить, что их было более, чем одно. Они не знали, от чего происходят рост и уменьшение луны и движение остальных планет, либо торопливых, либо медленных; они следили за тремя названными планетами из-за их величины, сияния и красоты; они не наблюдали остальные четыре планеты. О знаках [Зодиака] они не имели никакого представления и еще меньше — об их влиянии. Солнце они называли Инги, луну — Кильа, а яркую звезду Венеру — Часка, что означает длинноволосая или кудрявая из-за множества ее лучей. Они наблюдали за семью Плеядами, потому что видели их так близко [друг к другу] и по причине их отличия, которое имелось между ними и остальными звездами, что вызывало у них восхищение; других причин [для этого] не было. А за другими звездами они не наблюдали, ибо, не испытывая в том вынужденной необходимости, они не знали, с какой целью следить за ними, [и] не было у них больше имен [собственных] для отдельных звезд, кроме двух, которые мы назвали. Они их именовали общим именем койлъур, что означает звезда. (Гарсиласо, по-видимому, не встречался с индейскими знатоками календаря и сильно преуменьшает их астрономические знания. Древние перуанцы несомненно знали зодиакальный пояс созвездий)

Глава XXII

ОНИ ПОЗНАЛИ ИСЧИСЛЕНИЕ ГОДА, СОЛНЦЕСТОЯНИЕ И РАВНОДЕНСТВИЕ

Однако при своей неотесанности инки познали, что движение солнца завершалось за один год, который называли вата: это имя [существительное] и оно означает год, а то же самое слово без изменения произношения или ударения, в другом [своем] значении является глаголом и означает связывать. Простые люди считали годы по урожаям. Они познали также летнее и зимнее солнцестояние, которые зафиксировали огромными и видимыми знаками, каковыми являлись восемь башен, поставленных на востоке, и другие восемь — на западе от города Коско; и те и другие стояли по четыре в ряд; две маленькие [башни], величиною примерно в три роста (estado) находились между остальными двумя большими; маленькие [башни] стояли одна от другой в восемнадцати или двадцати футах; с боку от [каждой] из них на таком же расстоянии стояли две другие большие башни, которые были намного выше тех, что в Испании служили сторожевыми башнями; эти большие [башни] служили для наблюдения и для ориентира, чтобы легче было [121] находить маленькие башни. В пространстве, которое лежало между маленькими [башнями] и по которому проходило солнце при восходе и закате, находилась точка солнцестояний; две башни востока соответствовали двум запада, [указывая на] летнее или зимнее солнцестояния.

Чтобы убедиться [в наступлении] солнцестояния, инка во время восхода и захода солнца располагался в одном определенном месте и следил, встает ли оно и садится между двумя маленькими башнями, которые находились на востоке и на западе. И этим путем их астрология удостоверялась в солнцестояниях. Педро де Сиеса, глава девяносто вторая, упоминает об этих башнях; отец Акоста также говорит о них, книга шестая, глава третья, хотя и не определяет их значения. Они отмечали их такими грубыми знаками (letras), потому что не умели фиксировать их при помощи дней месяцев, на которые приходятся солнцестояния, потому что они считали месяцы по лунам, как мы расскажем потом, а не по дням, и хотя на каждый год они выделяли двенадцать пун, [однако], поскольку солнечный год превышает обычный лунный год на одиннадцать дней [и] не умея подгонять один год к другому, они вели счет движению солнца по солнцестояниям, чтобы уточнять год и высчитать его, а не по лунам. И таким путем они отделяли один год от другого, руководствуясь для своих посевов солнечным годом, а не лунным. И если даже нашлись бы такие, которые сказали бы, что они уточняли солнечный год по лунному году, то их обманули в сообщениях, ибо, если бы они умели так уточнять его, они фиксировали бы солнцестояния по дням месяцев и не было бы у них нужды строить башни, как указатели границ, чтобы следить за ними и уточнять при их помощи со столькими ежедневными трудами и заботами, наблюдая за восходом солнца, когда оно встанет точно против башен; башни еще были целы, когда я покинул их в тысяча пятьсот шестидесятом году, и если потом здесь (аса) их не разрушили, то можно было бы с их помощью уточнить место, откуда инки следили за солнцестоянием; с одной ли из башен дома Солнца или из другого места, чего я не могу написать, поскольку достоверно не знаю этого (Астрономические башни явно предназначались для определения и равноденствий, и солнцестояний (к которым были приурочены четыре главных праздника), т. е. ограничивали для наблюдателя дугу на горизонте, в концах которой солнце находилось в дни солнцестояний, а в центре— в дни равноденствий. Независимо от этих наблюдений перуанцы определили продолжительность солнечного года в 365 1/4 дня и лунного в 354 дня.).

Они также познали равноденствие и очень торжественно отмечали его. В мартовское [равноденствие] они с великим празднеством и ликованием убирали кукурузные поля Коско, особенно в округе Колькам-пата, считавшемся как бы садом Солнца. В сентябрьское равноденствие они отмечали один из четырех главных праздников Солнца, который называли Ситва Райми — р простое, что означает главный праздник; в должном месте мы расскажем, как он праздновался. Для определения равноденствия у них были каменные колонны богатейшей отделки, поставленные во дворах или на площадях, которые лежали перед храмами Солнца. Когда жрецы чувствовали, что равноденствие уже близко, они брали на себя заботу ежедневно следить за тенью, которую отбрасывала [122] колонна. Они ставили колонны в центре огромной круглой изгороди во всю ширину площади или двора. Посредине круга с помощью нити они проводили линию с востока на запад, зная по долгому опыту, где следует ставить одну и другую точку [этой линии]. По тому, как падала на линию тень от колонны, они знали о приближении равноденствия; и когда тень покрывала линию прямо посредине с самого восхода и до захода солнца, а в полдень свет солнца заливал всю колонну вокруг, не оставляя где-либо тени, они говорили, что тот день был [днем] равноденствия. Тогда они украшали колонны всеми цветами и пахучими травами, которые могли собрать, и на них ставили трон (silla) Солнца, и они говорили, что в тот день Солнце со всем своим светом целиком и полностью усаживалось на те колонны. В связи с этим они в тот день особенно, с самым большим проявлением радости и ликования поклонились Солнцу и преподносили ему большие дары из золота, и серебра, и драгоценных камней, и других уважаемых вещей. И нужно отметить, что короли инки и их амауты, которые были философами, по мере того как они завоевывали [новые] провинции, убеждались, что, чем ближе становилась экваториальная линия, тем меньше в полдень становилась тень от колонны, в связи с чем колонны, расположенные ближе к городу Киту, пользовались все большим и большим уважением; а наибольшим уважением у них пользовались колонны, которые они поставили в самом городе [Киту] и его окрестностях вплоть до берега моря, [и], поскольку солнце там стоит во весь рост (как говорят каменщики), в полдень не было какого-либо признака тени [от этих колонн] . По этой причине они ценили их выше всего, ибо говорили, что те [колонны] являлись самым приятным ложем для солнца, так как оно восседало на них прямо, а на других сбоку. Эту и другую подобную наивность те люди сочиняли в своей астрологии, ибо в своем воображении они не могли пойти дальше того, что материально видели своими глазами. Колонны в Киту и во всем том районе весьма разумно разрушил губернатор Себастьян де Бельалькасар, превратив их в обломки, ибо индейцы поклонялись им, как идолам. Остальные [колонны], имевшиеся во всем королевстве, разрушались другими испанскими капитанами, как только они обнаруживали их.

Глава ХХIII

ИМ БЫЛИ ВЕДОМЫ ЗАТМЕНИЯ СОЛНЦА, И О ТОМ. ЧТО ОНИ ДЕЛАЛИ ПРИ [ЗАТМЕНИИ] ЛУНЫ

Они считали месяцы по лунам, от одного новолуния к другому, и поэтому называли месяц килъа, так же как и луну. Каждому месяцу они дали свое имя; полумесяцы исчисляли по их росту и по убыванию; недели считали по четвертям [месяца], хотя у них не было названий [123] для дней недели. Им были ведомы затмения солнца и луны, однако они не познали [их] причины. О солнечном затмении они говорили, что Солнце было разгневано каким-то преступлением, совершенным против него, ибо лицо его становилось мутным, как у разгневанного человека, и предсказывали (наподобие астрологов), что их постигнет тяжелое наказание. О затмении луны — при виде, как она чернеет, — они говорили, что луна заболевает, и что, если она совсем потемнеет, она должна умереть, упасть с неба, и поглотить всех, кто [находится] внизу, и убить их, и что она должна прикончить мир. Из-за этого страха, когда начиналось затмение луны, они гудели в трубы, рожки, раковины, били в литавры и барабаны и [использовали] все доступные инструменты, которые производили шум; они связывали маленьких и больших собак, [и] сильно били их палками, чтобы они выли и звали бы луну, ибо, согласно одной сказочке, которую они рассказывали, они говорили, что луна любила собак за какую-то службу, оказанную ими, и что она, услыша их плач, должна была пожалеть их и выйти из забытья, которое причиняла ей болезнь.

О лунных пятнах они рассказывали иную сказку, более простую, чем о собаках, которой можно было бы даже пополнить [легенды], которые придумало и сложило античное язычество о своей Диане, превращенной в охотницу.

Однако та, что следует ниже, является глупейшей. Они говорят, что одна лиса влюбилась в луну, видя такую ее красоту, и, чтобы похитить ее, она взобралась на небо, и, когда она хотела прикоснуться к ней рукой, луна обняла лису и прижала ее к себе, и что от этого на ней появились пятна. В этой сказке, столь простой и столь путанной, можно увидеть простоту тех людей. [Во время лунного затмения] они приказывали юношам и детям плакать, и громко голосить, и кричать, называя ее Мама Кильа, что означает мать луна, умоляя ее не умирать, чтобы не погибли бы все [люди]. Мужчины и женщины делали то же самое. Поднимался такой шум и такое великое смятение, что невозможно себе представить.

В соответствии с тем, было ли затмение большим или малым, они определяли болезнь луны. Но если оно было полным, то и определять было нечего, [ибо] она была мертва и какое-то мгновение они боялись падения луны и своего конца; тогда плач и стоны становились более естественными, как случилось бы с людьми, которые своими глазами увидели бы смерть всех и конец мира. Когда же они замечали, что луна мало-помалу начинала обретать свой свет, то говорили, что она выздоравливает от своей болезни, ибо Пача-камак, который был опорой вселенной, дал ей здоровье и приказал, чтобы она не умирала, чтобы мир не скончался. А когда она вся становилась светлой, ее поздравляли с выздоровлением и долго благодарили за то, что она не упала. Все это я видел своими глазами. День они называли пунчау, а ночь тута, рассвет [124]пакара; у них были слова для обозначения рассвета и всех остальных частей дня и ночи, как-то: полночь и полдень.

Им были ведомы молния, гром и удар молнии (гауо), и все эти три [явления] вместе они называли ильапа; они не поклонялись им, как богам, а оказывали им честь и уважение, как слугам Солнца; они считали, что они обитают в воздухе, а не на небе. То же почтение они оказывали радуге за красоту ее красок и потому что считали, что она происходит от Солнца; а короли инки изобразили ее на своем гербе и знаках отличия. В доме Солнца они отвели каждому из них свое помещение (ароsento), как мы в должном месте расскажем. В пути, который астрологи называют Млечным, в некоторых черных пятнах, которые вдут вдоль него, они желали видеть фигуру ламы со всем ее телом, которую сосет ягненок. Они хотели показать ее мне, говоря: «Видишь, там голова ламы, видишь там-то [голова] ягненка, сосущего [ее вымя], видишь тело, передние и задние лапы одной и другого». Однако я не видел фигуры, а только пятна, должно быть из-за неумения вообразить их себе.

Однако они не составляли изображения (саudal) тех фигур для своей астрологии [и] даже не стремились рисовать их по воображению; приметы по солнцу, луне или кометам не использовались для простых суждений или предзнаменований, а только лишь по весьма необычным и очень большим делам, как-то: смерть королей или разрушение королевств и провинций; дальше в должных местах мы расскажем о некоторых кометах, если доберемся до них. В отношении обычных вещей они делали свои предсказания и суждения скорее по сновидениям, которые им снились, и по жертвоприношениям, а не по звездам и не по знакам в небе (senales del аire). И просто ужасно слушать то, что они говорили и предсказывали по сновидениям, однако, чтобы не возмущать простых людей, я не буду говорить то, что можно было бы рассказать об этом. В отношении звезды Венеры, которую они иногда видели в вечерних сумерках, а иногда на рассвете, они говорили, что Солнце, как господин всех звезд, приказывало ей, поскольку она была самой красивой из всех, быть рядом с ним, иногда впереди него, иногда сзади.

Когда солнце садилось, видя, как оно опускается в море (ибо вдоль всего Перу на западе находится море), они говорили, что оно входит в него, и что своим огнем и теплом оно высушивало значительную часть вод моря, и, как великий пловец, оно ныряло, [проплывая] под землей, чтобы на следующий день выйти на востоке, давая понять, что земля стоит на воде. О заходе луны или других звезд они ничего не говорили.

Все эти глупости имели место в астрологии инков, из чего можно увидеть, сколь малого они в ней достигли, и на этом хватит об их астрологии. Мы расскажем о лекарствах, которыми они пользовались при своих болезнях. [125]

Глава XXIV

МЕДИЦИНА, КОТОРОЙ ОНИ ДОСТИГАЛИ, И СПОСОБЫ ЛЕЧЕНИЯ

Так случилось, что они угадали, что очищение [организма] путем кровопускания и промывания желудка было полезным и даже необходимым делом, и поэтому они пускали кровь из рук и ног, не умея применять кровопускания и не зная расположения вен, которые следует вскрыть при том или ином заболевании, а вскрывали ту, что находилась ближе всего к больному месту, причинявшему страдания. Когда они испытывали сильную головную боль, они пускали кровь из [места] соединения бровей над носом. Ланцетом служил каменный наконечник, который они вставляли в расщепленную палочку и завязывали, чтобы он не выпадал, и тот наконечник они ставили на вену и сверху давали по нему щелчок, и так они вскрывали вену с меньшей болью, чем обычным ланцетом. Они также не знали, что перед применением очищения желудка нужно изучить мочевую жидкость (humores рог la urina); они даже не смотрели на нее [и] не знали, что такое желчь, слизь и черная желчь (melancolia).

Обычно они очищали желудок, когда чувствовали себя отяжелевшими и наполненными, и делалось это чаще у здорового, нежели у больного. Они принимали (помимо других трав, которые служили слабительным) белые корни, подобные маленьким репам. Говорят, что те корни бывают мужскими и женскими (macho у hembra); они принимали как одни, так и другие в количестве около двух унций, а приняв их, они вставали под солнце, чтобы его тепло помогло бы [их] действию. По прошествии часа или немного больше они чувствовали себя столь ослабленными (descoyuntados), что больше нельзя было терпеть (tener). [Это состояние] похоже на морскую болезнь, когда снова выходят в море; голова испытывает сильное головокружение и обморочное состояние; кажется, что по рукам и ногам, венам и нервам и по всем суставам тела бегают муравьи; очищение почти всегда происходит обоими путями: рвота и экскременты. Пока оно продолжается, пациент полностью ослаблен и страдает от головокружения так, что человек, не ведающий по опыту результаты действия того корня, будет считать, что он умирает от расстройства желудка (purgado). Ему не хочется ни есть, ни пить; он выбрасывает из себя всю имеющуюся в нем жидкость; из него выходят черви, и глисты, и все насекомые, которые там внутри жили. Как только дело сделано, он оказывается в таком прекрасном состоянии, и ему так хочется есть, что он съест все, что ему дадут. Меня два раза очищали так из-за боли в желудке, которая была у меня в разное время, и я испытал все то, о чем рассказал. [126] Эти очищения [желудка] и кровопускания приказывали делать самым опытным в них [людям], особенно старухам (как здесь [в Испании] повивальные бабки) и великим знахарям, среди которых были очень знаменитые во времена инков, знавшие целебную силу многих трав и по традиции обучавших [своему искусству] своих сыновей, и этих считали врачами, но не для того, чтобы лечили всех, а только лишь королей и [людей] его крови, и курак, и их родных. Простые люди лечили друг друга лекарствами понаслышке. Грудных детей, когда чувствовали, у них какое-то расстройство, в частности, если болезнью был жар, по утрам купали в моче, чтобы [потом уже] запеленать их (embolerlos), а когда у них имелась моча ребенка, они давали ему проглотить ее немного. Когда у новорожденного ребенка отрезали пупок, они оставляли кишечку длиной с палец, которую, после того как она отвалится, хранили с великой заботой и давали им ее пососать при любом недомогании, которое они испытывали. А чтобы удостовериться в недомогании, они смотрели на лопаточку языка и, если они видели, что она покрылась налетом (desblanquecida), они говорили, что он болен, и тогда давали ему кишечку, чтобы он пососал ее. Это должна была быть его собственная [кишка], ибо они говорили, что чужая не приносила ему пользу.

Природные тайны подобных вещей они не раскрывали мне, [и] я не спрашивал о них, а лишь видел, как они совершались. Они не умели прощупывать пульс и не следили за мочой; о жаре они узнавали по излишнему теплу тела. Их очищения желудка и кровопускания применялись скорее к стоящему, чем к тому, кто уже свалился. Когда они были повергнуты болезнью, они не применяли какое-либо лекарство; они отдавали себя действию природы и соблюдали свою диету. Они не достигли общего применения лекарства; которое называется очистительным (рuгgadera), каковым является клизма (сristel) [и] не умели пользоваться пластырем и втираниями, а знали лишь очень немногое и общее (По-видимому, Гарсиласо не был знаком с индейскими врачами. Древнюю перуанскую медицину он явно недооценивает. Перуанцы имели весьма развитую хирургию, в частности, делали трепанацию черепа. На высоком уровне была военная хирургия и способы залечивания ран и ушибов (в том числе с применением пластырей). При лечении болезней широко применялось кровопускание (стр. 125). Индейские врачи применяли лекарственные (например, при лечении дизентерии) и наркотические (для погружения пациента в сон) клизмы. Древние перуанцы делали клизмы в виде баллона из кожи или пузыря (такие клизмы найдены в древних погребениях, есть статуэтки, изображающие врача с клизмой в руке). Индейцы долины Амазонки делали аналогичные резиновые клизмы, которые (через португальцев) получили всеобщее распространение. Некоторые перуанские лекарства (напр., хинин) стали общеизвестными.). Простые и бедные люди, заболев, вели себя почти как животные. Озноб трехдневной или четырехдневной лихорадки они называют чукчу, что означает дрожать; жар называют рупа — с р простым, — что означает обжечься. Они очень боялись подобных заболеваний по причине их крайностей, как при ознобе, так и при жаре.

Глава XXV

ЛЕКАРСТВЕННЫЕ ТРАВЫ, КОТОРЫЕ ОНИ ПОЗНАЛИ

Они постигли целебное свойство сока и смолы дерева, которое они называют мулъи, а испанцы молъе. Вызывает огромное восхищение результат его воздействия на свежие раны, что похоже на сверхъестественное явление. Трава или кустарник, которую они называют чилъка, [127] разогретая в глиняном горшке, дает великолепные результаты [при лечении] суставов, в которые проникла лихорадка, а у лошадей при вывихах суставов передних и задних ног. Один корень, подобный корням злаковых, хотя намного крупнее и с более мелкими и густыми узлами, который я не помню, как они называли, служил для укрепления и заживления зубов. Они разжаривали его на углях, и, когда он был уже изжарен [и] очень сильно раскален, они разрывали его зубами в длину и так, кипящим, прикладывали одну половину к одной десне, а другую половину — к другой, оставляя их там, пока они не остынут, и таким путем они обрабатывали все десна к великому горю пациента, потому чадо у него зажаривался рот. Сам пациент накладывает корень и производит все лечение (medicamento); это делается в первую ночь; на следующий день они просыпаются с деснами белыми, словно обваренное мясо, и в течение двух или трех дней они ничего не могут есть из того, что нужно жевать, и употребляют лишь то, что едят с ложки. По их прошествии у них с десен отваливается сожженное мясо и под ним открывается другое, очень красное и красивое. Я видел, как они таким образом много раз обновляют свои десны, и я попробовал сделать это, не нуждаясь в том, но не будучи в состоянии вытерпеть страдания от ожогов, от жары и огня корней, я оставил то [занятие].

Травой или растением, которое испанцы называют табако, а индейцы сайри, они пользовались много [и] для многих целей. Они нюхали порошок [табака], чтобы освободить от усталости голову. Над целебными свойствами этого растения много экспериментировали в Испании и поэтому прозвали его именем святой травы. Они познали другую чудеснейшую для глаз траву: они называют ее матеклъу. Она растет в маленьких ручьях; это — одноножка, а на каждой ножке имеется только один круглый лист. Она подобна тому [растению], которое в Испании называют ухо аббата, растущее зимой на черепичных крышах (texados); индейцы едят ее сырой, и она хороша на вкус; эта [трава], если ее разжевать, а сок выпить в первую ночь [лечения] на больные глаза, а саму разжеванную траву положить, как пластырь, на веко, а сверху завязать, чтобы трава не упала бы [с глаз], за одну ночь снимет любое бельмо, которое имелось на глазах, и успокаивает любую боль или [залечивает] ранение.

Я положил ее одному мальчику, у которого один глаз должен был вывалиться из черепа. Он был воспален, как перец, [и] не было возможности различить, где белок, а где радужная часть, [ибо] все было сплошным мясом, а глаз уже наполовину вывалился на щеку, а [после] первой ночи, когда я положил ему траву, глаз вернулся на свое место, а [после] второй он был во всем здоровым и хорошим. Потом здесь, в Испании, я видел этого юношу, и он сказал мне, что видит тем глазом, который был болен, лучше, чем другим. Мне сообщил об этом же один испанец, который поклялся мне, что был совершенно слеп от [128] бельма и что за две ночи он обрел зрение в результате целебных свойств [этой] травы. Где бы он ни встречал ее, он обнимал и целовал ее с огромнейшим уважением и клал ее на глаза и на голову в знак благодарности за благодеяние, которое при ее содействии совершил господь наш, восстановив ему зрение. Мои родственники-индейцы использовали многие другие травы, о которых я не помню.

Такой была медицина, которую сообща достигли индейцы инки Перу и которая заключалась в использовании простых трав, а не составных лекарств, и дальше они не пошли. И раз в делах такой важности, как здоровье, они изучили и познали так мало, можно поверить, что в вещах меньшего для них [значения], как-то: естественная философия и астрология они знали [еще] меньше, и еще меньше в теологии, ибо не сумели подняться к пониманию вещей невидимых; вся теология инков замкнулась на имени Пача-камака. Потом уже здесь испанцы экспериментировали над многими лечебными свойствами (соsas) главным образом маиса, который они называют сара, и произошло это отчасти благодаря совету, который им дали индейцы на основе того немногого, чего они достигли в лекарствах, и отчасти благодаря тому, что сами испанцы размышляли над тем, что они видели; так они пришли к [мысли], что маис, помимо того, что он является пищевым продуктом такого питательного содержания, весьма полезен при болезни почек, болях в подвздошной впадине, страданиях от камня, при задержании мочи, болей в мочевом пузыре и в мужском половом органе (саnо), и они пришли к такому заключению, видя, что очень немногие индейцы или почти никто из них не имел этих страданий, что испанцы приписывают их обычному напитку, который является напитком из маиса, и поэтому его пьют многие испанцы, которые имеют подобные заболевания. Индейцы также пользуются им, как пластырем, при многих других бедах.

Глава XXVI

О ГЕОМЕТРИИ, ГЕОГРАФИИ, АРИФМЕТИКЕ И МУЗЫКЕ, КОТОРЫЕ ОНИ ПОСТИГЛИ

О геометрии они знали много, потому что она была необходима им, чтобы измерять свои земли, уточнять и делить их между собой, но это делалось материально, не по высоте градусов или по какому-либо другому умозрительному счету, а с помощью своих шнуров и камушков, которыми они ведут свои счета и [передают] сообщения, о которых я, поскольку я не решился посвятить себя им, расскажу лишь то, что знаю о них. (Гарсиласо неоднократно утверждает, что перуанцы не знали письма. Индейцы кечва и аймара до настоящего времени пользуются местным иероглифическим письмом для записи католических молитв. Однако ни одной записи доколониального периода до сих пор не опубликовано. Имеются сведения о запрещении письма основателем государства инков царем Пача-кутеком. Письмо было запрещено будто бы, чтобы прекратить начавшуюся эпидемию, по указанию оракула бога Вира-кочи. Следует отметить, что основатель государства инков Пача-кутек был весьма заинтересован в прекращении исторической традиции, по которой дикарями были скорее инки, чем их предшественники аймара.

В качестве мнемотехнических средств, как указывает Гарсиласо, широко употреблялись разноцветные зерна несъедобной фасоли (чуй) или камешки («фишки»), а также связки разноцветных шнурков (кипу), которым Гарсиласо посвятил специальные главы. Использование зерен фасоли с естественными узорами и символическими знаками восходит к древней культуре мочика. Так, на сосудах встречаются изображения двух персонажей, сидящих друг против друга с фасолинами в руках; между ними кучки песка и фасолины с различным узором, Некоторые персонажи имеют голову и хвост хищного зверя и отождествляются о божествами мочика. В этих сценах фасолины с различными узорами и знаками .явно имели важный символический смысл; возможно, изображено ритуальное гадание. Перуанский археолог Хулио Тельо открыл некрополь Паракас (III—II вв. до н. э.) с 429 мумиями умерших, завернутых в хорошо сохранившуюся яркую шерстяную ткань. На 41 куске ткани (из 13 погребений) есть изображения фасолин с различными узорами и знаками, расположенные группами. Изображения фасолин с символическими знаками обнаружены на тканях и керамике культур паракас и наска и почти синхронной им культуре мочика (в последнем случае ткани почти не сохранились по климатическим условиям). В более поздней культуре тиауанако изображения 'символических фасолин не встречаются. Перуанская исследовательница Виктория де ла Хара опубликовала изображения 298 различных символических фасолин из Паракаса.

На одежде и сосудах времен государства инков часто встречаются символические знаки, обычно вписанные в квадрат и довольно сильно отличающиеся от древних узорных фасолин. Виктория де ла Хара опубликовала каталог 294 символических знаков. На деревянных сосудах (керо) времен инков встречаются большие группы символов в несколько рядов, часто сопровождающие сцены. Виктория де ла Хара считает некоторые знаки символами богов и т. д.

Перуанцы, как указывает Гарсиласо, широко применяли географические карты я макеты. Художественные изображения представлены керамическими статуэтками и рисунками на сосудах (большие статуи и картины не сохранились)) Географию они знали хорошо; каждый народ рисовал и создавал макеты и чертежи своих селений и провинций, ибо это было тем, что они видели. Они не совались в чужиe [провинции]; было вполне до [129] статочно того, что они делали у себя. Я видел макет Коско и часть его провинции с ее четырьмя главными дорогами, сделанную из глины, камушков и палочек, вычерченную с помощью их счета и размеров, со своими маленькими и большими площадями, со всеми своими широкими и узкими улицами, со своими городскими кварталами и домами вплоть до самых забытых, с тремя ручьями, которые бегут по нему; вид его вызывал восхищение.

То же самое испытываешь, глядя на [макет] сельской местности с ее высокими и низкими горами, равнинами и ущельями, реками и ручьями, с их поворотами и разворотами, ибо даже лучший космограф мира не мог бы сделать лучше. Они сделали этот макет, чтобы с ним познакомился ревизор (visitador), которого звали Дамиан де ла Ван-дера, который имел поручение от канцелярии королей [Испании] выяснить, сколько селений и сколько индейцев было в области Коско; другие ревизоры направлялись в другие части королевства за тем же. Макет, о котором я говорил, что видел его, сделали в Муйна, которую испанцы называют Моина, в пяти лигах на юг от города Коско; я находился там потому, что во время того посещения обследовалась часть селений и индейцев репартимьенто Гарсиласо де ла Вега, моего господина.

Об арифметике они знали много и восхитительным образом, ибо узелками, завязанными на нитях различных цветов, они вели счет всему тому, что имелось в королевстве инков по обложению и освобождению от налогов и контрибуций. Они суммировали, вычитали и умножали теми узелками, а чтобы знать, что приходится на каждое селение, они осуществляли деление зернами маиса и камушками, [и] таким образом у них получался точный счет. И, поскольку по каждому делу в мире и на войне, по вассалам, налогам, скоту, законам, церемониям и всему остальному, что требовало счета, у них имелись самостоятельные счетчики, и они занимались в своих министерствах и со своими счетами, они с легкостью вели [счет], потому что счет каждого из тех предметов (соsа) находился в самостоятельных нитях и связках [нитей], словно в отдельных тетрадях, и, если даже один индеец отвечал бы (как старший счетчик) за два, или три, или более предметов, счет по каждому предмету велся бы отдельно. Дальше мы дадим более подробное сообщение о способе счета, и как они понимали друг друга с помощью нитей и узлов.

В музыке они познали некоторые аккорды, которыми умели пользоваться индейцы кольа или те, кто жил в их области, когда играли на некоторых инструментах, сделанных из трубок тростника — четыре или пять трубок, связанных парами; каждая трубка звучала на ноту выше наподобие органа. Этих связок трубок было четыре; они отличались одна от другой. Одни из них звучали на низких нотах (рuntos), а другие—на более высоких, а другие—выше и выше, как четыре природных голоса: сопрано, тенор, контральто и контрабас. Когда один индеец играл на [130] одной связке трубок, ему отвечали созвучно пятой или любой другой [нотой] и затем другой в другом созвучии, и другой в другом, и одни из них поднимались к высоким нотам, а другие опускались к низким, всегда в такт. Они не умели играть вариации с полунотами; все они были полными и в одном ритме. Исполнителями были индейцы, обученные исполнять музыку для короля и господ вассалов, однако, поскольку музыка была такой тяжелой (гustica), она не была общим [явлением] и ее изучали и осваивали каждый своим собственным трудом. У них были флейты четырех или пяти нот, как пастушечьи; они не были созвучны друг с другом, а каждая звучала сама по себе, ибо они не умели настраивать их на один лад. Для них они сочиняли свои песни, сложенные на размерные стихи, которые в своей большей части были о любовных страстях, либо о наслаждении, либо о, страданиях, о милости или немилости дамы.

Каждая песня имела свой известный самостоятельный мотив, и нельзя было петь (decir) две разные песни на один мотив. И было это так, потому что влюбленный кавалер, играя ночью музыку на своей флейте, своей мелодией говорил даме и всему миру о радости или печали своей души в соответствии с милостью или немилостью, которую она ему оказывала. А если бы пелись две различные песни на один мотив, не было бы известно, какую из них хотел исполнить кавалер. Таким образом, можно сказать, что он разговаривал флейтой. Один испанец встретился однажды вечером в неурочный час в Коско с индианкой, которую он знавал и хотел вернуть в свой дом; индианка сказала ему: «Сеньор, позволь мне идти, куда я иду; знай, что та флейта, которую ты слышишь на том холме, зовет меня с великой страстью и нежностью, принуждая меня идти туда. Оставь меня, ради своей жизни, ибо я не могу не пойти туда, потому что любовь силой влечет меня, чтобы я стала его женой, а он моим мужем».

Песни, которые они слагали о своих войнах и подвигах, они не сопровождали игрой [на инструменте], потому что их не нужно было петь дамам или, с помощью флейты давать им знать о них. Они пели их на своих главных праздниках, после своих побед и триумфов, в память своих героических дел. Когда я выехал из Перу, что было в 1560 году, я оставил в Коско пять индейцев, которые играли самым искуснейшим образом на флейтах но любой певческой книге для органа, какую бы ни поставили перед ними: они принадлежали Хуану Родригесу де Виль-ялобос, жителю того города. В настоящее время, т. е. в тысяча шестьсот втором году, мне рассказывают, что имеется так много столь искусных в музыке индейцев, играющих на инструментах, что их можно повсюду встретить [в Перу]. В мои времена голоса индейцев не использовались, потому что они не были столь хорошими — причиной тому могло быть то, что, не умея петь, они не упражняли их, — и, наоборот, было много метисов с очень хорошими голосами. [131]

Глава XXVII

ПОЭЗИЯ ИНКОВ АМАУТОВ, ЯВЛЯЮЩИХСЯ ФИЛОСОФАМИ, И АРАВИКОВ, ЯВЛЯЮЩИХСЯ ПОЭТАМИ

У амаутов, которые были философами, не было недостатка в умении

cочинять комедии и трагедии, которые в дни торжественных праздников представлялись перед их королями и господами, которые посещали королевский двор. Исполнители были не из низших [сословий], а инками и благородными людьми, детьми курак и самими кураками и капиталами, даже мастерами боя, ибо аллегорические сюжеты (аutos) трагедий воспроизводились точно, [а] их содержание всегда касалось военных событий, триумфов и побед, подвигов и величия прошлых королей и других героических мужей. Содержание комедий касалось деревенской жизни, поместий, домашних и семейных дел. Исполнители, как только заканчивалась комедия, занимали свои места в соответствии со своим рангом и занятием. Они не сочиняли непристойных, гнусных и низких интермедий: все они были о серьезных и благородных делах, с сентенциями и изяществом, допустимыми в таком месте. Того, кто выделялся в изяществе даваемых [в честь королей] представлений, они одаривали драгоценностями и весьма ценимыми милостями.

В поэзии они достигли также немногого, ибо умели слагать короткие и длинные стихи со слоговым стихотворным размером; в них они вкладывали свои любовные песни с различными мелодиями, как об этом говорилось. Они также слагали стихи о подвигах своих королей, и других знаменитых инков, и главных курак, и они обучали им по традиции своих потомков, чтобы они помнили о добрых делах своих предков и подражали бы им. Стихи были короткими, чтобы память [легче] хранила бы их, однако они были весьма содержательны (соmpendido), словно цифры. Они не пользовались рифмой, а [сочиняли] все свободным стихом. В большинстве своем они походили на простые испанские сочинения, которые называются редондильями. Память дарит мне одну подобную песню, сложенную из четырех строк; по ним будет видно искусство стихосложения и сокращенное, сжатое значение, которое они в своей неотесанности хотели передать. Они сочиняли короткие любовные стихи, чтобы их было бы легче исполнить на флейте. Я хотел бы также положить мелодию на ноты для органа, чтобы стало очевидным и одно и другое, однако излишняя щепетильность освобождает меня от [этой] работы.

Песня следует далее с ее переводом на испанский язык:

Кайльа льапи Сауllа llарi С гимном

Пуньунки Pununqui Ты заснешь,

Чавпи тута Chaupituta В полночь

Самусак Samusac Я приду [132]

А точнее следовало бы сказать приду без личного местоимения я, как это делает индеец, который не называет лицо, а включает его в глагол посредством [самого] стиха. Многие другие стихотворные формы были достигнуты инками поэтами, которых называли аравеками, что в подлинном значении означает сочинитель (inventador). В бумагах отца Блас Валера я нашел другие стихи, которые он называет спондеическими (spondaico): в отличие от других, которые состоят из четырех и из трех [слогов], все они состоят [только] из четырех слогов. Он пишет их по-индейски и по-латыни; они касаются астрологии. Инки поэты сложили их, философствуя о вторичных причинах, которые бог поместил в сфере воздуха, чтобы они вызывали гром, молнии и удары молний и чтобы шел град, снег и дождь, давая все это понять в стихах, как будет видно [из дальнейшего]. Они сочинили их в соответствии со сказкой, которая имелась у них и которая следует далее: говорят, что творец оставил на небе одну благородную девушку, дочь короля, у которой был кувшин, заполненный водой, чтобы она выливала бы ее, когда земля нуждается в ней, и что ее брат в нужное время разбивает его и от удара возникают гром, молнии и удары молний. Говорят, что породил их мужчина, ибо они являются деяниями свирепых мужчин, - а не нежных женщин. Говорят, что град, дождь и снег вызывает девушка, ибо дела эти более мягкие и нежные и столь полезные. Говорят, что один инка, поэт и астролог, сочинил и прочел стихи, воспевая превосходства и добродетели дамы, и что бог дал их ей, чтобы она ими приносила добро созданиям земли. Отец Блас Валера говорит, что сказку и стихи он обнаружил в узлах и отчетах одних древних анналов и они были заключены в нитях разного цвета, а что о традиции стихов и легенд ему рассказали индейцы-счетчики, которым были поручены узлы и исторические отчеты, и что он, восхищенный тем, что амауты смогли достичь такого, записал стихи и заучил их на память, чтобы знать их. Я вспоминаю, что в детстве слышал эту сказку вместе со многими другими, которые мне рассказывали мои родичи, но, будучи ребенком и мальчиком, я их не попросил [рассказать] ее значение, а они сами не передали его мне. Для тех, кто не понимает ни индейский [язык], ни латынь, я набрался смелости перевести стихи на испанский, исходя больше из их содержания на языке, который я впитал вместе с материнским молоком, нежели от чужого латинского [языка], ибо то малое, что я знаю о нем, я усвоил в самый разгар войн на моей земле, среди оружия и лошадей, пороха и аркебузов, о которых я знал больше, чем о буквах. Отец Блас Валера имитировал на своей латыни четыре слога индейского языка, [имеющихся] в каждой строке, и имитировал очень хорошо; я вышел за их пределы, ибо на испанском [языке] их невозможно сохранить, потому что необходимость передачи полного значения индейских слов требует в одних случаях большего количества слогов, а в других — меньшего. Ньуста означает девушка королевской крови и не меньше, ибо, чтобы назвать обычную девушку, они [133] говорили тоске; чина они называли молодую девушку-служанку. Илъа-пантак — глагол; он включает в себя значение трех глаголов, которыми обозначаются [действия, совершаемые] громом, молнией и ударом молнии, и именно так применил их в двух стихах отец учитель Блас Валера, ибо предыдущая строка — кунуньунун — означает грохотать, и ее поставил тот автор, чтобы выразить все три значения глагола ильа-пантак. У ну — вода, параидет дождь, чичи — идет град, рити — идет снег. Пача Камак означает тог, кто делает со вселенной то, что душа делает с телом. Вира-коча — имя одного тогдашнего бога, которому они поклонялись, с историей которого мы познакомимся дальше весьма подробно. Чура означает власть; кама означает вселить душу, жизнь в существо и материю. В соответствии с этим мы скажем по крайней мере то, что знали, не выходя за собственное значение индейского языка. Далее идут стихи на трех языках:

Сумак ньуста Pulchra Nympha Красавица-принцесса,

Торальайк'им Frater tuus Это твой брат.

Пуйньуй кита Urnam tuam Он твой кувшин

Пак'ир кайан Nunc infringit Разбивает

хина мантара Cujus ictus И по этой причине

Кунуньунун Tonat, fulget Гром и молнии,

Ильапантак Fulminatque: Ударяют молнии.

Камри ньуста Sed tu Nympha Ты, девушка-принцесса,

Унуйк'ита Tuam Limpham Свои прекрасные воды

Пара мунк'и Fundens pluis: Дашь нам в дожде;

Май ньимпири Interdumque Иногда также

Чичи мунк'и Grandinem, feu [Шлешь] нам град,

Рити мунк'и Nivem mittis Снег точно так же.

Пача рурак Mundi factor Творец мира,

Пача камак Pachacamac Бог, оживляющий его,

Вира-коча Viracocha Великий Вира-коча,

Кай хинапак Ad hoc munus Для этой службы

Чурасунк'и Те suffecit Тебя вознесли

Камасунк'и Ас praefecit И дали тебе душу.

Я внес сюда его, чтобы обогатить мою бедную историю, ибо действительно без какой-либо лести можно сказать, что все то, что отец Блас Валера написал, было жемчугом и драгоценными камнями. Моя земля оказалась недостойна увидеть себя в таких украшениях.

Мне говорят, что в настоящее время метисы слагают много таких стихов по-индейски, а другие во многих [других] манерах, как о божественном, так и о земном (humano). Пусть господь даст им свое покровительство, чтобы они служили ему во всем.

Столь ограничены и столь недалеки, как мы видели [из изложенного], были познания инков Перу в науках, о чем мы говорили, хотя, если бы [134] они имели письмо, оно мало-помалу повело бы их вперед, и они получили бы в наследство друг от друга [знания], как это делали первые философы и астрологи. Только в философии морали они проявили усердие, как в ее обучении, так и в применении законов и обычаев, которые они соблюдали [и] не только среди вассалов, как им следовало обращаться друг с другом в соответствии с естественным законом, но так же, как им следовало вести себя в послушании, служить и поклоняться королю и старшим и как королю следовало править и оказывать благодеяния куракам и остальным вассалам и низшим подданным. В применении этой науки они проявляли столько усердия, что никакая похвала не может поставить точки над и, ибо их опыт заставлял их идти дальше, усовершенствуй ее день ото дня, от хорошего к лучшему; этого опыта им не хватало в других науках, ибо они не могли управлять ими столь материально, как [нормами] морали, да и они сами не умели должным образом заниматься умозрительными построениями, как [другие науки] требуют того, ибо они удовлетворялись естественной жизнью и законом, подобно людям, которые по своим природным данным более склонны не причинять зла, чем приносить добро. Однако при всем этом Педро де Сиеса де Леон, глава тридцать восемь, говоря об инках и их правлении, пишет: «Они совершили столь великие дела и имели столь хорошее правление, что мало кто в мире имел перед ними преимущество», и т. д.

А отец учитель Акоста, книга шестая, глава первая, говорит следующее в пользу инков и мексиканцев: «Рассказывая о том, что касалось религии, которую исповедовали индейцы, я намерен в этой книге описать их обычаи и порядки и правление с двумя целями. Одна [из них] — разрушить ложное мнение, которое повсюду сложилось о них, как о тупых и звероподобных людях без понятия или с таким ничтожным [понятием], что оно едва достойно этого имени; и на основе этого заблуждения им продолжают приписывать многие и весьма значительные оскорбления, считая их чуть ли не. животными и отвергая какое бы то ни было уважение, которого они достойны, что является весьма распространенным и таким пагубным заблуждением, как об этом знают те, кто с каким-либо усердием и уважением пребывал вреди них и увидел и узнал их тайны и сообщения об их делах; и вместе с тем [индейцам] уделяют так мало внимания те, кто думают, что знают много, хотя обычно они являются самыми невежественными и самыми самоуверенными. Чтобы лучше разрушить это столь пагубное мнение, я не вижу [иного] средства, как познакомить с порядком и образом действий, которые эти [индейцы] имели, когда они жили по своему закону, в котором хотя и было много варварских вещей и без [разумного] основания, однако имелись также многие другие, достойные восхищения, которые прекрасно дают понять, что они имели природные способности, чтобы быть хорошо обученными, и даже в значительной части они имеют преимущества перед многими [людьми] наших государств. И нечего удивляться, [135] что они были замешаны в тяжелых грехах, ибо даже с самыми тщеславными законодателями и философами случалось такое, хотя среди них [были] Ликург и Платон. И даже в самых мудрых государствах, какими были Римское и Афинское, мы видим невежество, достойное улыбки, [и] несомненно, что, если бы государства мексиканцев и ингов относились бы ко временам римлян и греков, их законы и правление пользовались бы уважением. Однако, поскольку мы, ничего не зная о них, приходим [к ним] с помощью меча, не слушая и не понимая их, нам не кажется, что дела индейцев достойны [хорошей] репутации, а что они, словно наша [добыча] на охоте в горах, и созданы, чтобы служить нам и [удовлетворять] нашу прихоть. Самые любознательные и ученые мужи, которые проникли и постигли их тайны, обычаи и древнее правление, судят о них совсем другим образом, восхищаясь тем порядком я разумом, которые существовали среди них». И т. д.

До этого из отца учителя Хосефа де Акоста, авторитет которого столь велик, что его хватит на все, что мы до сих пор сказали и скажем дальше об инках, об их законах и правлении и способностях, одной из которых было умение сочинять в прозе так же, как и в стихах, короткие и емкие благодаря поэтической форме сказки, чтобы заключить в них моральную доктрину или хранить некоторые традиции своего идолопоклонства или знаменитые деяния своих королей и других великих мужей, многие из которых испанцы хотели бы считать не сказками, а правдивыми историями, поскольку они в чем-то сходны с правдой. Многие другие они превращают в шутку, поскольку они кажутся им плохо сочиненной ложью, ибо они не понимают их аллегорию. Многие другие были глупейшими, как некоторые, которых мы коснулись. Быть может, в ходе изложения истории перед нами предстанут некоторые из хороших [сказок], которые мы изложим.

Глава XXVIII

НЕМНОГОЧИСЛЕННЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ, КОТОРЫЕ ИНДЕЙЦЫ СОЗДАЛИ ДЛЯ СВОИХ РЕМЕСЕЛ

Поскольку мы уже говорили об изобретательности и о науках, которых достигли философы и поэты того язычества, будет правильно, если мы скажем о неумелости мастеров (oficiales) механиков в их ремеслах, чтобы было видно, в какой нищете и отсутствии необходимых вещей жили те люди. И, начиная с серебряных дел мастеров, мы скажем, что, несмотря на такое их количество и постоянный их труд в своем ремесле, они не умели делать наковальни из железа или другого металла: причиной тому было неумение выплавлять (sacar) железо, хотя у них имелись шахты [по его добыче]; на [своем] языке они называли железо килъай. Для них наковальней служили очень твердые камни зелено-желтого [136] цвета; они делали их плоскими и шлифовали один о другой; они высоко ценили их, поскольку они встречались редко. Они не умели делать молотки с деревянной ручкой; работали они инструментами, которые делали из меди и латуни, смешивая одно с другим; молотки имели форму надолба со сбитыми (muertas) углами; одни — большие, насколько может охватить рука, чтобы сильно ударить; другие были средними и маленькими, а иные продолговатыми, чтобы ударять по вогнутой [поверхности]; они держат те свои молотки в руке так, чтобы ударять ими, словно булыжниками. Они не умели делать напильники и резцы; они не додумались до мехов для плавки; они плавили с помощью сопл (soplos) — трубочек из меди длиною с половину сажени; были и длиннее или короче для большой или маленькой плавки; трубочки закрывались с одного конца; они оставляли в них [лишь] маленькую дырочку, через которую воздух выходил быстрее и сильнее; собирались вместе восемь, десять или двенадцать [человек] — столько, сколько было нужно для плавки. Они ходили вокруг огня [и] дули через трубочки; и сегодня стоят на том же те, кто не хочет менять привычки. Они также не умели делать клещи, чтобы вынимать металл из огня: они вынимали его прутами из дерева и меди и бросали его на кучку сырой земли, которая имелась на этот случай, чтобы умерить огонь металла. Они несли его туда и переворачивали с одной стороны на другую, пока он не становился таким, что его можно было взять рукой. При всем этом неумении они создавали великолепные творения, в особенности в отливке одних предметов при [помощи] других, оставляя их полыми; о других восхитительных [вещах] мы расскажем дальше. При всей своей простоте они познали также, что дым от любого металла был вреден для здоровья, и поэтому они строили свои литейни, большие и малые, на открытом воздухе в своих дворах или загонах и никогда под навесом. Искусство плотников было не выше; пожалуй, оно было даже меньшим, ибо из тех инструментов, которыми пользуются здешние [испанские плотники] для своих ремесел, плотники Перу знали только топор и тесло, и эти инструменты были из меди. Они не знали пилы, сверла и рубанка или какого-либо другого инструмента для ремесла плотника и поэтому не умели возводить свод и двери, [а] лишь умели резать дерево и [готовить] штукатурку (blanguella) для зданий. Топоры, тесла и немногочисленные скребки (escardillas) выделывали серебряных дел мастера, а не кузнецы, ибо весь инструментарий, который они делали, был из меди и латуни. Они не пользовались гвоздями, ибо сколько бы дерева они ни использовали в своих зданиях, все оно было увязано канатами из дрока, а не сбито гвоздями. Точно так же каменотесы для обработки камней не имели другого инструмента, кроме черных булыжников, которые назывались ивана [и] которыми они не рубили, а раскалывали их. Для подъема и спуска камней у них не было никакого орудия; все делалось силою рук. И, несмотря на вое это, они создали столь огромные сооружения и с таким искусством [137] и порядком, что они кажутся невероятными, за что их превозносят испанские историки, и как это видно по развалинам (reliquias), сохранившимся от многих из них. Они не умели делать ножницы ц иглы из металла; они делали [иглы] из длинных шипов, которые там растут, и поэтому они мало что шили, предпочитая латать (remendar), нежели зашивать, как мы дальше увидим. Из тех же шипов они делали гребешки, чтобы причесываться: они завязывали их между двумя тростниками, которые служили как бы хребтом расчески, а шипы выступали по одну и другую сторону тростника в виде гребня. Зеркала, в которые смотрелись женщины королевской крови, были из хорошо отполированного серебра, а у простых [женщин] — из латуни, ибо они не могли пользоваться серебром, как это будет сказано дальше. Мужчины никогда не смотрелись в зеркало, ибо это считалось позором, поскольку являлось женским занятием. Подобным же образом им недоставало многих других вещей, необходимых для человеческой жизни. Они обходились без того, что не умели делать, потому что были мало или совсем не изобретательными [в отношении] самих себя и, наоборот, они — великие подражатели тому, что увидят уже сделанным, как это подтверждается на опыте того, чему они научились от испанцев во всех ремеслах, которые они увидели у них, ибо в некоторых из них они сумели превзойти [своих учителей]. Ту же способность они проявляют в науках, если их обучают им, что подтверждается комедиями, которые представлялись в различных местах, ибо случилось так, что некоторые любознательные монахи из различных орденов, главным образом иезуитского, чтобы внушить любовь индейцам к таинствам нашего искупления (redencion), сочиняли комедии, чтобы их представляли бы индейцы, потому что они знали, что таковые представлялись во время их инков, королей, и потому что они видели, что они обладали способностью и талантом в отношении того, чему их хотели обучить, и поэтому один из отцов-иезуитов сочинил комедию, воспевавшую нашу госпожу деву Марию, и. он написал ее на языке аймара, отличном от всеобщего языка Перу. Ее содержание основывалось на тех словах из третьей книги [Моисея] о первопричинах: «Я посею вражду между тобой и между женщиной и т. д... и она сама разобьет твою голову». Ее представляли индейцы — дети и юноши в селении, которое называлось Сульи. А в Потоси был продекламирован диалог веры (dialogo de la fe), на котором присутствовало более двенадцати тысяч индейцев. В Коско представлялся другой диалог младенца Иисуса, на котором присутствовало все могущество того города. Другой [диалог] был представлен в Городе Королей Лиме перед канцелярией и всей знатью города и бесчисленным множеством индейцев, содержанием для которого послужило святейшее таинство; он был сочинен частями на двух языках — на испанском и на всеобщем [языке] Перу. Индейские дети представляли диалоги во всех четырех частях с таким изяществом и благородством, с такими движениями и благородными действиями, что вызывали восторг и удовлетворение, [138] и с такой нежностью они [исполняли] песни, что многие испанцы проронили слезы радости и счастья, и, видя изящество и способности и замечательные таланты маленьких индейцев, они изменили свое мнение, которое до этого имели об индейцах, которых они считали тупыми, грубыми и бездарными.

Дети-индейцы, чтобы выучить наизусть текст (dichos), который они должны произносить и который им давали в написанном виде, шли к испанцам, умеющим читать, светским или священникам, вплоть до самых главных, и умоляли их прочесть им четыре или пять раз первую строчку, пока они не запомнят ее наизусть, и чтобы она не ушла от них, хотя они цепкие, они все же много раз повторяли каждое слово, обозначая его камушками или зернами одного плода (semilla) разных цветов, который имеется там; размер его с горошину [и] называется оно чуй; с теми знаками они запоминают слова и таким путем легко и быстро запоминают свой текст благодаря большой заботе и усердию, которые вкладывают в это [дело]. Испанцы, которых маленькие индейцы просят прочесть им [тексты], не пренебрегают ими и не раздражаются, сколь знатными они не были бы, [а] скорее приласкают их и встретят с радостью, ибо они знают, для чего это нужно. Таким образом, индейцы Перу, хотя и не были талантливы в изобретениях, обладали большими способностями подражать и воспринимать то, чему их обучали. Это проверил на долгом опыте лиценциат Хуан Куэльяр, уроженец Медины-дель-Кампо, который был каноником святой церкви Коско и преподавал грамматику метисам — детям знатных и богатых людей того города. Делал он это, движимый своим человеколюбием и по просьбе самих студентов, потому что пять наставников, которых они раньше имели, сменяли один другого по прошествии пяти или шести месяцев учебы, ибо они убеждались в том, что в других хозяйствах (granjeria) могут получать большую прибыль, хотя правда и то, что каждый студент давал им в месяц по десять песо, что равно двенадцати дукатам, однако в целом этого было мало, потому что [самих] студентов было мало; в лучшем случае [их число] доходило до дюжины с половиной. Среди них я знал одного индейца Инку по имени Фелипе Инка, и он принадлежал (era de) одному богатому и знатному священнику, которого звали отец Педро Санчес, который, видя способности индейца, проявлявшиеся им в чтении и письме, дал ему [возможность] учиться; он также успешно усваивал грамматику, как и лучшие студенты метисы. А эти, когда их покидал [очередной] наставник, возвращались в школу, лишь когда приходил другой [учитель], который преподавал на основе иных принципов, нежели предыдущий, и, если у них сохранялось что-либо от прошлого [учителя], он говорил им, чтобы они забыли это, поскольку оно ничего не стоило. Таким образом в мое время учились студенты, вводимые в заблуждение то одним, то другим наставником, без какой-либо пользы от них, пока добрый каноник не собрал их под своим крылом и в течение [139] почти двух лет обучал латыни среди оружия и лошадей, среди крови и огня военных сражений, которые случились тогда, среди восстаний дона Себастьяна де Кастилья и Франсиско Эрнандеса Хирона, когда не успело затухнуть одно из них, как вспыхнуло второе, которое оказалось страшнее и длилось дольше [первого]. В то время каноник Куэльяр увидел большие способности, которые проявляли его ученики в грамматике, и их проворство в остальных науках, которых недоставало им из-за бесплодности земли. Переживая, что эти большие таланты пропадут, он очень много раз говорил им: «О, дети, как жалею я, что не могут увидеть дюжину из вас в том Саламанкском университете!». Обо всем этом было рассказано, чтобы показать способности, которыми обладают индейцы к [восприятию] того, чему их хотят обучить, что так же свойственно метисам, как их родственникам. Каноник Хуан де Куэльяр также не довел до совершенства латынь своих учеников, ибо он не мог проводить работу, давая [им] по четыре урока каждый день, и приходить в часы [занятий] своего хора, и поэтому [их знания] латинского языка остались несовершенными. Те, кто сейчас являются [студентами], должны долго благодарить бога за то, что он направил им орден иезуитов, благодаря которому имеется такое изобилие всех наук и всякого хорошего обучения для них, которым они располагают и наслаждаются. И на этом будет правильно, если мы вернемся к знакомству с наследованием [престола] королей инков и к их завоеваниям.

Конец второй книги

Текст воспроизведен по изданию: Гарсиласо де ла Вега. История государства инков. Л. Наука. 1974

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.