Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЯН СТРЕЙС

ТРЕТЬЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава XXXI

Прибытие в Исфаган. Посещение господина Бента. Хорошее положение голландского двора. История Антона Мюнстера. Твердость и смерть. Состояние и расположение голландского подворья (лоджии). Расположение города Исфагана. Его величина. Реки и ручейки, протекающие по нему. Огромное сооружение, начатое во время шаха Аббаса. Улицы Исфагана. Майдан и базар. Красивые арки и галереи. Королевская забава: стрельба по яблокам. Великолепная мечеть шаха Аббаса. Даулетхане, или королевский двор. Диванхане, или судебная палата. Женские покои. Божьи ворота. Каравансараи, или гостиницы. Персидские святые или философы. Предсказатели, их странные и смешные проделки. Кайзери, или дом мелочных товаров.

Января 19-го мы прибыли наконец в персидскую столищу Исфаган, куда я так давно стремился. Как только я туда приехал, меня потянуло к соотечественникам, и я, выразив своему доброму хозяину Хаджи Байраму сердечную благодарность за все оказанные благодеяния, простился с ним, попросив в качестве дружеской услуги, чтобы кто-нибудь проводил меня в голландский дом, что он весьма охотно исполнил и послал нескольких слуг. Они проводили меня, а также Людовика Фабрициуса и Христиана Бранда в дом, где в то время были представители благородной Ост-индской компании: благородный господин Фредрик Бент (Fredrik Bent) из Энкгейзена, старший купец, господин Кассенброот (Kasenbroot) с Рейна, младший купец, и Гейберт Балде (Huybert Balde) из Амстердама, ассистент. У ворот мы встретили мавра, прекрасно говорившего по-немецки, мы попросили его доложить о нашем прибытии. Он охотно это исполнил, после чего нас впустили, помянутые господа приветливо приняли нас и предложили остановиться у них, что нам пришлось кстати. Для нас вскоре освободили прекрасную комнату, увешанную коврами, где мы устроились на ночь. Ввиду холода нам вскоре дали дров, кушанья и напитки для утоления голода и жажды. Последнее во все время нашего пребывания мы получали прямо с их стола. Они проявляли нам большое расположение и всячески развлекали нас, чтобы заставить забыть перенесенные горести и несчастья, и с жадностью слушали все приключившиеся с нами чудесные случаи. Я рассказал между прочим, что, когда мы были в Шемахе, к нам пришло письмо без подписи, и мы считали, что это письмо должно быть от Антона Мюнстера, которого [308] хозяин отвел в Исфаган. Здесь я услышал, что это действительно так и было. По прибытии в Исфаган его хозяин, который желал оставить его у себя, весьма настаивал на том, чтобы он отрекся от своей веры и стал мусульманином с обещанием, что он будет считать его своим сыном и, если он пожелает, даже отдаст ему в жены одну из своих дочерей вместе с большими богатствами и сотней других посулов. Но так как верный Антон ничего не хотел слышать об этом и не уступал просьбам хозяина, тот начал его мучить и устрашать различными пытками и позором, так что бедняга из-за невыносимых страданий совсем обезумел и пришел в бешенство, прибежав в таком состоянии, с перекошенным лицом в голландское подворье, где его приветливо принял и утешил господин Фредрик Бент, который и испросил ему свободу у персидского короля. Но он недолго прожил и умер через шесть дней в том же жалком состоянии. Его торжественно похоронили в Исфагане, за телом его следовали господин Фредрик Бент и много других христиан, и погибший удостоился большой славы за свою твердость в вере. Это был видный, крепкий телом и душой юноша, хорошо сложенный, весьма понятливый, богобоязненный, был всеми любим за свое искусство и поведение, почему на него возлагали большие надежды. Но смерть таким образом преждевременно унесла его на 26-м году жизни; да будет милостив бог к его душе!

Голландский дом, или подворье, — весьма видное здание, неподалеку от королевского двора с прекрасными покоями для жилья. В нем красивые комнаты, и все, что в них находится и к ним принадлежит, лучше и богаче, нежели в персидских домах. В нем драгоценная утварь. При доме прекрасный сад, где посажены хорошие фруктовые деревья и множество красивых цветов. Посреди сада веселый фонтан, из которого вода течет весьма искусно. Наши соотечественники ведут здесь богатую жизнь, отличаются большой роскошью в одежде и в обращении, чтобы показать и поддержать величие Нидерландов и достоинство благородной Ост-индской компании. Они одеваются на персидский лад, точно так же как их слуги и прислужницы, большей частью турки и мавры. И так как я должен был отправиться в Гомбрун (Gamron), они купили и мне новую персидскую одежду. Между тем мне так много приходилось рассказывать свои чудесные и замечательные истории желающим, что у меня оставалось мало времени. [309]

Что касается города Исфагана, или Испагани, то он лежит под 32° 26' северной широты в краю Ирак, называвшемся в древности Парфия (Parthia) 195. Город расположен в открытом поле или, вернее, долине, откуда видны горы на расстоянии нескольких миль: на юге и юго-западе Демавенд (Demawend), на северо-востоке, в направлении Мазендерана (Masenderan), Шейлак и Перьян (Seylack, Perjan). Он больше всех других городов, какие я видел в Персии, и со своими пригородами имеет в окружности более 16 часов. Вокруг него земляные валы, которые насыпаны так плохо, что ширина их наверху не более шести футов. Рвы весьма узки и запущены, так что их летом и зимой можно пройти, не замочив ноги.

С южной и юго-западной стороны город обтекает огромная река Зендеруд, берущая свое начало в горах Демавенд. Она делится на множество ручьев и мелких рукавов, откуда проводят в дома по трубам воду для питья и кухни, хотя в садах и дворах больших господ много вырытых колодцев. Один из рукавов этой реки протекает через зверинец, или парк, а другой по подземному каналу проведен в королевский сад Чарбаг (Tzarbag). Неподалеку отсюда переброшен через реку красивый каменный мост. Видна еще и другая река, или, вернее, водопровод, начатый в прежние времена при шахе Аббасе, но не законченный. Она называется Абкурен и начинается на той стороне гор Демавенд. Эту реку шах Аббас хотел провести в Зендеруд, чтобы получить более чистую воду. У него ежедневно работало тысячи человек, и каждый получал семь стейверов поденной платы. Над этим сооружением из-за больших холодов и частого снега работали не более трех месяцев, так что оно не продвигалось вперед. Когда ханы и большие господа заметили, что шах питает особое пристрастие к этому Делу, то каждый взял на себя отстроить кусок на свои собственные средства, чтобы тем лучше угодить ему. Работа и затраты были весьма велики, ибо они в конце концов должны были пробивать твердые мраморные скалы, и они прошли таким образом сто локтей. Затем пришла смерть шаха Аббаса, и дело заглохло, ибо его наследники не имели к нему почти никакой охоты.

Улицы Исфагана весьма узки, а в прежние времена, напротив, были весьма широки. Эта перемена произошла тогда, когда шах Аббас перенес трон и резиденцию из Казвина в Исфаган, при этом хлынуло такое множество народа, что настроили [310] посередине улиц целые ряды домов, и таким образом из одной улицы стало две.

Из-за множества народа часто приходится у майдана и базара, где происходит большое скопление, подолгу стоять и ждать, прежде чем можно будет пройти, особенно когда идут погонщики ослов со своим обозом. Напротив, майдан или большая торговая площадь (то же самое, что в Амстердаме биржа) весьма велика, длина ее 700 шагов и ширина 250. На западной стороне, где помещается королевский двор и дворец, находятся красивые арки и своды, где большей частью живут золотых дел мастера и ювелиры; для них посажены некоторые деревья наподобие пальм, чтобы давать тень во время жары. На восточной стороне — большая галерея с особыми арками, под которыми на открытом месте работают разные ремесленники. Напротив расположена беседка, сплетенная из ветвей, откуда при въездах и выездах короля раздаются звуки литавр, тромбонов и свирелей. Почти каждый вечер слышишь игру музыкантов перед домами важных господ.

Посередине майдана, неподалеку отворот королевского дворца стоит высокая мачта, на которую иногда ставят дыню или яблоко, а подчас и серебряную тарелку с деньгами, по ним стреляют шах и ханы, и происходят большие состязания. 23 января я увидел прекрасную игру, которую король затеял для увеселения и развлечения узбекских татар, когда вышел сам шах вместе с высшим дворянством. Он сидел на прекрасной арабской лошади, до такой степени украшенной алмазами и рубилами, что глаза с трудом выдерживали такой большой блеск. Другие также были великолепно, по-княжески разодеты. Узбекские послы, к которым незадолго до того прислали нескольких персов, были также разодеты и без своих шапок меньше всего походили на татар. На мачте стоял золотой кубок, он принадлежал тому, кто его сшибет, и кроме того было обещано княжеское достоинство. Шах дал предпочтение узбекам, чтобы оказать милость и благоволение тому из них, кто собьет стрелою кубок. По ни одному из них не посчастливилось, хотя они и стреляли больше часу. Это было не так легко, ибо стрелки должны мчаться вскачь и не смели стрелять, пока не оказывались с правой стороны мачты, прицел сбоку был весьма неверен, и они большей частью при повороте падали с лошади под хохот окружающих. Узбеки, увидев это, отказались от игры и прямо заявили шаху, что с них хватит, и они согласны, чтобы персы [311] получили то, чего не могли заслужить их люди. Тогда начали стрелять персы (которые чаще видели эту игру и были опытнее), и третьему посчастливилось сшибить кубок, после чего он тотчас же принес его, ликуя и радуясь, королю, который весьма приветливо и с почетом принял его и тут же на месте сделал его князем, после чего он был поставлен в один ряд с ханами. Это был сын бедняка из Гиляна по имени Дауд Али. Шах велел ему передать через даулета (Douwlet), или старшего казначея, богатый подарок золотыми монетами, чтобы он мог войти в княжеское достоинство.

В южной части майдана стоит великолепнейшая и богатая мечеть, которую начал строить шах Аббас, а закончил его двоюродный брат Сефи. Последний посвятил ее двенадцати имамам, или святым, которые погребены близ Куфы в одной гробнице, с именем Мехди (Mehedi), отчего церковь называется мечеть Мехди. Туда идешь от майдана по отлично вымощенной четырехугольными мраморными плитами площади. Там стоит большой четырехугольный выдолбленный камень с водой; в нем купаются те, кто отправляется в мечеть; отсюда поднимаешься по двум ступеням на широкую площадку и еще на одну в церковь. Эти ступени и ворота, которые так же высоки, как в мечети Худабанде в Султании, высечены из прекрасного мрамора. Двери обиты толстыми серебряными пластинками, кое-где позолоченными. Из дверей выходишь на широкую, с высокими сводами галерею, которая ведет вокруг большого двора. Пройдя ворота, попа даешь па широкие, с высокими сводами хоры, устланные мягким войлоком, где люди падают ниц и молятся. По обеим сторонам хор можно пройти через высокие галереи на другой двор, где находится большой восьмиугольный колодец для омовения. Вверху над этой большой галереей находятся несколько меньших с красивыми мраморными колоннами, которые местами украшены прекрасной позолоченной резьбой. Отсюда проходят в главную церковь; вход в нее через арку или свод необычайной высоты, выложенный небесно-голубыми изразцами, отделанный и расписанный золотом. Сам по себе храм весьма велик и покоится на тяжелых мраморных колонках. По правую сторону этой церкви можно пройти через великолепные ворота в красивый дворик, который по своей отделке и ценности самый великолепный во всем Амарате. Там находятся кафедра и алтарь. Мрамор, употребленный на это, весьма красив и бел, его доставили сюда с большим трудом и затратами с гор Эльванда 196. [312]

Королевский двор, называемый Даулетхане, или шах-хане, также прекрасное здание. Перед воротами лежат несколько коротких и невзрачных металлических орудий на скверных и негодных к употреблению подставках. Он не обнесен особыми валами, за которыми можно было бы защититься, а только плохой стеной, скорее для украшения, нежели для защиты. Днем ворота охраняют не больше четырех человек, но ночью — пятнадцать телохранителей, а перед королевской спальней стоит верная бдительная стража из тридцати молодых людей, большей частью детей ханов. Кишикчи (Kischiktzchi), или начальник охраны, должен каждый вечер передавать королю поименный список тех, кто будет его охранять этой ночью. Во дворе несколько строений; из них первое Табхане (Таbchane), или зал, где король вместе со своими ханами празднует науруз, или новый год; другое — Диванхане (Diwanchane), или судебная палата. В этом дворе принимают иностранных послов, ибо он построен так, чтобы оттуда были видны прекрасные лошади шаха и всякое иное великолепие. Третье — это Харамхане (Haramchane), или женские покои, где король веселится со своими наложницами, и они пляшут для него, и у каждой свои отдельные комнаты и помещения. Четвертое называется Декке (Dekay) — жилое помещение, или покой, где король каждый день проводит время, когда он не занят государственными делами, и где он обедает со своими законными женами. Кроме тех четырех выстроены еще другие красивые покои для забав. За дворцом красивый сад, где стоит часовня. Этот сад — священное убежище, называемое Алликапи (Allycapi), или божьи ворота, где жизнь преступника не подвергается опасности до тех пор, пока он там находится, и на него не смеет посягнуть ни суд, ни даже сам шах. Подобное место, или убежище, называемое Чихиль Сутун (Tzechil Sutun), находится на другой стороне площади, названо так из-за сорока балок, которые все покоятся на одной колонне в середине мечети и поддерживают крышу. В эту церковь, двор при ней и рядом стоящие дома скрылись персы, когда Тамерлан завоевал город, который вслед за тем снова восстал против него. Он взял город силой, пощадил всех тех, кто был в мечети, и велел перебить остальных до самых малых.

Против северной части майдана находятся гостиницы и трактиры. В одной, называемой Чайхатайхане (Tzoychattaychane), подают чай, однако приготовленный совсем по-иному, чем в Индии или Европе, к нему примешивают такое множество других [313] благоухающих и дорогих трав, что от запаха и вкуса чая ничего не остается. Во время чаепития они обычно играют предпочтительнее всего в шахматы. Они называют кофейни Кахвехане (Cahwaechane) и курят там крепкий табак; они такие большие любители табака, что часто курят в церкви. В кофейнях и других домах они пропускают дым через воду 197; но на улицах курят деревянные трубки с каменными мундштуками, каковые и теперь еще часто встречаются в Нидерландах и других местностях Европы. Они пьют кофейную воду весьма теплой и говорят, что она ослабляет желание обладать женщиной, а если ее пить очень крепкой, то оно исчезает вовсе. Поэтому все жены охотнее допускают слабость мужей к вину, хотя они и грешат против закона алькорана больше, нежели против природы и брака. В трактирах много цирюльников, которые с утра до вечера заняты тем, что бреют персам головы, и каждый, у кого хватает средств, приносит собственную бритву из опасения заболеть кеши (Keschy), или испанской болячкой, которой они весьма страшатся.

На площади каждый день бродят большие толпы народа, купцы и бездельники, среди них попадаются духовные лица и монахи, которые выдают себя за философов. Они не пьют вина, ведут строгий образ жизни и женятся, только достигнув преклонных лет. Их одежда состоит из плохого и выцветшего халата, иные ходят полунагие, прикрывшись одной лишь шкурой, в руках у них широкие топоры с длинными топорищами. Они садятся на определенное место на майдане, для начала созывают странными криками и необычными жестами огромную толпу народа, потом приступают к проповеди на свой лад, весело плетя небылицы о великих деяниях и святости Али, клянут и чернят турецких святых Омара, Османа и Абубекра. Особенно поносят они веру узбекских татар. Так как последних живет много в Исфагане и они скоро бы укротили проповедников, то шах разрешил этим святым обезьянам носить оружие для защиты против тех, кто нанесет им обиду. Кроме того он велел построить для них дом за мечетью Мехди, где он снабжает их кушаньями и напитками. Кто из этих абдалл (так их называют) лучше всего рассказывает свои сказочки или побасенки и с большим рвением преподносит их народу, тот получает больше всего денег, ибо после того, как он некоторое время заливает и лжет, у него от этих трудов образуется груда пуль и других мелких монет. [314]

На западной стороне близ Даулетхане можно встретить предсказателей. Они бывают двух родов: раммали (Remal) и фальгиры (Falkir). Первые предсказывают бросанием шести или восьми костей. Хитрость и обман других, а именно фальгиров, гораздо удачнее. Перед ним лежат от 30 до 40 тонких плоских тарелочек длиной и шириной с добрый большой палец, на обратной стороне их что-то написано. На одну из тарелочек кладет свои деньги тот, кому нужно что-нибудь узнать, и задает вопросы. Предсказатель первым делом прячет деньги, подобно тому как у нас цыгане прячут крейцеры. Затем он достает большую продолговатую книгу, страницы которой изукрашены изображениями ангелов, чертей, драконов и тысячами других дурачеств. Эту книгу перелистывает с ворчанием и бормотанием, пока наконец не остановится на одном из тех прекрасных изображений, и отвечает письменно на вопросы о счастье, несчастье или других делах и предсказывает, что должно произойти 198.

С северной части майдана выходишь на базар, где находится превосходный кайзери, или торговый дом, в котором можно достать всевозможные товары. Этот рынок состоит из многих улиц, большей частью крытых, так что в летнюю жару там можно ходить с удобством и безопасно. Там встречаются различные купцы, помимо персидских, как-то: индусы, разные татары, турки, армяне, грузины, голландцы, англичане, французы, итальянцы и др. Расплачиваются золотом и весьма редко отдают товары под векселя.

Серебряная монета, называемая абас, равняется приблизительно десяти стейверам голландских денег, половину называют шахом Аббасом или Худабанде 199. У купцов редко встречается золото, но много медных монет, которые они называют пуль; на один абас приходится сорок пуль. Европейцам удобнее всего покупать или расплачиваться рейхсталерами или монетами в одну восьмую рейхсталера; их нельзя получить обратно от персов, ибо менялы ищут их для монетного двора или Зарраб-хане (Serab Chane), где их оценивают в большую сумму денег 200. Медные монеты ежегодно меняются, что приносит большую выгоду. [315]

Глава XXXII

Табрик-Кале — государственная сокровищница. Пригороды Исфагана: Джульфа, Тавризабад, Хассанабад, Гебрабад. Гебры — древние персидские язычники. Чарбаг. Обычаи персов. Собирание льда. Празднование дня трех волхвов армянскими христианами.

По причине обилия чужеземцев в Исфагане много каравансараев, или гостиниц, иные даже в три этажа, с красивыми комнатами и помещениями, где каждый находит удобства по своему положению и привычкам. Каравансараи по большей части четырехугольные и окружены стенами.

В Исфагане много красивых зданий, из которых самое лучшее и укрепленное Табрик-Кале — замок, в котором сохраняются государственные сокровища. Он расположен между королевским дворцом и мечетью Мехди, обнесен высокими земляными палами, круглыми легкими башнями, снабжен хорошими металлическими орудиями и несколькими солдатами. Этот замок одновременно служит магазином, или арсеналом оружия, где множество всякого военного снаряжения. Там же находятся два прекрасных монастыря августинского и кармелитского орденов.

Все вышеописанные здания и многие другие находятся в пределах Исфагана, но кроме того у него прекрасные пригороды, которые у персов называются рабат (Rhabath), и самый лучший из них Джульфа — местожительство армянских христиан, по большей части превосходных купцов, поселенных там шахом Аббасом. Здесь они пользуются полной свободой и имеют своего даругу (Daruga), или управителя, обязанного ежегодно вносить шаху 200 туманов дани, которую он собирает, перекладывая на простонародье. Здесь можно встретить такие же великолепные дома и постройки, как и в самом городе. На одном берегу реки Зендеруд находится другой пригород, Тавризабад (Tabrisabath), или Аббасабат (Abasabath), ибо шах Аббас поселил в нем народ из Тавриза. Третий пригород — Хассанабад (Hassenabath), где живут грузинские христиане, называемые джурджи (Tzurtzi). Среди них попадаются отличные купцы, как и среди армян. Король их любит и ценит как за спокойный и послушный образ жизни, так и за тяжелую дань и большие доходы от их торговли, вследствие чего им также позволено жить в городе при мечети Мехди в определенном месте, называемом Шейх-Шабанэ [316] (Schich Scabane), но они охотнее живут в пригородах, ибо любят находиться неподалеку друг от друга.

Четвертый пригород называется Гебрабад (Kebrabath) по своим жителям гебрам, особого рода персидским язычникам, которые еще не перешли в мусульманство и потому остались необрезанными. Они одеваются совсем иначе, чем персы, и не бреются, носят длинные волосы и бороду, о которой весьма заботятся, чтобы она была опрятной и красивой. Среди них видишь иногда молодых людей, которых издали принимаешь за старых дедов. Их одежда состоит из открытых подштанников, поверх которых надевается ничем не подпоясанное верхнее платье, наглухо закрытое, лишь с разрезами у шеи и плеч. Женщины ходят с непокрытыми лицами, одеты почти так же, не считая зеленого шелкового шарфа на голове. Он весьма длинный и широкий, так что иногда доходит до земли. Их язык и письмо (точно так же, как и одежда) разнятся от персидских, но они так же говорят, как и в Исфагане. Они почитают солнце и огонь и часто приносят им жертвы. Они приписывают также и звездам некоторую божественность, хотя и не в такой степени, и плохо различают их Друг от друга. Они считают лягушек, жаб, пауков, змей и других гадов нечистыми, и тот, кто дотронулся до них или имел с ними дело, должен в течение нескольких дней пройти очищение и быть отделенным от других. Они не погребают мертвых и не сжигают их, но поступают с ними следующим образом. Когда кто-нибудь умирает, то берут тщательно обмытое тело, обряженное в лучшие одежды, украшенное золотом и драгоценностями, и относят на особое кладбище, окруженное четырехугольными стенами, где его устанавливают во весь рост, подперев деревянными вилами. Если вороны и другие хищные птицы выклюют ему сначала правый глаз, то они считают, что душа покойного улетела на небо; но если сперва склюют левый глаз, то они полагают, что душа осуждена. Здесь встречаются два рода могил: первые для блаженных, чьи тела предают земле тихо и с почестями; другие же для отверженных, чьи тела бросаются как попало, так что конечности часто торчат сверху, смотря по тому как их бросили.

Далее, за городом видны всевозможные беседки и сады, принадлежащие королю и другим важным господам. Лучший сад расположен к югу, неподалеку от большого моста, и называется Чарбаг (Tzarbag). Этот сад устроен четырехугольником и занимает добрых полчаса в окружности. Из реки Зендеруд идут [317] различные водопроводы, в некоторых местах устроены фонтаны, откуда вода бьет в вышину до 18 локтей. В каждом из четырех углов сада стоит великолепная беседка, и в саду посажены различные плодовые деревья, ибо персы большие любители садов. Также внутри города весьма мало домов, при которых не имелось бы сада, а некоторые даже по два, что отчасти является причиной больших размеров города 201.

Что касается образа жизни персов, то его легко представить из вышесказанного. Они в общем необыкновенно приветливы и веселы, весьма склонны к искусству и наукам.

Почва в окрестностях Исфагана достаточно плодородна, но благодаря большому притоку людей все здесь дорого, особенно топливо, так что дрова и уголь продаются на фунты. Зимой часто стоят холода, как и было во время нашего там пребывания, когда перед рассветом стояли сильные заморозки. В то время, бродя за городом, я приметил, каким образом персы собирают зимой лед, употребляемый ими летом для охлаждения. Они насыпают четырехугольный вал глинистой земли высотой около десяти клафтеров, кроме северной стороны, которая гораздо ниже, и как бы высоко ни стояло солнце, лучи его туда не проникают. Помимо того они выкапывают землю вглубь более чем на пятьдесят футов. Затем они выкапывают несколько ям вблизи, куда напускают прозрачной воды, и, после того как она превратится в лед, вынимают лед и относят в означенный погреб или пещеру и продолжают так до тех пор, пока им не покажется достаточным, после чего покрывают погреб соломой. Лед обычно употребляется летом всеми уважаемыми людьми не только для охлаждения вина и воды; тонкие пластинки льда кладут на фрукты, подаваемые к столу. Это прибыльный товар, который не только разносят по домам, но и продают на улицах.

16 февраля в Исфагане двигалась большая толпа народа с самого раннего утра по случаю дня трех волхвов, праздновавшегося армянскими и грузинскими христианами. Я также встал, чтобы внимательно наблюдать за всем: прежде всего я увидал на улицах Есаулкора (Iesaulkor), или главного маршала, со своими подчиненными, чтобы предупреждать беспорядки и очистить улицы и мосты Джульфы и Чарбага от лошадей, верблюдов или иных вьючных животных. Это было сделано не только, для того чтобы угодить христианам, но главным образом ради одной из любимейших жен шаха, грузинки, которой очень хотелось самой [318] присутствовать на этом торжестве, в чем ей шах не мог отказать, ибо она была на последнем месяце беременности. Утром в восемь часов все христианские девушки вышли на помосты или балконы перед домами, завешенные коврами, роскошно и изящно украшенные, чем кто мог. Простые женщины сидели по обеим берегам реки Зендеруд, охраняемые младшим маршалом и его подчиненными, чтобы не допустить ни одного мужчину приблизиться к ним. Час спустя собрались священники и все духовенство десяти христианских церквей Джульфы и двух церквей Исфагана. Все они были одеты в белое, в шапках и повязках золототканого сукна, но одежда патриарха превзошла своим великолепием все прочие, будучи искусно украшена золотом и драгоценными камнями. Все священники несли серебряные кресты, перекладины которых были увешаны металлическими звоночками и маленькими чашечками. Кресты были весьма тяжелые. Их несли иногда трое, иногда четверо мужчин. Младшее духовенство и самые набожные благочестивые и лучшие жители Джульфы и Чарбага следовали за ними с восковыми свечами. К патриарху примкнуло старшее монашество Исфагана. Вскоре после полудня появился шах верхом на лошади, без свиты, в сопровождении одного только Етемад Даулета, или государственного канцлера, и старшего маршала; остальные следовали за процессией. Бегум (Begum), или королева, давно уже отправилась на носилках в один из знатнейших домов как простая девушка в сопровождении одной служанки, старшего евнуха и четырех его подначальных, ибо король считает этих христиан своими лучшими подданными и вполне доверяет им без малейшего подозрения. Между тем пошел сильный снег, что весьма расстроило шествие. После того как король повелел выдать большую сумму патриарху и прочему духовенству, он снова вернулся к себе, но армяне и грузины плясали и пели до поздней ночи.

Тем временем составился караван и все было готово к отъезду в Гомбрун. Благородный господин Фредрик Бент приложил все усилия к тому, чтобы достать несколько лошадей и верблюдов для перевозки наших вещей и клади вместе с необходимыми припасами. Его благородие велел закупить для нас большой запас соленого и копченого мяса и сала и добрую партию капусты, квашенной с солью и перцем (которая сначала прессуется, потом раскладывается в горшки и весьма долго сохраняется), и я был назначен кафил-абасси (Caffil Abassie), или надсмотрщиком при этих запасах. Я почтительно поблагодарил господ за все их [319] расположение, честь и великие благодеяния, которые они мне оказали не только во время моего пребывания в Исфагане, но и при моем отъезде, за что я им буду вечно обязан. В то время так подмерзло, что образовался лед толщиной более трех футов, мороз, какого не было, как говорили жители, ни в Исфагане, ни в окрестных местностях, что способствовало немалому вздорожанию топлива, тем более что дров вообще было мало, а вследствие тех холодов они стали еще дороже и доставались с большим трудом, так что это были тяжелые времена для простого народа.

Глава XXXIII

Большое участие и добрые дела Хаджи Байрама. Отъезд из Исфагана. Трудное путешествие по снегу. Я. Я. Стрейса обкрадывают. Пресные воды, богатые рыбой. Трудное путешествие. На караван нападают разбойники. Суеверный ужас перед салом. Гробница матери шаха Сулеймана. Гробница Ноя, его жены, детей и внуков. Прекрасные развалины Персеполиса и великолепного замка. Изображение Рустама.

Наконец 17 февраля было долгожданным днем моего освобождения, потому я не преминул приветствовать своего старого хозяина Хаджи Байрама и довести это до его сведения, что я и сделал, застав его дома. После принятого у персов приветствия я поблагодарил его сердечно за верную дружбу и незаслуженную милость, но он перебил меня и велел замолчать, сказав: “Я еще не отдал тебе обещанной награды, ибо я дал слово тебе в Шемахе, что отпущу тебя безвозмездно, если ты поедешь со мной в Исфаган, и тут я узнаю, что ты сам должен был заплатить деньги, за которые куплен; поэтому я хочу сдержать слово, дабы ты мог получить свободу без выкупа”. Сказав это, он открыл свой ящик с деньгами, вынул сто талеров и протянул их мне со словами: “Смотри-ка, Ян, я дарю тебе это, ибо ты спас мне жизнь, когда я тонул в Каспийском море, ступай и спаси себя сам”. Я был весьма изумлен благодеянием и щедростью мусульманина и поблагодарил, как только мог, сказав по-персидски: “Мой господин, да сохранит вас бог”. На что он ответил: “Благодарю тебя, Ян, благодарю тебя”, и крикнул мне вслед: “Ян, Ян, да будет бог твоим хранителем!”. Это было последним прощанием. Наш Христиан Бранд и Людовик Фабрициус [320] уже выехали несколько раньше, чтобы отправиться через Россию, я же поехал с караваном благородной Ост-индской компании из персидской столицы и у нас было несколько верблюдов и мулов, которые везли наши припасы и поклажу до Гомбруна. Мы в тот день прошли восемь миль и в десять часов ночи пришли в деревню Маяр (Majar), где и остановились. В нашем обществе было несколько старых персов, которые веровали так, как во времена Мухаммеда. Это сердечные и спокойные люди, приветливые в обхождении и свято соблюдающие свое слово. Живут они в пригороде Исфагана, о чем мы уже упоминали.

18-го стояли большие холода и шел такой сильный снег, что мы с трудом держались на лошадях. На дороге, по которой должны были идти наши вьючные животные, лежал снег от четырех до пяти футов вышиной, а помимо того она была узкой и неудобной, отчего наши лошади и верблюды, сбиваясь с дороги или поскользнувшись, проваливались с головой в снег, и мы были вынуждены разгружать их от поклажи, так как не было другого средства поставить их на ноги. Это случалось часто, нам приходилось задерживаться, и наше путешествие затянулось. Так, мучаясь, мы снова вступили в горы, которыми ехали до небольшой деревушки, где нам пришлось задержаться всем караваном на три дня из-за бурной снежной погоды.

22-го мы снова тронулись в путь, ехали все время но горам и трудным непроложенным дорогам, вследствие чего мы прошли не более шести миль и вечером пришли к караван сараю, где встретились с другим караваном из Гомбруна, везшим всевозможные драгоценные индусские товары на продажу в Персию.

23-го мы пустились в дальнейший путь и по дороге разбили несколько ящиков, которые везли наши лошади и верблюды. Ящики пострадали главным образом вследствие падений и тряски на скверной дороге. Я как кафил-абасси, или надсмотрщик, взялся за дело и отправился в ближайшую деревню за плотником или столяром. Тем временем караван оставался в прекрасном караван-сарае. После долгих толков и расспросов я наконец нашел плотника и, придя вместе с ним, узнал от своих, что украден мой дорожный мешок с деньгами. Это ввергало меня в большую нужду, ибо при мне было не более двадцати пяти гульденов. Я хорошо знал, что воровство совершил один из нашего каравана, о чем мне тайно сообщили и другие. Я назвал по имени одного из них, который был у меня на подозрении, и открыто заявил, что он украл мои деньги; [321] но он отрицал это и поднял большой крик по поводу того, что я его обвинял в воровстве; не удовлетворясь этим, он позвал своих соучастников и они наградили меня побоями и синяками. Это были два его брата, уроженцы той деревни, куда я пошел. Тот, кто сам все видел, сказал мне, что первый и есть настоящий вор, но после уже не хотел ввязываться в это дело, боясь за свою шкуру, так что я, ограбленный, терпеливо должен был дожидаться того времени, когда можно будет отплатить за побои и вырезать счет за украденные деньги на шкуре висельника. В тот день мы прошли семь миль и остановились на ночь в деревне Есегас (Iesegas), которая в древности называлась Юргистан (Iurgistan).

24-го мы снова отправились в путь и нам повстречалась почта, направляющаяся из Гомбруна в Исфаган. Через них я узнал, что господин директор фан-дер-Дэссен (van der Dussen), который меня выкупил и прислал деньги для моего освобождения, уехал в Батавию. Это известие не было особенно приятным для меня, ибо я вследствие этого должен был на четыре месяца дольше пробыть в Гомбруне, — до тех пор, пока не прибудут туда другие суда из Батавии, и был вынужден перенести самую ужасную жару. В тот день проехали мы шесть миль и прибыли к вечеру в красивый, вновь отстроенный каравансарай, где расположились на ночлег.

24-го проехали мы через деревню Сурина (Surina). В полдень пошел сильный снег, но по счастью мы добрались к вечеру до хорошего каравансарая, чему весьма обрадовались, ибо нам было бы весьма тяжело и невесело провести ночь под открытым небом в такой холод. В этот день мы проехали 7 миль.

25-го была хорошая погода, и мы к вечеру дошли до каравансарая, где провели ночь, пройдя за этот день столько же миль, как и в предыдущий. В этой местности много прудов или пресных вод, которые не только служат для питья людям и скоту, но и содержат в себе хорошую еду, именно прекрасных карпов: 40 штук мы поймали на удочки. По сторонам видны лужи, богатые рыбой, и тех, кто любит рыбу, ждет большая удача, если они не слишком ленивы и неповоротливы.

26-го мы ехали по высокой гористой местности, где дорога не только трудна, но и до того завалена снегом, что наши лошади, мулы и верблюды то и дело спотыкались, часто падали, и ящики большей частью оказались разбитыми. До самого полудня шел сильный снег, и чем дальше, тем становилось хуже, но мы [322] старались справиться с этим, насколько было возможно, и с большим трудом и мучениями добрались к вечеру до деревни Гуфты (Gufty), где провели ночь. В тот день мы прошли пять миль и были вынуждены остаться здесь и дождаться лучшей погоды, ибо вею ночь и на следующий день шел сильный снег. В обед прибыл караван из Шираза, но так как мы раньше заняли место, то они должны были отправиться в другой каравансарай.

27-го сияло солнце, поэтому мы рано собрались в путь, но, как только мы немного прошли вперед, на нас неожиданно напали разбойники, засевшие в кустах, обложили наш караваи со всех сторон и брали все, что им нравилось. Народ скрылся в ближайших кустах, а меня оставили одного с верблюдами. Один из разбойников сунул свою хищную лапу в шпик с копченым салом и, обнаружив, что там было, принялся меня ругать за то, что я не предупредил его. Эти гости питают большое отвращение к одному виду сала, а тем более при прикосновении к нему, а набожность этого учтивого гостя была оскорблена и он сам осквернен, за что они меня так сильно избили, что оставили лежать замертво и продолжали свой путь. Наши, увидав, что они ушли, пошли ко мне и помогли взобраться на лошадь. Мы снова двинулись в путь и, отмерив восемь миль по равнине, прибыли к вечеру в прекрасный каравансарай, походивший более на княжеский дворец, нежели на гостиницу.

28-го мы продолжали путь и оказались к вечеру в местечке Месджид (Mestzid), где нашли для ночлега превосходный караван-сарай. Там прекрасное здание, украшенное резьбой и изразцами, в нем стоит великолепная гробница матери шаха Сулеймана, высеченная из белого мрамора. Женщины совершают сюда паломничество, бьются головами о гробницу, трижды целуют ее и уходят, читая молитву. Мы пробыли здесь целых три дня, так что наш караван мог хорошо отдохнуть. Это прекрасная плодородная местность, и здесь все можно достать за небольшие деньги, особенно финики и гранаты, которых здесь много и они считаются самыми лучшими в Персии.

В последний день месяца мы тронулись в путь и, пройдя пять миль, дошли к вечеру до деревни Сива (Siwa), где отдохнули. На другой день, пройдя семь миль, мы дошли до деревни Мардаш (Маrdasch), где переждали два дня. Первого марта я поехал с некоторыми спутниками по стране, чтобы осмотреть ее. Когда мы отъехали примерно две мили к востоку от деревни, то увидали перед собой [323] большую и красивую гробницу святого, нам повстречались несколько пилигримов, совершавших там свою молитву. Эта гробница была храмом или часовней, сложенной на возвышенном месте ив чистейшего мрамора и покоящейся на десяти тяжелых и высоких колоннах. По лестнице поднимаешься к большим, превосходно высеченным воротам, все из драгоценного мрамора. Ни один христианин не смеет ступить на это место потому, что он осквернит его; но так как сторожа приняли меня по платью и прическе за мусульманина (т. е. за правоверного мухаммеданина), то меня впустили внутрь, и я осмотрел все, насколько это было возможно. Но мне не дали взглянуть па внутренний погреб или склеп, где находилась сама гробница. Там висело несколько золотых зажженных лампад, и мертвецы, по словам сторожей, якобы лежали в золотых гробах. В этой могиле будто бы до сих пор сохраняются останки праотца Ноя, троих его сыновей — Сима, Хама и Яфета, вместе с пятью сыновьями Сима — Ассуром, Арфахадом, Лудом, Арамом и Эламом, которым построен город Персеполис, ранее называвшийся Эламусом (Elamus). Об этом сообщил мне старый перс, который здесь вырос и родился, сказав, что у него дома хранится весьма древнее и достоверное описание. И теперь еще показывают пилигримам несколько бедер в золотых сосудах, по преданию принадлежащих Ною и Эламу.

От этого храма поехали мы к развалинам княжеского замка, называемого в настоящее время Шильминар (Schilminar, Tzilminar) или по-другому (Cehilminar), что означает по-персидски сорок столбов, или колонн, хотя число их весьма уменьшилось как по небрежности персов, так и от того, что они употребляли драгоценный камень на постройку домов. К тому же турки небольшие любители древнего великолепия, так что они скорее испортят и опустошат, нежели поддержат их. Колонны, как можно судить по тем, которые еще не разрушены, были более тридцати восьми футов вышины; их основание охватывало десять футов, кверху они были уже и тоньше. Я насчитал вполне сохранившихся до самого верха, или макушки, восемнадцать. Этот дом называется также Дариусом (Darius), так как Дарий сам в нем жил. Древние греческие и латинские историки называют его строителем Кира, но персы приписывают это шаху Джемишду (Jamscha). Kaк бы там ни было, но достоверно лишь одно: он должен был быть весьма могущественным князем, если приказал построить такое изумительное сооружение, которое весьма удовлетворило и [324] порадовало меня, и я не стал бы раскаиваться, если бы только из-за одного этого проехал тысячу верст. Этот дворец, как видно по разрушенным стенам, стоял посередине равнины, окруженной холмами, о чем свидетельствуют до сего дня развалины и обломки, тянущиеся до подножия горы Кухи-рахмет, т. е. горы милосердия.

На западе находится большая мраморная лестница с двумя подъемами: один к югу, другой к северу. Каждая лестница в тридцать футов длины, семнадцать ступеней высечены из одного куска мрамора, который поистине должен был быть весьма большим, ибо каждая ступенька отстоит от другой на полфута. Поднявшись вверх на 32 или 33 ступени, выходят на большую четырехугольную площадку для отдыха, обнесенную стеной и вымощенную плитами из весьма твердого и блестящего, как зеркало, мрамора, с высеченными по обеим сторонам и спереди всевозможными зверьми: львами, слонами, лошадьми и др. Отсюда выходят на большую площадку в девяносто шагов длины и ширины, где стоят восемь ворот, четыре из них в шесть, другие в три локтя шириной. Над воротами и по сторонам от них видны различные изображения и фигуры, так тонко и искусно изваянные во всех мелочах, что я с полным правом могу назвать их единственно прекрасным и бесценным чудом зодчества из всего виденного мною во всех странах, где я был. В стену был вделан гладкий, как стекло, камень, в котором отражался человек, кроме того на нем было написано несколько строк тайными письменами, которых до нашего времени никто не мог прочесть, и буквы этой надписи, большей частью широкие снизу, заостряются кверху. Там также много изображений великанов, быков, грифов, тигров, олимпийских игр и битв. Видны изображения музыкальных инструментов, венков и различного оружия в поднятых руках. Местами изображены всадники, из них некоторые вооружены луком и стрелами, другие копьями, щитами, саблями и палицами. Их одежда весьма необычна, у них круглые, ровные и остроконечные шапочки. Над самыми большими воротами среди прочих изображений видно изображение короля в длинной одежде и с длинными курчавыми волосами. Его платье с широкими рукавами и большими складками спадает до самой земли, напоминает теперешнюю одежду жителей Ирака, у него весьма длинная борода, повязка на голове подобна той, которую носили римские императоры в прежние времена; в левой руке он держал земной шар, в правой — скипетр. Жители говорили, что это [325] должно изображать царя Соломона; но так как он держал в руке земной шар, то я скорее поверю, что это Александр Великий, который считал, что покорил весь мир, и в этом месте, как говорит история, были его первый дворец и резиденция. Рядом с этим изображением видны различные другие, но это лица, судя по их виду и одежде, меньшего достоинства; у них короткое платье с весьма узкими рукавами и узкие штаны, они очень походят на крестьян из окрестностей Дербента. Некоторые из них несли незнакомые кушанья, другие вели лошадей и коров, иные же приготовляли коров и овец к жертвенному закланию, о чем можно было судить по различным употребляемым при этом орудиям, которые несли в руках другие. В этом большом помещении было еще много других фигур, значения которых я не мог понять. Отсюда можно было снова пройти по большой и широкой лестнице в другое весьма обширное помещение, где находилось большое изображение (насколько можно было судить по короне или лучше по увенчанной шапочке) короля, молящегося перед огнем, солнцем и змием. Все это было высечено на каменной стене. Жители называют эту картину Джемшид (Jamschet или Jemscha) по имени того, кого персы считают строителем. Большинство изображений было позолочено, что видно еще и по сию пору. Там в хорошей пропорции искусно изображены некоторые битвы, высеченные па стене из черного мрамора. Когда это здание стояло во всем своем великолепии, оно с полным правом считалось самым замечательным чудом зодчества во всем мире, ибо, судя по развалинам и тому, что мы находим в древней истории, этот замок был окружен тройной стеной. Первая была укреплена больверками и башнями высотой в шестнадцать локтей, очень искусно выстроенными, о чем свидетельствуют развалины; другая была столь же великолепна и вдвое выше, а третья высотой в шестьдесят локтей. На каждой стороне были большие ворота и много башен, все сложено из твердого и прочного камня. К тому же крепость была окружена тяжелой и толстой изгородью и рвами для устрашения врагов. Невозможно представить себе или узнать, каких сокровищ стоило это великолепное здание, и весьма прискорбно, что такое прекрасное сооружение так легкомысленно было сожжено и разрушено, хотя его построили так, что оно могло поспорить с вечностью. По свидетельству древних историков, это произошло однажды на пиру, когда запьяневшего Александра Великого уговорила великая и прославленная блудница Таис такими словами: [326] он-де окажет величайшую дружбу грекам и нанесет худшее оскорбление и горе персам, уничтожив этот город, так долго наводивший ужас на всю Грецию. Тогда Александр поджег княжеский замок, ему последовали гости и блудницы, вследствие чего это неоценимое, драгоценное и прочное здание в одно мгновение было охвачено пламенем. Заметив это, солдаты сбежались со всех сторон, чтобы потушить пожар, но, когда они увидели, что сам царь подкладывает огонь, они отступили и принесли еще больше дров, и этот замок, всегда свободный и непреодолимый для оружия, был уничтожен и опустошен опьянением и советом блудницы.

На расстоянии примерно двух миль от Шильминара видны еще некоторые уцелевшие изображения и среди них одно, о котором жители говорят, что это Рустам (Rustan), прославившийся при жизни смелый герой, отчего многие персидские воины называют себя этим именем. Это изображение Рустама, как и многие другие, было непомерно велико. Рустам был вооружен палицей и другим очень древним оружием. Персы рассказали мне о нем столько побасенок и сказок, что я считаю излишним приводить их здесь и задерживать читателя.

Глава ХХХIV

Дальнейшее путешествие. Прибытие в Шираз. Встреча с кармелитами. Строптивость спутников по каравану. Я. Я. Стрейс находит вора. Расплата. Участие и добрые дела, оказанные французским хирургом Я. Я. Стрейсу. Описание города Шираза. Различные мечети. Прекрасное вино в городе и окрестностях. Отличные сады. Отъезд из Шираза. Особенные благодеяния кармелитских монахов и французского хирурга. Изобилие фиников и их дешевизна. Особый способ рассаживать финиковые пальмы. Прибытие в Шарим. Ночью на них нападают тридцать разбойников. Они убивают пять человек и отступают. Стойкая защита каравана. Разбойники молят о пощаде, в чем им отказывают. Они позволяют себя связать. Их ужасно наказывают и убивают. Обилие куропаток.

После того как караван хорошо отдохнул и насладился приятными кушаньями и напитками, мы снова двинулись в путь и к вечеру пришли в деревню Аликон (Alikon), где все было в изобилии, что нас весьма обрадовало, и мы купили ячменя для корма нашим лошадям. Мы провели половину ночи в весельи, другую отдыхали и, уехав на другой день, [327] прибыли восьмого марта в город Шираз, где я велел отвезти на склад имущество благородной нидерландской Ост-индской компании. Я узнал, как только прибыл в город, что там живут кармелитские монахи, которые много помогают проезжим христианам, и что один из них хочет поехать в Гомбрун. Тогда я справился об их монастыре и заговорил с двумя отцами: один был неаполитанец по имени Феличелло, другой поляк из Варшавы по имени Ядислав. Они приветливо встретили меня и щедро угощали вином и едой не только в день моего приезда, но и в последующие шестнадцать дней. Эти добрые и щедрые люди отвели мне прекрасную комнату для жилья.

Тем временем мои спутники по каравану проявили себя негодными и строптивыми, заявив со скверными и пустыми отговорками, что они ни шагу не ступят дальше. Они получили в Исфагане половину условленного вознаграждения, а мы далеко еще не прошли половины пути. Как бы там ни было, считали ли они, что мне нечем с ними расплатиться, так как меня обокрали, или что их ждет по приезде в Гомбрун наказание за кражу, но они бросили меня с моими вещами, и я должен был раздобыть других людей, свежих лошадей и верблюдов, что мне стоило бы большого труда, если бы не помощь помянутых священнослужителей: по их ходатайству я снова получил других лошадей и верблюдов.

На третий день после моего приезда в Шираз, когда я бродил за городом, чтобы немного осмотреться, я увидел вора, который украл мои деньги в деревне Явегар (Iafegars) и к тому же вместе со своим братом порядком поколотил меня. Он стоял голый в воде, мылся и чистился. Тут я привел в исполнение месть, которой так долго дожидался, и хорошим мясным ножом из дамасской стали вырезал ему красивый крест на щеках и несколько раз полоснул по его воровской шкуре, так что сдержал свое слово и вписал счет поглубже в его мясо, но не удовлетворился этим, а изрезал его платье на такие мелкие клочья, что он вернулся в город изукрашенный и в чем мать родила. Кроме того я погрозил написать о его плутнях в Исфаган, пожаловаться на него шаху, что хотел тотчас привести в исполнение у хана Шираза и объявить, что он меня не только обокрал, но и здорово поколотил и оставил замертво на дороге. Но оказалось, что этот бездельник со своим братом от страха удрали, ибо с тех пор я их больше не видел и ничего о них не слышал 202. [328]

Помимо благодеяний упомянутых священнослужителей мне было оказано в городе Ширазе большое участие французским хирургом, которого называли по-персидски Hakim Robijn, или доктор Робейн; я не слышал, чтобы его называли по имени. Этот человек встретил меня очень хорошо, оставил обедать и послал за свой счет из Шираза письмо моей жене. Я узнал, что всемогущий бог всюду имеет своих людей и везде встречаются благодетели и хорошие люди (о чем я часто уже рассказывал), благодаря чему я всегда избавлялся от крайней нужды и опасности.

Что касается города Шираза, то он лежит в долине, или равнине, со всех сторон окружен горами, которые только со стороны Исфагана образуют проход, через который перекинута арка, или свод, расписанный всевозможными зверями, а кое-где персидскими, арабскими и турецкими стихами. Когда едешь через те большие ворота, то попадаешь на длинную, широкую и прямую дорогу, по обеим сторонам которой находятся сады и беседки. Они так приятны и занимательны, что трудно представить себе что-нибудь лучшее. В конце дороги пруд, или стоячая вода, которая отведена в ров и окружена стеной на случай разлива при таянии снега. Немного в стороне видны мечеть и молитвенный дом кармелитов. Отсюда идешь прямо до городских ворот, но прежде надо перейти тяжелый каменный мост, перекинутый через городской ров, зимой полный воды, а летом чаще всего пересохший. Майдан расположен за городским валом. Вокруг Шираза много развалин, обвалившихся стен, сохранившихся ворот, сводов и колонн. Отсюда легко предположить, что этот город в прежние времена был больше, чем теперь, но и сейчас еще он довольно велик и населен. Он окружен валом, сложенным из различных мраморных плит. Улицы узкие, кривые и беспорядочные, а также весьма грязные, ибо они не мощены. Хотя встречается много мечетей, но они незначительны и плохи. Самую лучшую они называют Садур (Sadur), в ней якобы погребены потомки Мухаммеда. Она построена весьма складно, с красивыми сводами и колоннами внутри. Посреди находятся хоры, хорошо освещенные окном круглой башни. Другой храм из самых лучших — это мечеть Ага Риза (Aga Riza), богатого индусского купца, который построил ее как гробницу для себя на свои средства. В городе вообще немного достопримечательного кроме дворца князя, окруженного четырехугольной стеной и украшенного прекрасными галереями. Там есть также большой красивый базар с расположенными вокруг него [329] превосходными лавками со сводами, а также школой, где наряду с чтением и письмом преподают различные другие хорошие науки.

Земля вокруг города Шираза весьма плодородна, особенно под виноградниками, дающими также отличное вино, которое считается не только самым лучшим и превосходным во всей Персии, но и во всем мире; оно гораздо крепче, слаще и приятнее канарского шампанского. При дворе в Исфагане пьют ширазское вино.

По причине хорошего сбыта его с трудом можно достать в городе, и кувшин стоит один талер. Слуги голландцев и англичан скупают много вина и рассылают его в другие места. Виноградники находятся у самого города, и со многих мест городского вала можно попасть в них камнем. В Ширазе чувствуешь себя, как в земном раю; в садах много плодов, которые, не говоря уже об их изобилии, гораздо слаще, приятнее и лучше, чем где-либо в Персии. Здесь растут померанцы, лимоны, гранаты, миндаль, финики, яблоки, груши и почти все фрукты, какие я когда-либо знавал или видал. Из земли дико растут различные благоуханные травы, и воздух от них, когда проходишь полями, весьма нежен и приятен. За городом живет много вавилонских женщин, которые удалились сюда и поселились здесь, после того как турки заняли город. За городом также находится отличный божий дом, называемый Али Капин (Aly Kapin), куда бедняки каждый день приходят за горячей пищей, приготовляемой за счет короля, и в этом доме больше еды, чем в лучших каравансараях.

С восьмого марта до первого апреля монастырь кармелитов бесплатно снабжал меня едой, питьем, комнатой и постелью, после чего я простился с добрыми отцами с сердечной благодарностью, ибо не мог им дать ничего больше, и отправился со своей компанией. К вечеру мы прибыли к каравансараю, где заночевали. Неподалеку от этого пристанища был пруд, до того переполненный рыбой, что казалось рыбы пытались вытеснить друг друга из воды, и так как у наших были с собой удочки, то они за короткий срок наловили так много, что я был крайне удивлен.

На другой день погода была весьма бурная и плохая, так что мы должны были остаться на том же месте, куда с наступлением вечера к моей большой радости прибыли мои добрые друзья: отец Феличелло и Хаким Робейн, ехавшие в Гомбрун, где им нужно было устроить кое-какие дела. Помимо приятного общества на меня обратилось их прежнее милосердие, ибо они мне предлагали совершенно бесплатно еду и питье, что мне весьма пригодилось [330] в моей большой бедности, и хотя я сначала отказывался, но потом все-таки принял, весьма обязанный и с большой благодарностью. Теперь у меня каждый день был хороший стол и к тому же добрый глоток ширазского вина, которого у них был целый ящик в запасе. Хирург взял с собой троих служителей для услуг и охраны. В тот день мы проехали шесть миль.

3 апреля снова тронулись мы в путь и дошли к вечеру до деревни Добба (Dobba), где расположились всем караваном. Дома этой деревни походили скорее на полевые палатки солдат, чем на дома, ибо они были сооружены только из тростника и ветвей и обложены землей. Люди, как и дома, жалкие и бедные, отчего мы не могли многим поживиться. В тот день мы прошли пять миль.

4-го мы спешно выбрались из этого гнезда и поехали по гористой местности через различные деревни, где всегда видели много финиковых пальм, и сто фунтов их плодов можно было купить за один голландский гульден. Несмотря на ничтожную цену, они белы и хороши на вкус, так что мне нигде в другом месте такие не попадались. Финиковые пальмы размножаются почти так же, как люди, и это происходит весьма странным образом; деревья бывают самцами и самками, их всегда должно сажать попарно. Каждый год необходимо отложить побег с кроны самца и пересадить на самку, а если того не сделать, то самка принесет не только безобразные, но и горькие плоды; но достаточно пересадить в нее маленькую веточку, как фрукты становятся больше и слаще. Но если самец и самка растут недостаточно близко, то они заметно наклоняются друг к другу, что я часто видел и наблюдал. Жители рассказывали нам много различных других историй о финиковых пальмах, сообщить их я считаю излишним. Проделав семь миль, мы прибыли к вечеру в большой каравансарай, куда завернули, чтобы остановиться на ночлег.

5-го мы снова отправились в путь и прибыли к вечеру в каравансарай, пропутешествовав весь день по пустынной и высохшей местности. По дороге мы видели много диких горных коз, и у наших явилось большое желание поохотиться на них, но эта дичь слишком быстронога, и охотники вернулись усталые и с пустыми руками. Здесь мы собирали дрова, чтобы согреться холодной ночью. В этот день мы проехали пять миль.

6-го мы выехали верхом и прибыли после обеда в маленький город, или местечко, названное Шарим (Scharim), без валов и стен, посреди зарослей финиковых пальм. Жители этого города [330] по большей части торгуют ситцами, и среди них много ткачей. Там хороший базар, или рынок, где встречаются различные купцы с индийскими и персидскими товарами, не считая большого стечения крестьян из окрестных деревень — дважды в неделю. Здесь мы пробыли целых три дня и хорошо отдохнули.

10-го мы выехали из города Шарим в хорошую и приятную погоду и ехали весь день по равнине, иногда проезжали мимо зарослей финиковых пальм” господских дворов и садов, и за все время нашего путешествия не было более приятной дороги.

В том месте повстречался нам большой караван с множеством людей, верблюдов, мулов и лошадей, нагруженных всевозможными индийскими товарами. Они шли из Гомбруна и держали путь на Ширван и Шемаху (дорога, по которой прошли мы). Среди них я встретил перса, бывшего моим соседом в Шемахе и жившего рядом с хозяином Хаджи Байрамом; я поздоровался с ним и попросил его передать в Исфагане письмо моему бывшему хозяину. Я написал по-турецки, благодаря за все оказанное мне добро и любезное вознаграждение и попросил его взять на себя труд отправить при первой возможности в Смирну написанное мною письмо для моей жены. Вечером мы перешли из равнины в гористую местность, где нашли прекрасный каравансарай, в котором мы расположились на ночлег.

В тот день мы прошли шесть миль. Ночью, когда мы рассчитывали спокойно спать, нас разбудил сильный шум и крики о помощи, ибо тридцать разбойников явились в каравансарай, предполагая напасть на спящих. Мы конечно видели, что эти люди все время шли за нашим караваном, но никак не думали, что это такие негодяи. Однако мы были настороже, зорко следили за ними и держали наготове оружие. Свое намерение они привели в исполнение после полуночи, потихоньку встали и внезапно напали на одну комнату, где свалили пятерых наших. Нас было еще тридцать пять мужчин, и все мы, как один человек, стали дружно и храбро защищаться и так, что не только отразили их нападение, но и показали им свои зубы. Они сильно сопротивлялись и не давали себя запугать и наверное одолели бы нас, если бы мы не сражались так храбро, что наконец заставили разбойников дрогнуть. Они отступили и скрылись в маленькую комнату каравансарая и закрыли за собой двери. Это не только придало нам большую бодрость, но дало значительные преимущества, а им приготовило большую опасность и погибель, ибо мы хорошо знали, [332] что комната, где они скрылись, была узкой, и они, защищаясь, непременно будут мешать друг другу. Поэтому мы притащили большую кучу камней и заложили их так, чтобы им невозможно было выйти. После этого мы все сразу выстрелили из пистолетов и ружей в дверь, отчего в короткое время их число стало убывать, некоторые были убиты, другие ранены. Им ничего больше не оставалось, как запросить пощады, мы же принудили их выйти и положиться на нашу милость и немилость. Таким образом эти разбойники и убийцы попались в наши руки, и мы выпускали их по одному. Некоторые из нас держали взведенный курок, чтобы не дать им пикнуть и сразить насмерть при малейшей попытке защищаться. Эти свирепые волки дали себя подобно овцам поймать и прикрутить руки за спину, а раненые остались валяться на траве. Тем временем начало светать, мы снарядились в путь с пашей добычей, состоящей из двадцати семи хищников, и повели их с собой до рощи финиковых пальм. Мы просверлили дырки у них в пятках между костью и сухожилием, подобно тому как поступают мясники со свиньями или другими животными, когда их подвешивают; через дырки мы продели хорошую веревку и повесили нашу добычу в голом виде головами вниз. Затем мы отрезали им руки, ноги, уши и срам, последнее мы засунули в их безбожные морды, остальное прибили поверх их к деревьям и оставили их так висеть. Это верно, что хотя несчастье и свалилось на нас неожиданно, прежде чем мы успели придти в себя, и мы не упражнялись, однако вы видите, что могут сделать храбрые люди, когда они все вместе и каждый в отдельности борются за свою жизнь и добро. Наказание вполне отвечало преступлению, хотя мы и не ждали осуждения за него в Исфагане или от уголовного суда, ибо разбойники хорошо знают, что они вольные птицы, никогда не ждут милости и поступают точно так же с путешественниками без всякой пощады или сожаления, как и мы поступили с ними. После того как мы выдержали эту жестокую бурю и совершили уголовный суд, мы оставили убийц красоваться на деревьях и пошли своей дорогой. Наше путешествие было весьма тягостно, ибо мы должны была ехать по горам: то подыматься, то спускаться, и вечером пришли изможденные и усталые в каравансарай. В этой местности много куропаток; наш патер Феличелло, отличный стрелок, убил нескольких, мы их приготовили к ужину и съели со стаканом ширазского вина. В тот день мы проехали пять миль. [333]

Глава XXXV

Трудный путь по горам. Хорошее угощение в каравансарае. Посещение нестриженого персидского святого. Прибытие в Лар. Описание города. Нездоровые воздух и вода в Ларе. Драгоценный бальзам. Странные памятники наказанным разбойникам. Снова нападают разбойники, из которых семеро гибнут. Встреча в пути с господином Казенбротом. Прибытие в Гомбрун.

Двенадцатого нам пришлось совершить путешествие по весьма высоким и опасным горам, где тропинки были настолько узкими и обвалившимися, что мы не решались оставаться на лошадях, сошли и пошли пешком из боязни скатиться вниз со спотыкающейся лошади и переломить себе руки и ноги. Это те горы, которые идут вокруг Тавра, они голы, скалисты и трудны для подъема. После того как в тот день мы прошли пять миль, мы к вечеру прибыли в каравансарай, где остановились на ночлег.

13-го мы снова двинулись в путь и в полдень очутились у прекрасного и веселого каравансарая. Здесь патер Феличелло купил ягненка, чтобы зажарить, несмотря на пост, полагая, что путешественник не должен быть стеснен в пище, ибо он берет не то, что он хочет, а то, что можно достать. То был день рождения доброго патера, и он отпраздновал его в свое удовольствие. Наш стол был уставлен блюдами вареного и жареного, чему мы весьма обрадовались, и прополоскали кишки стаканом доброго ширазского вина и кубок за здоровье испанского короля и принца Оранского живо ходил по рукам, так что мы захмелели. После того как мы вполне насладились едой и питьем, мы добрели ощупью до постелей и беззаботно уснули до утра. Прошли мы не более трех миль.

14-го мы продолжали наше путешествие и миновали много рвов, наполненных водой, которые были соединены между собой под землею. В них во множестве водилась рыба, главным образом карпы. Мы поймали нескольких и приготовили себе добрый ужин. Вода также была проведена в танки (Tanken), или каменистые водоемы, проложенные близ каравансарая, из них пили воду люди и животные. Здесь мы расположились на ночлег, после того как прошли пять миль.

15-го мы отправились дальше и в полдень пришли в деревню Барри (Barry), где остановились и два дня отдыхали, ибо наши верблюды и лошади совсем устали и выбились из сил, а нам [334] предстоял неудобный и опасный переход через высокую гору. В этот день мы прошли четыре мили.

18-го рано утром мы выехали из деревни Барри и поднялись на высокую гору, где повстречали нескольких дворян, охотившихся с соколами на куропаток. Подобная охота — любимое занятие благородных людей в этой местности, и нет дворянина, который не держал бы у себя нескольких соколов. После полудня мы достигли вершины горы, где встретили дряхлого старика; борода и волосы которого росли нестрижеными и нечесаными, и казалось, что они свалялись в войлок. Его считали святым или, вернее, он сам хотел, чтобы его считали таковым. Он попросил у меня весьма вежливо табаку для трубки, в чем я ему не отказал и дал с большой охотой, за что в награду получил персидское приветствие: “Да сохранит вас бог”. Пройдя шесть миль, мы дошли до хорошего каравансарая, где спокойно провели ночь.

19-го утром поехали мы дальше и вскоре завидели приятную долину, где было много финиковых пальм и различных красивых домов. Там купил я молоко для утоления жажды. Они спросили меня, откуда я еду. Я ответил, что из Ширвана, из Шемахи, чему они крайне удивились, считая это большим и долгим путешествием. Это простые и бедные люди, которые редко оставляют, а то и никогда не покидают эту долину и полагают, что в мире нет иной страны кроме Персии. Они не взяли с меня денег за молоко и охотно поговорили бы еще со мной, но время не позволяло дольше мешкать. С наступлением вечера мы прибыли в город Лару, где тотчас же въехали в голландский дом — превосходное и отличнее здание. За ним наблюдали и охраняли его старик с женой, приставленные туда благородной Ост-индской компанией. Здесь я велел починить сломанные ящики, снятые с наших верблюдов.

Город Лар довольно велик, и у него нет валов, которые бы его защитили от серьезного нападения, ибо имеющиеся сложены на обожженных на солнце кирпичей. Однако он может отражать врагов, покуда его охраняет замок, лежащий на северной стороне горы. Этот замок окружен толстыми стенами и господствует над городом. Только в одном месте к нему ведет узкая тропинка. Там лежат тяжелые картауны, которые король привез сюда из Ормуза (Ormus), когда он занял город с помощью англичан. Вокруг города Лара растет много фиников, совсем нет вина, и так как в той местности нет никакой особой торговли и занятий, то там встречается мало богачей. Большая часть народа утоляет жажду [335] чистой водой, которая, как и здешний воздух, нездорова и вредна, и не только приезжие, но и сами жители часто подвергаются тяжким болезням и страдают от длинных тонких червей, которые вырастают иногда до двух футов между кожей и мясом, и вырезают их не без мук и боли.

Жители города приветливы, услужливы и гостеприимны, большие любители искусства и наук. Неподалеку от замка, в горах, было найдено прекрасное масло или бальзам, который персы называют Муммаи кобас (Mummay Kobas). Этот бальзам собирают в июне, он стекает по каплям из маленькой жилки в горах. В этом месте по приказу шаха поставлена сильная стража, и если кто попытается притронуться к нему, это будет стоить ему жизни. Бальзам этот считают самым лучшим и верным средством против яда. Говорят даже, что во всем мире не найти ему равного, ибо нет яда, каким бы он ни был сильным, чтобы бальзам тотчас же не изгнал его из человеческого тела. Благодаря этому действию бальзам берегут в Персии больше, чем самое ценное сокровище, и он находится в распоряжении шаха, который иногда весьма бережливо дает его тем, кому хочет оказать наивысшую милость и благоволение, однако под тем условием, что они его не выпустят за пределы Персии. Кое-где за городом Ларом видны всевозможные круглые столбы в назидание разбойникам, которые делают дороги небезопасными, грабят и убивают проезжающих. Сперва закапывают разбойников живыми в землю до пояса, а потом замуровывают верхнюю часть туловища в столбы.

22-го мы попрощались с Ларом и поехали высокими горами и видели, как местами из кустарников выбегали кабаны. Двоих наши подстрелили из ружей, но оставили их на дороге, так как персы питают большое отвращение к свинине и полагают, что вынуждены искать новую дорогу, ибо пуля, пролетевшая по воздуху, осквернила путь. Напротив, к орлам они питают склонность, и из их слов можно заключить, что это лакомое блюдо, и они иногда едят их сырыми, невзирая на то, что эти птицы стаей набросились на кабанов и в короткое время обработали их так, что от них ничего не осталось кроме внутренностей и костей. В этот день была дождливая погода, и дороги сильно испортились, но мы прошли семь миль и к вечеру вошли в веселый каравансарай, где расположились на отдых.

23-го мы выехали очень рано, оставив по правую руку деревню Фаратэ (Farate), лежащую подобно огромному [336] увеселительному дворцу в роще из финиковых, померанцевых и лимонных деревьев. По дороге повстречалось нам несколько разбойников, которые напали на нас, но когда они подошли ближе и нашли, что мы слишком сильны и хорошо вооружены, то отступили, оставив на поле сражения семерых убитыми. Мы потеряли двух человек и увезли шесть раненых. Так как мы опасались нападения более сильной шайки, то поспешно похоронили убитых, перевязали раненых и поторопились удалиться, после чего к вечеру пришли в маленькую деревню, называемую Сарап (Sarap), где снова отдохнули. В этот день мы проехали шесть миль.

24-го мы опять тронулись в путь и вечером увидели перед собой большую деревню, где провели ночь. Здесь женщины вынесли на продажу молоко; их было всего пятьдесят или шестьдесят, и все к нашему большому изумлению с незакрытыми лицами, что я видел в Персии только у откровенных блудниц. Они были настолько любопытны, что мы не могли отвязаться от них добрым словом и нам пришлось, чтобы избавиться от них, натравить на них собак. В этот день мы проехали семь миль.

25-го мы снова шли по высоким горам. Дойдя до реки, мы должны были перейти ее вброд, ибо каменный мост, переброшенный через нее, был разрушен. Проделав пять миль пути, мы пришли в каравансарай, в окрестностях которого земля настолько суха и песчана, что не производит других плодов кроме фиников, а так как нам нечего было перекусить, то пришлось удовольствоваться кто чем мог.

26-го, продолжая свой путь, мы к вечеру дошли до рыбачьих хижин, где купили хорошую снедь и с удовольствием ее съели. Здесь нагнал нас господин Казенброт (Kasenbrot), который ехал верхом со своими рабами, так как его вызвали из Исфагана в Сурат (Suratte). В эту ночь мы могли слышать шум моря. Мы приблизились к нему на семь миль.

27-го мы выехали утром и прибыли в обед в каравансарай, лежащий неподалеку от берега, так что могли видеть на море паруса кораблей. С большой радостью увидели мы перед собой Гомбрун и отчетливо могли разглядеть флаги над голландским и английским подворьем.

28-го мы двинулись в путь и в полдень прибыли в долгожданный город Гомбрун, где нас весьма приветливо встретили, и я с разрешения и ведома господина директора Франсуа де-Газ (Francoуs de Hase) въехал в голландский дом. Когда я вошел в город, [337] все меня принимали за перса, ибо я был одет и выбрит па персидский лад, но услышав, что я говорю по-голландски, меня тотчас спросили, не из тех ли я, кто должен был совершить путешествие по Каспийскому морю по указу князя Московского. Я ответил утвердительно и сообщил, что произошло со мной за это время. Они с жадностью слушали, вследствие чего приобрели ко мне такое расположение, что даже сам директор сделал мне большую честь, попросив меня зайти к нему, выразил мне свою дружбу и обещал мне, так как я пережил тяжелую неволю, устроить меня с первым кораблем, отправляющимся в Батавию, и снабдить всем необходимым. Я же премного поблагодарил его и распрощался.

Глава XXXVI

Описание города Гомбруна, или Бендер Аббас, и происхождение этого названия. Большая торговля, которую ведут здесь все страны. Нездоровый воздух и сильная жара в Гомбруне. Вредный напиток. Cухая и неплодородная земля. Плодородие острова Кисмиш. Жители Гомбруна. Чудесное дерево за городом. Индусский святой с длинными волосами. Маленькие бобы для душ умерших. Как производится торговля. Товары, ввозимые англичанами. Они делят пошлину с шахом. Голландцы торгуют беспошлинно. Я. Я. Стрейс сильно болен. Благодеяния и преданность Лавренса фон Акерслоот. Я. Я. Стрейсу становится лучше. Отплытие из Гомбруна под парусом. Прибытие в Маскат. Описание города. Жестокая жара в окрестностям Маската. Причина знойных и палящих ветров. Отъезд из Маската. Прибытие в Батавию. Я. Я. Стрейс нанимается парусным мастером. Его отпускают со службы. Приезжает с семью кораблями в Бантам. Прибытие на мыс Доброй Надежды.

Город Гомбрун (Gamron) у персов называется также Бендер, т.е. ключ страны, так же как и Дербент, о чем мы упоминали выше. Он лежит под 27° северной широты у Персидского заливам между двумя укрепленными замками, которые, хотя и построены по образцу старых крепостей, тем не менее могут противостоять сильному врагу; могут также обстрелять и покрыть огнем эту гавань и почти всегда снабжены хорошими орудиями и добрым гарнизоном. Со стороны суши город обнесен довольно крепкой стеной, а за чертой его расположено несколько редутов с тем, чтобы защитить город с нагорной стороны. На низкой берегу, или побережье, вырыты [338] также шанцы. Благодаря хорошему положению Гомбрун быстро вырос, хотя с самого начала был рыбачьим поселком, а теперь стал отличным торговым городом, где большую торговлю ведут персы, индусы, мавры, голландцы, англичане и французы. У трех последних свои отдельные дома на берегу, среди них самый лучший и великолепный голландский, удобно расположенный для приема и отправки грузов с кораблей и на корабли, что видно из рисунка. Жить в Гомбруне весьма нездорово по причине сильной жары, которая начинается в мае и беспрерывно продолжается до сентября, так что больше чем половина чужестранцев умирает или получает различные немощи и болезни. Помимо нездорового воздуха многие наносят себе вред чрезмерной невоздержанностью в употреблении своеобразного напитка, Palepunschen, приготовленного из арака, сахара и изюма, который настолько крепок, что от него не только скоро пьянеют, но он еще и вызывает сильную лихорадку, кровотечение, или кровавый понос, отчего люди падают и мрут, как мыши. Сильный зной выжигает землю, и на ней не остается ни травы, ни полевых растений. Иногда встречаются садики, где при постоянной поливке водой и больших трудах растет немного зелени, чеснок, репа, редька и др. Единственный плод, который произрастает здесь, это финик, который лучше всего растет в сухой и пустынной местности. Но на острове Кисмиш (Kismisch) на расстоянии примерно трех миль от Гомбруна растут в изобилии различные фрукты, как-то: лимоны, померанцы, гранаты, персики, абрикосы, виноград, миндаль, яблоки, груши и другие, так что Гомбрун с избытком снабжается ими и не страдает от недостатка плодов, хотя они и не растут в самом городе. Самая распространенная пища в городе — это рыба. Вследствие сильной жары жители ходят большей частью голыми и тела их темно-желтого цвета. Женщины украшают свои руки, ноги, уши и носы кольцами, кусочками золота, серебра, меди и железа, смотря по состоянию.

Примерно на расстоянии мили от Гомбруна растет чудесное дерево, ветви которого пускают корни в землю, оттуда сызнова вырастает ствол с круглыми желтыми плодами, наполненными косточками, как фиги, но кислыми на вкус. Это дерево со своими отростками занимает площадь более, чем 150 шагов в окружности. В жаркое время под этим деревом бывает прекрасная прохладная тень, к которой и я часто прибегал. Там стоит маленькая индусская пагода, или капелла, где, как говорят, похоронен святой [339] старец, посадивший это чудесное растение. Туда каждый день приходят индусы, молятся и приносят жертвы, что я сам часто видел. Около пагоды всегда стоит и охраняет ее старик, которого также считают святым. Волосы на его голове были весьма длинные, чему я крайне изумился и попросил его разрешить мне смерить волосы: я нашел, что длина их три с половиной локтя. Я дал ему грош, после чего он провел меня в пагоду и показал могилу святого. Над ней висел шелковый балдахин и кроме того всевозможные лампады, которые должны были все время гореть не угасая. Могила была расписана и украшена маленькими бобами. Старик утверждает, что они утешают и радуют души умерших, но он не хотел признаться, откуда он это знает, хотя я и просил его; он сказал, что нельзя и не дозволено открывать неверным подобные тайны.

В октябре спадает и проходит сильная жара, к этому времени прибывают из различных стран купцы со своими товарами.

Персы и армяне едут через Исфаган той же дорогой, которой ехали мы; арабы — через Вавилон или Багдад с несколькими тысячами верблюдов, ослов, лошадей и других вьючных животных, и их караваны образуют целое войско. Наши соотечественники нидерландцы — самые крупные и приятные из всех купцов как по привозимым индусским товарам и пряностям, так и ради наличных денег, которые высоко ценят персы и которыми они расплачиваются с ними и покупают на них товары. Англичане торгуют сукнами, оловом, сталью и другими товарами. Португальский язык в Гомбруне самый употребительный, им пользуются все нации; причина та, что это место долгое время принадлежало португальцам и было населено ими; тем не менее персидский шах, или король, отказывает им в праве торговать без пошлины, что, напротив, предоставил всем нациям мира. Служащие Нидерландского торгового общества покупают здесь персидский шелк по установленным ценам. Шах освободил англичан не только от пошлины, но и разрешил им брать половину пошлины с Ормуза, так как они помогли отнять этот остров у португальцев. И невзирая на то, что голландцы здесь свободны от пошлины, им часто приходится под тем или иным предлогом наполнять карманы сабандара (Sabandar), или таможенного чиновника, чтобы им не помешали в торговле.

18 июля на меня напала сильная и жестокая лихорадка и свернула меня так круто, что я потерял всякую надежду, а так как я слабел с каждым днем, то полагал, что уже больше не встану. [340]

Но когда я себя уверил в том, что болезнь вызвана нездоровой местностью, что весьма вероятно, то снова приобрел надежду, что мне станет лучше, как только я отсюда уеду. Чтобы привести это в исполнение, я покорнейше попросил его благородие господина директора де-Газа, не разрешит ли он мне отправиться в Батавию на корабле Нейтсенбург (Nuytsenburgh), уже готовом к отплытию, что было мне дозволено, и я стремился поскорее попасть туда, так как здесь умерло много храбрых и молодых людей и я все время воображал, что должен погибнуть от этой злокачественной болезни. Тогда меня отвезли на корабль, где встретил штурмана Лавренса фан-Акерслоот (Laurentz van Akersloot), который спросил меня, откуда я. Я ответил, что из Вормера. “Ладно, — сказал он, — мы наполовину соседи, перебирайся со своим добром в каюту, там можешь ты поесть, я хочу тебе помочь, чем могу”. Этот добрый человек на деле выполнил свое обещание, оказывал мне дружеские услуги и доставал все, что я желал и что можно было достать. Он также приказал своим юнгам, чтобы они мне тотчас подавали, когда я пожелаю, испанского или другого вина. Тем временем моя болезнь не уменьшалась, но усиливалась с каждым днем, и наши доктора полагали, что я не проживу больше часу. Я был до такой степени испуган и подавлен, что мне небо показалось с овчинку и я был уверен в том, что каждое мгновение могу умереть. Я позвал хирурга и попросил его пустить мне кровь, в чем он мне отказал, говоря, что я слишком слаб и он опасается, что я умру у него на руках. Но я не переставал просить до тех пор, пока он не открыл мне жилы. Затем я почувствовал некоторое облегчение. Вечером хирург дал мне питье, которое мне весьма помогло, после чего мне с каждым днем становилось лучше, но прошло довольно времени, пока я окончательно выздоровел. Нашего корабельного плотника схватила также злокачественная болезнь и лихорадка, но она кончилась для него смертью и уходом в иной мир.

Наконец мы вышли из Гомбруна на парусах при хорошем попутном ветре и 6 августа бросили якорь в гавани Маскат (Maskate), лежащей под 23° 36' северной широты. Внутри у самой гавани лежит городок, окруженный со стороны суши горами и укрепленный валами, а со стороны моря земляной насыпью, после того как был завоеван персами, а до того был открытым местом. Некоторые укрепления и башни, построенные ранее португальцами, чтобы сдерживать волнующихся арабов, во время войны с [341] Персией были значительно усилены. По правую руку, когда входишь в гавань, на крутой горе стоит превосходный замок, который считают неприступным и взять его можно только измором, главным образом по его положению, а не строительному искусству. Замок сверху построен плоским и легко может своими орудиями обстрелять водный путь и гавань. От замка подземный ход ведет к гавани, па другой стороне которой на высокой горе заложен хороший шанец. Город по своей величине достаточно населен, но не настолько, как прежде, когда персидский король завоевал Ормуз и он служил убежищем для арабов, индусов и португальцев.

В августе и сентябре здесь стоит такая невероятная жара, что я бы никогда никому не поверил, если бы сам не испытал этого. По вечерам с берега дуют такие знойные ветры, что чувствуешь, как будто на тело льют кипяток, и я много раз видел, как люди от этого сильного и ужасного зноя искали спасения в море. Причина тех палящих ветров, по-моему, в следующем: горы Аравии в этой местности состоят из одних голых камней и скал, бесплодных, не покрытых ни зеленью, ни травами, ни землей, и после того как солнце целый день освещает и раскаляет эти твердые, сухие, скалистые горы, вечером ветры пустыни насыщаются зноем, отчего, по-моему, и происходит такой горячий воздух и ветры с суши. В мое время благородный господин и генерал отправил послом в Маскат господина Падберга (Padbergh) для заключения более тесного союза, развития и укрепления торговли, ибо здесь еще не все было условлено и договорено.

3 августа мы снова вышли под парусами и 22-го увидели землю и мыс Коморин (Саbо Comoryn) — значительное место на малабарском побережье. Мы отправились дальше к острову Цейлон, а оттуда в Батавию.

28-го мы прошли Зондский пролив, где к нашему борту пристало несколько явайских лодок, нагруженных рыбой, кокосовыми орехами, бананами (Piesang), ананасами и другими плодами, которые мы выменяли на железные обручи. На другой день мы проехали мимо мыса Тапперс, а 30 августа бросили якорь в широко известной ост-индской Батавии благодаря всевышнему милосердному богу, который меня сохранил в стольких перенесенных несчастьях среди турок и язычников и привел наконец невредимым в христианский город, чего я тысячу раз желал и к чему с болью стремился.

1 сентября я сошел на берег в Батавии и явился к [342] генералам и благородным достославным советникам Индии, чтобы отблагодарить их за расположение и дружбу, которая избавила меня от жалкой неволи, и дал обещание при первой возможности вернуть им ссуженные деньги, что я честно выполнил в 1673 г.

27 сентября я приветствовал благородного господина генерала Иоанна Маатсейкера (Johan Maatsuyker) и поступил на службу благородной ост-индской компании парусным мастером за 18 гульденов в месяц на голландский корабль, называемый “Голландский сад”.

15 октября нас послали вместе с другими шестью большими кораблями в Бантам, чтобы подстерегать и выслеживать прибывающие французские и английские корабли. В это время моя тоска по жене и детям так разрослась, что у меня не было ни охоты, ни желания жить здесь дольше, и я позволил себе отправить письмо благородному господину Спельман (Speelman), главному советнику Индии и благородному господину Питеру фан-Гоорн (Pieter van Hoorn) c просьбой об увольнении, на что упомянутые господа дали мне разрешение, а также приказ вернуться на корабле “Ньюпорт” в Батавию, где я должен был пересесть со своим сундуком и пожитками на корабль “Европа”, на котором мы 4 февраля 1673 г. отправились на родину одновременно с пятью другими кораблями: “Корабль защиты” — адмиральское судно, “Альфа” — вице-адмиральское, “Пейнакер” — контр-адмиральское, “Стармеер” и “Папенбург”. Мы взяли куре на юго-запад, к Зондскому проливу.

5-го мы бросили якорь в Бантаме, встретили там семь больших военных кораблей и стали, как уже сказано, следить за английскими и французскими кораблями.

6-го мы миновали Зондский пролив и продолжали свой путь, взяв румб зюйд-зюйд-вест до 14°, после чего изменили путь, взяв румб вест-зюйд-вест, и пошли до 28°, откуда пошли на юг до 32°, на этой широте лежит мыс Доброй Надежды, где мы 15 апреля стали на якорь. Там уже было несколько кораблей, посланных в Ост-Индию с нашей родины. Здесь с душевной болью услышали мы горестную и печальную весть о французской войне, о том, что из семи провинций три уже завоеваны, что советник де-Витт 203 (de Witt) и его брат Руваарт (Ruwaart) умерли позорной и ужасной смертью и что его светлость принц Оранский стал наместником. [343]

Глава XXXVII

Отбыли с мыса Доброй Надежды. Прибытие на остров Святой Елены. Корабль “Eвpoпa” захвачен, и разграблен англичанами. Несчастье нашего путешественника. Англичане занимают остров Святой Елены. Захватывают силой два голландских корабля. Преданный Стрейс хочет предупредить корабли. Три корабля избежали ловушки. Прибытие на остров Вознесения. Обилие черепах. Описание острова Вознесения. Бесплодность острова. Нет пресной воды. Намерение англичан высадить нас на остров. Отбыли с острова Вознесения. Прибытие в Ирландию, в Кинсэль. Отбыли из этого города. Прибытие на родину.

До 1 мая мы пробыли на мысе, а затем должны были по приказу господина губернатора Избранда Годкенса (Isbrand Godskens) отправиться, под парусами на корабле “Европа” к острову Святой Елены, который был 204 отвоеван им с 300 человек у англичан в январе текущего 1673 г. Остальные корабли должны были последовать за нами через семь или восемь дней, а затем согласно приказу нам надлежало отправиться всем вместе на родину.

В положенное время мы вышли на парусах с попутным ветром и взяли с собой на корабле капитала Бреденбаха (Bredenbach), который должен был занять должность губернатора на острове Святой Елены. Мы взяли курс на северо-запад и в Троицын день, 21 мая, прибыли на остров Святой Елены. Едва мы обогнули мыс, как убедились, что карта бита, ибо в гавани было семь английских больших военных кораблей, зажигательное судно и три торговых. Когда англичане подпустили нас на расстояние выстрела, то приветствовали залпом сверху и снизу и в короткое время сплели нам такой праздничный венок, что мы потеряли корабль и пожитки, и некоторые из нас были убиты, а другие ранены. На нашем корабле было не более шестидесяти человек и каких-нибудь пять или шесть пригодных орудий. Находясь в крайней нужде и видя, что ничего со своим оружием не добьешься, мы решили, не теряя бодрости духа, пристать к борту английского фрегата “Ассистенция” с пятнадцатью пушками на борту, преследовавшего нас вместе с зажигательным судном, и овладеть им. Наш капитан велел забить гвоздями все дыры и двери, чтобы никто не мог схорониться и чтобы все сразу кинулись на англичан. Но на наше несчастье у нас не нашлось и половины необходимого нам оружия. Наконец [344] мы были вынуждены сдать наш корабль, экипаж и добро, ибо англичане нагнали на нас такой страх своими двенадцати- и восемнадцатифунтовыми ядрами и картечью, что мы не могли дольше держаться или причинить им большой ущерб с нашими слабыми силами и малыми пушками.

Когда англичане взошли на наш корабль, они начали повсюду грабить и меня несколько раз трогали и ощупывали, и в конце концов я не знал, куда мне деть узелок с драгоценностями, отчего меня охватили страх и тоска. Добросердечная и щедрая госпожа Алтин, жена Хаджи Байрама, поднесла мне одиннадцать неотшлифованных алмазов, самый ничтожный я продал в Батавии за тысячу гульденов (400 рейхсталеров). Эту драгоценную добычу я много раз перекладывал с одного места в другое, но так как жадные на деньги англичане то и дело устраивали новые обыски, и я не знал, как уберечь свой клад, то решил сохранить по крайней мере часть. Тогда я отозвал в сторону одного англичанина и открыл ему свое сокровище и намерение, а именно: я передам свои алмазы ему, положившись на его честность; зато он должен был мне поклясться, что, если мы доберемся живыми до Англии, он отдаст мне половину, а другую оставит себе, и что никто об этом не узнает, в чем он дал мне верную клятву и обещал сдержать ее. Матросы, которые охотно брали бы деньги и добро с избытков, взломали все ящики и раскидали бумажные и шелковые ткани, так что трудно было пройти. Хранитель моего сокровища долгое время сдерживал себя и молчал, но когда он однажды напился, то открыл товарищам нашу тайну, и она вскоре достигла ушей капитана, который не замедлил объявить себя хозяином и господином тех алмазов, щедро заплатив побоями неосторожному хранителю, а меня общипали вконец. Единственное, что у меня осталось, были мои записи и свидетельство о совершенном путешествии и восхождении на гору Арарат. Поистине слишком мелкое и ничтожное вознаграждение за тяжелое путешествие, и в данном случае (не считая ужасной неволи) мне не приходится высказывать христианам большую благодарность, нежели туркам и язычникам, ибо те и другие (оставим в стороне христианское сострадание) столь же жадны и склонны к разбоям.

Это снова повергло меня в нужду и горе, меня, несчастного беднягу, который едва успел освободиться от неволи и нищеты. От этого большого несчастья я впал бы в отчаяние и совсем бы обезумел, если бы не вспомнил о боге и спасении души. И написав это, [345] я думаю, что нет такого жестокосердного человека, который, читая, не пожалеет о моем несчастии и моей нищете и не почувствует ко мне сострадания, но все-таки не могу выразить, что у меня делалось тогда на душе.

За восемь дней до праздника Троицы англичане по договору заняли остров, что произошло из-за недостатка у них воды. Англичане были убеждены, что остров еще принадлежит им, и зашли сюда за свежей водой, а также для того, чтобы дождаться кораблей из Индии и отправиться с ними на родину. Они вошли в бухту и были поражены, что их встретили орудийным огнем, так что они были вынуждены удалиться. Но крайняя нужда в воде заставила их попытать счастье, чтобы не погибнуть от жажды, ибо на одном из кораблей было только два бочонка с водой, на другом один и на некоторых ни одного. Вскоре после этого английский адмирал Монди отдал приказ напасть с юга и попытаться пройти между двумя горами, что и было приведено в исполнение, несмотря на то, что место там настолько узкое, что едва могли пройти рядом четыре человека, и если бы голландцы поставили там хотя бы 50 или 60 человек, то они могли бы камнями перебить и уничтожить всех англичан. Но они не могли: отпустить из крепости столько народу; таким образом англичане высадились и подошли к крепости. Голландский губернатор на честных условиях и по договору сдал остров, так как нападение было неожиданным и кроме того у него не было достаточно войска, чтобы противостоять этой силе. Вот как, по словам англичан, произошло это дело.

4 июня англичане захватили еще два корабля из пяти, следовавших за нами. Эти корабли, а также рыбачье судно с Цейлона, держали путь на остров Святой Елены без малейшего подозрения или обмана. На английских кораблях взвились знамена принца, а на высокой горе был водружен красный флаг, служивший условным знаком того, что путь безопасен и можно плыть без страха. Увидя это, я стал думать, как бы помочь своей родине, и пошел вдоль берега, так как наши корабли были уже на расстоянии полумили. Я снял рубаху, сделал маленький флаг, чтобы по крайней мере подать им знак, что надо быть настороже; но казалось, они не обратили на меня внимания, а еще было время миновать западню. Вскоре после этого на меня набросились два английских стражника, которые следовали за мной. Осыпая меня ругательствами, как-то: собака, мошенник и другие, они надавали мне таких пинков и колотушек, что я ждал уже [346] неминуемой смерти. Они забрали меня и привели к губернатору, который спросил меня, какой знак я подавал. На это я твердо ответил, что сделал это из любви к отечеству, чтобы задержать и предостеречь корабли. Он стал смеяться и сказал: “Хорошо, хорошо, в этом нет ничего особенного”, и отпустил меня без всяких препятствий.

Завидя сигналы, упомянутые корабли подошли на всех парусах, но лишь только они обогнули мыс, как заметили, что попали в западню, так как все английские корабли открыли по ним огонь. Каждый прилагал усилия к тому, чтобы спастись бегством, но корабли были сильно нагружены кладью, и вследствие тесноты нельзя было пустить в ход пушки, так что они не могли ни сопротивляться, ни вообще что-нибудь предпринять. Англичане подошли ближе и овладели двумя кораблями, а именно адмиральским и вице-адмиральским, остальным удалось удрать. Адмиральское судно по своему положению сражалось с большой храбростью и конечно не попало бы в лапы англичан, если бы те не сваляли выстрелом его главную мачту. Оно сражалось с кораблем “Вестфризланд”, голландским кораблем, взятым в прошлую войну англичанами. На этом корабле было 54 тяжелых пушки, и наш адмирал охотно сцепился бы с ним, но неприятель все время уклонялся и увертывался, пока наш корабль не был вынужден сдаться. Сам капитан был тяжело ранен в ногу.

На следующий день мы вышли в море и направились к острову Вознесения, назначенному англичанами сборным пунктом и местом для встречи. Мы прибыли туда 19 июня. Матросы здесь каждую ночь выходили охотиться на черепах, которые там водятся в изобилии, и вес их доходит до 200 и 300 фунтов. Эти животные живут в воде и на суше, ночью обычно выходят па берег и кладут яйца, из которых днем в песке под горячим солнцем выводятся молодые черепахи.

Остров Вознесения лежит под 8,5° южной широты, приблизительно в 40 милях от острова Святой Елены. Он состоит из одних подводных камней, скал и бесплодных гор, не таких высоких, как на острове Святой Елены, но больших по охвату. На всем острове не найти ни зеленой веточки, ни листвы, ни травы, и только в расщелине одного утеса я нашел немного травы. Берега и горы совсем белые от помета морских ласточек, гусей особой породы и других птиц, которые прилетают сюда, чтобы в безопасности гнездиться, класть яйца, а также привлекаются мертвой рыбой, во множестве выбрасываемой волнами на берег. [347]

На острове совсем нет пресной воды, в если бы она там оказалась, нам пришлось бы плохо, ибо англичане решили высадить нас на берег, оставив нам немного пищи, чтобы мы могли продержаться до тех пор, пока нас не подберут паши соотечественники. Но так как там совсем не было пресной воды, то они не захотели дать нам умереть от жажды, что еще ужаснее, чем смерть от голода. Причина, по которой они хотели высадить нас на берег, заключалась в том, что у них оказалось много больных, отчего они все больше слабели и опасались, что при удобном случае мы нападем на них, ибо мы были довольно сильны и наша численность доходила до трехсот человек, но недостаток в воде заставил их, хотя и весьма неохотно, взять нас с собой и отвезти в Англию.

23-го мы вышли на парусах с острова Вознесения и взяли курс на северо-запад, пока не дошли до экватора, и затем повернули на север до 13° северной широты, т. е. высоты Барбадоса. Отсюда мы взяли румб норд-тэн-ост до 43°. Здесь мы изменили куре и пошли на северо-восток до 48°, после чего на норд-ост-тэн-ост до51° 11’. Отсюда снова изменили направление и шли на восток до 51° 20', так что мы на другой день увидели Ирландию и 25 августа вошли в гавань, называемую Балтимора, с хорошей, защищенной от всех ветров стоянкой. Здесь капитан разрешил нам отправиться на все четыре стороны, и многие из нас поехали сушей в Кинсэль.

26-го мы получили известие, что наш флот счастливо и победоносно разбил английский.

На другой день я отправился в путь вместе со многими другими, и мы проезжали мимо многих красивых деревень, как Балтимора, Троп, Рос и др.

28-го мы дошли до крепости Тиль Бриттон (Til Britton), где провели ночь, и вышли оттуда ранним утром. После обеда прибыли в город Кинсэль, хорошо расположенное и самое укрепленное место на всем острове. В этом городе прекрасная гавань, удобная и вместительная, куда может стать более ста кораблей, и в то время когда мы там были, в ней стоял целый флот, более восьмидесяти нагруженных кораблей. Что касается города, то он окружен хорошим валом и представляет собой отличную крепость. Мы пробыли в Кинсэле десять дней, а затем снова двинулись в путь и прибыли 9 сентября в город Корк, где на наше счастье оказался готовый к отплытию и оснащенный корабль, направлявшийся в Брест. Корк тоже хороший город, столица графства [348] того же имени, резиденция епископов. После того; как моряки позволили нам взойти на корабль, мы вышли после обеда в море, прошли пять миль и остановились на ночь у маленькой деревни Ку (Кu), где стали на якорь.

10 сентября рано утром мы вышли на парусах при западном ветре. После обеда мы завидели корабль, идущий на нас, который мы приняли за голландский капер, но мы шли быстрее, чем он, и избежали опасности. На другой день мы вошли в западную часть канала и вечером стали на якорь против Бреста, у берегов Англии. Здесь я сошел на берег и отправился пешком в Лондон, куда пришел пятнадцатого, и отдыхал там три дня. В это время я с большим изумлением осматривал прекрасный, вновь отстроенный город, который восстал из пепла после знаменитого лондонского пожара 1666 г. еще более прекрасным, чем был до него. От Лондона я проехал много деревень и красивых поместий до Гарвича, откуда я отбыл на мою долгожданную родину, и после стольких перенесенных несчастий и невероятных приключений 7 октября 1673 г. с большой радостью увидел жену и детей, после того как уже не раз терял на это надежду.

Комментарии

195 Стрейс следует описанию Исфагана, данному Олеарием в VI гл. 5-й кн. “Путешествия” (стр. 715—733).

196 Описание мечети у Стрейса совпадает с описанием у Олеария (стр. 723— 724).

197 Пропускают дым через воду, т. е. курят кальян. О курении табака и злоупотреблении кофе в Персии Олеарий говорит в XVII гл. 5-й кн. “Путешествия”.

198 Это место взято из XXVII гл. “Путешествия” Олеария, где тот говорит о предсказателях, которых встречал в Исфагане на майдане, или большом торжище. “Их два рода: Ремаль (Remal) и Фалькир (Falquir). Ремаль употребляет 6 или 8 игральных косточек, вздетых на две медные проволоки, и предсказывает по жребию. Фалькир же имеет 30 или 40 тонких дощечек, длиной и шириной в дюйм, и длинную и широкую книгу, толщиной в 3 или 4 пальца, листы которой исчерчены страшными и милыми изображениями ангелов, чертей, драконов и всяких зверей и гадов” (стр. 833—834).

199 Олеарий говорит “Абас получил свое название от шаха Абаса, который повелел чеканить эту монету, точно так же как полуабас называют Ходабенде” (стр. 728).

200 Причину такой погони монетного двора за рейхсталерами объясняет Олеарий тем, что “абасы ценят персы наравне с рейхсталером... но один рейхсталер весит четыре абаса” (“Путешествие”, стр. i28). Отсюда выгода от перечеканки.

201 Таберик Кале и пригороды Исфагана подробно описаны Олеарием в VI гл. 5-й кн. “Путешествия”.

202 Этот рассказ дается Стрейсом дважды: см. стр. 308.

203 Ян де Витт (1625—1672) — государственный деятель Нидерландов, вдохновитель нидерландской внешней политики, великий пенсионарий Голландии, противник Оранского дома. В 1672 году после избрания принца Оранского (Вильгельм III) штатгальтером, де Витт оставил свой пост. 20 августа 1672 года вместе с братом Корнелиусом был убит толпой, ворвавшейся в тюрьму, куда он был заключен по обвинению в покушении на жизнь Вильгельма Ш.

204 Стрейс имеет в виду войну Нидерландов с Англией и Францией в 1672—1678 гг.

205 В немецком издании указано: 18 августа.

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия по России голландца Стрюйса // Русский архив. № 1. 1880

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.