Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

АРМАН ЖАН ДЮ ПЛЕССИ,
КАРДИНАЛ ГЕРЦОГ ДЕ РИШЕЛЬЁ

МЕМУАРЫ

Armand Jean du Plessis Cardinal Duc de Richelieu

MEMOIRES

Tome I

Г-н де Витри поднялся в покои Его Величества и сказал ему, что маршал не хотел сдаться живым и его пришлось убить. Тело было перенесено в зал для привратников, потом в зал для игры в мяч, а в девять часов вечера маршал был погребен в соборе Сен-Жермен-л'Оксерруа. В течение всей жизни маршал питал к де Витри некое отвращение, и когда барона назначили, вместо его отца, капитаном гвардейцев, маршал произнес: «Per Dio (Богом клянусь (итал. )), мне вовсе не по нраву, что этот [396] Витри стал хозяином Лувра». Витри в свою очередь никогда не приветствовал маршала, чем похвалялся; подобно тому как волки чуют борзых, которых нужно опасаться больше всего, маршал боялся де Витри и частенько поговаривал, что тот способен на решительный поступок.

Одновременно из Лувра были удалены гвардейцы стражи Королевы-матери, поскольку сочли, что стража Короля не менее надежна. Королеве дали в качестве охраны гвардейцев Короля и заделали несколько дверей, ведущих в ее покои, дабы помешать проникновению злодеев в комнату Ее Величества

Между тем по городу разнесся слух, будто Король ранен в Лувре и ранил его маршал д'Анкр. Стали закрываться лавки, народ начал стекаться к Лувру; к народу был выслан Лианкур, заверивший, что Король в безопасности и что маршал д'Анкр умер. Полковник д'Орнано отправился известить парламент, а чтобы ложные слухи не возмутили провинции, Король письменно сообщил туда о случившемся, добавив, что его власть была узурпирована, так что он потерял даже возможность видеться с кем-то наедине и обсуждать дела королевства, это вынудило его пойти на задержание маршала д'Анкра, который оказал сопротивление и был убит, что отныне вся полнота власти в его руках и со всеми просьбами и жалобами следует обращаться к нему, а не к Королеве-матери.

Когда случилось все вышеизложенное, я находился у одного из ректоров Сорбонны, эту новость принес его собрат, вернувшийся из Лувра; я был немало удивлен, ибо и вообразить не мог, что приближенные Его Величества способны на подобное. Я тут же распрощался с доктором, известным как благодаря своей учености, так и своей добродетели, который, как и подобало человеку, обладающему огромными познаниями, не преминул заметить мне кое-что по поводу превратностей судьбы и непостоянства человеческого удела.

На Новом мосту я встретился с Ле Трамбле, поведавшим мне о случившемся и известившим, что Король желает [397] видеть меня и что ему поручено передать мне это, если он меня встретит. Как только я приблизился к Лувру, я узнал, что господа Манго и Барбен находились у г-на де Брессьё, первого конюшего Королевы; я поднялся к ним, и они поведали мне то, что я уже знал от Ле Трамбле.

Мы обменялись мнениями, стоит ли идти в Лувр всем вместе, и решили, что лучше отправиться туда по очереди, а мне первому пройти к Королю. По дороге в Лувр я встречал людей, еще два часа назад ласково смотревших на меня, а теперь не замечавших вовсе.

Когда я вошел в галерею Лувра, Король, стоя на возвышении, играл в бильярд и был хорошо виден со всех сторон. Он позвал меня и сказал, что ему известно, что я никогда не был среди советчиков маршала д'Анкра, что я всегда любил своего Короля (так он выразился), и потому он хорошо ко мне относится.

Г-н де Люинь, находившийся рядом с Королем, сказал Королю, что я несколько раз убеждал Королеву дать мне отставку и что я неоднократно ссорился с маршалом по поводу того, что касалось Его Величества. Король заверил меня в своем дружеском расположении. Я ответил ему то, что он ожидал от меня услышать при подобных обстоятельствах, а именно: что он не ошибся на мой счет и что я скорее умру, чем оставлю без внимания его просьбы.

Я добавил, что замечал неосторожность маршала д'Анкра и опрометчивость его поступков, однако никогда не мог себе представить, что он замышляет что-то дурное против Его Величества; что я благодарю Бога за то, что маршал недостаточно доверял мне, чтобы поделится подобными соображениями, если б они и были; что я действительно несколько раз обращался к Королеве, прося дать мне отставку, однако причиной тому было отнюдь не ее плохое отношение ко мне; напротив, я всегда пользовался расположением со стороны Ее Величества, несмотря на подозрительность маршала и дурное впечатление, которое могло у нее создаться [398] относительно меня под его влиянием. Я добавил, что Манго и Барбен тоже хотели уйти в отставку, что я сам просил об этом у Королевы за одного и за другого. После чего я подошел к г-ну де Люиню и поблагодарил его за его добрые отзывы обо мне при Короле, уверив его в своем почтении и готовности служить.

После того я постарался заверить его и в преданности Барбена. В ответ он выражением лица, жестами и словами дал мне понять, что его раздражает то, что я говорю по сему поводу. Тогда со всей ловкостью, на которую я только был способен, я стал говорить, что Барбен ничем не заслужил порицания. В ответ он заявил мне: «Ради Бога, не вмешивайтесь не в свое дело, лучше отправляйтесь туда, где собираются члены Совета, чтобы стала видна разница, с коей Король относится к людям, похожим на вас, и к другим». И тут же прибавил: «Пусть кто-нибудь сопровождает вас, иначе вам не разрешат войти». Подозвав г-на де Виньоля, находившегося неподалеку, он попросил его составить мне компанию. Я колебался, размышляя, достоин ли я подобной чести, однако счел, что следует ценить расположение ко мне Короля в такой момент, а позже своими поступками доказать ему, что я был его достоин и не имел никакого отношения к тем, кто явился причиной гибели маршала д'Анкра.

Откланявшись, я попросил у де Люиня, стараясь как можно менее рассердить его, дозволения увидеться с Королевой, чтобы смягчить ее гнев. Он ответил мне, что сейчас не время испрашивать на это позволения Короля, но что если такие встречи будут позволены, он вспомнит о моей просьбе.

Я вышел из дворца в сопровождении де Виньоля и направился в Совет, где собрались дю Вер, Вильруа, президент Жанен, Деажан, государственные секретари и некоторые другие. Г-н де Вильруа, которому я беззаветно служил до тех пор, решив, видно, что я – причина смерти маршала, попытался воспрепятствовать мне войти, спросив, в каком качестве я явился. Г-н де Виньоль смешался, рассказал о [399] возникшем затруднении; я же попросил его передать им, что пришел исключительно из повиновения Королю, отдавшему мне такой приказ.

После моего ответа собравшиеся члены Совета продолжили рассылать во все провинции и за пределы королевства повеления Короля.

Пока я находился там, я успел переговорить с разными людьми, однако остерегаясь общения с теми, кто был душой Совета. Пробыв в этом месте время, достаточное для того, чтобы сказать, что я сумел войти туда, я потихоньку удалился. По дороге я встретил г-на Манго, шедшего во дворец на встречу с Королем; кратко поведав ему о случившемся, я продолжал свой путь, а г-н Манго – свой. Я не провел и получаса в своей комнате, как узнал, что он был арестован в прихожей королевских покоев, что у него отобрали печати и отправили его домой, не применив к нему никаких иных мер. Я также узнал, что дома у г-на Барбена находится стража и ему запрещено разговаривать с кем-либо.

Барбен узнал о случившемся с маршалом в одиннадцать часов, когда спустился из кабинета, чтобы отправиться в Лувр на деловое заседание. Депорт Бодуэн, секретарь Совета, подошел к нему и сообщил, что в Лувре суматоха; видя, что Барбен как раз собирается идти туда, он поведал ему, что маршал д'Анкр убит, а затем добавил, что убить маршала приказал Король; Бодуэн надеялся таким образом отговорить Барбена от посещения Лувра. Однако последний заявил, что даже если бы он отсутствовал, то, получив сие известие, немедленно приехал бы в город на почтовых, и что он не совершил ничего, что могло бы бросить на него тень; говоря так, он двинулся к Лувру. Но, видя, что не может попасть внутрь, поскольку ворота заперты, направился к первому конюшему Королевы – там-то я и нашел его. Барбен не желал возвращаться к себе, хотя Депорт торопил его, стремясь навести порядок в бумагах, на что Барбен ответил, что служил так, что может открыть ему не только бумаги, [400] но и сердце. В эту минуту кто-то сообщил ему, что на другом берегу реки ждет карета, запряженная шестеркой лошадей и готовая отвезти его туда, куда ему будет угодно; но он отвечал, что желает ехать только в Лувр, и намеревался сделать это. Однако внезапно появившийся отряд стражников и стрелков препроводил Барбена обратно в дом, куда немедленно явились два комиссара, дабы арестовать его бумаги, а именно: Кастиль, интендант финансов, и Обри, мэтр по ходатайствам и президент Большого Совета. Они начали спорить еще у дверей за право первому войти в дом, руководствуясь в своем поведении то ли любовью к возложенным на них обязанностям, то ли возникшим от осознания ими собственной значимости апломбом. Они нашли большое количество писем маршала д'Анкра, но вовсе не таких, как ожидали, да и ни один иной документ никак не компрометировал Барбена, напротив, свидетельствовал в пользу его порядочности.

Сразу после того, как маршал был убит, г-н де Витри прошел в комнату супруги маршала, располагавшуюся возле покоев Королевы, и арестовал ее, забрав все, что у нее было, в частности, деньги, драгоценности и мебель. На ней были надеты драгоценности короны, ибо она находилась в постоянном страхе, как бы не случилось какое-нибудь несчастье, и так боялась, что считала себя в безопасности, только если при ней были сокровища, коими можно было бы откупиться; однако она не имела права носить их, поскольку, хотя она и делала вид, что эти сокровища принадлежат ей, вещи такого рода должны храниться в каком-то определенном и надежном месте, ведь с человеком может случиться все что угодно.

Барон де Витри заставил ее снять драгоценности и отправил супругу маршала в комнаты, где содержался арестованный Господин Принц. В то же время в покои маршала послали людей, дабы вынести оттуда всю мебель и бумаги; однако самое драгоценное, что у него было, нашли на нем, и [401] это стоило 1 900 000 ливров. Часть его дома была разграблена, и среди прочих – комната сына маршала, которого де Витри приказал взять под стражу до решения Короля. Отец приказывал называть сына графом де Ла Пене: якобы он происходил из этого почтенного итальянского рода. Это был мальчик двенадцати лет, воспитанный, многообещающий, достойный лучшей судьбы; что до дочери маршала, о которой речь шла выше, она скончалась первого января этого года. Господь пожелал избавить ее от переживания того, чему ей пришлось бы стать свидетельницей, доживи она до описываемого дня.

За совершенный поступок барон де Витри был немедленно возведен в ранг маршала Франции. Его должность капитана гвардейцев отдали г-ну дю Алье, его брату, получившему духовное звание и служившему в аббатстве Сент-Женевьев и надеявшемуся стать, как один из его родственников, аббатом; несмотря на то, что ему нелегко было вернуться в мир, с помощью своей отваги и добродетели вкупе с репутацией, коей отличались при дворе его отец и брат, он смог снискать себе репутацию бравого и мудрого дворянина, и всякий при дворе счел, что он вполне достоин должности, на которую его назначили.

Персен, деверь де Витри, получил командование Бастилией. Ему доверили охранять Господина Принца вместо шевалье Коншина.

Во второй половине того дня представители всех цехов и орденов явились приветствовать Короля, аплодируя ему за то, что было сделано. Они увидели Его Величество за игрой в бильярд – г-н де Люинь нарочно сделал так, чтобы народ мог отовсюду видеть Короля. Это было похоже на возрождение старинного обычая, когда французы при вступлении монарха на престол носили его на руках, чтобы вся армия могла приветствовать его изъявлениями радости: подобный пример есть и в Священном Писании, там, где рассказывается о вступлении на престол царей богоизбранного народа. [402]

Его Величество пребывал до сего дня в нежном возрасте, потому Люинь занимался лишь тем, что прислуживал ему да свистел, подражая коноплянке; однако в описываемый день стало ясно, что он ищет себе иной судьбы, вознамерившись занять место, которое до него занимал маршал д'Анкр; как будто дерзость перешла от маршала к нему, согласно поговорке, которой воспользовался маршал де Буйон: таверна всегда одна и та же, меняются лишь глотки.

По поводу совета, который он дал Королю, говорили разное: одни хвалили его как наилучший в наихудших обстоятельствах, считая, что в нем нет ничего противозаконного, поскольку все законы сосредоточены в самом Короле: он может менять их по своему пожеланию, в зависимости от государственных интересов и безопасности собственной особы. Однако это мнение не слишком отличается от того, которое выразил льстец Анаксарх 152, сказавший Александру, что справедливость и закон – суть два лика Юпитера, чтобы показать, что любая воля Короля законна. Есть и другое мнение, которое персидскому монарху высказали его советники: нет закона, позволившего бы инцест, на который он желает пойти, но есть один закон, по которому правителю позволено все, что он пожелает. Это мнение отличается от того, что утверждали античные мудрецы: что поступки королей справедливы не потому, что они их совершают, а потому, что, будучи примером для подданных, они правят согласно закону и справедливости, слушаются разума – луча, исходящего от Божества и от завета Иисуса Христа, который научает нас, что Господь – тоже первый из царей и что другие цари лишь служители в его царстве, обязанные давать ему отчет, и подлежат его суду с большей строгостью, чем народы, подчиняющиеся им 153. Король мог арестовать маршала в Лувре, как Господина Принца, ведь за Королем были и двор, и народ, и все государственные учреждения. Королева давно хотела отправить его в Италию. Совет расправиться с маршалом был недостоин Его Королевского [403] Величества, да он и не последовал ему, отдав лишь приказ взять маршала под стражу.

В тот же день я через Роже, лакея Королевы, дал ей знать о том, сколь сильно я сочувствую случившемуся несчастью и что я сделаю все, дабы проявить свое усердие, служа ей.

На следующее утро тело маршала д'Анкра, без траурной церемонии погребенное под хорами в соборе Сен-Жермен-л'Оксерруа, было вырыто при большом стечении народа под крики и оскорбительные слова толпы, которая отволокла его к Новому мосту и повесила вниз головой в знак устрашения тем, кто чинит народу зло. Маршалу отрезали нос, уши и срамные места, а внутренности швырнули в воду, глумясь над трупом любыми возможными способами. В это время я был там для того, чтобы увидеться с нунцием, г-ном Убальдини 154, но столкнулся с трудностями: проезжая по Новому мосту, я попал в толпу, волочившую по городу останки маршала и бурно изъявлявшую свое негодование перед статуей покойного Короля. Новый мост был переполнен народом, увлеченно наблюдавшим за происходящим и опьяненным своей яростью, и ни одна карета не могла проехать по нему. Кучеры были растерянны, мой с кем-то сцепился; в то же мгновение я понял, что нахожусь в опасности, ведь если бы кто-нибудь из толпы в эту минуту крикнул, что я – один из сторонников маршала д'Анкра, бешенство народа обратилось бы на меня как одного из тех, кто, относясь к маршалу сносно, как к человеку, не принимал его дела; однако в глазах толпы и то, и другое выглядело бы единым.

Дабы предупредить подобное развитие событий, я отругал кучера и спросил, что они делают; услышав их ответ, полный ненависти к маршалу д'Анкру, я ответил им: «Воистину вот люди, готовые умереть за Короля; кричите же «Да здравствует Король!». Я закричал первым, и таким образом мне удалось проехать; обратно возвращаться тем же путем я поостерегся и пересек реку по мосту Нотр-Дам. [404]

От Нового моста толпа поволокла тело по улицам в сторону Бастилии, а оттуда по всем городским площадям и жгла его перед его домом в предместье Сен-Жермен; затем то, что осталось от тела, опять отволокли на Новый мост, сожгли, а кости сбросили в реку.

Все это было предсказано маршалу д'Анкру многочисленными колдунами и астрологами, к советам коих он охотно прислушивался, однако они рассказывали маршалу его судьбу в своей обычной манере, и он не смог ничего как следует понять; одни говорили, что он умрет от пистолетного выстрела, другие – что будет сожжен, третьи – что его сбросят в воду, четвертые – что он будет повешен, и все предсказания сбылись; однако маршал, который не мог понять, что его ждет и то, и другое, и третье, считал, что все они ошибаются, и по-своему презирал их.

До Королевы дошли слухи о случившемся, и хотя Государыня всегда была против злословий, на сей раз она была задета за живое: и впрямь, если требуется определенная добродетель, чтобы вынести клевету, какова же должна быть добродетель, чтобы вынести клевету вкупе с презрением и насмешками толпы.

В тот же день под звуки фанфар был оглашен указ всем слугам маршала покинуть Париж. Брат жены маршала, обучавшийся в коллеже Мармутье, бежал в монастырь, опасаясь народного гнева, а граф де Ла Пене был перевезен в Лувр, где к нему приставили охрану; Его Величество приказал отправить в парламент письма, в коих объявил, что все сделанное г-ном де Витри совершено по его приказу, а также другие письма, содержавшие просьбу назначить его советником в парламент.

Король вернул на должности тех офицеров, которые были изгнаны Королевой. Президент Жанен вернулся на пост суперинтенданта финансов; Деажан, порученец Барбена, назначенный его главным контролером, из-за своей неверности был понижен до интенданта; печати отдали дю Веру, причем с [405] большими почестями: Король даже направил в парламент декларацию, провозглашая, что печати были отобраны у него без согласия Короля; г-н де Вильруа вернулся на пост государственного секретаря вместе с г-ном де Пюизьё.

Министры, ревностно служившие Королеве, были дискредитированы: как здания, заминированные у подножия, разрушаются целиком, так и власть Королевы оказалась подорвана полностью; все, кто существовал с ее помощью, пали вместе с ней. Я был единственным из тех, кого Люинь пощадил и кому он предложил остаться в Совете, но, видя, как дурно стали относиться к Королеве, я не согласился на это, предпочитая честь следовать за ней всевозможным выгодам, которые мог бы получить.

Господа новые министры – или скорее г-н де Люинь – начали с того, что разрушили все, созданное их предшественниками, и вознамерились напомнить Королю о тех, кого они считали врагами Королевы. Они отправили Совтера в отдаленный угол Гаскони, надеясь, что он будет служить мощным орудием воздействия на сознание Короля, хотя сам Люинь с помощью искусственно созданных тайн заставил услать его подальше. Однако это было не столь важно, как то, что они заставили Короля милостиво отнестись к принцам, которые выступали против Его Величества; от имени Короля новые министры направили сразу после смерти маршала депеши к герцогу де Лонгвилю в Амьен, герцогу Вандомскому в Ла-Фер и к г-ну де Майенну в Суассон, приглашая их немедленно вернуться ко двору и уверяя их, что они встретят доброжелательный прием.

Г-н дю Мэн отправил графа де Ла Сюза, своего шурина, с ключами от Суассона к Королю; граф был принят 27 апреля так, как если бы принадлежал к королевской партии, а граф Овернский – к противоположной. В тот же самый день прибыл герцог де Лонгвиль, также встретивший радушный прием. Герцог Неверский, который всегда шел своим путем в политике, медлил более иных, желая выставить [406] Королю свои условия; тем не менее, видя, что ему этого не позволят, он вспомнил о своем долге и вернулся ко двору вместе с г-дином дю Мэном и герцогом Вандомским в день Вознесения.

Однако эти господа вскоре поняли, что ошиблись, и начали раскаиваться; г-н де Вильруа несколько раз повторил, что если бы они следовали по стопам тех, кто служил Королеве, то им бы удалось установить в королевстве мир на сто лет вперед. И в самом деле, изменения в их поведении, их переход от белого к черному, основывались на обычной практике тех, кто заступает на чужое место.

Тем временем Люинь решил, что необходимо удалить Королеву, и все они стали уговаривать Короля пойти на это; и хотя среди них высказывались различные мнения относительно того, куда ее следует отправить, они пришли к единому мнению, что пока ее лучше отвезти в Блуа. Королева, за несколько дней до этого увидевшая свое падение во сне, рассказала своим врачам этот сон; этот сон помог ей смириться со своим удалением и осознать, что противопоставить себя ярости водоворота все равно что погибнуть.

День ее отъезда был назначен на 3 мая: она была готова ехать, но ее заклинали не делать этого именно в этот день, чтобы не пасть жертвой заговора. Сперва она решила, что слухи о заговоре недостоверны, но изменила мнение, узнав от г-на де Брессьё, своего первого конюшего, что один из тех, кто желал смерти маршала, и был автором этого дурного предприятия. Тем не менее ее первая мысль была верной: ей нечего было опасаться в отличие от Люиня, нарушившего свое слово, торжественно данное участникам заговора.

Таков обычай, существующий среди негодяев: делить шкуру неубитого медведя. Подражая им, Люинь, не успев еще пролить кровь маршала, начал делить то, что маршалу принадлежало, а именно: пытаясь урвать лучший кусок, он надеялся сделать Травайля архиепископом Турским. Этот несчастный, посягая на воображаемое добро, приближал [407] собственную погибель, давая знать своим врагам, какой барыш ожидает их.

Но как правило, другие пользуются плодами того, что совершили злоумышленники, и Господь сделал так, что награду за ошибку Люиня получил епископ Байоннский.

Не буду распространяться о средствах, которые он использовал, чтобы получить это место; достаточно сказать, что был утеснен человек, не совершивший никакого преступления: его запугали до такой меры, что он был вынужден уйти в отставку; сие противоречило божественным и человеческим законам, духовному и светскому праву.

Травайль, понимая, что кто-то другой извлекает выгоду из его злодейства и что Люинь оплатил его службу клятвопреступлением, решил посягнуть на чужую жизнь, дабы сделаться хозяином собственной. Он полагал таким образом скрыть свой позорный поступок; он был уверен, что смерть этого второго тирана сгладит все, что он сотворил, оскорбляя мать Короля, ее добродетель и ее законную власть.

Для достижения цели он предпочел скрыть свое собственное истинное недовольство Люинем и давать ему советы относительно того, как нужно править, с той же искренностью, с коей советовал ему устроить заговор против маршала; тогда малейшие детали, любые беседы, даже несерьезные, казались подозрительными. У него вошло в привычку беседовать с Люинем у привратницы Тюильри, в потаенном месте; он продолжал вести себя как прежде, сохранял прежнее выражение лица, однако в душе полностью переменился; дабы укрепить доверие к себе со стороны Люиня, он предоставлял ему необходимые уверения в своем почтении к репутации и удачной судьбе последнего. Когда он убедился, что Люинь спокоен и далек от подозрений, он запасся лошадью, которую приобрел при посредничестве де Броте и де Монпенсона, купил шпагу шириной в четыре пальца, короткую настолько, что она умещалась под сутаной, решив лишить Люиня жизни в том же месте, где был убит маршал. [408]

Пока он намеревался осуществить свой замысел, Королева послала ему известие, что ее воля совпадает с его целью; он пожелал дать ей понять, что готов отважиться на сей крайний шаг исключительно из сочувствия к незавидному положению, в коем она оказалась. Из этих же соображений он открылся г-ну де Брессьё, первому конюшему Его Величества, дворянину знатного рода, с которым он часто беседовал и который выслушивал его жалобы.

Брессьё укрепил его мужество, призывая исполнить задуманное и обещая полную поддержку; однако, вместо того чтобы сдержать слово, он вообразил, будто ему представился прекрасный случай сделать свою судьбу; он рассказал все г-ну де Люиню, столь обласкавшему его, что Брессьё даже начал сомневаться, хватит ли ему мужества достойно перенести эту ласку.

Таков стиль поведения провансальцев, которые легки на обещания, но с трудом держат свое слово; однако де Люинь превзошел всех провансальцев, вместе взятых. Он обсудил дело с Деажаном и другими персонами, заинтересованными в укреплении его власти; результатом переговоров стало решение умертвить того, кто сам замыслил преступление.

Травайль был тут же схвачен и обвинен в покушении на жизнь Королевы – почтенный предлог, дабы расправиться с опасным врагом, успокоить народ, разозленный бесчеловечными деяниями против живых и мертвых, предлог, который давал понять, что это направлено не против правления Королевы, а против тех, кто во вред государству творит беззакония, испытывая терпение и добродушие людей.

Люинь и Брессьё вопреки истине и оказанному им доверию предложили себя в качестве свидетелей против Травайля; оба сделали это в своих интересах; один с целью защитить свою жизнь, а другой – веря, что, потеряв одного близкого человека, он взамен приобретал двоих, а именно: фаворита и его любовницу. [409]

Пролив кровь несчастного, эти господа, словно язычники, скреплявшие свои союзы смертью жертв, заверили друг друга в вечной верности. Люинь полностью овладел разумом Короля, Брессьё стремился завоевать рассудок его любовницы, и оба, играя на пользу друг другу, играли судьбой государства.

Невозможно выразить чувства Государыни, когда она узнала, что один из тех, кто способствовал ее падению, на самом деле хотел освободить ее; что один из ее слуг своим вероломством помешал успешному исполнению замысла; что ее главный враг злоупотребил ее почтенным именем, дабы отомстить за свои собственные обиды. Невозможно сомневаться, что она с радостью приняла бы свободу, коей была лишена, и то, что она получила бы ее из грязных рук, не очень умерило бы ее радость; она не могла видеть без удивления, что три человека стали причиной ее падения; однако то, что один из ее слуг помешал ей подняться вновь, вызвало у нее невыразимую боль.

Смерть Травайля могла быть лишь приятна для Государыни, которая одновременно была еще и итальянкой, оскорбленной до глубины души; однако, когда она узнала, что он умер ради будущего, а не ради прошлого, став жертвой мести, а не правосудия, и что она явилась оправданием расправы над ним, а де Люинь – непосредственным исполнителем, это было для нее поводом перестать радоваться и начать страдать, сожалея, что ее имя стало причиной столь дурного дела. Но бывают времена, когда все вокруг словно сговорились, чтобы увеличить зло и уменьшить действенность целебных средств, когда судьба начинает, но не может закончить начатое, когда надежда обретает некоторую свободу, но лишь для того, чтобы сделать пребывание в темнице еще более горьким.

Сей несчастный принадлежал к сословию военных и в молодости был гугенотом; затем он стал католиком, даже капуцином, однако религия не смогла обуздать его резкий ум, [410] и пыл первого порыва со временем поугас; он стал причинять столько бед своим учителям, что они были вынуждены прибегнуть к строгости; обозленный и язвительный, в 1607 году он отправился в Рим жаловаться Его Святейшеству; там, имея в качестве противника кардинала Монополи, горячо любившего учение капуцинов, в котором он был воспитан, а также получил свой сан, он выдвинул против себя самого жестокие обвинения перед Его Святейшеством и поддержал их с таким вопиющим бесстыдством, что сей добрый пастырь, который скончался тогда же, по мнению окружающих, умер от огорчения. Наконец он получил от Его Святейшества отпущение грехов, разрешение жить так, как ему хотелось, и позволение быть священником в миру; он стал носить сутану, однако дух его был далек от духа священнослужителя, скорее он внутренне тяготел к своему первому призванию, пока в конце концов Господь, истинный судия, не выбрал для него удел быть обвиненным в смерти другого человека; в результате навета он был постыдно возведен на эшафот и колесован за грехи, коих не совершал; его тело и протокол процесса были сожжены после его смерти как недостойные упоминания впредь. Он умер раскаявшимся, однако нимало не переживая из-за бед, в коих очутился; слушая, как ему читают приговор, он протянул руку одному из помощников палача, дабы тот мог прощупать его пульс и убедиться, что он ничуть не взволнован происходящим

Но оставим этого несчастного и вернемся к Королеве, которая, проведя взаперти девять дней, 4 мая покинула Париж, чтобы снова быть запертой в другом месте, хотя и более просторном, чем то, которое она занимала в столице. Все утро ей наносили визиты: слезы навещавших были красноречивее, нежели их уста; все жалели ее, хвалили ее осторожность, столь великую, что ахи и охи принцев и принцесс не могли вызвать ее слез на глазах или иных слов, кроме как: «Если мои поступки не понравились Королю, моему сыну, они разонравились и мне самой; но однажды, я уверена, он [411] поймет, что они были направлены на его благо. Что касается маршала д'Анкра, мне жаль его душу, я сожалею о том, что пришлось сделать Королю, дабы эту душу освободить. Вы огорчаетесь из-за меня, судя обо мне по себе, но я уже давно просила Короля избавить меня от участия в его делах».

После обеда Король пришел к ней попрощаться. Когда она увидела его, сердце ее, обычно далекое от любых волнений, так сильно забилось, что слезы брызнули из ее глаз; затем она обратилась к Королю со словами, прерывавшимися рыданиями: «Господин мой сын, нежная забота, которую я проявляла о Вас, пока Вы были малы, трудности, которые я преодолевала, чтобы сохранить Ваше государство, перед Богом и людьми оправдывают меня и свидетельствуют, что у меня не было иной цели, кроме соблюдения Ваших собственных интересов. Я не раз просила Вас принять на себя заботу о государстве, но вы считали, что мои усилия небесполезны, и просили меня продолжать править; я повиновалась из уважения к Вашей воле, а также потому, что было бы низостью покинуть Вас в беде. Если Вы сочтете, что, оставив дела, я недостойна места, куда могла бы с почетом удалиться, то Вы все равно увидите, что я всегда стремилась обрести покой лишь в Вашем сердце и славе своих дел. Знаю, что мои враги превратно истолковали Вам мои намерения и мысли; однако дай Бог, чтобы после того, как они воспользовались Вашим малолетством, чтобы изгнать меня, они не постарались воспользоваться моим отсутствием, дабы причинить Вам зло. Лишь бы они не тронули Вас, а я охотно забуду, что они сделали против меня».

Король, уведомленный Люинем о том, что может сказать Королева, и наученный, как отвечать, только и ответил, что для него настал час править своим государством самостоятельно и что он всегда и везде останется ее преданным сыном.

Он разрешил всем желающим попрощаться с Королевой перед ее отъездом; двери были открыты для всех; [412] выражения лиц и манеры поведения у пришедших попрощаться с ней были различными. Кое-кто вовсе не пришел. Всех, кто явился, она встречала ровно, оставаясь почти неподвижной, и выглядела так, будто собралась на прогулку в один из своих отдаленных замков.

Она уехала четвертого числа, сопровождаемая дочерьми и всеми принцессами, провожавшими ее. При прощании с ними она так и не заплакала Это объясняли по-разному, в зависимости от того, как к ней относились: одни тем, что она была потрясена обрушившимся на нее ударом, иссушившим слезы; другие – свойствами нации, к коей она принадлежала; те, кто хорошо к ней относился, – добродетелью и силой ума

Некоторые утверждали, будто она была сама бесчувственность; а Люинь счел, что пламя мести сжигало ее сердце до такой степени, что вытеснило чувство жалости даже к самой себе; это утвердило его во мнении, что она никогда не простит его, а потому он постарался приложить все усилия, дабы помешать ей когда-нибудь вернуться к Его Величеству.

Она уезжала без внешних признаков сожаления, а большинство отнеслось к ее отъезду с радостью, поскольку маршал д'Анкр вызывал такую неприязнь у народа, что никакие беды Королевы не могли смягчить этой неприязни. Она вышла из Лувра, одетая просто, в сопровождении всех своих слуг с печатью грусти на лицах; и не было никого, кого бы эта скорбь, сродни похоронной, не потрясла бы. Видеть Государыню, незадолго до этого полновластно правившую большим королевством, оставившей трон и следующей среди бела дня – а отнюдь не ночью, когда темнота могла бы скрыть ее несчастье, – через толпу, на виду у всего народа, через сердце ее столицы, было поистине удивительно. Однако отвращение, испытываемое народом к ее правлению, было столь стойким, что в толпе даже слышались непочтительные слова, и это было солью для ее душевных ран.

Четырьмя днями ранее супругу маршала д'Анкра препроводили из Лувра в Бастилию, а некоторое время спустя, [412] по решению парламента, – в Консьержери; парламент опирался на письма Короля, адресованные двору, в которых он желал, чтобы ее, как и ее соучастников, судили в память о ее муже. Когда она вошла ночью в Бастилию, ее прибытие наделало столько шуму, что Господин Принц проснулся и, узнав, в чем дело, почувствовал облегчение от того, что избавился от такого врага, как она. Однако когда ее увезли, чтобы предать суду, Господин Принц устрашился столь кровожадного начала нового царствования.

12 мая Король приказал опубликовать указ, в коем объявлял, что министры, давшие Его Величеству дурной совет, поступили против совести; в тексте было много противоречий. С одной стороны, указ признавал верность принцев и утверждал, что они и не могли поступить иначе ввиду злобных замыслов маршала д'Анкра, использовавшего армию Его Величества, чтобы притеснять их; с другой стороны, указ свидетельствовал, что принцы вооружались незаконно и что они не должны были искать иной защиты, кроме как в справедливости Его Величества.

Его Величество прощал все деяния, совершенные принцами, возвращал им и их людям свое доброе расположение, отменял все указы, направленные против них, заключенные со времени подписания Луданского договора, и восстанавливал всех в их званиях и должностях.

Его Величество направил также послание к собранию Ла-Рошели, в котором прощал членов собрания за все, что они сделали против королевской власти, и дозволял каждому из них вернуться в свою провинцию.

Депутаты национального синода Витре явились к Королю 27 мая, чтобы засвидетельствовать радость, с которой они встретили смерть маршала д'Анкра и начало правления Его Величества. Однако их спокойствие было недолгим; 2 июня епископ Макона на открытии Генеральной ассамблеи французского духовенства, проходившей в монастыре августинцев, сделал Королю замечание о нищете беарнской епархии, а [413] также сказал, что справедливость и милосердие не могут существовать друг без друга и что, начав свое правление с деяния, которое позволило ему заслужить прозвище Справедливого, он должен теперь обратить свое милосердие к этой бедной провинции, в которой множество городков и приходов, населенных по преимуществу католиками, до сих пор не имеют священников, дабы совершать таинства; и что церковные пожертвования оказались в руках у гугенотов и были использованы на содержание министров и их коллегий.

Сие замечание привело в замешательство всех представителей так называемой религии (Автор имеет в виду гугенотов. – Примеч. пер.), постаравшихся умолить Короля оставить положение вещей таким, каковым оно являлось, и подтвердили все это еще раз в присутствии маркиза де Ла Форса, губернатора Беарна. Однако это не помешало Его Величеству постановлением от 25 июня установить католические службы по всей территории Беарна и запретить гонения на католических священников и использование церковных пожертвований; тем не менее он выделил из доходов государства более значительную часть на содержание министров, регентов, послушников, заключенных и всех остальных, кого прежде содержали на церковные средства; во исполнение этого постановления Его Величество отправил к названным беарнским церквам послание с просьбой делегировать к нему депутатов, которые будут наблюдать за исполнением указа.

Вышеназванные собрались в Ортезе, откуда отправили Королю письмо с упреком, однако упрек сей был напрасным; ибо, несмотря на все противодействие, в сентябре следующего года Король издал эдикт относительно распоряжений церковными средствами в Беарне; как мы увидим, весь последующий год исполнение этого эдикта будет сопряжено с трудностями и приведет к падению во Франции партии гугенотов. [415]

Если епископ Макона достиг цели, то и епископ Эрский добился неменьшего успеха в отношении запрета дуэлей: он так расписал этот грех и полагающуюся за него кару Господню, что Его Величество распорядился – дабы показать, что и данный эдикт будет строго выполняться, – отвезти тела дворян, незадолго до этого погибших во время поединков, в Монфокон.

Тем временем начался процесс над вдовой маршала д'Анкра; причем устроители процесса твердо решили приговорить ее к суровому наказанию. Хотели, во-первых, свести вдову маршала лицом к лицу с Барбеном, надеясь извлечь из этого какой-либо толк; ибо когда Королева, уезжая, настоятельно просила Короля и г-на де Люиня освободить Барбена, Люинь не нашелся, что ответить, кроме того, что прежде надо устроить Барбену очную ставку с вдовой маршала. Однако Моден отправился к Барбену в Бастилию, и Барбен ответил ему, что, хотя вдова маршала замышляла дурное против него и желала ему зла, теперь он готов пролить свою кровь, дабы выручить ее из положения, в коем она оказалась; и поскольку положение обоих было незавидным, он хотел бы увидеться с ней, чтобы спросить, какие свидетельства она желает привести против него, утверждая, будто он хотел отравить Королеву, как мы говорили выше.

Этот ответ, свидетельствующий об искреннем расположении Барбена к ней, заставил их испугаться, что очная ставка между ними будет способствовать скорее доказательству в пользу необоснованности обвинения, нежели увеличит груз преступлений, который приписывали им; поэтому дело рассматривали без него; Барбен прослышал об этом и язвительно заметил Модену, часто навещавшему его с целью разузнать что-либо из разговоров с ним, что ему хватило разума не встречаться с вдовой маршала, так как в ответ на ее фантазии, направленные против него, он не сможет ответить ей ничем, кроме уверения в совершеннейшем почтении. Наконец, то, что она женщина, и то положение, в коем [416] она оказалась, не могут гарантировать ей защиту от оголтелого желания покончить с нею; в постановлении от 8 июля уже объявили ее мужа и ее саму преступниками, совершившими тягчайшие преступления против божественной и земной власти, в связи с чем предали память о ее супруге вечному забвению, а ее саму приговорили к отсечению головы на эшафоте с последующим сожжением тела и головы; их дом возле Лувра подлежал сносу, а все их движимое и недвижимое имущество и драгоценности были конфискованы в пользу Короля; все, чем они обладали в Риме и Флоренции, также отходило Королю. Однако это постановление было исполнено только в части, касающейся персоны супруги маршала д'Анкра, ибо имущество, принадлежавшее этой семье, перешло к их врагам, которые в знак своего продвижения по службе решили присвоить себе все, а именно: то, что, к величайшему неудовольствию народа, зависти вельмож, ущербу королевской казны, жалобам Люиня, маршал и его супруга собирали в течение семи лет, пока Королева покровительствовала им. То ли жадность ослепила врагов маршала и заставила их забыть о том, каким образом они пытались навредить ему, то ли их неосторожность достигла высшей степени, только они не озаботились даже тем, чтобы скрыть свое мошенничество.

Всем стало ясно: эту бедную страдалицу преследовали только для того, чтобы за счет ее богатств выйти из бедности; более того, некоторые судьи покривили душой, но потом осознали, что в ущерб своей совести и доверяясь обещаниям фаворита не следует отправлять неправедный суд; главный адвокат Ле Бре сказал мне, что обвинения, выдвинутые против маршальши, столь призрачны, а доказательства столь слабы, что, когда его попросили ради чести и безопасности Короля приговорить ее к смерти, он не пожелал сделать это; однако Люинь лично заявил ему, что, если она будет приговорена к смерти, Король дарует ей жизнь; если Ле Бре обманом заставили согласиться на это, то, вероятно, и [417] некоторых других судей также. Однако один из докладчиков, Деланд, порядочный человек, остался верен закону и даже отказался присутствовать на заседании суда, как ни просил его об этом Люинь.

Основные статьи, по которым ее приговорили к смерти, были следующие: она была еврейкой и колдуньей, основным доказательством чего было то, что она принесла в жертву петуха, а также то, что родословная Короля и его братьев хранилась у нее в шкатулках.

Она действительно была взята с поличным с родословной своей Государыни и детей, коих той дал Господь. Против нее свидетельствовало то, что она прибегала к колдовству с помощью петухов и голубей.

Будет справедливым сказать, что невозможно быть уверенным в невиновности в то время, когда все ищут виновного; ибо, хотя из двух обвинений последнее достойно похвалы, так как опирается на примеры из Священного Писания, а первое вызывает сострадание, ее хотели уличить в преступлении против власти, объявив при этом колдуньей.

Известно также, что в Италии принято составлять гороскоп для новорожденных благородного происхождения, а жизнь и дела соотносятся с расположением звезд, изучаемым столь тщательно, словно Господь начертал в небесах имена тех, кому Он желает доверить управление миром. Этот обычай, скорее курьезный, тем не менее кажется им полезным как в отношении собственных судеб, так и в отношении безопасности их правителей, ибо открывает возможность войти в доверие к своим владыкам, узнав об их пристрастиях, а также характере. Это как в медицине, когда понять причину болезни означает приступить к излечению больного. Давними законами запрещено справляться у астрологов по поводу жизни государей; однако запрет сей распространялся лишь на тех, кто имел право наследования, или на тех, кто приобретал власть управлять народами. Но во всех остальных случаях подобные заблуждения в наше [418] время являются широко распространенными и никак не наказываются, поскольку если уж и самые святые законы постоянно нарушаются и нарушать их становится привычным делом, то что уж говорить о прочих.

Что касается супруги маршала, то она была скорее набожной.

Христианину пристало черпать нравственное здоровье в делах милосердия.

Откуда появился обычай, предписывающий здоровым благословлять продукты питания и запрещающий больным освящать лекарства? Крестным знамением осеняют корабли, чтобы они противостояли врагам и бурям, благословляют воду, чтобы лишить яд его силы, в деревнях устраивают крестные ходы, чтобы собрать богатый урожай.

Таким образом, вдову маршала уличили в воображаемых преступлениях. Будь она менее богатой, ее судьба была бы не столь страшной; если бы она служила менее снисходительной Государыне, она прослужила бы гораздо дольше: ее богатство привлекало к ней взгляды врагов и негодяев, эти люди, полностью располагая мыслями Короля, отправили к судьям г-на Бельгарда, который поговорил с каждым в отдельности и внушил им, что они должны приговорить ее к смерти, не думая, что ошибаются, забыв о сострадании и добродетели ее госпожи.

Когда ей прочитали приговор, она удивилась и воскликнула: «Oime poveretta!» («Горе мне, бедняжке!» (ит.)), ибо, уверенная в своей невиновности, она менее всего ожидала смерти, поскольку не ведала, что любой человек, попавший в немилость к Государю, уязвим и для закона. Тем не менее она твердо встретила смерть, совершенно покорившись Божьей воле.

С той минуты, когда она оказалась в тюрьме, ее ум, который и прежде был изранен меланхолией воображения настолько, что никто, да и она сама, не могли переносить ее [419] настроений, вдруг прояснился и стал таким здравым, каким никогда не бывал прежде; таким ее рассудок остался до конца, и она смогла понять слова из Священного Писания о том, что горе является самым целебным средством для ума. В эти дни, когда ее несчастная судьба завершалась столь ужасно, Господь излил на нее столько благодати, что она, возвысившись над естественным чувством нетерпеливости, которое было свойственно ей в течение всей жизни, проявила мужество, словно смерть была для нее неким приятным возмездием, а жизнь стала жестокой мукой.

Выйдя из тюрьмы и увидев огромную толпу народа, собравшегося, дабы посмотреть на нее, она сказала: «Сколько людей собрались, чтобы лицезреть одну страдалицу!» Немного погодя, заметив человека, которому она сослужила плохую службу при Королеве, она попросила у него прощения: столь истинным был ее стыд перед Господом, что стыда перед людьми она уже не ведала. Казалось, что Господь благословил ее чудесным образом, поскольку неожиданно все, кто собрался на казнь, стали совсем другими людьми: плакали от жалости к этой несчастной вместо того, чтобы тешить свои сердца видом жестоких мук – зрелищем, которого они сначала так желали; вместо загнанной в угол львицы толпа узрела овцу, ведомую на заклание; люди готовы были выкупить ее ценой собственной крови. Даже г-жа де Невер и ее муж, доведенные ее усилиями до края пропасти, обычно надменные, озлобленные, и те не могли сдержать слез. Вот уж поистине: она была столь же оплакана после смерти, сколь и ненавидима при жизни. Только желание соблюсти истину побудило меня сделать сие замечание, а вовсе не забота о прославлении имени женщины, одинаково несчастной и невиновной; заканчивая свои дни прилюдно со спокойствием и простотой, она заставила лить слезы тех, кто прежде жаждал ее крови.

Та роль, которую ее супруг и она сама играли в государстве, расположение, которым она пользовалась со стороны [420] Королевы, их состояние, их помпезная судьба в том театре, который называется королевством, различные суждения о них в народе и в других государствах Европы – все это обязывает нас коротко рассказать об их происхождении, недостатках, добродетелях, их жизни и смерти, стараясь как можно меньше повторять то, что уже было сказано о них выше.

Кончино Кончини принадлежал к одной из лучших аристократических семей Флоренции, как следует из книги «Прославленных родов» Сципиона Аминирато. Его отец был наставником Франческо Медичи, отца Королевы-матери.

Юность Кончино была бурной: он сидел в тюрьме, был сослан и даже одно время сделался стольником кардинала Лотарингского.

Незадолго до женитьбы Короля он вернулся во Флоренцию, не снискав себе никаких благ, ибо являлся третьим сыном в семье, обладавшей десятью тысячами дукатов ренты; и потому легко согласился отправиться в путь вместе с принцессой Марией. Леонора Галигай уже тогда благосклонно посматривала в его сторону и помогла ему деньгами – на две тысячи он приобрел лошадь, окрестил ее di rispeto (про запас (ит.)) и преподнес в дар Королю.

Спустя некоторое время по прибытии во Францию он женился на Леоноре и превратился в супруга фаворитки Ее Величества. Он был первым метрдотелем королевы, а затем ее первым конюшим. После нескольких досадных случаев, произошедших по вине его супруги, не умевшей в силу язвительности своего ума говорить с Королем почтительно, когда речь заходила о его любовных похождениях, Кончино наконец расположил к себе Его Величество, ибо был сметлив, любил игру, отличался изысканным юмором, был насмешником и умел развлекать, а кроме того, ловко прикрывал интрижки Короля и успокаивал вспышки ревности, которыми Королева изводила своего супруга. [421]

После смерти Короля его карьера продолжала складываться удачно, и он все меньше зависел от своей жены, так что в последний год был обязан своими успехами только самому себе. Он был по природе своей подозрителен, но отнюдь не такой шарлатан, какими обычно бывают итальянцы и флорентийцы, предприимчив, смел, и даже злопыхатели, которые всегда найдутся, когда речь идет о первых лицах государства, говорили, что в деле Катле и при осаде Клермона невозможно было держаться лучше.

Его обычные шутки, направленные на своих соплеменников и слуг, которых он называл cogleone (олухи (ит. )), подверглись охуждению света, который охотно отыгрывается на подобных персонах, дай только повод.

Главной его целью было взлететь так высоко, как только позволено дворянину; второй – величие Короля и Государства; третьей – снижение влияния вельмож королевства, и прежде всего Лотарингского дома. Он говорил своим доверенным лицам, что принцы крови причиняют меньше вреда открытым мятежом, нежели интригами при дворе.

Он узнал, что его супруга стала впадать в слабоумие, года за два до своей смерти, не мог не быть в курсе того, что говорили о других ее недостатках. Он вознамерился отправить ее в Каенский замок как сумасшедшую; однако Монтальто, их врач, отговорил его, посоветовав обходиться с ней мягко, удовлетворяя ее жадность маленькими, но приятными подарками и другими способами, не прибегая к крайним мерам.

Он страстно хотел сочетаться браком с м-ль де Вандом, которая узнала об этом через доверенное лицо маршала и выказала ему свою безусловную симпатию.

Он питал к министрам отвращение и среди них к канцлеру г-ну де Вильруа, командующему де Сийери, президенту Жанену, однако не смог покончить с ними, они платили ему [422] тем же. Он был разочарован в хранителе печатей дю Вере, обвинил его в невежестве и неблагодарности.

Я завоевал его расположение с первой же встречи. Он сказал тогда же кому-то из своих близких, что теперь у него под рукой есть молодой человек, способный преподать урок tutti barboni (всем бородачам (ит.)). Он продолжал уважать меня, однако его расположение полностью сошло на нет, во-первых, потому, что в моем лице он встретил отпор, коего не ожидал, а во-вторых, потому, что заметил, как доверие Королевы склоняется в мою сторону; в-третьих же, оттого, что Рюслэ сослужил мне плохую службу, не упуская случая очернить меня и Барбена.

Он понял, что отношение Королевы к нему изменилось, судя по тому, как она восприняла те два предложения, которые он донес до нее через Рюслэ: он был уверен, что она откажет в обоих случаях, но она согласилась. В первый раз он попросил назначить его пожизненным послом при Его Святейшестве; во второй – чтобы ему отказали в первой просьбе и дали Феррарскую инвеституру.

То, что Ее Величество согласилась на обе просьбы, заставило его призадуматься и настаивать на моем удалении, равно как и удалении Манго и Барбена.

Со временем накапливалось его раздражение по отношению к супруге, особенно когда не стало рядом еврея Монтальто, умершего незадолго перед этим; порой он скатывался до брани, и требовалось вмешательство Королевы.

Его супруга хотела покинуть Францию, он ни за что на это не соглашался, часто повторяя, что после того, как он был всем во Франции, ему будет лучше только в casa di domino (дом господень (ит.)), где он сможет жить в свое удовольствие. Он почти не заботился о своих родителях и соотечественниках; Франция занимала все его помыслы. [423]

Королева и его супруга боялись, что их сглазят или отравят. Их мания достигла такой степени, что они опасались показываться на людях и избегали чужих взглядов.

Страсть к игре была его единственным развлечением в последние годы жизни; любовь оставляла его равнодушным; он мучился грыжей, так что невольно воздерживался от греха. По природе своей он был свободолюбив, обходителен, снискал привязанность со стороны немногочисленных друзей; его слуги всегда видели в нем своего господина, он достиг такой степени величия, которая обеспечивала ему постоянную любовь окружающих, а также их верность.

Пороки, отличающие представителей его нации, не проявились в нем; убийство Прувиля было скорее вынужденным, ибо сей вопрос не представлялось возможным решить полюбовно.

Что касается супруги маршала, ее звали Леонора Гай; дабы скрыть свое низкое происхождение, она изменила фамилию. Отец ее был столяром, мать – кормилицей Королевы; таким образом, она являлась молочной сестрой Ее Величества, старше той месяцев на пятнадцать или двадцать. Они росли вместе, с годами их дружба крепла: ее верность, заботливость, стремление услужить госпоже не знали себе равных; та платила ей нежной привязанностью, к тому же она так хорошо разбиралась в том, что увеличивает красоту девиц – нарядах и украшениях, что ее госпоже казалось, будто другой такой же не сыскать в мире и что, если она потеряет эту, замены ей не найдется.

Это привело к тому, что она знала все секреты своей повелительницы. Великий Герцог ничуть не сожалел о том, что рядом с его племянницей находится такая девушка; ответы Марии принцам, желавшим побеседовать с ней, были подсказаны ей Леонорой, а Леонора внушала ей именно то, что желал услышать Великий Герцог, который таким образом направлял мысли племянницы. Наконец, в течение долгого времени храня ее, как сокровище, которое он обещал [424] всем, но никому не отдавал, он понял, что далее удерживать девицу без ущерба для ее репутации нельзя – она достигла двадцати семи лет, – и тут представился самый благоприятный случай устроить ее судьбу: ей сделал предложение Генрих IV, искавший мира в своем королевстве после одержанных побед. Леонора отправилась вместе с ней и стала приближенной Ее Величества Королевы Франции, храня достоинство королевы в сердце: бедный мотылек, не убоявшийся огня, который неизбежно должен был опалить его крылья, поскольку был неотделим от того сияния, которое сопутствовало новому положению ее госпожи.

Прибыв во Францию, Леонора немедленно была признана фавориткой Королевы, которой без особого труда удалось добиться согласия на это у Короля. Склонность к Кончино, зародившаяся в душе Леоноры еще во Флоренции, вкупе с недоверчивостью к французам привели к тому, что она вышла замуж за Кончино, ставшим первым метрдотелем Королевы; сама же Леонора была ее фрейлиной.

Во всех огорчениях, испытываемых Королевой из-за любовных связей Короля, она оставалась так тесно связанной с нею дружескими узами, что ни Королю, ни ее супругу не удавалось заставить ее смолчать или помешать с издевкой обо всем рассказать Королеве, когда они невольно своим поведением оскорбляли ее; несколько раз ее чуть было не отправляли обратно в Италию – вместе с супругом. Это отнюдь не вредило ей в глазах ее госпожи, которая после смерти покойного Короля стала в качестве регентши распоряжаться огромным королевством; вследствие чего и Леонора, и ее супруг взлетели на вершину власти, заняв такие должности, которые до них и не снились чужестранцам.

Она держалась на вершине славы с такой простотой, что не заботилась о том, будут ли считать основным действующим лицом ее или ее супруга, хотя именно она была главной причиной и основой их удачного продвижения вверх, и потому, что именно ее любила Королева, и потому, что [425] пламя честолюбия ее супруга заставляло его поступать столь рьяно и неосторожно по отношению к Королеве, что порой маршалу не хватало необходимой ловкости, дабы достичь чего-то желаемого, она же легко доводила дело до конца; она не сообщала Королеве о своих замыслах, не подготовив ее заранее, не подослав к ней одного за другим нескольких бывших на ее стороне лиц; кроме того, она использовала и министров, что нередко оборачивалось против них самих.

С самых первых своих шагов, скорее по причине низменности своего ума, которая определялась незнатностью ее происхождения, чем умеренностью ее добродетелей, она более стремилась к богатству, нежели к почестям, и какое-то время сопротивлялась неумеренным аппетитам супруга – помимо указанной причины, она еще опасалась, как бы он не стал презирать ее.

Величие Королевы, желавшей, чтобы роль ее ставленников в государственных делах была соотносима с ее собственными могуществом и свободолюбием, а может, и злая судьба, устилавшая розами их путь, ведущий к падению, привели к тому, что их желания были полностью удовлетворены и они получили все, о чем могли мечтать, – богатство, титулы, должности.

Однако росло недовольство ими: принцы, вельможи, министры, народ ненавидели их и завидовали им. Первой лишилась былой смелости и стала подумывать о возвращении в Италию Леонора; ее супруг не желал сего, однако вынужден был пойти на это как на крайнюю меру – когда понял, что Господин Принц оставил его; однако и он отрекся от Господина Принца после его ареста в отличие от своей жены, которая и впредь сохраняла ему преданность.

Разногласия и домашние ссоры с супругом, чьи устремления были противоположны ее собственным и пожеланиям окружающих, так подействовали на нее, что она лишилась здоровья, разум же ее пошатнулся: ей стало казаться, что все, кто смотрит на нее, желают ее сглазить; она впала в такую тоску, что не только отказывалась беседовать с [426] кем-либо, но и почти не виделась со своей госпожой; когда же встречались, то Леонора разражалась бранью, называя ее despietata, ingrata (безжалостная, неблагодарная (ит.)), и когда ей случалось разговаривать с ней, она чаще всего называла ее глупой.

Известие, что супруг решил отделаться от нее и уже подумывает о новой женитьбе на м-ль де Вандом, добила ее окончательно. Поначалу маршал скрывал свои намерения, нанося ей краткие визиты по вечерам, одаривая маленькими подарками и далее позволяя, как говорили, некоему синьору Андреа, неаполитанцу, находиться возле нее и развлекать ее своим пением и игрой на музыкальных инструментах. Однако в конце концов он почти совсем перестал ее навещать, тем более что уже не зависел от нее, и оба они воспылали такой ненавистью по отношению друг к другу, что общались не иначе как взаимными проклятиями – скрытый знак несчастья, которое должно было свалиться на их головы.

Они были бы счастливы, если б прожили в согласии и любви, если б супруг благосклонно внимал советам жены, внушающей ему, что он поднял слишком большой парус для их маленького суденышка, и был бы способен спуститься с небес, куда взлетел из самых низов, – или же если б жена, толкуя со всей простотой желания своего супруга, не угадывала в них дурных намерений против себя и смирилась, что ее племянница должна выйти замуж за Люиня, чем бросила бы священный якорь блуждающей судьбы в порту благоденствия.

Однако Господь, узревший в их поступках соблюдение ими собственных интересов вместо службы Государыне, пожелал, чтобы эти тщания стали причиной того, что их общее благо оказалось разрушено, а жизнь обоих оборвалась.

Думали, что преследование вдовы маршала должно было завершиться вместе с гибелью несчастной; однако сколь сложно измерить незаконно приобретенную власть, столь же трудно развеять злобу по отношению к той, которая превратилась из служанки в госпожу. [427]

Известие о ее кончине повергло Королеву, находившуюся в Блуа, в глубокую скорбь, а по злу, причиненному фаворитке, можно было судить об отношении к ней Короля.

Слуги, оставшиеся при дворе, говорили теперь о ней только плохое, но их слова мало кто выслушивал со вниманием. Те, кто поторопился завладеть ее богатствами, получили ее долги; если кто-либо, движимый состраданием к ее участи, произносил несколько слов в ее защиту, их отзвук доходил до ушей опасавшихся ее, и они начинали сравнивать сии слова с преступлением и противлением королевской воле, заявляя, что она обладает таинственным даром привлекать на свою сторону умы и сердца, просто жалевшие ее, повинуясь голосу разума.

Я сопровождал Королеву на выезде из Парижа, сострадая ее печалям, и не мог принять того, чем ее враги хотели одарить меня. Мне требовалось письменное разрешение Короля ехать вместе с Государыней, поскольку я опасался, что завистники сочтут меня виновным в пристрастии к ней, и то, что я сделал по собственной воле, будет свидетельствовать против меня. Я хорошо знал, сколь сложно удержаться от порицаний и зависти окружающих, находясь возле Королевы, однако надеялся вести себя искренне и простодушно, дабы рассеять злобу, которую вызвал своим поступком; для достижения сего я обратился напрямую к Королеве, прося ее послать за отцом Сюффраном, далеким от происков и интриг, человеком жалостливым и простым, не позволявшим себе высказываться перед Королевой без крайней необходимости. Тем не менее добрый священник явился не тотчас, как его позвали, а лишь спустя несколько месяцев.

Как только мы добрались до Блуа, я поспешил уверить г-на Люиня, что он не будет иметь поводов быть недовольным Ее Величеством и что все ее помыслы лишь о благе Государя, что случившееся больше не занимает ее мысли и что она совершенно оправилась от потрясения. Позже я время от времени отправлял ему отчеты о поступках Королевы, чтобы у него не было никаких сомнений в ее лояльности. [428]

Королева поставила меня во главе своего Совета, однако я не желал соглашаться на эту должность без позволения Его Величества.

Я призвал г-на де Ла Кюре в свидетели, объявив ему, что принял на себя честь служить Королеве и не соглашусь теперь ни на какую должность, предлагаемую мне Королем; что г-н де Люинь имеет возможность убедиться в этом; и что если он рассмотрит мое поведение сам, не уповая на суждения пристрастных людей, то не сможет ни в чем меня обвинить; что поступки Королевы так чисты, что если ей будет приписан некий дурной поступок, то его нужно скорее отнести не к ней, но к ее былому окружению; что я уверен: Король доволен ее правлением, равно как и действиями тех, кто находится возле нее; и что для себя я не желаю иного удела, кроме как быть в ее тени, открывая глаза лишь для того, чтобы видеть светлые поступки Ее Величества и тех, кто, служа Королю, служит и ей, закрывая свои уши перед любыми наговорами.

Однако эти предосторожности не могли помешать дурному отношению ко мне, недостаток искренности пугал вельмож во мне менее всего: их страх произрастал из их собственных преступлений, и они опасались, что им не хватит ума в той степени, в которой им меня наделил Господь. Из писем я узнавал, что они наговаривают Королю на меня; они уведомляли меня, что в любую минуту перестанут доверять мне, считая меня интриганом; что г-н де Люинь попытался доказать лживость этих обвинений, заставив замолчать обманщиков и распространителей сих слухов, однако я узнавал также, что он не может достичь цели; в другой раз до меня дошли слухи, что в окружении Королевы возникли происки и дурные замыслы, однако слухам этим Король и Люинь не поверили; все это заставляло меня быть начеку – из опасения, что именно так к нам придет несчастье.

Я отвечал, что обязан Королю головой, умоляя пресечь любые сплетни и наговоры, и если бы я не смог убедить его, то тем не менее постарался бы изыскать средство доказать это; что я хочу от них только одного: чтобы они полностью [429] доверяли мне, пока я нахожусь возле Королевы; и постепенно мои враги отступились от меня; я говорил им, что и речи быть не может о заговоре против Короля; что я отвечаю жизнью за свои слова; что не в моих силах предотвратить проклятия со стороны, однако мои действия доказывали г-ну де Люиню, что он судил обо мне справедливо, и должно пристыдить тех, кто против совести свидетельствовал, будто я приношу вред; что я был атакован со всех сторон, но, вооруженный своей невиновностью, вынес все с терпением; что я сильно уязвлен тем, что мне приходится повсюду защищаться от различных влиятельных лиц; что подобное отношение раздражает благородных людей, не видящих иной цели, кроме цели служения своему Государю, притом его честь постоянно оказывается предметом соглашения; но меня утешает то, что я знаю мнение Его Величества и г-на де Люиня обо мне и уверен, что конец венчает достойное дело; что, возвысив меня, Королева таким образом наделила меня завистниками и врагами; что намерения, которые я использую ради служения Королю, рождают и иные подобные, и если сильные мира сего желают добиться того расположения, коего я добился у Королевы, то делают это с целью использовать его иначе, нежели я, хотя это не представляется возможным, поскольку разум Ее Величества настолько склоняется в сторону спокойствия и желания служить Королю, что ни один человек не сможет этому препятствовать.

Маршальша отправила к Королеве капитана Бенша, долгое время находившегося при маршале; однако, испугавшись разгневать всех вышеназванных господ, Ее Величество не ответила. Затем герцог Монтелеонский пожелал, чтобы императорский посол, видевшийся с Королем, навестил Королеву в Блуа и написал об этом; Королева сказалась больной и не стала встречаться с ним.

Все это не удовлетворило их; любой ценой они желали удалить меня от Государыни; однако их робость и неизобретательность, вызванные страхом, помешали им принять решение приказать мне устами Его Величества оставить [430] Государыню. Все их ухищрения прибавили к их недостаткам еще и дерзость; они решили отправить моему брату гонца, дабы он тут же отписал мне, прося уехать. Так он и поступил; я поверил ему и рассудил, что лучше будет опередить их, и отпросился у Королевы на некоторое время в Курсэ – приход, который был у меня возле Мирбо; они нашли повод отправить мне туда 15 июня письмо от Короля, в коем Его Величество заявлял, что доволен моим решением удалиться в свое епископство, и велел оставаться там или в одном из моих бенефициев до тех пор, пока он снова не призовет меня.

Я ответил, что не имею иных намерений, кроме службы Его Величеству и повиновения его приказам и мне нечего добавить, кроме того, что я со священным трепетом повинуюсь его желаниям; что я рад дать Его Величеству доказательства своей привязанности и верности, ибо это всегда являлось целью моего служения ему; что я прекрасно знаю: некоторые люди убеждают его в противоположном, однако Его Величество изволит понимать мои поступки, и недоброжелателям никогда не добиться исполнения дурных замыслов; что я верю: поступая так, как я поступал, я избегну порицаний, а мои действия будут одобрены даже теми, кто желал мне зла; и что, не достигнув пока сего счастья, я буду пытаться стяжать его, продолжая с прежним рвением совершать благие дела, дабы обвиняющие меня в дурных деяниях невольно закрыли рты; и что я умоляю Господа не относиться ко мне милосердно, если я хотя бы однажды помыслил или сделал что-либо вопреки своему долгу.

Когда Королева узнала о моем удалении, она отправила к Королю епископа Безьерского с поручением передать следующее: она не может смириться с тем, что меня удалили от нее только для того, чтобы сделать ей неприятное и вопреки ее пожеланиям удержать меня; она заявила, что очень удивлена, ибо знала: в течение всего этого времени я не давал повод быть удаленным; что ее окружают подозрительные люди, уверенные, будто в мыслях матери есть нечто против ее сына; что если Его Величество желает показать, что не [431] доверяет этим наговорам и не стремится умножать их, то она умоляет его не поступаться его собственной славой и вернуть меня к ней; что эта просьба – одна из самых больших, с коими она только могла к нему обратиться: выполнив ее, он явит себя послушным сыном, а его враги не смогут оскорбить ее, заявив, что она лучше умрет, нежели станет терпеть, и ее разум сможет отдохнуть – а именно отдыха она желает всеми силами, ибо после того, как она правила во всеобщее благо, она более ни в чем не нуждается в этом мире.

Она посылала письмо за письмом и к г-ну де Люиню, убеждая его, что его поведение доказывает одно: он не доверяет – и даже не мне, но ей самой; что он поступает как человек, воображающий, будто она намеревается использовать меня, дабы смущать умы, а в подобном случае мое отсутствие будет даже полезнее, нежели мое присутствие; что, желая навести порядок в своих собственных делах, она хотела бы видеть меня рядом с собой, зная, что я буду ей полезен, и не усматривая в моем присутствии ничего, что может дать повод тем, кто, руководствуясь злобой, измыслил нечто подобное, хотя и уверен в обратном; и если окажется правдой, что я задумывал что-либо дурное, находясь возле нее, она лично ответит за мои поступки, предав себя в руки Короля тогда, когда он этого пожелает; что никому не пристало судить о ее будущих намерениях и наказывать кого-то до совершения преступления; что не должно предпочитать чье-то злобное отношение ее верности, иначе она будет вынуждена поверить, что ей не на что надеяться, кроме беспристрастного закона; что она убедится, будто все это время он относился к ней предвзято, веря ложным слухам, и тогда она в свою очередь будет вынуждена выразить свое недовольство и решится просить у Короля позволения уехать из королевства, дабы не давать повода слухам, будто она плела заговоры, в чем ее хотят обвинить; что, поскольку Король имеет честь доверять ей, он обязан показать, что не смущается верить некоторым неприятным ему персонам ради спокойствия собственной матери, нуждающейся в отдыхе и [432] покое, предпочитая их всему остальному; однако она не может получить ни то, ни другое, пока Король внезапно меняет свои решения; что, наконец, если он не может избавиться от сомнений, что я якобы подготавливаю почву для смуты, она даст ответ Королю сама, и что ответа Королевы вполне достаточно, дабы спасти преступника, и что она, не желая отпускать меня домой без какого-либо предлога, тем не менее предоставила мне отпуск на неделю и теперь посылает ко мне с тем, чтобы я вернулся к ней уже завтра.

Эти страстные и одновременно полные разумных доводов письма не привели ни к чему: она не получила прямого отказа, но дело затянулось, и Люинь передал ей, что Королю наговорили про меня столько дурных слов, что он не может согласиться на мое присутствие возле нее; что с цепи спустили всех собак, причем это были не пустые угрозы; что Король не верит ничему из услышанного, но тем не менее многие сошлись во мнениях, что Королю необходимо дать отдохнуть.

Похожей монетой де Люинь отплатил и мне за те письма, которые я посылал ему: он отвечал, что многим обязан мне, обещал помочь, сетовал, что враги причинили мне столько зла, печалился, что не может рассеять тучи, сгустившиеся надо мной, однако обещал, что сделает это и вымолит для меня у Короля позволение вернуться. То же самое мне писал Деажан и его приближенные, одновременно отправляя к Королеве просьбы поговорить обо мне с Королем; однако они советовали ей не настаивать на том, что она горячо желает вернуть меня, ибо со мной поступят так же, как и в прошлый раз.

Королева со своей стороны торопила меня увидеться с ней, дабы убедиться, что подозрения Короля, высказываемые им в письмах, были ложными; однако я не желал делать сего, ибо знал, что мои действия могут повредить ей, и хотел явить пример безусловного повиновения, чтобы заставить поверить всех, что мои предыдущие поступки были искренними. [433]

В течение шести оставшихся месяцев этого года я постоянно защищался от клеветы и ложных обвинений в свой адрес, и наконец меня вынудили удалиться в мое епископство.

Я надеялся, что во время моей встречи с Королевой будет присутствовать маршал де Витри, которого я просил об этом через две недели после смерти маршала д'Анкра: он обещал мне выполнить мою просьбу. Однако оказалось, что г-н де Люинь собирался сам назначить коменданта Бастилии, что было прерогативой Королевы; де Витри претендовал на это место, ибо, являясь лейтенантом, он уже занес ногу для шага вверх; я решил, что он желал таким образом служить Королеве, которая, уступив, доверила назначение на этот пост Люиню. Де Витри оказался решительно настроен против меня; он не только перестал быть моим другом, но – как будто я нанес ему великую обиду – проявил явный интерес, пытаясь овладеть теми средствами, которые использовались для ускорения моего падения.

Пока я был в Курсэ, случилось так, что отец Арну произносил проповедь перед Королем, направленную против символа веры гугенотов; четыре министра Шарантона обратились к Королю с неким текстом, в котором, якобы защищаясь от слов отца Арну, обращенных против их ереси, они говорили с Королем неподобающим образом и множество раз повторили ругательства и наветы против Божьей Церкви. Светское правосудие приняло некоторые меры, и Король своим повелением от 5 августа отверг это письмо, а также запретил своим министрам в будущем, без особого на то позволения, принимать подобные послания.

Однако, видя, что в духовном плане не сделано ничего, дабы найти средство против зла, зароненного в души после чтения сего вредного текста, на что гугеноты очень надеялись, хвастаясь, что католики не смогут защититься, я использовал свое пребывание в одиночестве, дабы сочинить им ответ, а поскольку в течение долгого времени я был отвлечен [434] от исполнения своих обязанностей пастыря, то взялся за работу с таким рвением, что через шесть недель закончил сочинять его.

Сей поступок вызвал у окружающих уважение ко мне, а у иных – даже зависть; и хотя стало ясно, что никакие дурные помыслы не занимают мою душу, мои враги тем не менее не переставали опасаться меня и старались помешать моему возвращению.

Самым печальным в положении Королевы было то, что большинство тех, на кого она более всего надеялась, осыпая их в период своего могущества деньгами, должностями, титулами и почестями, теперь крайне резко выступали против нее – из опасения, что их лишат всего того, чем она пожаловала их: среди людей, низких душой, такое поведение является обычным, однако недостойным истинного мужества.

Ее лишили пользования частью того, что она имела; если вдруг оказывалась вакантной какая-либо должность, ей не позволялось награждать ею своих слуг; если освобождался какой-либо пост в областях, коими она распоряжалась, то его отдавали тем, кого она любила менее всего, стремясь как можно сильнее оскорбить ее.

Мало того, вместо меня к ней приставили г-на де Руасси, одного из тех, кто желал падения преследуемых министров. Это было сделано против ее воли, дабы он шпионил за всеми ее делами.

Он отмечал всех, кто входил к ней; никто не мог побеседовать с ней без того, чтобы он не осведомился о теме беседы; он приставлял к ней ненавистных ей слуг; таковы были заслуги г-на де Руасси, делавшего все ради славы недругов Государыни; те, кого мы более всего уважаем, чаще всего способны втереться к нам в доверие, и те, кого мы считаем лучшими друзьями, могут служить орудием чужих низменных страстей. Он вознамерился окружить Королеву людьми, коим она была безразлична; то, что они были бесстрастны по отношению к ней – от природы или по приказанию, – [435] в какой-то мере делало их преступниками. Желание добиться многого на этом пути толкало разных людей свидетельствовать против нее; они получали требуемое, использовали любые средства; предпринималось многое, чтобы обесславить ее и даже объявить преступницей; находились скверные слуги, которые вместо нее заботились лишь о себе: осведомившись о ее самочувствии, они сразу же покидали эту добрую и великую Государыню – вот преступление, которое нельзя простить; если кто-то из слуг желал оставить должность, занимаемую при ней, другие вовсе не собирались страдать от этого, если только подобное намерение не исходило от одного из них.

Барон де Темин пожелал уволиться с поста капитана ее гвардейцев; барон дю Тур, верный и преданный человек, согласился с ним в необходимости получить награду за службу; они не отважились говорить прямо, в обход г-на де Руасси, и напомнили ему о пенсии в две тысячи экю, соответствовавшей этой должности, на которую, впрочем, они не соглашались, и дали ему понять через президента Жанена, что хотят переговорить с ним по этому поводу; барону ответили, что он слишком явно служит Королеве-матери, на что тот смело возразил, что до самой смерти останется ее верным слугой, даже если узнает о том, что все обвинения, выдвигаемые против нее, справедливы.

Монсеньора лишили присутствия г-на де Брева только потому, что последний выражал свою преданность Королеве, доверившей ему образование Монсеньора, о чем распорядился сам покойный Король. Г-н дю Вер, следуя королевской воле, заявил г-ну де Бреву, что желание удалить его исходит от Монсеньора, и вовсе не потому, что Король чем-либо недоволен, но в силу причин, объяснять которые он не намерен.

Короли действительно не обязаны разъяснять решения, которые принимают; в сей привилегии и заключается их величие; в те времена, однако, этим злоупотребляли. [436]

Королева узнала об этой отставке и тут же рассудила, что от ее сына хотят удалить человека, отмеченного самим покойным Королем; она опасалась последствий произошедшего, но тем не менее говорила о случившемся столь спокойно, что ответ, который она дала г-ну де Бреву, попытавшемуся оправдаться, перед ней, был таким: Король хотел только одного – облегчить его старость, избавить от забот в столь дряхлом возрасте, в коем находился г-н де Брев. Однако от нее добивались только одного: признания, будто она плохо справлялась с ведением государственных дел и растеряла то, что должна была сохранить.

Самые разные люди приходили к ней, чтобы убедить ее написать Королю письма с подобными признаниями. Моден был выбран в силу своего красноречия; прежде чем поехать к Королеве, он отправился к Барбену и сказал ему, что Люинь желает примириться с ней и, дабы начать примирение, отправляет к ней его от лица Короля, однако он сам не отваживается предпринять эту поездку, поскольку незадолго перед этим Королева заявила, что есть четыре человека, которых она никогда не простит: Люинь, Витри, Орнано и он.

Барбен, уверенный в том, что ему говорят правду, принялся убеждать того совершить эту поездку, рассказывая, с какой легкостью, идущей от природного великодушия, Королева прощает своих недругов и что он сам рад тому, что г-н де Люинь озаботился его собственным положением и отправил к нему, ожидавшему милости от Короля, посла; что Королю надоело дурное обращение с его матерью и нет места на земле, где такое бы допускалось; ибо хотя Королева и не была чувствительна к оскорблениям, которые слышала в свой адрес, ее притесняли; если же, напротив, к ней стали бы теперь относиться иначе, она перед лицом всего мира не рискнула бы явить свои дурные замыслы, ежели, конечно» таковые у нее были.

Моден сделал вид, будто принял его доводы. Через несколько дней после этого разговора он сказал ему, что [437] принял решение ехать, и попросил у него рекомендательное письмо к Королеве, которое и получил. Королева приняла его со всевозможной благосклонностью – была приветлива и оказала ему почет, он же в награду, настолько, насколько мог, развратил ее слуг и сделал большинство из них подчиненными Люиня, получавшими от него жалованье и шпионившими за Королевой; но хотя он пустил в ход перед Королевой все свое красноречие, он не смог убедить ее сделать что-то, недостойное ее мужества, или признать, что она плохо служила Королю; он упирал на ложное примирение, которое должно было выставить ее виновной.

По возвращении Модена перед Господином Принцем блеснул лучик надежды на освобождение; 15 сентября он был переведен из Бастилии в Венсенский замок, в коем лучше дышалось; помещение, где его теперь содержали, было не таким тесным; однако у пленивших его и в мыслях не было освобождать его – напротив, они полагали, что могут чувствовать себя спокойно, только отделив Королеву от него.

Моден однажды поведал Барбену в Бастилии, что Господин Принц рассказал ему, будто Королева хотела освободить его вскоре после ареста, однако на таких постыдных условиях, что он не согласился на это. Моден прямо заявил Барбену, что из всех деяний, коими замечательно правление Королевы, сей поступок является наиболее важным и что не нужно было и препятствовать его исполнению. Принца же переводили из одного места в другое для того, чтобы не повторить ошибку, едва не совершенную в самом начале, когда, еще не уверенные в том, что будут властвовать, они доверили охранять его Персану.

Итак, они сделали вид, что доверили надзирать за ним барону де Персану, коего поместили в донжоне Венсенского замка, тогда как на самом деле стерегли его сами с помощью полка г-на де Кадене.

Госпожа Принцесса, которая с позволения Короля находилась возле супруга с начала июня, переехала вместе с ним, [438] надеясь благополучно разрешиться от бремени; однако судьба распорядилась так, что роды начались раньше положенного срока.

Пока одних переводили из тюрьмы в тюрьму, другие получали все новые почести и звания; ибо в том же самом месяце г-н де Люинь сочетался браком с дочерью герцога де Монбазона и получил должность королевского лейтенанта в Нормандии – должность, ранее принадлежавшую маршалу д'Анкру, – а также все его недвижимое имущество, сосредоточение которого под властью Короля только ускорило его попадание в руки Люиня. Все вокруг превозносили его; однако поскольку ему было нечем подкрепить хвалебные отзывы, его сравнивали с иудейским царем Агриппой 155, бывшим фаворитом императора Калигулы, преемника Тиберия, принимая во внимание бесславный конец сего царя, которого Господь покарал, ему таким образом прочили быстрый закат его звезды.

Тем временем Барбену, находившемуся в Бастилии, отвели очень тесную камеру под тем предлогом, что, если дать ему более просторную камеру, того же потребует и Господин Принц. Он же просил перевести его в другое помещение. Ему ответили согласием и позволили его слуге навещать своего господина в любое время. Персан и Бурнонвиль, замещавший первого в его отсутствие, относились к нему весьма бережно, надеясь таким образом несколько смягчить гнев Королевы, которая – как они считали – негодует; однако Барбен попал в западню, расставленную ему несчастливой судьбой и приведшую к краю пропасти, от чего его уберегло лишь Божье милосердие и чудо, как мы увидим в описании событий следующего года. Ибо, увидев, что ему предоставили больше свободы, и узнав, что Королева постоянно обращается к Королю, прося за него, Барбен отправил ей письмо с благодарностью за оказанную доброту.

Ему позволили сделать это, запретив многое другое; а сами тем временем связались со своими сторонниками в [439] окружении Королевы и предупредили их о необходимости быть начеку и внимательно следить за получением писем,

Барбен отправлял письма со слугой; их перехватывали и доставляли г-ну де Люиню, который снимал с них копии, снова запечатывал и переправлял Королеве; с ее ответами он поступал точно так же; из того, что Государыня открывала Барбену, он узнавал многое о ней самой.

Лишь первое письмо Барбена Королеве было честно передано слугой в ее руки. Она ответила, что ей тяжко пребывать в таком жалком состоянии; что она решила умолять Короля позволить ей вернуться; но прежде хотела бы знать его мнение, но рядом с ней нет никого, кому бы она могла доверять. Барбен не советовал ей делать это теперь, поскольку в это самое время, 4 октября, были отправлены грамоты для созыва 24 ноября в Руане ассамблеи дворян; и если бы Королева передала свою просьбу в эти дни, ее враги, большинство из которых должны были собраться там, заявили бы, что она сделала это намеренно, дабы воспользоваться ситуацией и возбудить смуту в государстве.

Пока все это происходило во Франции, в июне император Матиас приказал назначить своим преемником в королевстве Богемия собственного шурина, эрцгерцога Фердинанда, к коему немецкие протестанты относились с большим страхом из-за того, что он изгнал их из принадлежащих ему территорий. Его назначение стало причиной созыва ассамблеи в Эльбрунне, на которой они объединились против католиков, несмотря на то, что император Матиас пытался отговорить их от такого шага.

Папа приказал опубликовать в Риме юбилярий о том, что необходимо Церкви, о преследовании еретиков, о согласии и союзе принцев-католиков.

Курфюрст Саксонии, то ли под впечатлением этого юбилярия, то ли давно дожидаясь случая, приказал с 31 октября по 2 ноября отпраздновать столетнюю годовщину опубликования Лютером в Вюртемберге первых тезисов против [440] индульгенций Его Святейшества 156; по этому случаю были отчеканены золотые и серебряные памятные монеты с соответствующими надписями.

Так же поступили и остальные лютеранские города Германии, а также гейдельбергские кальвинисты, отмечавшие в этот день свой собственный праздник.

В Италии тем временем шла жестокая война между испанским королем и герцогом Савойским; а в Далмации – между венецианцами и эрцгерцогом Фердинандом.

В начале описываемого года маршал де Ледигьер вступил с войсками в Пьемонт и взял сначала города Сен-Дамьен и Альбу со стороны Монферрата, тогда как со стороны Наварры принц Пьемонтский отвоевал у принца де Мажерана, союзника Испании, города Мажеран и Кревкёр – в последнем находился большой отряд испанцев. В этих столкновениях был убит дон Санче де Луна, наместник миланского замка, – событие, повергшее в изумление всю испанскую армию, а также всех ее союзников в Италии. Однако внутренние волнения во Франции, заставившие маршала де Ледигьера возвратиться в Дофинэ, подрезали крылья сему блестящему начинанию и вынудили принца Пьемонтского перейти к обороне; он защищался столь неудачно, что его город Версей, осаждаемый с конца мая доном Педро Толедским, 25 июля был вынужден сдаться и открыть ворота перед испанцами, заполонившими Пьемонт.

Хотя этот город был вскоре взят, ему легко можно было бы помочь, если бы герцог Монтелеонский не раструбил на две страны, что город взят, и этим пробудил гордость в герцоге Савойском, пожелавшем отправиться туда, обещая, что Король возвратит город. Но когда стало ясно, что они желают не вернуть город, а захватить новые земли и готовятся к осаде Аста, Король приказал маршалу де Ледигьеру немедленно оставить горы; он отправил туда герцога де Роана и графа де Шомберга с полком ландскнехтов, воевавшего против принцев; таким образом, там собрался весь цвет [441] французской знати, насчитывавшей вместе с войсками герцога Савойского десять тысяч пеших воинов и две тысячи всадников. Они вступили в Аст, вознамерившись согнать испанскую армию с насиженных мест, которые она занимала в окрестностях города.

Первого сентября они атаковали Фелизан, где находились две тысячи трентцев, и на следующий же день взяли город благодаря мужеству французов, которые, опасаясь, что их захотят опередить, не дожидаясь приказа, преодолели ров, взобрались на вал, доблестно сражаясь со всеми, кто оказывался у них на пути, и захватили город, в коем им досталось одиннадцать вражеских знамен. На следующий день они продолжили наступление, захватили еще два знамени, а 4 сентября осадили Нон, в котором засели две тысячи человек из армии неприятеля, и 7 сентября взяли его; они гнали вражескую армию прочь от Аста к Танаро.

Все эти подвиги немного охладили дерзкие поползновения дона Педро и дали повод заключить 9 октября договор при Павии, статьи коего были предложены Мадридом и одобрены Парижем. По этому договору состоялась реституция пленников и захваченных до и после заключения договора в Асте городов, герцогу Савойскому предложили разоружиться, что он и сделал, вернув все захваченные им города. Дон Педро должен был снова ввести туда свои войска в течение ноября, согласно условиям договора в Асте. Тогда же было объявлено о прекращении боевых действий в Пьемонте и Миланской области. Однако выполнение всех взаимных обязательств и примирение было делом будущего, о чем мы скажем в свое время.

Распря между венецианцами и эрцгерцогом Фердинандом завершилась, эрцгерцог пообещал изгнать из своих земель тех ускоков, которые оказались замешанными в последних волнениях, а также тех, кто занимался пиратством, обещая отправить их в город Сенью под присмотр немецкого губернатора – человека достойного, который мог бы удержать их в [442] повиновении. Их корабли были преданы огню. Впрочем, война продолжалась вплоть до начала следующего года.

Тем временем 4 октября ассамблея дворян открылась; Король и все депутаты собрались в Руане. Продлилась ассамблея до 26 декабря. На ней было сделано множество отменных предложений по обустройству государства; однако толку никакого все равно не вышло, поскольку цель ассамблеи была иной, к тому же все было организовано таким образом, что не имелось никакой возможности принимать мудрые и обдуманные решения.

Основным замыслом де Люиня было обрести поддержку у депутатов данному им Королю совету убить маршала д'Анкра и удалить Королеву-мать. Его заботы не простирались далее.

И все же одна замечательная вещь на ассамблее случилась: парламентарии заявили о своем желании опережать дворянское собрание по важности своего положения, дабы вместе с принцами, герцогами, пэрами и офицерами короны давать Королю советы, необходимые для блага государства.

Г-н де Люинь, не желавший ссориться с парламентариями, нашел способ примирить стороны: поставить дворян возле Короля и Монсеньора означало уступить свои места членам парламента.

Во время ассамблеи в возрасте семидесяти четырех лет скончался г-н де Вильруа, которого судьба несколько раз пыталась удалить от двора и которому всегда удавалось удержаться благодаря своей мудрости. Последние годы, желая обратить его к себе, Господь также пытался отъять его от государственных дел, но так и не победил его честолюбия, пока наконец не наслал на него болезнь, уничтожившую его в течение тридцати часов и исторгшую из его уст слова, свидетельствующие скорее в пользу его заблуждений, чем мудрости: «О мир, как ты обманчив!»

Он стал государственным секретарем в 1566 году, в правление короля Карла IX, и со славой сохранял за собой эту должность до дня Баррикад, после которого король Генрих III [443] отправил его в отставку. Генрих IV вернул его по совету г-на де Санси, пользовавшегося доверием и милостью Его Величества. Дабы еще больше подчеркнуть свою верность, он отдал одну из своих дочерей в жены сыну г-на д'Аленкура и пользовался большим уважением Короля до самой его смерти. Случилось, однако, и ему пережить период немилости. Один из его людей, Л'Ост, выполнявший его поручения и бывший в курсе его переписки, шпионил в пользу Испании. Г-н де Вильруа велел изловить Л'Оста, но тот утопился в Марне. И все же Король так хорошо относился к нему, что простил его и не желал согласиться с его отставкой.

Он же ввел в окружение Короля г-на де Сийери и президента Жанена, которые относились к нему с большим уважением. Первый из них был связан союзом своего сына, г-на де Пюизьё, со старшей дочерью г-на д'Аленкура, давшего за ней помимо значительного приданого еще и должность государственного секретаря, которую занимал г-н де Вильруа; таким образом, они стали занимать сей пост par indivis (нераздельно, сообща (лат.)).

Сразу после смерти Короля канцлер вознесся, и г-н де Вильруа, дабы удержаться наверху, начал заискивать перед ним. Они оба, и президент Жанен, и фаворит, коим был тогда маршал д'Анкр, держались вместе, легко сопротивляясь вельможам, заботившимся только о своих делах, а отнюдь не государственных. Хотя и ценой больших усилий, они долго действовали сообща, до тех пор, пока между ними и фаворитом не возникли противоречия. Когда канцлер по смерти невестки порвал с ними в связи с тем, что вырос авторитет занимаемой им должности, а также должности его брата при Королеве, г-н де Вильруа также уперся, и между ними началась вражда, позволившая фавориту отомстить и тому, и другому, стравив их, что привело к падению и фаворитов, и самой Королевы, крушение судьбы которой они подготовили. [444]

Тем не менее во всех волнениях г-н де Вильруа продолжал пользоваться уважением, по смерти маршала д'Анкра вновь вернулся на свою должность и до самого конца служил, хотя силы его уже были не те.

Он был человеком здравомыслящим, малосведующим, доверявшим больше своему опыту. Он искусно скрывал свою необразованность, стараясь больше молчать, что создало ему определенную репутацию: так, односложно изъясняясь на заседаниях Совета, он создавал видимость человека знающего. Он был робок как от природы, так и от воспитания, полученного им при дворе в те времена, когда королевская власть была слабой и происходили всякого рода распри. Его считали человеком искренним, умеющим держать слово, которое он, впрочем, давал с большим трудом. Более памятный на оскорбления, чем на обязательства, к исполнению коих он не являл особого рвения, подозрительный и завистливый, он всегда старался умыть руки, и после пятидесяти одного года службы, неизменно сохраняя благоволение своих господ, он скончался, не нажив состояния большего, чем то, которым обладали его родители, разве что умножив его на две тысячи ливров ренты.

В этом же году умер г-н де Ту, более изощренный в знании, чем в благочестии. Его жизненный путь свидетельствует о том, что знание – совершенно иная стезя, нежели действие, и что наука властвования требует определенных качеств ума, которые не всегда соответствуют ей. Не слишком образованный г-н де Вильруа был хорош на своем месте, чего не скажешь о многознающем г-не де Ту.


Комментарии

152. Анаксарх – греческий философ. Находился в свите Александра Македонского во время похода в Малую Азию.

153. В «Политическом завещании» Ришельё неоднократно говорит об особой ответственности правителей – как политической, так и моральной.

154. Здесь в тексте «Мемуаров» неточность. Роберт Убалдини покинул Францию в декабре 1616; его сменил Ги Бентивольо.

155. Ирод Агриппа I, внук Ирода Великого. Умер в Кесарии в 44 г. н.э. В «Мемуарах» подразумевается описание его смерти, содержащееся в Деяниях Апостолов: «Но вдруг Ангел Господень поразил его за то, что он не воздал славы Богу; и он умер, будучи изъеден червями» (Деян. 12, 23).

156. 95 тезисов, в которых осуждалось использование индульгенций в качестве финансового источника для строительства собора Св. Петра в Риме, были опубликованы Лютером в 1517 г.

(пер. Е. А. Городилиной)
Текст воспроизведен по изданию: Арман Жан дю Плесси, кардинал дю Ришелье. Мемуары. М. Транзиткнига. 2006

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.