Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ПРОКОПИЙ КЕСАРИЙСКИЙ

ВОЙНА С ГОТАМИ

КНИГА VIII

(КНИГА IV ВОЙНЫ С ГОТАМИ)

1. Все то, о чем я до сих пор рассказывал, я написал, насколько это было возможно, с таким расчетом, чтобы разделить содержание и распределить его по книгам в соответствии со странами, где приходилось вести военные действия. Эти книги уже вышли в свет и распространены повсеместно в Римской империи. Но отныне в своем рассказе я не буду придерживаться этого порядка. К изданным мною произведениям, уже совершенно законченным, я не могу присоединить описание новейших событий, но обо всем том, чему суждено было совершиться в течение этих войн, равно и о войне против мидийского племени, о войнах о которых я уже писал раньше в прежних книгах, я напишу и в этой книге обо всем, что случилось нового. Таким образом, рассказ мой о событиях пo необходимости будет "пестрой" всеобщей историей. В моих прежних книгах изложено уже все то, что произошло до четвертого года того пятилетнего перемирия, которое было заключено между римлянами и персами. В следующем затем году большое полчище персидского войска вторглось в землю Колхиды, Во главе их стоял некто, по имени Хориан, родом перс, человек очень опытный во всех военных делах; за ним в качестве союзников следовало много варваров из племени аланов. Кода это войско прибыло о область Лазики, которая называется Мохересис. оно остановилось, став лагерем на удобном месте. Протекает там также река Гиппис, небольшая и несудоходная, но доступная для перехода и для всадников и для пехотинцев. На правом берегy ее они поставили укрепленный лагерь, но не у самого беpeгa, а довольно далеко в стороне. Чтобы читающие эти строки могли вполне ясно представить себе все места в области лазов и то, какие племена живут в этой стране, и чтобы читатели не были принуждены слушать все эти рассказы, как будто сражаясь с какими-то тенями, мне показалось [12] вполне современным описать в этой части своей книги, как и какие люди живут по так называемому Эвксинскому Понту. Я хорошо знаю, что и более древними писателями все это било описано, но я думаю, что все то, что ими сказано, не вполне точно.(Ксенофонт, Анабасис. IV, 8. 22. Арриан, Перипл, гл. XI.) Некоторые из них называли соседей трапезунтцев или санами (Конъектура Наurу.) (мы их теперь называем тзанами), или колхами, назвав лазами других, к которым еще и теперь применяется это имя. На самом деле не верно ни то, ни другое. Тзаны, находясь очень далеко от берега моря, живут рядом с армянами в середине материка. Между ними и морем вздымаются цепи высоких гор, трудно проходимых и совершенно отвесных, большая область, искони бывшая пустынной и безлюдной, русла горных рек, из которых трудно выбраться, непроходимые пропасти н холмы, покрытые густыми лесами. Все это отделяет тзанов от берега, не давая им права считаться приморским народом. Чти же касается лазов, то невозможно, чтобы они не были колхами, так как они живут по берегу реки Фазиса: как это бывает и у многих других племен, они только имя колхов переменили на имя лазов. Но помимо этого, многие века, которые протекли со времени тех, кто раньше писал об этих вопросах, внеся новое в положение дел, могли изменить то, что было прежде, в силу ли переселения племен, в силу ли следовавшей одна за другой перемены властей и названий; поэтому я счел крайне важным все это точно расследовать и изложить, а не те всем известные мифические легенды или древние сказания, не заниматься расследованием, в каком месте Эвксинского Понта, по словам поэтов, был прикован Прометей; я ведь полагаю, что между историей и мифологией большая разница. Но я хочу точно изложить и историю названий и описать материальную культуру и отношения, какие доныне присущи каждой из этих местностей. [13]

2. Этот Понт начинается от Византии и Калхедона (Халкедона) и кончается в земле колхов. Если плыть но нем, держась правого берега, то здесь по его берегам живут вифинцы и соседние с ними гонориаты и пафлагоняне, у которых, кроме других приморских местечек, есть города Гераклея и Амастрис. За этими племенами идет Понтийская область до города Трапезунта и его границ. Затем идет ряд небольших приморских городков, в том числе Синоп и Амис, а поблизосги от Амиса так называемый Темискур и река Термодонт, где, говорят, был военный лагерь амазонок. Об амазонках я буду писать немного ниже. Границы Трапезунта простираются до поселка Сусурмен и до местечка, носящего название Ризей, которое отстоит от Трапезунта на расстоянии двух дней пути вдоль берега но направлению к Лазике. Раз я упомянул о Трапезунте, то не следует пропустить возможности указать на то, что там встречается особенность, совершенно противоречащая общераспространенным представлениям, а именно: мед во всех этих местностях около Трапезунта бывает горьким, опровергая, таким образом. только в этом месте общее мнение о сладости меда. Направо от этих мест сплошь высятся горы страны тзанов. по другую сторону которых живут армяне, подданные римлян. Из этих гор тзанов вытекает река, называемая Боас, которая, протекая но густым и обширным зарослям и по холмистой (Другое чтение: "лесистой") местности, проходит очень близко от страны лазов и впадает в Эвксинский Понт, но уже не носит имени Боаса. Дело в том, что, когда on подходит к морю, он теряет свое имя, приобретая в этих местах другое название, которое он получает в силу следующих физических свойств. Местные жители в остальном его течении называют его «Акампсис» («Несклоняющимся») по той причине, что там, где он смешивает свои воды с водами моря, он не меняет своего течения: со столь огромной силой и быстротой он [14] впадает в море, вызывая сильное волнение и бурное течение; вливаясь очень далеко в море, он делает недоступным плавание к этих местах. Те. которые плавают в этих местах Понта, направляясь ли прямо в страну лазов, или, снявшись оттуда и направляясь в открытое море, не могут плыть ближайшим путем; они не в состоянии пересечь течения реки, но, свернув в этом месте очень далеко в открытое мире. они плывут почти посередине Понта и только таким образом могут избавиться от силы этого течения. Вот что я хотел сказать о реке Боас,

За Ризеем начинаются пределы независимых племен, которые живут между римлянами и лазами. Тут расположен некий поселок, по названию Афины, не потому, чтобы здесь осели выселившиеся афиняне, как некоторые думают, в качестве колонии, но потому, что в стародавние времена властительницей этой страны была некая женщина, по имени Афинея, гробница которой существовала еще до моего времени, За Афинами лежит Архабис и старинный город Апсарус, который отстоит от Ризея приблизительно на три дня пути. В древности он назывался Апсиртом (Arrian. Peripl. гл. 6.), получив название, одинаковое с именем человека, которого тут постигла кончина. Местные жители рассказывают, что но злому умыслу Медеи и Ясона погиб здесь Апсирт и что вследствие этою данное место получило такие название. Он в этом месте скончался, оно же в память о нем стало так называться. Но слишком много времени протекло от этого события ло наших времен, бесчисленны были тут смены народов: время дало возможность явиться новому названию, ему укрепиться и стереть память о тех событиях, из-за которых получилось это имя, благодаря чему имя этого места могло начать звучать по-новому. И могила этого Апсирта была в восточной части этого города. В древности этот город был многолюдным, его окружала могучая стена, украшен он был театром и [15] ипподромом и всем остальным, что обычно указывает на обширность и значение города. Теперь же от всего этого не остались ничего, если не считать фундаментов зданий.

Так что, конечно, можно было бы удивляться тем, которые говорят, что колхи-соседи жителей Трапезунта. Ведь ясно. что похитили имеете с Медеей золотое руно, Ясон 1 этой дорогой мог бы бежать не в Элладу и не в родные места, но назад к реке Фазису и к живущим в глубине страны варварам. Говорят, что во времена римского императора Траяна здесь стояли лагерем римские легионы вплоть до страны лазов и сагин. Живущие ныне здесь люди не являются подданными ни римского императора, ни царя лазов: только в силу того, что они являются христианами, епископы лазов назначают им священников. Эти племена по доброй своей ноле являются в силу договора друзьями и той и другой стороны, причем они согласились все время безотказно служить проводниками тем, кого обе стороны взаимно посылали друг к другу. Повидимому, они так поступали и до моего времени. Тех, которых оба властителя посылают друг к другу в качестве веcтников. они перевозят на своих легких судах. Но до сего времени они еще никому не платили дани. Направо от этих мест поднимаются очень отвесные горы н на огромное пространство простирается пустынная страна. За ней живут так называемые персо-армяне и армяне, подданные римлян, занимающие пространство вплоть до самых пределов Иберии.

Oт города Апсарунта до города Петры и границ лазов. где кончается Эвксинский Понт, пути один день. Упираясь в эти места. Понт образует береговую линию в виде полумесяца. Длина пути при переезде по этому заливу-полумесяцу составляет приблизительно пятьсот пятьдесят стадий, а все, что лежит за этой береговой линией, является уже страной лазов и носит название Лазики. За этими местами внутри страны лежат области Скимния и Суания. Живущие здесь племена являются подчиненными лазам. Они управляются [16] начальниками из числа местных жителей: и когда для того или другого из начальников наступает роковой час его жизни-его смертный час, то по обычаю, раз навсегда установленному, царь лазов ставит над ними другого, взамен умершею. В областях, граничащих с этой страной, главным образом вдоль самой Иберии, живут месхи, издревле являющиеся подданными иберов. Живут они в торах, но горы месхов не кремнисты, не страдают от бесплодия; напротив, они изобилуют всякими благами, а сверх того и сами месхи-искусные земледельцы и хорошие для этих мест виноградари. В этой стране поднимаются очень высокие горы, покрытые лесом и труднодоступные. Они тянутся до самых Кавказских тор, позади же них по направлению к востоку лежит Иберия, простирающаяся до пределов персо-армян. Через эти горы, уходящие высоко в небо, течет река Фазис, начинаясь с гор Кавказа и впадая в середину этого «полумесячного» залива Понта. Некоторые считают, что в этом месте река Фазис служит границей двух материков. Места, которые идут налево, если смотреть вниз по течению, являются Азией, а направо лежащие называются Европой. В той части, которая принадлежит Европе, находятся все населенные места лазов, на другой же стороне лазы не имеют ни городов, ни укреплений. ни заслуживающею какого-либо внимания поселка, если не считать, что раньше римляне выстроили здесь крепость Петру, По преданиям местных жителей, в этой части Лазики находилось и то золотое руно, из-за которого в своих мифах поэты заставили эллинов строить Арго. Но это, по моему мнению, совсем неверно. Думаю, что Ясон с Медеей, захватив руно, не мог бы уйти отсюда тайно от Эта, если бы река Фазис не отделяла царский дворец и другие жилища колхов от того места, где считали, что находилось это руно, на что ведь действительно мимоходом указывают и поэты, писавшие на эти темы. Так вот река Фазис, протекая той дорогой, как я описал раньше, впадает в конечную часть Эвсинского Понта, на краях залива-полумесяца; на одной [17] его стороне, принадлежащей Азии, находился город Петра, а на противоположной стороне берега, принадлежащего уже Европе, находится область апсилиев: они подданные лазов и с давних уже времен христиане, как и все остальные племена. о которых я упоминал в этом рассказе.

3. Над этой страной лежит горный хребет Кавказа. (Ср. Иордан. Гетика. 52 cл.) Эти Кавказские горы вздымаются так высоко, что их вершин не касаются ни дожди, ни снегопады: они выше всяких туч. Начиная от середины и до самой вершины они сплошь покрыты снегом; предгорья же их и у подошвы очень высоки, их пики ничуть не ниже, чем у других гор. Отроги Кавказских гор, обращенные к северо-западу, доходят до Иллирии и Фракии, а обращенные к юго-востоку достигают до тех самых проходов, которыми живущие там племена гуннов проходят в землю персов и римлян; один из этих проходов называется Тзур, а другой носит старинное название Каспийских ворот. Всю эту страну, которая простирается от пределов Кавказа до Каспийских ворот, занимают аланы; это-племя независимое, по большей части оно было союзным с персами и ходило походом на римлян и на других врагов персов. Этим свой рассказ о Кавказском хребте я считаю оконченным.

Тут живут гунны, так называемые сабиры, и некоторые другие гуннские племена. Говорят, что отсюда же вышли амазонки и разбили свой лагерь около Темискура на реке Термодонте, как я говорил немного выше, там, где теперь находится город Амис. Теперь в окрестностях Кавказского хребта нигде не осталось ни воспоминания, ни имени амазонок, хотя и Страбон (Ср. Страбон. X, 5; ХII, 3, 21.) и другие писатели много рассказывают о них-Мне кажется наиболее верным относительно амазонок мнение тех, которые утверждали, что никогда не существовало такого «отдельного» племени храбрых женщин и [18] что законы человеческой природы не могли быть нарушены только в области Кавказского хребта; они говорили, что oгромнoe войско варваров двинулось из этих мест на Азию со своими женами; став лагерем у реки Термодонта, варвары мужчины, оставив здесь своих жен, стали бродить, грабя и опустошая большую часть земель Азии. Когда против них поднялись жившие здесь народы, они были все перебиты, и никто из них, ни один человек, не вернулся в лагерь к своим женам. Эти женщины и дальнейшем под влиянием страха перед окружающими их жителями и вынужденные к этому недостатком продовольствия приняли волей-неволей мужской облик, надев на себя оружие и воинские доспехи, оставленные мужчинами в лагере; вооружившись таким образом, они доблестно совершили много славных подвигов, так как их толкала на это необходимость. Это продолжалось до тех нор. пока они все не погибли. Я и сам думаю, что это было так, что амазонки шли походом вместе со своими мужьями, основываясь на том, что происходило фактически и в мое время: обычаи, дошедшие до позднейших потомков, являются сражением природных свойств и привычек предков. Так ведь гунны не раз делали набеги на Римскую империю и вступали в рукопашный бой с теми, кто выходил против них: конечно, некоторым из них приходилось здесь пасть убитыми. После удаления варваров, подбирая и осматривая тела убитых, римляне находили среди них н тела женщин. (Ср, Плутарх и Помпей, гл. 15). Ведь другого женского войска нигде, насколько известно, не было найдено ни в одном месте-ни в Азии, ни в Европе. Да и поскольку нам известно по слухам, и горы Кавказа никогда нe были лишены мужского населения. Вот что хотел я рассказать относительно мужского населения. Вот что я хотел рассказать относительно амазонок.

За Апсилиями и за вторым краем этого «полумесячного» залива по бepегy живут aбaсги и, границы которых простираются [19] до гор Кавказского хребта. Эти абасги издревле были подданными лазов, начальниками же искони веков они имели двух из своих соплеменников: из них один властвовал над западной частью их страны, другой занимал восточную. Эти варвары еще в мое время почитали рощи к деревья. По своей варварской простоте они полагали, что деревья являются богами. Со стороны своих властителей из-за их корыстолюбия эти племена испытывали неслыханные вещи. Дело в том. что оба эти царя замеченных ими красивых и лицом и фигурой мальчиков без малейших угрызений совести отнимали у родителей и, делая евнухами, продавали в римские земли тем, кто хотел купить их за большие деньги. Родителей же этих мальчиков тотчас же убивали для того, чтобы кто-нибудь из них не попытался в будущем отомстить царю за несправедливость но отношению к их детям, и чтобы царь не имел в числе своих подданных людей, для него подозрительных. Таким образом, красота их сыновей осуждала их на гибель; эти несчастные погибали, имея несчастье родить детей, обладавших роковой для них и смертоносной красотой. Поэтому-то большинство евнухов у римлян и главным образом и царском дворке были родом абасги. При ныне царствуюшем императоре Юстиниане все отношения у абасгов облеклись в более мягкие формы. Они приняли христианскую веру, и император Юстиниан, послав к ним одного из императорских евнухов, родом абасга, Евфрата именем, решительно запретил их царям на будущее время лишать кого-нибудь из этого племени признаков мужского ноля, железом насилуя природу. С удовольствием абасги услыхали этот приказ императора. Получив смелость в силу такого приказания им пера гора, они уже решительно воспрочивились таким действиям своих властителей. А до этого времени каждый из них боялся, как бы ему нe стать отцом красивого сына. Тогда же император Юстиниан воздвиг у абасгов храм богородицы и, назначив к ним священников, добился того, чтобы они приняли весь христианский образ жизни. В скором [20] времени абасги, низложив своих царей, решили жить на свободе. Так шли дела здecь.

4. За пределами абасгов до Кавказского хребта живут брухи, находясь между абасгов и аланов. По берегу же Понта Эвксинского твердились зехи. В древности этим зехам римский император назначил царя, теперь же эти варвары ни в чем уже не повинуются римлянам. За ними живут сагины; приморской же частью их страны издревле владели римляне. Для их устрашения они выстроили два приморских укрепления. Севастополь и Питиунт, находящиеся друг от друга на расстоянии двух дней пути, и с самого начала держали здесь военный гарнизон. В прежнее время, как я сказал (гл. II, § 16), легионы римских войск занимали нее местечки по побережью от Трапезунта до страны сагинов: теперь же у них оставались только эти два укрепления, к которых еще в мое время стояли гарнизоны. Но когда персидский царь Хозров был призван лазами в Петру, он очень хотел послать сюда персидское войско, с тем, чтобы оно захватило эти укрепления и само заняло их своим гарнизоном, Когда об этом заблаговременно узнали римские солдаты, то, предупреждая врагов, они сожгли дома и до самого основания разрушили стены и, без малейшего промедления сев на суда и переправившись на противолежащий материк, ушли в город Трапезунт. Правда, они причинили ущерб Римской империи разрушением этих крепостей, но этим же они доставили ей и большую пользу, потому что враги не смогли завладеть этой страной; не достигнув никакого результата вследствие разрушения крепостей, враги вернулись в Петру. Вот какие дела были здесь.

За сагинами осели многие племена гуннов. Простирающаяся отсюда страна называется Эвлисия; прибрежную ее часть, как и внутреннюю, нанимают варвары вплоть до так называемого «Меотийского Болота» и до реки Танаиса (Дона), который впадает в «Болото». Само это «Болото» вливается в Эвксинский Понт. Народы, которые тут живут, в [21] древности назывались киммерийцами, теперь же зовутся утигурами. Дальше, на север от них, занимают земли бесчисленные племена антов. Рядом с теми местами, откуда начинается устье «Болота», живут так называемые готы тетракситы; они немногочисленны и тем не менее не хуже многих других с благоговением соблюдают христианский закон. [Танаисом местные жители называют и то устье, которым начинается от Меотийского Болота Танаис и, простираясь, как говорят, на двадцать дней пути, впадает в Понт Эвксинский, и даже тот ветер, который дует тут, они называют Танаитой] 2. Принадлежали ли эти готы когда-нибудь к арианскому исповеданию, как и все другие готские племена, или в вопросах исповедания веры они следовали другому какому-нибудь учению, этого я сказать не могу, так как и сами они этого не знают, да и не задумывались над этим: но доныне с душевной простотой и великой безропотностью чтут свою веру, Незадолго перед этим, а именно когда исполнился двадцать один год единодержавного правления императора Юстиниана, они прислали к Византию четырех послов, прося дать им кого-либо в епископы, потому что тот, который у них был священнослужителем, незадолго перед тем умер: они узнали, по их словам, что и абасгам император прислал священника. Император Юстиниан, очень охотно исполнив их просьбу, отпустил их. Эти послы вследствие страха перед гуннами-утигурами открыто, в присутствии многочисленных слушателей, говорили довольно туманно, из-за чего они пришли, и ничего другого не объявили императору, кроме просьбы о назначении священнослужителя, но в беседе совершенно тайной, встретившись с глазу на глаз, они изложили все, насколько Римской империи будет полезно, если соседние с ними варвары будут находиться в вечных распрях друг с другом. Каким образом и поднявшись откуда осели здесь тетракситы, я сейчас расскажу.

5. В древности великое множество гуннов, которых тогда называли киммерийцами, занимало те места, о которых я недавно упоминал, и один царь стоял во главе их всех. Как-то [22] над ними властвовал царь, у которого было двое сыновей, один по имени Утигур, другому было имя Кутригур. Кода их отец окончил дни своей жизни, оба они поделили между собою власть и своих подданных каждый назвал споим именем. Так и в мое еще время они наименовались одни утигурами, другие кутригурами. Они исе жили и одном месте, имея одни и те же правы и образ жизни, не имея общения с людьми, которые обитали но ту сторону «Болота» и его устья (Керченского пролива), так как они никогда не переправлялись через эти воды, да и нe подозревали, что через них можно переправиться; они имели такой страх перед этим столь легким делом, что даже никогда не пытались его выполнить, совершенно не пробуя даже совершить этот переезд. По ту сторону Меотийского Болота и его впадения в Эвксинский Понт, как раз на этом берегу и живут с древних времен так называемые готы-тетракситы, о которых я только что упоминал: значительно в стороне от них осели готы-визиготы, вандалы и все остальные племена готов. В прежние времена они назывались также скифами, так как все те племена, которые занимали эти местности, назывались общим именем скифов; некоторые из них назывались савроматами, меланхленами («чернонакидочниками») или каким-либо другим именем. По их рассказам, если только это предание правильно (Никифор Kaликл. XI: 48; Иордан. Гетика. 123), однажды несколько юношей киммерийцев, предаваясь охоте с охотничьими собаками, гнали лань: она. убегая от них, бросилась в эти воды. Юноши из-за честолюбия ли, или охваченные азартом, или их побудила к этому какая-либо таинственная воля божества, последовали за этой ланью и не отставали от нее, пока вместе с ней они не достигли противоположного берега. Тут преследуемое ими животное (кто может скачать, что это было такое?) тотчас же исчезло (мне кажется, оно явилось только с той целью, чтобы причинить несчастье живущим там варварам); но юноши, [23] потерпев неудачу в охоте, нашли для себя неожиданную возможность для новых битв и добычи. Вернувшись возможно скорее в отеческие пределы, они тотчас же поставили всех киммерийцев в известность, что для них эти воды вполне проходимы, И вот, взявшись тотчас же всем народом за оружие, они перешли без замедления «Болото» и оказались на противоположном материке. В это время вандалы уже поднялись с этих мест и утвердились в Ливии, а визиготы поселились в Испании 3. И вот киммерийцы, внезапно напав на живших на зтих равнинах готов, многих из них перебили, остальных же обратили в бегство. Те. которые могли бежать от них, снявшись с этих мест с детьми и женами, покинули отеческие пределы, перейдя через реку Истр, оказались в землях римлян. Сначала они причинили много зла живущему здесь населению, но затем с соизволения императора они поселились во Фракии. С одной стороны, они сражались имеете с римлянами, являясь их союзниками и получая oт императора, как и другие воины, ежегодное жалованье и нося звание "федератов": так называли их тогда римляне этим латинским словом, желая, думаю, тем показать, что готы не были ими побеждены на войне, но заключили с ними договор на основании известных условий. Условия, касающиеся военных дел. по-латыни называются "федора" (foedera), как я это указывал раньше в прежних книгах (III, гл. II, § 4). С другой стороны, часть этих же готов вела с римлянами и войны без всякого основания со стороны римлян, до тех пор, пока не ушла в Италию иод начальством Теодориха. Такси ход событий в истории готов.

Перебив одних, заставив других, как я сказал выше, выселиться из страны, гунны заняли эти земли. Из них кутригуры, вызвав своих жен и детей, осели здесь и до моего еще времени жили на этих местах. И хотя они ежегодно получали от императора большие дары, но тем не менее, переходя через реку Истр, они вечно делали набеги на земли императора, являясь то союзниками, то врагами римлян. Утигуры со [24] своим вождем решили вернуться домой, с тем чтобы в дальнейшем владеть этой страной одним. Недалеко от Меотийского Болота они встретили так называемых готов-тетракситов. И сначала готы, устроив преграду из своих щитов против наступавших на них готов, решились отражать их нападение, полагаясь на свою силу и на крепость своих позиций (Перекопский перешеек); они ведь были самыми сильными из всех тамошних варваров. Кроме того, начало устья Меотийского Болота, где в то время обосновались готы-тетракситы, образует залив в виде полумесяца, окружая их почти со всех сторон и поэтому дает для наступающих против них один, и при этом не очень широкий, путь. Но потом (так как ни гунны не хотели тратить здесь на них время, ни готы никак не могли надеяться с достаточным успехом сопротивляться такой массе врагов) они вступили друг с другом в переговоры, с тем, чтобы соединив свои силы вместе, совершить переход; они решили, что готы поселятся на противоположном материке у самого берега пролива, там, где они живут и теперь, и, став на дальнейшее время друзьями и союзниками утигуров, будут жить там все время, пользуясь с ними равными и одинаковыми правами. Вот каким образом основались здесь готы, так как кутригуры, как я уже сказал, остались в землях по ту сторону Болота на запад), то утигуры один завладели страной, не доставляя римлянам никаких затруднений, так как по месту жительства они совершенно не соприкасались с ними: между ними жило много племен, так что волей-неволей им не приходилось проявлять против них никаких враждебных действий.

За Меотийским Болотом и рекой Танаисом большую часть лежащих тут полей, как мною было сказано, заселили кутригуры-гунны. За ними всю страну занимают скифы и тавры, часть которой еще и ныне называется Таврикой; там, говорят, был храм Артемиды, главной жрицей которого некогда была Ифигения, дочь Агамемнона. Говорят, однако, что и армяне в своей так называемой Келесенской области [25] имели такой храм, а скифами в то время назывались все тамошние народы; доказывают они это тем, о чем я в ходе своею исторического изложения рассказывал относительно Ореста и города Команы (I, гл. 17, § 13 сл.). Но пусть относительно этого каждый придерживается своего собственного мнения; ведь многое, что случилось в другом месте, а иногда и вoвce нигде не случалось, люди любят присваивать себе, выдавая за исконные родные обычаи, негодуя, если не все следуют их точке зрения. За этими племенами расположен приморский город по имени Боспор, не так давно ставший подчиненным римлянам. Если идти из города Боспора в город Херсон, который лежит в приморской области и с давних пор тоже подчинен римлянам, то всю область между ними занимают варвары из племени гуннов. Два других небольших городка поблизости Херсона, называемые Кены и Фанагурис, издревле были подчинены римлянам и такими были и в мое время. Но недавно некоторые из варварских племен, живших в соседних областях, взяли и разрушили их до основания. От города Херсона до устьев реки Истра, которую называют также Дунаем, пути дней десять; все эти места занимают варвары. Река Истр течет с гор страны кельтов и, обойдя северные пределы Италии, протекает по области даков, иллирийцев, фракийцев и впадает в Эвксинский Понт. Все же места отсюда, вплоть до Византии, находятся под властью римского императора. Такова окружность Понта Эвксинского от Калхедона (Халкедона) до Византии. Но какова величина этой окружности в целом, этого я точно сказать не могу, так как там живет такое количество, как я сказал, варварских племен, общения с которыми у римлян, конечно нет никакого, если не считать отправления посольств. Да и те, которые раньше пытались произвести подобное измерение, ничего не могли сказать нам в точности. Одно только ясно, что правая сторона Понта Эвксинского, т.е. от Калхедона (Халкедона) до реки Фазиса, имеет в длину пятьдесят два дня пути для человека налегке. Делая вполнe [26] возможное заключение, можно было бы сказать, что и другая, левая часть Понта немногим меньше.

6. Так как в своем рассказе я дошел до этих мест, мне оказалось совершенно уместным рассказать о границах Азии и Европы, т.е. о том, о чем спорят друг с другом люди, занимающиеся этим вопросом. Некоторые из них говорят, что оба эти материка разделяет река Танаис; они при этом настойчиво утверждают, что нужно придерживаться природных физических разделов, опираясь на то, что будто Средиземное море продвигается с запада на восток, а река Танаис вытекает с ceвepa и, двигаясь к югу, протекает между двумя материками, Так в свою очередь египетский Нил, вытекая с юга, течет на север и служит границей между Азией и Ливией. Другие же, возражая им, утверждают, что их положение не верно. Они говорят, будто эти материки искони разделяет пролив в Гадейрах (Гибралтар) образуемый океаном, а равно и море, которое, вливаясь через него, продвигается вперед, и что места, находящиеся вправо от пролива и моря, называются Ливией и Азией, а налево все пространство получило имя Европы, вплоть до крайних пределов так называемого Понта Эвксинскогo, В таком случае река Танаис берет свое начало в Европе (Иордан. Гетика. 32. 45.) и впадает в Меотийское Болото, а Болото изливается и Эвксинский Понт; при этом, конечно, это не конец Понта и конечно, не его середина, но море двигается и разливается дальше. Левая часть этого моря относится уже к Азии, Кроме этого, река Танаис вытекает из так называемых Рипейских гор, которые находятся на территории Европы, как утверждають и те, которые еще в древности касались этих вопросов. Установлено, что от этих Рипейских гор океан находится очень далеко. Поэтому все местности, находящиеся позади этих гор и реки Танаиса, необходимо должны быть и с той и с другой стороны причислены к европейским. С какого же места в этом случае Танаис начинает разделять оба эти материка, сказать нелегко. Бели же нужно сказать, [27] что какая-то река отделяет оба эти материка, то это может быть только река Фазис. Она течет как раз напротив пролива в Гадейрах и разделяет между собою оба эти материка, так как пролив, идущий из океана, образует это море и но обеим его сторонам располагает оба материка; скатываясь к этому морю, Фазис, впадает в Эвксинский Понт, в самую середину полукруглого залива и таким образом совершенно явно продолжает деление земли, произведенное морем. Выдвигая такие положения, спорят между собою ученые и с той и с другой стороны. Что касается лично меня, то я докажу, что не только приведенное мною первым положение, но и эта последняя точка зрения, только что приведенная мною, может похвалиться и давностью своего происхождения и славою очень древних, выставивших ее, писателей. При этом я знаю, что по большей части все люди, проникшись каким-либо учением, восходящим к древним временам, упорно придерживаются его, не желая уже работать над дальнейшим исследованием истины и переучиваться и этом вопросе, и принимать во внимание новые точки зрения: для них всегда все более древнее кажется правильным и заслуживающим уважения, а то, что является в их »ремя, они считают достойным презрения и смехотворным. К тому же, вопрос сейчас идет не о каких-либо вещах отвлеченных и умозрительных, исследовать которые иначе никак не возможно, но о самой реальной реке и стране, чего, конечно, время не могло ни изменить, ни скрыть. Исследование этого вопроса совершенно просто и не может представить затруднения ни для кою. кто серьезно захочет найти истину, так как для доказательства вполне достаточно зрения. Таким образом, Геродот Галикарнасский в четвертой книге своих «Историй» говорит, что вся земля едина, но что установлено делить ее на три части и давать ей три названия-Ливии, Азии и Европы. Из них Ливию и Азию разделяет египетская река Нил, протeкающая между ними, а Азию от Европы отделяет река Фазис в стране колхов. Он знал, что некоторые думают это и относительно [28] реки Танаиса и в конце он об этом упоминает. Я считаю совершенно своевременным привести здесь подлинные слова Геродота (IV, 45). Они таковы: «Я не могу понять, почему земле, раз она едина, дано тройное название, заимствовавшее свои имена от трех женщин, и почему их границами назначен египетский Нил и Фазис, река Колхиды, Другие же такой границей считают реку Танаис, Меотийское Болото и Киммерийский пролив». С другой стороны, автор трагедии Эсхил (Прокопий заимствует дальнейшую цитату из «Перипла» Арриана, гл. 19.) в самом начале своей трагедии «Прометей освобожденный» называет реку Фазис гранью земель Азии и стран Европы.

Пользуясь данным случаем, я хочу указать еще вот на что. Из ученых, занимающихся этими вопросами, одни считают, что Меотийское Болото образует Эвксинский Понт, который и растекается частью налево, частью направо от этого Болота: потому-то оно и называется «матерью Понта». Утверждают они это, основываясь на том, что из так называемого Гиерона (Местечко в Вифинии, на берегу Босфора, и храмом Зевса, откуда название: «Священное»). проток этого Понта идет как некая река до Византии, и поэтому думают, что именно здесь-то и есть конец Понта. Те же, которые опровергают эту точку зрения, указывают, что это море является единым с Средиземным, которое все целиком наполняется океаном, и. не прерываясь нигде, простирается до земли лазов, если, говорят они, кто-либо, исходя из различия названии, не будет настаивать на двоякости этих морей, потому что и в самом деле море отсюда называется уже Понтом. Если же течение идет от так называемою Гиерона до Византии, то тут нет ничего особенною. Это происходит во всех проливах и не поддается никакому логическому пониманию; никто никогда этого объяснить не мог. Так, сам Аристотель, из Стагиры, один из самых ученых людей, прибыв именно с этой целью в Эвбейскую Халкиду и наблюдая находящийся здесь пролив, который [29] называют Эврипом, хотел точно выяснить физические основания этого явления, как и почему в этом проливе течение иногда бывает с запада, а иногда с востока и поэтому всем кораблям приходится плыть в эту сторону: когда возникает течение с востока и корабли обычно начинают плыть отсюда вслед за бурным течением, то очень часто возникает здесь обратное течение, и оно поворачивает корабли, заставляя их направляться туда. откуда они только что отплыли, другие же корабли от этого западного течения уносятся в другую сторону, хотя никакой ветер тут совершенно не дул, а было совершенно гладкое море. и глубокое безветрие. Когда стагиритский философ стал думать об этом и долгое время вращал свои мысли в разные стороны, он, смертельно огорченный неудачей при объяснении этого явления, так и кончил дни своей жизни. И не только здесь, но особенно в проливе, который отделяет Италию от Сицилии, происходит много необычного. По-видимому, сюда направляется течение из так называемого Адриатического моря; с другой стороны, туг образуется поступательное движение морской воды из океана через Гайдеры (Гибралтар). Кроме того, внезапно образовывающиеся водовороты без всякой видимой для нас причины поглощают корабли. Поэтому-то поэты и говорят. что корабли, попадающие в такой момент в этот пролив, поглощаются Харибдой. Те. мнение которых я излагаю, полагают, что все эти явления, столь необычайные, наблюдаемые во всех проливах, происходят в виду близости с той и другой стороны материка. Они говорят, что стремительное течение, стесненное узким пространством, должно проявляться в таких странных и необъяснимых явлениях. Так что, если течение идет от так называемого Гиерона к Византии, то, конечно, не следует настаивать, что здесь кончается и море и Эвксинский Понт: ведь такое утверждение не имеет под собой твердого основания, но должно допустить, что и здесь главной причиной является узость прохода. На самом же деле подобное явление объясняется совсем другой причиной. [30] Рыбаки в здешних местах говорят, что нe весь поток доходит прямо до Византии, по его верхнее течение, которое видимо нашим глазам, обычно идет в этом направлении, а низовое, течение, где пучина (она так и называется-«Абисс»), идет как раз в противоположном направлении и всегда стремится против видимого нами течения. Это доказывается тем, что когда рыбаки выезжают на рыбную ловлю и закидывают здесь свои сети, то, подхваченные нижним течением, сети несутся к Гиерону. Но в Лазике берег по всей линии удерживает дальнейшее продвижение моря и заставляет море как бы вздыбиться на натянутых возжах, впервые только здесь ставя ему преграду. явно, что творец мира здесь поставил ему пределы. Коснувшись берега в этих местах, море уже не двигается дальше н не поднимается больше вверх, хотя отовсюду в него вливается бесчисленное количество очень больших рек, по уходит назад н вновь туда же возвращается: сохраняя свою собственную, ему свойственную высоту, оно держится в своих границах, как бы свято соблюдая какой-то закон, как будто связанное точными его предписаниями и как бы остерегаясь нарушить каким-либо образом эти предписания. Все остальные берега этою моря лежат не против него, но по окружности. Но обо всем этом пусть рассуждает каждый, как он хочет.

7. Из-за чего Хозров усиленно стремился подчинить себе Лазику, мною сказано раньше (II, гл. 28. § 16 сл.); что же особенно теперь побудило его и персон на это завоевание, я сейчас объясню,-гак как, дав описание всей этой страны, я сделал яснее свой рассказ об этом предприятии. Часто эти варвары под руководством Хозрова вторгались с большими силами во владения римлян, причиняли своим врагам неописуемые бедствия, как это мною изложено в книгах, посвященных описанию войны с ними, сами же не извлекали отсюда никакой выгоды; напротив, им приходилось терпеть ущерб деньгами и живой человеческой силой. Дело в том, что из римских земель им приходилось уходить, потеряв [31] многих из своих воинов. Поэтому, вернувшись в родные пределы, они, правда очень скрытно, бранили Хозрова и называли ею губителем народа персидского. Н как-то paз, возвращаясь из страны лазов, где они испытали ужасные страдания, они собирались открыто восстать против него и покончить с ним. предав его жестокой смерти. Они это исполнили бы, если бы он, предупрежденный об этом. не принял мер предосторожности, обойди самых влиятельных из них льстивыми речами. (См. "Тайная история», гл. 2. § 26) до конца Желая тогда оправдаться в брошенном ему обвинении, он усиленно старался принести персидской державе какую-нибудь великую пользу. И вот он тотчас делает попытку овладеть Дарой, но, как у меня рассказано раньше (II, гл. 2S § 35 сл.), был отражен и навсегда отказался от мысли завоевать эту крепость. И в дальнейшем для нею было ясно, что он не захватит ее внезапным набегом, настолько внимательно охранял ее находящийся там гарнизон; тем более он не надеялся, что, осадив ее, сможет захватить какой-либо хитростью. Дело в том, что в городе Даре продовольствия всякого рода было предусмотрительно собрано в достаточном количестве на веки вечные, так чтобы в этом отношении ом мог выдержать осаду очень долгое время, а кроме тою, источник, пробивающийся очень близко на кремнистом и крутом месте, образует там большую реку, которая течет рядом с городом, причем те, которые хотели бы в эту сторону направить свои враждебные замыслы, не могли бы никуда отвести ее в другое место или помешать ею воспользоваться вследствие неудобства местности. После же того, как эта река войдет во внутрь укреплений, протечет весь город и, наполнив все его бассейны, вновь затем выйдет из города, она очень близко от укреплений низвергается в расщелину земли и исчезает. И где она вновь появляется на поверхности земли, никому еще до этого времени не удалось узнать. Эта расщелина в земле образовалась не с давних времен, но много времени спустя после тою, как император [32]

Анастасий основал этот город; природа сама в этом месте по своему произволу создала эту трещину, и поэтому те, которые задумали бы осаждать город Дару, принуждены были бы страдать от полного недостатка воды.

Потерпев неудачу, как я сказал, в этой попытке, Хозров пришел к убеждению, что если бы даже ему удалось взять другой какой-либо город римлян, он все-таки не мог бы утвердиться в середине римских земель, так как в тылу у него осталось бы много неприятельских укреплений. Поэтому, разрушив до основания Антиохию, когда ему удалось взять ее, он ушел из римских пределов. Теперь мыслями он уже вознесся до небес, и надежды заносили его очень далеко; он задумывал уже необычайные вещи. Услыхав, как варвары, жившие по левому берегу Понта Эвксинского и осевшие вокруг Меотийского Болота, бесстрашно нападают на землю римлян, он говорил, что и персам, если они завладеют Лазикой, возможно будет без большого труда, всякий раз как они этого пожелают, идти прямо на Византию, нигде не переправляясь через море, как это постоянно делают и другие варварские племена, которые живут там. Из-за этого персы стремились подчинить себе Лазику. Теперь я возвращаюсь к началу своего рассказа.

8. Так вот Хориан вместе с персидским войском стал лагерем около реки Гипписа. Koгдa об этом узнал царь колхов Губаз и начальник римского войска Дагисфей, то, посоветовавшись, они совместно повели против врагов войско римлян и лазов. Оказавшись на другом берегу реки и став там лагерем, они стали совещаться о положении в данный момент, выгоднее ли им оставаться здесь и ожидать наступления неприятелей, или же самим идти против врагов, чтобы этим показать свою храбрость и воочию поставить перед врагами факт своего презрения к ним; тем, что они сами начали наступление, можно было бы. по их мнению, заставить поколебаться самомнение стоящих против них врагов. Когда одержало верх предложение тех, которые предлагали наступление [33], все тотчас двинулись против персов. И тут лазы не пожелали стоять с римлянами в одних рядах, выставляя на вид, что римляне вступают в сражение и подвергаются такой опасности не во имя спасения своей родины или своих близких: для них же, лазов, этот бой-защита от опасности их детей, жен и отчих земель. Поэтому им было стыдно своих жен, если бы случилось им быть побежденными и этом сражении. Они считали, что со всей необходимостью сама собой явится доблесть и смелость у тех, которые ее даже не имеют. Поэтому они все воспылали желанием идти первыми один на один против врагов, чтобы римляне в этом деле не внесли смущения в их ряды, не будучи охвачены одинаковым с ними рвением и жаждой подвергаться опасности.

Обрадованный таким воодушевлением лазов Губаз, созвав их недалеко от римлян, обратился к ним с такой речью:

«Я не знаю, воины, нужно ли мне обращаться к вам с речами. возбуждающими смелость. Я думаю, что ни в каком поощрении не нуждаются те, которых, как это случилось с нами теперь, возбуждает и воспламеняет к проявлению храбрости тяжелое положение наших дел. Мы подвергаемся опасности во имя наших жен и детей, во имя земли наших отцов, одним словом, во имя всего того, из-за чего подняли на нас оружие персы. Ведь ни один человек в мире добровольно не уступает тем. которые силою хотят отнять что-либо из его достояния, так как сама природа заставляет его бороться за свое. Вы хорошо знаете, что жадность персов не имеет пределов, если они будут в состоянии добиться власти; если они победят нас в этой войне, они не только будут властвовать над нами, но наложат на нас дани и в других отношениях будут поступать с нами как с подданными, находящимися под их игом; ведь мы не забыли, как недавно еще поступил с нами Хозров. Пусть же не на словах только будет ваша решимость напасть на персов и имя лазов не будет равнозначно с трусостью. Да и не трудно нам, воины, сражаться с этими мидянами, в которыми мы не раз сходились в [34] бою и побеждали их, Людям уже привычным нет ничего трудного, так как уже раньше трудность дела была уничтожена упражнением и привычкой. Поэтому вам нужно презирать врагов, так как они были не раз побеждены в битвах нами и обнаруживают нe одинаковую с нами храбрость. А уже раз порабощенный дух обычно менее всего способен найти себе путь к бодрости. Так вот, подумав обо всем этом, исполненные добрых надежд, идите в рукопашный бой с врагами».

Сказав так, Губаз повел войско лазов и выстроил их следующим образом. Первыми шли всадники лазов, выстроенные фронтом, а позади, довольно далеко, за ними следовала римская конница; ею командовал Филегаг, родом гепид, человек очень энергичный, и Иоанн, родом из Армении, исключительно хорошо знающий военное, дело, сын Фомы, но прозванию Гудзы, о котором я упоминал .раньше в предшествующих книгах (II, гл. 30, §4). В авангарде шли Губаз, царь лазов, и римский полководец Дагисфей с пехотой того и другого народа с тем расчетом, что если случится всадникам бежать, то они очень легко могут спасти их. Таков был боевой строй римлян и лазов; а Хориан, выбрав из своих приближенных войск примерно тысячу человек, вооружив их панцирями и другим оружием, как только мог лучше, послал их немного вперед в качестве сторожевого отряда, а сам со всем остальным войском шел сзади их, оставив к лагере небольшое количество воинов для охраны. Шедшая передовым отрядом конница лазов своими действиями покрыла позором сделанные ею заявления и обманула своим поведением возлагавшиеся на нее надежды. Наткнувшиеь внезапно на передовые отряды врагов, она не вынесла даже вида их и, повернув тотчас коней, без всякого порядка стала отступать и стремительно, гонимая врагами, смешалась с римлянами, не отказавшись укрыться под защиту тех, с которыми раньше не выражала желания даже стоять в одних рядах. Когда неприятельские войска оказались близко.друг от друга, то вначале [35] ни те, ни другие не начинали рукопашного боя и не сталкивались друг с другом. Если какой-либо отряд. неприятелей с той или другой стороны делал набег, они отступали, а когда враги отступали, они их преследовали. В таких нападениях и отступлениях, в таких быстрых чередованиях они потратили много времени.

В этом римском войске был некто Артабан, родом из персо-армян, который много раньше перебежал к армянам, подданным римлян, не просто, но убийством ста двадцати воинственных и крепких персов дав римлянам ручательство в своей преданности. В то время Валериан был начальником римских войск и Армении. Придя к нему, Артабан просил дать ему пятьдесят римлян. Получив просимое, он пошел на укрепление, лежавшее в пределах персо-армян. Это укрепление занималось ста двадцатью персами. Они приняли его с его спутниками, так как еще не было ясно, что он, перейдя на сторону врагов, замыслил государственный переворот. Он же, убив этих сто двадцать персов и разграбив все тe богатства, которые были в этом укреплении (а их было очень мною), вернулся к Велизарию и к римскому войску. Этим он доказал римлянам свою верность и в дальнейшем входил в состав их войска. Во время этой битвы Артабан, взяв с собой двух римских воинов, вышел на середину между двух войск, куда явились и некоторые из врагов. Устремившись на них, он тотчаc же поразил копьем одного из персов, выдающегося и доблестью духа и силою тела, и, сбросив с коня, пoвepг его на землю. Один из варваров, стоявший рядом с павшим, нанес мечом Артабану рану, но не смертельную, в голову, в области уха, но другой из спутников Артабана, родом гот, поразил этого самою человека, рука которого еще лежала на голове Артабана, в левую cторонy под ребра и отправил на тот свет. Тогда тысяча отборных персов, испуганные их гибелью, стали отступать и поджидать Хориана с другим войском персов и аланов и в скором времени соединились с ними. [36] Тем временем под начальством Губаза и Дагисфея подошла к своим всадникам пехота, и с обеих сторон начался рукопашный бой. Тут Филегаг и Иоанн, полагая, что у них не хватит сил, чтобы выдержать наступление варварской конницы, особенно потеряв надежду на силы лазов, соскочили с коней и заставили всех римлян и лазов сделать то же самое. Образовав возможно более глубокую фалангу, они, все пешие, единым фронтом стояли против врагов, выставив против них копья. Варвары, не зная, как им быть (они не могли ни делать отдельных налетов, так как их противники были пехотинцами, ни привести в беспорядок их фалангу). гак как их кони, испуганные остриями копий и шумом щитов, поднимались на дыбы, обратились к метанию стрел, подбодряя себя надеждой, что благодаря массе стрел они очень легко обратят врагов в бегство. То же самое стали делать и римляне вместе с лазами. Так как с обеих сторон пускалось очень много стрел, то и с той и с другой стороны пали многие. Персы и аланы пускали стрелы в гораздо меньшем числе, чем их противники. Но большинство их попадало в щиты и отскакивало от них. В этом сражении суждено было погибнуть начальнику персов Хориану, Кем был поражен этот вождь, никому не было известно. По воле некоей судьбы одна из стрел, выделившись из целой тучи, вонзилась в нижнюю часть шеи и тотчас же окончила дни его жизни. Благодаря смерти одною этого человека исход сражения был предрешен, и победа склонилась на сторону римлян. Как только Хориан упал с коня на землю лицом вниз, варвары быстро бежали в укрепление, а римляне вместе с лазами, идя следом за ними, убили многих, надеясь взять неприятельский лагерь прямо с налета. Но тут один из aлaнов, выдающийся смелостью духа и силою тела и исключительно искусно умеющий посылать стрелы той и другой рукой, стал в самом узком месте прохода в лагерь и оказался, сверх ожидания, непреодолимой преградой для наступающих. Но Иоанн, сын Фомы, подойдя к нему очень близко, [37] внезапно поразил его копьем, и таким образом, римляне и лазы овладели лагерем. Из варваров очень многие были убиты гут же, остальные же удалились в отечественные пределы, как кто мог уйти. Так закончилось вторжение персон в пределы Колхиды; другое же их войско, подкрепив гарнизон в Петре большим количеством продовольствия и всеми остальными запасами, тоже удалилось.

9. Вот что произошло в это время. Лазы, прибывшие в Византию стали клеветать перед императором на Дагисфея, возводя на пего обвинение в предательсиве п в сговоренности с мидянами. Они утверждали, что по уговору с персами он не захотел напасть на Петру, когда рухнули ее укрепления, и дал время врагам исправить эти укрепления при помощи мешков, наполненных песком, кладя их вместо камней в той части укреплений, которая рассыпалась. Они говорили, что Дагисфей. побужденный к этому иди деньгами, или небрежностью, отложил нападение на другое время и упустил столь благоприятный момент в данное время, встретить который в дальнейшем он уже никогда не мог. Поэтому император велел заключить его в тюрьму и сторожить, а Бесса, который ненадолго перед тем вернулся из Италии, назначив начальником войск в Армении, послал в Лазику, приказав ему стать во главе находящихся римских отрядов. Там уже находился посланный с войском Бенил, брат Будзы, Одонах и Баба из Фракии, и Улигаг, родом эрул. Набед, вторгнувшись в Лазику с войском, не сделал ничего достойного упоминания, но. находясь со своим войском в области абасгов, отпавших от римлян и лазов, взял себе от них в качестве заложников шестьдесят мальчиков из числа самых знатных. В числе того, что было сделано им мимоходом, надо отметить следующее: встретив в Апсилиях Феодору, жену Опсита (который был дядей Губаза и царем лазов), он взял ее в плен и увел в пределы персов. Эта женщина была родом римлянка, так как издавна цари лазов, посылались в Византию и с согласия императора, вступая в родство с некоторыми из [38] сенаторов брали в их семьях себе законных жен. И Губаз во всяком случае был родом от такой римской женщины. Почему абасги решились на отпадение, я сейчас расскажу.

Когда они низложили своих царей, как я об этом недавно говорил (гл. 4. конец), римские воины, посылаемые императором и уже давно расселившиеся среди них во многих пунктах, сочли возможным присоединить эту страну к владениям Римской империи: вместе с тем они ввели у них некоторые новые порядки. Ввиду более насильственного проявления власти абасги, не вдуманвшись в этот факт, пришли в негодование. Боясь, как бы в дальнейшем им не стать рабами римлян, они снова выбрали себе царьков-по имени Опситу для восточной стороны и Скепарну для западной. Впав в отчаяние, что они лишились прежних благ, они естественно восстановили то, что раньше им казалось тяжким, так как то, что последовало затем, им показалось еще более плохим; боясь силы римлян, они в полной тайне перешли на сторону персов. Когда об этом услыхал император Юстиниан, он велел Бессу послать против них значительное войско. Отобрав из римскою войска очень многих и поставив над ними начальниками Улигага и Иоанна, сына Фомы, Бесс тотчас отравил их на кораблях в область абасгов. Случилось, что один из царьков абасгов, по имени Скепарна. находился у персов. Недавно вызванный Хозровом, он отправился к нему. Другой же, узнав о походе римлян, собрал всех абасгов и со всем рвением стал готовиться к войне с ними.

За пределами апсилиев, при входе к пределы абасгов, есть место следующего рода: высокая гора. начинающаяся от Кавказского хребта и все понижающаяся, заканчиваясь как бы лестницей, тянется вплоть до самого Эвксинского Понта. У подножия этой горы еще и древности абасги выстроили очень сильное укрепление, по величине наиболее значительное. Здесь им всегда удавалось отражать нападение врагов, которые ни в коем случае не могут преодолеть неприступность этою места. Есть один только проход, ведущий в это [39] укрепление и в остальную страну абасгов. по которому нельзя идти людям даже по двое к ряд. Так что нет ничего удивительного, что приходилось идти туда один за одним, друг за другом, пешими и то с трудом. Над этой узкой тропой тянется очень отвесная и грозная в своей суровости скала, идущая от лагеря до самою моря. Это место и носит название, достойное этого отвесного обрыва: люди, говорящие здесь по-гречески, называют его "Трахеей"-сурово-кремнистым. И вот римское войско пристало к берегу между пределами абасгов и апсилиев; высадив воинов на сушу, Иоанн и Улигаг двинулись пешим строем, а моряки на легких судах всем флотом следовали за войском вдоль берега. Когда же они подошли очень близко к Трахее и увидали над собой вооруженных и в боевом порядке абасгов. стоявших над этой тропой, о которой я только что говорил, вдоль всего обрыва, они остановились в большом недоумении, не зная, как им выйти из настоящего положения. Наконец Иоанн, глубоко поразмыслив, нашел средство выйти из этого бедственною положения следующим образом. Оставив тут Улигага с половиною войска, он сам с остальными вновь сел на корабли, На веслах они обогнули место, где Трахея подходит к берегу, и тем самым оказались в тылу у неприятелей. Подняв знамена, они пошли на врагов. Абасги, увидя врагов, наседающих на них с двух сторон, уже не стали смотреть на возможность защищаться и не сохраняли своею боевого строя, но в полном беспорядке обратились в бегство и стали отступать с этого места все дальше и дальше. Страх, а поэтому и растерянность так сковали их, что они не могли сообразить ни о выгоде для них их родных гористых местностей, ни того, что они легко могли здесь пройти. Преследуя их с двух сторон, римляне захватили и убили очень многих из них. Вместе с бегущими они бегом дошли до их укрепления и нашли ворота еще открытыми. Сторожа не решались заложить ворота, принимая еще своих, убегавших сюда. И вот, преследующие, смешавшись с бегущими, ворвались в [40] ворота, одни, гонимые жаждой спасения, другие- стремлением захватить укрепление. Найдя ворота еще открытыми. они все вместе устремились в них- Сторожа у ворот не могли ни отделить абасгов от неприятелей, ни закрыть ворога, так толпа давила на них. Таким образом, абасги, с радостью почувствовавшие себя внутри своих стен. оказались взятыми и плен вместе со своим укреплением. Но и римляне, полагавшие, что они победили врагов, оказались здесь перед еще большей трудностью. Так как дома абасгов были многочисленны, отстояли друг от друга на близком расстоянии и, кроме того, были окружены со всех сторон своею рода стеною, то абасгн, войдя на них, защищались изо всех сил. поражая врагов в голову, охваченные, с одной стороны, опасением и страхом перед римлянами, а с другой-жалостью к своим женам и детям и чувством безвыходности своего положения, пока римляне не додумались поджечь дома. И вот. подложив огонь со всех сторон, они наконец одержали победу. Правитель абасгов Опсит с небольшим отрядом сумел бежать и удалился к жившим поблизости гуннам, в пределы Кавказского хребта. Остальным досталось на долго или вместе с горевшими домами обратиться в пепел, или попасть в руки неприятелей. Римляне взяли в плен жен начальников со всем их потомством; стены укрепления они разрушили до основания и нею страну опустошили жестоко. Так окончилась попытка абасгов отпасть. А у апсилиев произошло вот что.

10. Апсилии издревле были подданными лазов. В этой стране есть крепость в высшей степени укрепленная; местные жители называют ее Тзибилой. Один из знатных людей у лазов, по имени Тердет, который носил у этого народа название так называемого «магистра». 4 поссорившись с царем лазов Губазой и став его врагом, тайно вошел в соглашение с персами, что передаст им укрепление. Приведя с этой целью войско персов, он отправился в Апсилию для выполнения этого замысла. Когда они были близко от крепости, Тердет с сопровождавшими его лазами, поехав вперед, оказался в укреплении. [41] так как те, которые сторожили эту крепость, не имели никакого основания не доверять начальнику лазов и поэтому не проявили к нему никакой подозрительности. Таким образом, подошедшее персидское войско Тердет принял в укреплении. Вследствие этого мидяне стали думать о захвате под свою власть не только Лазики, но и Апсилии. Ни римляне, ни лазы. занятые войной вокруг Петры и теснимые войском мидян, не могли послать помощи апсилийцам. У начальника этой крепости была жена, родом из Апсилии, очень красивая лицом. В эту женщину внезапно безумно влюбился начальник персидского войска. Сначала он старался соблазнить ее; когда же он увидал, что не имеет успеха, то без всякого колебания он применил насилие. Приведенный этим в яростный гнев, муж этой женщины ночью убил его самого и всех тех, которые вошли с ним в это укрепление, оказавшихся невинной жертвой страсти их начальника, и сам завладел укреплением. Вследствие этою апсилии отпали от колхов, упрекая их в том. что они не захотели оказать им помощи, когда они подвергались насилию со стороны персов. Но Губаз послал к ним тысячу римлян под начальством Иоанна, сына Фомы, о котором я упоминал недавно; многими дружескими речами и обещаниями ему удалось привлечь их на свою сторону без всякого сражения и вновь сделать подданными лазов. Вот чем кончилось дело у апсилиев по поводу крепости Тзибилы.

Приблизительно в это же время случилось, что жестокость Хозрова не оставила неприкосновенным лаже его потомство. Старший из его сыновей, по имени Анасозад (по-персидски это слово обозначает «Дарующий бессмертие»), поссорился с ним, так как позволил себе совершить ряд нарушении в образе жизни, а главным образом потому, что без всякого колебания делил ложе с женами своего отца. Сначала Хозров наказал этого сына изгнанием. Есть в персидском государстве страна Вазаина. в высшей степени цветущая, в которой находится город, называемый Белапатон, отстоящий от Ктесифонта на расстоянии семи дней пути. Там должен [42] был по воле отца жить этот Анасозад. В это время Хозрова поразила очень тяжелая болезнь, так что уже разнесся слух, будто бы он умер: Хозров по своей природе был болезненным. И действительно, он часто собирал около себя отовсюду врачей; в числе их был врач Трибун, родом из Палестины. Это был человек ученый, во врачебном искусстве не уступающий никому, человек скромный, богобоязненный и в высшей степени порядочный. Как-то вылечив Хозрова, когда он был болен, он уехал из Персии, получив от Хозрова много ценных даров. Когда было установлено перед этим перемирие, Хозров просил императора Юстиниана, чтобы он разрешил этому врачу остаться при нем целый год. Когда просьба его была удовлетворена, как я говорил об этом раньше (II, гл. 28, § 10), Хозров велел Трибуну просить у него, чего он только хочет. Он попросил у Хозрова не какие-либо сокровища, а отпустить ради него некоторых римских пленников. Хозров отпустил не только тех пленников, за которых он просил, назвав их поименно, людей знатных и известных, но и еще три тысячи других. За этот поступок Трибун получил великую славу среди всех людей. Вот что произошло тогда.

Когда Анасозад узнал, что Хозров сильно захворал, он, стремясь вступить на престол, решил произвести государственный переворот. Даже когда его отец поправился, он тем не менее, склонив город к отпадению и подняв оружие против отца, в юношеском задоре пошел на него войной. Услыхав об этом, Хозров послал против него войско под начальством Фабриза. Победив его в сражении, Фабриз, захватив в свои руки Анасозада, немного спустя отправил его к Хозрову. Отец изуродовал глаза своего сына; он не отнял у него зрения, но снизу и сверху ужасным образом вывернул ему веки. Закрыв глаза сыну и проведя по наружной стороне их раскаленной железной иглою он таким образом изувечил всю красоту век. Хозров сделал это единственно с той целью, чтобы у сына пропала всякая надежда на царскую [43] власть: человеку, имеющему какое-либо физическое уродство, закон персов не позволяет делаться царем, как я об этом говорил в прежних книгах (I, гл. 11, § 4).

11. Такова судьба всех попыток Анасозада. Так как оканчивался пятый год перемирия, то император Юстиниан послал к Хозрову патриция Петра, носившего звание магистра с тем, чтобы они окончательно договорились и заключили соглашение относительно Востока. Хозров отослал его назад, пообещав, что в скором времени вслед за ним пошлет человека, который все это устроит к обоюдной выгоде. Немного спустя он в свою очередь послал Исдигусну, страшно задиравшего нос и исполненного необычайного хвастовства; для всех римлян было прямо невыносимой его спесь. Он вез с собой жену, детей и брата, за ним следовало и большое количество слуг. Можно было подумать, что эти люди идут в бой. Вместе с ними были и двое из знатнейших персов, носивших на голове золотые диадемы (повязки). Обижало византийцев и то обстоятельство, что император Юстиниан обращался с ним не как с простым послом, но удостаивал его гораздо большей милости и принимал с гораздо большей пышностью. Брадукий же не пришел вместе с ним в Византию, так как, говорят, Хозров казнил его, обвинив его только в том, что он был приглашен за стол императора:

«Невероятно,-говорил он,-чтобы он, простой посредник, мог получить от императора столь великую честь, если бы он не предал интересов персов». Некоторые говорят, что сам Исдигусна оклеветал его, будто он вел тайные переговоры с римлянами. И вот, когда этот посол впервые встретился с императором, он ни слова не сказал о мире, но жаловался, что римляне являются нарушителями перемирия, что во время этого перемирия Арефа и сарацины, бывшие подданными римлян, наносили вред Аламундару; он приводил и другие ничтожные обвинения, о которых казалось бы не следовало совсем упоминать. [44]

Вот что происходило в Византии. В это время Бесс со всем римским войском осаждал Петру. Римляне вели подкоп под стены города, там, где и раньше Дагисфей, устроив подкоп, разрушил стены. Почему они рыли в том же самом месте, я сейчас расскажу. Те, которые в древности построили этот город, по большей части фундамент стен положили на скале, в некоторых же местах они клали его на насыпи. Такой была часть городской стены, обращенной на восток, не очень широкая; и с той и с другой стороны этого пространства фундамент стены был выстроен на скале, очень крепкой и не поддающейся железу. Эту часть стены на насыпи старался подрыть в прежние времена Дагисфей, а теперь Бесс. Сама природа места не позволяла им идти дальше и естественно определяла и устанавливала ширину подкопа. Когда же после ухода Дагисфея персы решили вновь строить развалившуюся часть укреплений, они эту стройку стали производить не по прежнему образцу, а следующим образом. Заполнив пустое пространство гравием, они положили на него толстые бревна, обстругав и сделав их все совершенно ровными; они связали их друг с другом так, чтобы зазоры были возможно шире; сделав их основанием вместо фундамента, они искусно над ними возвели всю стройку укреплений. Римляне этого не знали и думали сделать подкоп под фундаментом. Вытащив из-под этих бревен, о которых я только что говорил, большое количество земли, они смогли раскачать на большое пространство укрепление, и часть его внезапно опустилась, однако стена не наклонилась ни на ту, ни на другую сторону, и ряды положенных камней не пришли в беспорядок, но полыми и невредимыми быстро опустились, как будто на какой машине, в пустое место, и стали, продолжая охранять старое свое место, только высота стены укрепления стала меньше. Так произошло, что эти бревна, после того как из-под них была вынута земля, опустились здесь книзу со всей стройкой над ними. Даже в таком виде эта стена не давала римлянам возможности подняться на нее. [45]

Так как персов с Мермероем пришла сюда большая толпа, они сделали большую надстройку к прежнему сооружению и вывели таким образом очень высокое укрепление. Когда римляне увидали, что покачнувшаяся стена вновь стоит, они пришли в полное недоумение и не знали, что им делать. Вести дальше подкоп они уже не могли, так как их ров наткнулся на это препятствие, (По другому чтению: «засыпан землею».) а тараном они никак не могли пользоваться, так как им приходилось сражаться у стен на крутом склоне, а эту машину можно было подтащить к стенам по месту ровному и совершенно гладкому.

Случайно в этом войске римлян было несколько варваров из племени сабиров; находились они здесь по следующей причине. Сабиры являются гуннским племенем; живут они около Кавказских гор. Племя это очень многочисленное, разделенное, как полагается, на много самостоятельных колен. Их начальники издревле вели дружбу одни с римским императором, другие с персидским царем. Из этих властителей каждый обычно посылал своим союзникам известную сумму золота, но не каждый год, а по мере надобности. Так вот и тогда император Юстиниан, призывая своих сторонников из сабиров на войну и прося прислать союзные отряды, отправил к ним некоего человека с деньгами. В виду того, что враждебные им племена занимали все пространство между ними и римлянами и идти в Кавказские горы особенно с деньгами представлялось далеко не безопасным, этот человек, прибыв к Бессу в римский лагерь, где они находились, осаждая Петру, послал к сабирам людей с извещением, чтобы они возможно скорее прибыли к нему за получкой денег. Варвары, выбрав троих из своих начальников, с небольшим отрядом отправили их в область лазов. Прибыв туда, они вместе с римлянами приняли участие в этом нападении на стены Петры. Кода они увидали, что римляне при сложившихся обстоятельствах не знают, что делать, и попали в безвыходное [46] положение, они придумали такое приспособление (машину) какое ни римлянам, ни персам, никому от сотворения мира не приходило в голову, хотя и в том и в другом государстве было всегда, да и теперь есть, большое количество инженеров. Часто в течение всего времени и те и другие пользовались таким сооружением для разрушения стен в местностях, неровных и трудно доступных, но никому из них не пришла такая мысль, которая явилась тогда у этих варваров. С ходом времени у людей появляются новые мысли и новые изобретения для их предприятий. И в данное время сабиры придумали соорудить таран, но не так, как он обычно сооружается, а введя в него новшества следующего рода. На эту машину они не положили ни прямых, ни поперечных бревен, но, сплетя толстые ветки, всюду приделали их вместо бревен; прикрыв машину шкурами, они сохранили форму тарана, подвесив на свободно двигающихся веревках посередине, как обыкновенно, одно только бревно, заостренное и покрытое железом, как острие стрелы, чтобы часто бить им в стены укрепления. И настолько легким сделали они это сооружение, что не было никакой нужды в людях, находящихся внутри, его, чтобы тащить или толкать его, но человек сорок, которые должны были, поднимая кверху, раскачивать бревно, и бить. им в стену, находясь внутри этой машины, прикрытые кожами, могли без всякого труда нести этот таран на плечах. Варвары сделали три таких машины, взяв бревна с железом из тех таранов, которые римляне приготовили и не могли придвинуть к стене. Теперь же, человек сорок римских, воинов, выбранных из самых храбрых, войдя во внутрь каждой из этих машин, без труда поставили эти орудия рядом. со стеной. По ту и другую сторону каждой машины стояли другие воины, в панцирях, прикрыв головы со всей тщательностью шлемами, держа в руках шесты, концы которых были снабжены. железными крючьями. Это было сделано с той целью, чтобы, когда удары тарана в стену расшатают ряды камней, можно было растаскивать этими [47] шестами рассыпающиеся камни и откидывать их. Римляне принялись за дело, и стена уже стала качаться от частых ударов. Те, которые стояли по обеим сторонам машины, своими шестами с крючьями вытаскивали из кладки сооружения те камни, которые уже расседались, и откидывали их. Казалось, что город вот-вот будет взят. Но персы придумали следующее. Деревянную башню, которая давно у них была сделана, они оставили над стенами и наполнили ее самыми воинственными из своих воинов, одев их в панцири и покрыв голову и остальное тело кожаным оружием с набитыми железными гвоздями. Наполнив сосуды серой, асфальтом и другим снадобьем, которое мидяне называют «навфа»-нефть, а эллины-«маслом Медеи», поджегши их, они стали бросать на эти машины с таранами. Они чуть было все не сгорели. Но те, которые, как я сказал, стояли рядом с этими машинами, своими шестами (о них я только что упоминал), непрерывно подхватывая сосуды, бросаемые со всех сторон, и очищая от них крышу машин,.тотчас же сбрасывали их на землю. Они начинали уже думать, что не смогут долго выдержать такую работу, так как огонь, чего только ни касался, тотчас же все сжигал, если его немедленно не сбрасывали.

Бесс, одетый в панцирь, вооружив так же все остальное войско и велев захватить много лестниц, повел его к той части стены, которая развалилась. И обратившись к своим войскам только со столькими словами поощрения, сколько было нужно, чтобы не потерять такого благоприятного момента, он в дальнейшем своими подвигами заменил слова поощрения. Будучи человеком более семидесяти лет от роду, расцвет сил которого давно остался позади, он первый взошел на лестницу. Тут произошла такая'битва и такое проявление доблести со стороны римлян и персов, какого за это время, думаю, нигде не было проявлено. Число варваров равнялось двум тысячам тремстам воинов, а у римлян было до шести тысяч. Из них все и с той и с другой стороны, кто не был убит, были ранены; лишь очень немногим удалось [48] остаться невредимыми. Римляне всеми силами рвались на приступ, персы отражали их с большим трудом. С обеих сторон было много убитых, и была уже близка надежда, что персы отобьются от этого нападения. Самое сильное столкновение шло наверху лестниц; так как враги сражались здесь, нанося удары сверху, то тут погибало больше римлян, в том числе и сам начальник Бесс упал с лестницы на землю. Тогда поднялся ужасный крик с обеих сторон: варвары, сбегаясь со всех сторон, бросали в него свои копья, но его телохранители тотчас же стали вокруг него, с шлемами на головах, все одетые в панцири, сверху защищаясь еще поднятыми щитами; стоя друг с другом бок о бок, они устроили над ним как бы крышу, совершенно скрыв от опасности своего вождя и всемерно отражая оружие, которым поражали враги. Огромный шум стоял от копий, непрерывно бросаемых врагами и ломавшихся о щиты и о другое оружие, все кричали и тяжко дышали; каждый чувствовал тяжесть положения. Римляне, стараясь защитить своего вождя, бросились на стену, не упуская ни одного благоприятного момента, и этим заставили врагов податься назад. Тогда Бесс, не будучи в состоянии подняться (этому мешало и его вооружение, да и телом он был тяжел: он был человек полный и, как я сказал, уже в очень преклонном возрасте), не растерялся, хотя и находился в большой опасности, но тотчас же придумал то, чем мог спасти и себя и все положение римлян. Он велел своим телохранителям тотчас же оттащить себя и унести возможно дальше от стены. Они так и сделали. Одни его тащили, другие отступали вместе с ним, держа щиты друг над другом, ровняя свой шаг по тому, как его тащили, боясь, чтобы он, оставшись без прикрытия, не был поражен врагами. Когда Бесс оказался в безопасном месте, он поднялся и, обратившись к воинам со словами ободрения, пошел к стене и, взойдя на лестницу, вновь устремился на штурм. Увлеченные им, римляне проявили по отношению к врагам подвиги, исполненные необычайной доблести. Испуганные этим персы [49] просили у своих неприятелей дать им какой-либо срок, чтобы, собрав свои вещи, они смогли выйти из города и сдать его. Но Бесс, подозревая, что они готовят какое-либо коварство, чтобы тем временем укрепить стены, сказал, что натиска удержать он не может; тем же, которые хотят с ним встретиться по вопросу о соглашении, он сказал, что хотя и кипит битва и с той и с другой стороны, но тем не менее, они могут пойти с ним к другой части стены, и при этом указал им одно место. Так как они не приняли его предложения, загорелась еще более сильная битва с большим шумом и напряжением. Когда, казалось, сражение становится нерешительным, случилось, что стена, которую раньше подрыли римляне, в другом еще месте внезапно рухнула. Сюда бросились многие из воинов с обеих сторон. Так как римляне намного превосходили численностью врагов, они, хотя и разделились на две части, все больше и больше поражали их копьями и, очень сильно тесня, наседали на врагов. Персы, теснимые с двух сторон, уже не могли в равной степени отражать римлян, но так как и они разделились на две части, то их малолюдство стало совершенно ясно. Когда оба войска находились еще в таком затруднительном положении, что ни персы не могли заставить отступить наседавших на них римлян, ни римляне не были в состоянии силою проложить себе путь в крепость, один юноша, родом армянин, по имени Иоанн, сын Фомы, прозвище которого было «Гудза», оставил то место, где свалилась стена, и, покинув бой, который там кипел, взял с собой нескольких, очень немногих, из следовавших за ним армян, поднялся по отвесной крутизне, преодолев ее там, где все считали эту крепость неприступной и оттеснил бывших там стражей. Оказавшись наверху стены, он ударом копья убивает одного из персов, охранявших здесь стены, который считался самым воинственным. Таким образом, римлянам удалось подняться здесь на стены.

Между тем персы, когда стояли на деревянной башне, зажгли большое количество огненосных сосудов, чтобы этим [50] большим количеством снарядов сжечь стенобитные машины вместе с находящимися при них людьми, потому что защищающие их воины не смогут, думали они, своими шестами своевременно отбросить все эти сосуды. Вдруг поднялся с большим шумом сильный южный ветер, дувший им в лицо, и каким-то образом зажег у них одно из перекрытий башни. Персы, находящиеся здесь, сразу этого не заметили (все были заняты работой, и в то же время среди ужасного шума охвачены смятением и страхом; поэтому в виду такой крайности у них притупилось чувство внимания), и пламя, понемногу усилившееся благодаря так называемому «маслу Медеи» и всем другим горючим составам, охватило всю башню и сожгло всех находящихся там персов. Все они упали на землю обуглившиеся, одни с внутренней стороны стен, другие-с наружной, туда, где стояли стенобитные машины и окружавшие их римляне. Равным образом и остальные римляне, которые сражались у места разрушившихся стен, так как враги стали отступать и впали в малодушие, оказались внутри укрепления и, таким образом, Петра была окончательно взята. Пятьсот персов бежали в акрополь и, захватив это укрепление, не предпринимали никаких военных действий, всех же остальных, кроме убитых во время сражения, римляне взяли живыми; их всего было приблизительно семьсот тридцать. Из них только семнадцать нашли невредимыми, все же остальные были ранены. И из числа римлян пало много храбрых воинов, в том числе Иоанн, сын Фомы, пораженный кем-то из варваров камнем в голову во время вторжения в город. Этот человек проявил удивительные подвиги храбрости в битве с врагами.

12. На следующий день римляне, осаждая тех из варваров, которые заняли акрополь, стали предлагать им вступить в переговоры, обещая им неприкосновенность и соглашаясь дать в этом слово верности; они ожидали, что таким образом персы сами отдадут себя в их руки. Но персы не шли на их предложения мира, и скорее готовились к отпору. Хотя они [51] не надеялись, что смогут долго противиться в таком тяжелом положении, но собирались погибнуть с доблестью. Желая отвратить их от такого намерения и направить их мысли к жажде спасения, Бесс велел одному из римских воинов подойти возможно ближе к осажденным и обратиться к этим людям со словами увещания. При этом он указал, что бы он хотел сказать им. Этот воин, подойдя очень близко к акрополю, обратился к ним с такими словами: «Что случилось с вами, славные персы, что вы решились на эту гибель, упорно настаивая на своем неразумном стремлении к смерти и столь явно презирая стремление к доблести? Нет храбрости в том, чтобы противиться непреодолимому, нет разумности не хотеть подчиниться победителям. Нет бесславия в том, чтобы жить, подчинившись постигшей вас в данный момент судьбе. Необходимость, раз нет надежды на счастливый конец, справедливо не накладывает бесчестия, если заставляет делать то, что в другое время является позором. Если зло непреодолимо, то оно тем самым ведет к признанию невиновности тех, кто ему подчинился. Поэтому не стремитесь с безумной настойчивостью бороться против явной опасности и свое спасение не сменяйте на пустое хвастовство; подумайте о том, что умершим уже невозможно воскреснуть опять, а оставшись живыми теперь, с течением времени, если это для вас покажется лучше, вы можете наложить на себя руки. Обдумайте еще раз ваше последнее решение и примите во внимание то, что полезно для вас, зная, что из решений должны лучшими считаться те, которые оставляют возможность в них раскаяться и их изменить. Как своих сотоварищей по оружию мы жалеем вас, стремящихся к смерти, мы щадим вас; в том, что на жизнь вы смотрите как на что-то преходящее и относитесь к ней с равнодушием, мы должны сочувствовать вам, так как таков закон и у нас, римлян и христиан. Для вас не будет никакой другой неприятности, кроме того, что вы перемените свой государственный строй на много лучший, получив своим владыкой Юстиниана вместо Хозрова. [52] В этом мы готовы дать вам любое слово верности. Не убивайте же сами себя, если есть для вас возможность спастись! Нет славы и счастья в том, что вы упорно стоите на том, чтобы подвергнуться, совершенно без пользы, самому страшному, так как это вовсе не значит проявлять доблесть, но просто стремиться к смерти. Храбр тот, который твердо выносит всякие ужасы, если он думает, что это сулит ему какую-либо пользу. Люди не одобряют добровольной смерти, если какая-либо надежда на спасение является большей, чем опасность, которая грозит смертью; такое бесполезное лишение себя жизни является явным безумием. Если кто с неразумной дерзостью стремится к смерти, это в глазах разумных является лишь очень пристойным проявлением энергии. Кроме того, следует подумать и о том, как бы не показалось, что вы проявляете неблагодарность к божеству. Если бы оно хотело вас погубить, оно, думаю, не отдало бы вас в руки тех, которые стремятся вас спасти. Таково наше к вам отношение и теперь, конечно, вы сами подумайте о том, чего вы заслуживаете и какую судьбу себе изберете».

Таково было к ним обращение. Но персы даже краем уха не хотели слушать этих речей: сознательно став глухими, они делали вид, что ничего не слышат. Тогда римляне по приказу начальника бросили огонь в акрополь, думая, что таким способом они заставят врага сдаться. Когда огонь широко распространился по крепости, варвары, хотя смерть была уже перед их глазами, зная что им предстоит очень скоро сгореть и обратиться в прах, не имея никакой надежды, не зная, как, защищаясь, они могли бы спастись, даже и в этом случае не захотели подчиниться, но вместе с акрополем в огне погибли все, вызвав тем величайшее удивление в римском войске. Насколько Хозров считал для себя Лазику важным местом, можно заключить из того, что, отобрав самых славных воинов, он поместил их в гарнизоне Петры и заготовил такое количество оружия, что когда римляне разграбили его, то каждому из солдат досталось снаряжение [53] пяти человек, хотя и в акрополе сгорело его большое количество. Было найдено тут огромное количество хлеба и соленого мяса и всяких других запасов; всего этого осажденным хватило бы лет на пять. Но вина персы тут не заготовили, если не считать уксуса и большого количества бобов. Когда же римляне нашли тут и воду, текущую по водопроводу, они пришли в глубокое удивление, пока они не поняли всего устройства тайных водопроводов. Что это такое, я сейчас расскажу.

Когда Хозров, взяв Петру, поместил тут гарнизон, он хорошо знал, что римляне будут действовать против нее всякими способами и немедленно же попытаются разрушить водопровод; поэтому он придумал следующее: ту воду, которая идет в город, он разделил на три части и, сделав очень глубокий ров, соорудил три водопровода, один в самом низу рва, заложив его камнями и навозом до середины рва; тут он скрыл второй водопровод, а сверху выстроил третий, так что он шел поверх земли и был видим всеми; сделано это было с целью скрыть, что этот водопровод трехэтажный. Римляне не догадались об этом в начале осады, поэтому, разрушив этот видимый водопровод, они не продолжали работы в глубь этого рва, но, прекратив работу по уничтожению первого, они думали, что у осажденных не будет воды. Но их небрежность в выполнении поставленной ими задачи привела их к ложному выводу. Во время продолжения осады, когда римляне взяли некоторых из неприятелей в плен, они узнали от них, что осажденные получают воду из водопровода. И вот, разрыв это место, они нашли заложенный там второй водопровод. Разрушив его они тотчас решили, что этим они окончательно сокрушили силу врагов. Но при этом втором выполнении первый случай их ничему не научил. Когда же по взятии города они увидали, как я рассказывал выше, воду, текущую из водопровода, они удивились и были в великом недоумении. Но услыхав от пленных то, что было сделано, они задним числом признали тщательность врагов в выполнении [54] поставленной задачи и собственную небрежность. Всех пленных Бесс тотчас же отослал к императору, а укрепления Петры разрушил до основания, чтобы враги не могли вновь доставить им неприятностей. Император воздал ему великую хвалу за проявленную доблесть и особенно за предусмотрительность, за то, что он дотла разрушил стены крепости. Таким образом, Бесс как своими военными успехами, так и личной доблестью, проявленной им, заслужил удивление среди всех людей. Ведь когда он был поставлен во главе римского гарнизона, то у римлян явилось большое доверие к нему как к человеку, в прежнее время очень храброму; но после того как он потерпел неудачу и Рим был взят готами так, как мной рассказано в предыдущих книгах (VII, [III], гл. 20, §16 сл.), после того как погибло так много народа и почти истреблено было племя римлян, по возвращении его в Византию император Юстиниан назначил его главнокомандующим в войне с персами. Все издевались над этим назначением и смеялись над решением императора, удивляясь, что он этому Бессу, столь решительно пораженному готами, этому старику, стоящему уже одной ногой в могиле, на закате жизни поручил вести войну с персами. Таково было мнение всех, и вдруг ему, как вождю, удалось показать всем и свое военное счастье и личную доблесть. Так в делах человеческих господствует не то, что кажется людям несомненным, а что намечает божья воля; люди привыкли называть это судьбой, не зная чего ради то, что совершается, движется тем путем и к той цели, которая представляется им ясной лишь в конце концов. К тому, что кажется идущим против вероятия, любят прилагать имя судьбы. Но в этом случае пусть каждый думает так, как ему угодно.

13. Мермероес, боясь как бы за этот промежуток времени не случилось чего плохого с Петрой и оставленными там персами, поднялся всем войском и двинулся туда; самое время года, следовавшее за зимою, побуждало его к этому. Узнав в пути о случившемся, он отказался от этого намерения, [55] зная, что по эту сторону Фазиса нет никакого другого местечка, кроме Петры, где бы жили лазы. Повернув назад и захватив проходы из Иберии в Колхиду, там где Фазис представляет возможность переправы, он перешел его вброд, равно как и реку по имени Рион, которая тоже в этом месте была несудоходной; оказавшись, таким образом, на правом берегу Фазиса, он двинулся со своим войском на Археополь, который был первым и самым значительным городом у лазов. Его воины за небольшим исключением были все всадниками, и за ними следовало восемь слонов. Стоя на них, персы собирались, как с башен, поражать врагов в головы. И вполне законно всякий может удивиться выносливости персов в военном деле и их инженерному искусству, так как они ведущую из Иберии в Колхиду дорогу, бывшую вследствие покрытых лесом обрывов и непроходимой чащи зарослей в ужасном состоянии, покрытую лесами столь густыми, что раньше, казалось, по ней нельзя пройти даже пешему налегке,-сделали настолько ровной, что не только вся их конница прошла по ней без всякого труда, но они могли вести с собой в походе по этой дороге и слонов в любом количестве. Пришли к ним сюда и их союзники гунны из числа так называемых сабиров в количестве двенадцати тысяч. Но Мермероес, боясь, чтобы при такой численности эти варвары не только не перестали по доброй воле повиноваться его приказаниям, но не совершили бы какого-либо насилия над самим персидским войском, позволил четырем тысячам из них идти вместе с ним походом, остальных же, богато одарив деньгами, отпустил на родину. Римское войско состояло из двенадцати тысяч, но оно не было собрано в одном месте: в Археополе в качестве гарнизона было оставлено три тысячи под начальством Одонаха и Бабы; оба они были люди опытные в военном деле. Остальное же войско стояло лагерем по эту сторону устья реки Фазиса с тем намерением, чтобы, снявшись отсюда, всеми силами идти на помощь туда, где появилось бы неприятельское войско. Во [56] главе этого войска стоял Бенил и Улигаг. Вместе с ними был и Вараз, из Персоармении, недавно прибывший из Италии. За ним следовало восемьсот тзанов. Бесс же, как только взял Петру, больше уже не хотел подвергаться трудам, но, удалившись в область Понта и Армении, всячески заботился собрать доходы с своей провинции и такой своей мелочностью он вновь погубил дело римлян. Если бы он тотчас же после победы, как я говорил, и, по взятии Петры пошел в пределы лазов и иберов и, захватив находящиеся там теснины, укрепил их, то, по моему мнению, персидское войско не могло бы пройти в область лазов. Теперь же этот военачальник, не захотев взять на себя этого труда, чуть ли не своими руками отдал врагам Лазику, мало обращая внимания на гнев императора. Император Юстиниан обычно прощал все ошибки своим погрешившим начальникам, и поэтому не раз они были уличаемы в беззаконных деяниях как в своей личной жизни, так и в государственных преступлениях.

У лазов возле самых границ Иберии были два укрепления (I, гл. 12, § 15), Сканда и Сарапанис. Расположенные в трудно проходимых местах на отвесных скалах, они были недоступны. В прежнее время лазы с большим трудом охраняли их, потому что в этих местах не растет никаких злаков, и люди доставляли сюда продовольствие, неся его на плечах. В начале этой войны император Юстиниан удалил отсюда лазов и поставил гарнизон из римских воинов. Немного спустя, из-за недостатка продовольствия, они покинули эти крепости, так как питаться, подобно колхам, долгое время местным пшеном, к которому они не привыкли, они совершенно не могли, того же продовольствия, которое приносили им лазы, совершая длинный путь, им совершенно не хватало. Персы захватили эти укрепления и владели ими; во время перемирия римляне вновь получили их в обмен на крепость Бол и Фарангий, как я сообщал об этом в прежних книгах (I, гл. 22, § 18). Лазы уничтожили эти крепости до основания, чтобы персы не могли воспользоваться этими [57] укреплениями против них. Но из этих двух укреплений персы вновь отстроили и заняли гарнизоном то, которое называется Скандой. После этого Мермероес повел войско мидийцев дальше.

Был на равнине город, по имени Родополис; для тех, кто идет из Иберии в Колхиду, он первым попадается на пути. Доступ к этому городу был легкий, и его очень не трудно было взять приступом. Поэтому за много времени до этого, боясь вторжения персов, лазы разрушили этот город до основания. Когда узнали об этом персы, они прямо двинулись к Археополю. Но Мермероес, узнав, что враги стоят лагерем около устья реки Фазиса, решил двинуться против них. Он думал, что для него будет лучше сначала покончить с ними, а потом приступить к осаде Археополиса с тем, чтобы они не могли зайти в тыл персидскому войску и тем причинить ему неприятности. Пройдя очень близко под стенами Археополя, он, издеваясь, приветствовал находящихся там римлян и задорно, по-мальчишески заявил им, что он скоро к ним вернется. Он сказал, что ему хочется сначала потолковать с другими римлянами, которые стоят лагерем около реки Фазиса. Римляне в ответ сказали ему, чтобы он шел, куда хочет, но заявили, что если он встретится с находящимися там римлянами, то к ним он уже не вернется. Когда начальники римского войска узнали, что персы идут на них, они испугались и, решив, что они не настолько сильны, чтобы выдержать натиск их сил, сели на приготовленные корабли и переправились через реку Фазис, погрузив на суда все, что могли увезти из заготовленного провианта, все же остальное бросив в реку, чтобы враги не могли им воспользоваться. Немного спустя туда со всем войском явился Мермероес, и, увидав пустым неприятельский лагерь, он пришел в сильный гнев и сердился, не зная, что ему делать. Он сжег римский лагерь и его укрепления и, пылая гневом, тотчас же повернул назад и повел свое войско на Археополь. [58]

14. Археополь лежит на очень обрывистом холме; мимо этого города течет река, сбегающая с гор, которые нависают над городом. Нижние ворота его, дорога из которых ведет вниз по склону к подножию холма, не являются вполне недоступными, но дорога, ведущая к ним с равнины, на подъеме является неровной. Верхние же ворота, выходящие на обрыв, являются совершенно недоступными. Местность перед этими воротами покрыта густой зарослью, которая простирается на большое пространство. Так как живущим в этом городе неоткуда получать воду, кроме как из реки, то те, которые основали здесь город, провели две стены до самой реки, чтобы им было возможно безопасно отсюда черпать воду. Мермероес именно тут и решил всеми силами штурмовать стену и упорно проводил следующим образом намеченный им план. Прежде всего он велел сабирам делать много стенобитных машин, которые можно было бы людям носить на плечах; обычные машины он никоим образом не мог пододвинуть к укреплениям Археополя, так как они были расположены на подъеме горы. Он слыхал, какие машины были сделаны союзными с римлянами сабирами около стены Петры немного раньше, и, подражая тому, что ими было там изобретено, он из этого опыта хотел извлечь для себя пользу. Они стали делать то, что он им приказал, и скоро сделали много стенобитных орудии, таких же, какие сделали для римлян недавно, как я рассказывал, союзные с ними сабиры. Затем к той части города, которая стоит на отвесных скалах, он послал так называемых доломитов 5, поручив им всеми силами стараться беспокоить находящихся на этой стороне неприятелей. Эти доломиты-варвары, живущие среди персов, никогда не были подданными персидского царя. Поселившись в горах, отвесных и совершенно недоступных, с древних времен вплоть до наших дней они оставались независимыми; и только соблазненные платой, они пошли с персами, когда те отправились в поход против своих врагов. Все они пехотинцы, у каждого меч и щит, и в руках три дротика. [59]

Они умеют очень хорошо и быстро лазить по стремнинам и по вершинам гор, как будто они бегают по гладкой равнине. Поэтому Мермероес поручил им штурмовать стены в этом месте, сам же он со всем остальным войском, со стенобитными орудиями и со слонами двинулся к нижним воротам города. И вот персы и сабиры, пуская в стоящих на стенах тучу стрел и копий, которыми они, можно сказать, закрыли здесь небо, почти добились того, что под их напором римляне готовы были оставить верх укреплений. Со своей стороны и доломиты, бросая свои дротики со скал, находившихся вне укреплений, еще в большой степени, чем первые, причиняли врагам затруднения. Со всех сторон дела римлян были плохи, везде грозили им опасности и они испытывали самые тяжелые бедствия.

Тогда Одонах и Баба, желая или показать личную храбрость, или испытать воинов, или под влиянием какого-то божественного наития, оставили наверху укреплений только очень немногих воинов, которым они велели отражать от стен штурмующих, всю остальную массу созвали к себе и обратились к ним с кратким поощрительным словом, сказав так: «Товарищи воины! Вы видите наше теперешнее опасное положение, в какой нужде мы находимся. Но нам менее всего следует поддаваться малодушию перед этими бедами. Людям, которые отчаялись в спасении, есть одна только возможность спастись- не надеяться ни на какое спасение; ведь тех, кто чересчур любит жизнь, по большей части неизменно постигает гибель. В наших трудных обстоятельствах нам нужно принять во внимание следующее: пока мы защищаемся от врагов здесь, за укреплениями этих стен, как бы мы смело ни сражались, дело нашего спасения не на очень твердом основании. Битва, в которую мы вступаем издалека, ни у кого не оставляет возможности проявить свою личную храбрость и по большей части находится во власти случая. Всякий же раз, когда происходит рукопашный бой, результат его зависит от воодушевления, а вместе с храбростью является [60] и победа. Помимо этого, воины, достигшие успеха в столкновении, когда им приходилось сражаться за укреплениями, можно считать достигали не очень большого успеха так как в данный момент, правда, им удавалось отразить от себя врагов, но на другой день опасность появлялась снова с той же силой и через короткое время, потерпев поражение, они погибают, что и естественно, со всеми своими укреплениями. Те же, кто победил врагов в рукопашном бою, на все остальное время избавившись от опасности, будут пользоваться полной безопасностью. Подумав об этом, пойдемте же на врагов со всей решимостью, полагаясь на высшую помощь, питая благоприятные надежды именно вследствие выпавшего нам теперь отчаянного положения. Бог по большей части спасает тех, которые уже совсем не имеют надежды на спасение своими собственными силами».

С такими словами увещания Одонах и Баба обратились к своим воинам. Затем они открыли ворота и бегом вывели свое войско, оставив внутри города немногих по следующей причине. Накануне один из лазов, очень знатный в этом племени и обитавший в Археополе, завел переговоры с Мермероесом относительно предательства своей родины. Мермероес сказал ему, что ничем другим он не доставит персам большего удовольствия, как если во время штурма стен он тайно подожжет помещения, где был сложен хлеб и другой провиант. Он поручил ему это, считая, что произойдет одно из двух: или римляне, обратив все свое внимание на тушение пожара и занятые им, дадут персам возможность перейти стены, или же, сражаясь на стенах, желая отразить персов, они оставят без внимания эти горящие здания; и если таким образом сгорит хлеб и другие запасы, то они, персы, без большого труда в короткое время возьмут Археополь осадой. С этой-то целью и поручил Мермероес данное дело этому лазу; он согласился и обещал, что точно выполнит поручение, когда увидит, что штурм достиг полной силы, и, как только сможет, незаметно подложит огонь под эти здания. [61]

Когда римляне внезапно увидали, что поднимается пламя, то небольшое число их бросилось туда на помощь и с великим трудом потушили огонь, уже причинивший сильный вред, все же остальные, как сказано, двинулись на врагов. Напав на них внезапно, сверх всякого ожидания, они привели их в ужас и многих убили: персы не осмеливались ни защищаться, ни сами напасть на них. Зная, что врагов очень мало, персы совершенно не думали, что они могут напасть на них, и шли на приступ разрозненными отрядами и без всякого порядка. Одни из них, неся на плечах тараны, не были вооружены и не были готовы к бою, что и естественно, другие же, держа в руках натянутые луки, не имели никакой возможности отразить неприятелей, наступающих густыми рядами. Таким образом, римляне и направо и налево сеяли между ними смерть. К тому же один из слонов, раненый, как говорят одни, или сам по себе пришедший в беспокойство, повернул назад, не слушая приказов, стал строптивым, сбросил с себя тех, кто на нем сидел, и ворвался в строй других слонов. Варвары бросились от него бежать, а римляне с тем большим бесстрашием преследовали их по пятам и избивали. И тут по справедливости можно удивляться, что римляне, зная, как можно отразить нападение врагов, пользующихся слонами, ничего не сделали из того, что должны были сделать, охваченные вполне понятным волнением при таких обстоятельствах, но в данном случае это само собой послужило им на пользу. Что это такое, я сейчас расскажу.

Когда Хозров и войско персов штурмовали стены Эдессы, то один слон, на которого сел большой отряд самых воинственных персов, представляя собой своего рода военную машину- «градорушительницу», был подведен к стене. Казалось вполне вероятным, что, одолев при его помощи тех, которые защищались с башни, и поражая их частыми ударами в голову, персы скоро возьмут город. Но римляне избегли этой опасности, повесив на башне поросенка. Повешенный [62] за ногу (Конъектура calon Скалигер: «на веревке».) поросенок естественно стал неистово визжать; приведенный этим в ярость слон перестал слушаться и вскоре стал отступать и ушел назад. Вот что случилось там. А здесь сама судьба выполнила то, что было упущено вследствие небрежности римлян. Раз я уже упоминал об Эдессе, не могу не рассказать о чуде, случившемся там перед этой войной. Когда Хозров решил нарушить так называемый вечный мир, одна женщина родила в этом городе ребенка с двумя головами; во всем же остальном он был вполне нормальным. Значение этого стало ясно из последующего: как сам город Эдесса, так и почти все восточные страны и северные части Римской империи стали ареной борьбы двух властителей. Вот что случилось там. Теперь я возвращусь к своему рассказу.

Когда таким образом на мидийское войско напала паника, то стоявшие у них в тылу, видя нестройное бегство находящихся впереди, не зная в чем дело, испугались и сами обратились в беспорядочное бегство. Такой же страх напал и на доломитов: сражаясь с возвышенностей, они все это видели и позорно бежали. Обратив всех в бегство, римляне одержали здесь блестящую победу. Варваров было убито до четырех тысяч, в том числе трое начальников: римляне захватили четыре персидских знамени, которые они тотчас же отправили в Византию к императору. Говорят, что у персов погибло здесь не меньше двадцати тысяч лошадей; они не были убиты или ранены врагами, но им пришлось пройти длинный путь, вследствие которого они очень устали, а когда они оказались в Лазике, то из-за недостатка корма, получали его очень мало; таким образом, страдая от голода, они ослабели и в большом количестве погибали.

Потерпев неудачу в этой попытке, Мермероес со всем войском удалился в Мохерезис, так как, даже понеся неудачу под Археополем, персы все же владели большей частью остальной Лазики. Мохерезис отстоит от Археополя на один день пути. В этой области много многолюдных поселков. Из [63] всех земель Колхиды это самая лучшая. Тут выделывается вино и растет много хороших плодов, чего нет нигде в остальной Лазике. По этой стране протекает река по имени Рион; в древности колхи построили здесь укрепление, большую часть которого впоследствии они сами разрушили до основания, так как оно было расположено на равнине и, по их мнению, давало легкий доступ и возможность его завоевать. На греческом языке в то время это укрепление называлось Котиаион, теперь же лазы называют его Кутаисом, изменяя произношение букв в этом имени вследствие незнания греческого языка. Так передал это Аргиан в своей истории 6. Другие же говорят, что в древности в этих местах был городок и назывался он Койтайос. Отсюда происходил и двинулся походом Ээт, и вследствие этого поэты называют его самого Койтайеем, а колхидскую землю Койтаидой. Мермероес со всей энергией решил тогда вновь построить это укрепление, а так как у него для этого ничего не было приготовлено, а кроме того, приближалась уже зима, то он возможно поспешнее заменил деревянными сооружениями обвалившиеся части укрепления и остался там. Очень близко от Кутаиса находится весьма сильное укрепление, называвшееся Уфимерей; его охраняли своим гарнизоном лазы со всей тщательностью. В этой охране вместе с ними принимали участие и римские воины, правда очень немногочисленные. Итак, здесь сидел в лагере со всем своим войском Мермероес, занимая лучшие места Колхиды и мешая неприятелям доставлять провиант в укрепление Уфимерей или пойти в область, так называемую Сванетию или Скимнию, хотя она была им подчиненной. Обычно если враги занимают Мохерезис, то для римлян и лазов отрезан путь в этой местности. Таковы были тогда военные дела в стране лазов.

15. В Византии после Хозрова Исдигусн, ведя переговоры с императором Юстинианом о мире, потратил на это много времени. После долгих споров в конце концов они договорились о том, чтобы во владениях того и другого властителя [64] было установлено пятилетнее перемирие, и чтобы за это время, взаимно обмениваясь посольствами и безбоязненно передавая друг другу сообщения, они устранили наконец разногласия относительно Лазики и Сарацин. Они договорились, что за это пятилетнее перемирие персы получат от римлян двадцать центенарий золота (две тысячи фунтов) и еще других шесть центенарий за те восемнадцать месяцев, которые протекли после первого перемирия до того времени, когда оба они взаимно отправили друг к другу послов. На этих условиях, говорили персы, будет возможно вести переговоры о перемирии. Эти двадцать центенарий Исдигусн хотел получить и увезти с собой туг же, но император сначала хотел давать каждый год по четыре центенария с той целью, чтобы иметь залог в том, что Хозров не нарушит договора. Но в конце концов римляне выплатили немедленно всю условленную сумму, чтобы не показалось, что они каждый год платят дань персам. Обычно люди больше стыдятся позорных слов, чем поступков. Был у персов некий Берсабус, как его называли, человек очень знатный и очень большой друг царя Хозрова. Некогда он потерпел поражение в Армении от Валериана и был им взят в плен; Валериан тотчас же отправил его в Византию к императору. Долгое время он находился здесь под стражей. Хозров был готов заплатить за него большие деньги, чтобы видеть Берсабуса вернувшимся в пределы Персии. И вот теперь, когда Исдигусна попросил за него, император Юстиниан отпустил этого человека. Этот посол говорил императору, что за это он убедит Хозрова увести из Лазики персидское войско. Так было заключено между римлянами и персами это пятилетнее перемирие на двадцать пятом году единодержавного правления императора Юстиниана. Многие римляне были очень недовольны этим миром. Справедливы ли были эти упреки, или неосновательны, как это бывает у подданных, я этого сказать не могу.

Говорили, что этот договор был заключен, когда власть персов над Лазикой была особенно крепка. Сделало это было [65] с той целью, чтобы в течение этих пяти лет никто не мог тревожить, и чтобы они могли все это время, ничего не боясь и не неся никаких трудов, занимать лучшие земли Колхиды. Поэтому, как говорили, в дальнейшем римляне не смогут во веки веков никакими силами выгнать их отсюда, а для персов оттуда будет легкий доступ к самой Византии. Обращая на это внимание, многие сердились и полные негодования недоумевали, почему все это сделано. И то, что для персов, по мнению многих, издавна было предметом особых вожделений, но чего, казалось, им не удастся добиться ни войной, ни другим каким-либо способом (я имею в виду то, чтобы заставить римлян платить ежегодно налоги и сделать их своими данниками), теперь под видом перемирия они весьма прочно закрепили за собой такое положение. Ведь Хозров в сущности наложил на римлян ежегодную дань в четыре центенария, чего явно он искони домогался; теперь под благовидным предлогом за одиннадцать лет и шесть месяцев он получил сорок шесть центенариев под видом перемирия, заменив слово «дань» словами «мирное условие». А тем временем он продолжал производить насилия и вести войну в Лазике, как было сказано. Римляне уже не надеялись на то, что в дальнейшем они каким-либо способом смогут скинуть с себя это бремя, и чувствовали себя уже в неприкрытом виде данниками персов. Таково было тут настроение. Исдигусна же, нагруженный деньгами, как никогда еще ни один посол, и став одним из богатейших людей среди персов, отправился домой; император Юстиниан, оказав ему величайшие почести, отпустил его, одарив огромными дарами. Из всех послов один этот не находился под надзором; и сам он и те варвары, которые следовали за ним в очень большом числе, имели полное право встречаться и беседовать с кем угодно и ходить повсюду по городу, покупать и продавать, что заблагорассудится, составлять контракты и заниматься торговыми сделками вполне безопасно, как будто в своем собственном городе, причем никто из римлян не [66] сопровождал их и не считал нужным, как бывало прежде, наблюдать за ними.

В это время случилось нечто такое, чего никогда, насколько мы знаем, раньше не бывало. Была уже осень, жара же и духота на удивление всем стояла такая, как будто была середина лета, так что всюду распустилось, как будто действительно весною, огромное количество роз, ничем не отличающихся от обычных. Деревья почти все принесли второй урожай плодов, и на виноградных лозах вновь появились гроздья, хотя немного дней назад был уже закончен сбор винограда. На основании этого люди, опытные в толковании таких явлений, предсказывали, что произойдет нечто неожиданное и важное; одни из них говорили-хорошее, другие же наоборот-плохое. Я лично считаю, что это произошло по той причине, что в большей степени, чем обыкновенно, дули южные ветры, и поэтому в стране получилась в нарушение обычной погоды большая жара, неестественная для этого времени года. Если же это, как говорят такие предсказатели, и знаменует что-либо, чему суждено совершиться сверх всякого ожидания, то лучше всего мы это узнаем из последующего.

16. В то время как у римлян и у персов шли в Византии переговоры, вот что случилось в стране лазов. Царь лазов Губаз был на стороне римлян, так как он знал, что ему за то, что он принял участие в заговоре на жизнь Хозрова грозила смерть, как я об этом рассказывал в предыдущих книгах (II, гл. 29, § 2). Но из других лазов большинство относилось плохо к римлянам, терпя большие насилия от римских воинов; особенно они были раздражены против начальников войска. Поэтому большинство их склонялось на сторону мидян, не потому, чтобы они были восхищены персами, но потому, что они стремились при их содействии избавиться от власти римлян, предпочитая из бед те, которых еще не было. Был в числе лазов человек не последний по известности, по имени Феофобий. Он самым тайным образом [67] вступил в переговоры с Мермероесом и соглашался сдать ему Уфимерей. Мермероес, воспламеняя его великими надеждами, побуждал его на это дело, твердо пообещав, что он будет одним из самых близких друзей царя Хозрова, а у персов на памятниках на вечные времена будет записан за это благодеяние, а затем, прибавил он, «за это ты будешь велик и славой, и богатством; и могуществом». Окрыленный всем этим, Феофобий еще горячее принялся за дело. В это время у римлян и у лазов не было никакой свободы сношений; напротив, персы с полной свободой ходили по всем этим местам, а из римлян и лазов одни скрывались у реки Фазиса, а другие прятались, захватив Археополь или какое-либо другое укрепление в этой местности. Сам Губаз, царь лазов, мог быть покойным, только держась на вершинах гор. Поэтому Феофобий без большого труда смог исполнить данное Мермероесу обещание. Придя в укрепление, он стал говорить лазам и римлянам, находившимся здесь в гарнизоне, что все войско римлян погибло, что все дело царя Губаза и окружающих его лазов проиграно, что вся Колхида стоит на стороне персов и что ни у римлян, ни у Губаза нет ни малейшей надежды вернуть себе власть над этой страной. До сих нор, говорил он, все военные действия вел один только Мермероес, приведя с собой семьдесят тысяч отборных персидских воинов и имея большое количество варваров сабиров; теперь же пришел сюда и сам царь Хозров с несказанным войском, только что соединился с ними, так что в дальнейшем не хватит для такого войска всей земли колхов. Такими чудесными рассказами Феофобий поверг в великий страх тех, кто занимал эту крепость в качестве гарнизона, и они не знали, что им делать. Они стали умолять его, во имя бога его отцов, заклиная его, чтобы он, насколько у него есть силы, помог им в их теперешнем положении. Он им обещал, что согласен принести от Хозрова твердые обещания личной безопасности, но с тем, что они сдадут персам крепость. Когда люди согласились на это, он тотчас ушел и, вновь явившись к [68] Мермероесу, все передал ему. Мермероес, отобрав из персов людей самых известных и выдающихся по храбрости, отправился вместе с ними в Уфимерей с тем, чтобы, дав твердые обещания находящимся там в гарнизоне относительно их имущества и личной безопасности, занять эту крепость. Так персы овладели укреплением Уфимереем и вполне закрепили за собой власть над страной лазов. И не только одну страну лазов подчинили себе персы, но и Скимнию и Сванию, и таким образом для римлян и для царя лазов все эти места от Мохерезиса вплоть до Иберии в силу этого стали недоступны. Отражать врагов и удерживать их наступление уже не могли ни римляне, ни лазы, так как они не решались ни спуститься с гор, ни выйти из укреплений и сделать на врагов нападение.

При наступлении зимы Мермероес возвел в Кутаисе деревянные стены и оставил там гарнизон из персов, особенно воинственных, не менее трех тысяч; равно и в Уфимерее он оставил достаточное количество воинов. Отстроив и другое укрепление лазов, которое они называют Сарапанис, лежащее у самых крайних пределов земли лазов, он оставался там. Но затем, узнав, что римляне и лазы собираются и устраивают лагерь у устья реки Фазиса, он со всем войском пошел на них. Когда об этом узнал Губаз и начальники римского войска, они, не ожидая прибытия неприятелей, ушли и спаслись кто где мог. Губаз бежал в горы и там на вершинах зимовал со своими детьми, женой и с наиболее близкими родственниками, твердо борясь против бедствий, поставивших его в безвыходное положение; в довершение всего ему пришлось переносить суровое время года; бодрость у него поддерживалась надеждой на будущую помощь из Византии; этим он подбодрял себя, как это свойственно людям, в постигшей его судьбе, мечтая о лучшем. И остальные лазы из почтения к царю Губазу переносили эту зимнюю пору на вершинах гор столь же стойко, как и он, не опасаясь здесь со стороны врагов ничего для себя плохого, так как, если бы [69] враги задумали против них какое-либо враждебное выступление, то им помешали бы, особенно зимой, эти горы, являющиеся неприступными и непроходимыми; но от голода, холода и других бедствий они почти умирали. Мермероес же по возможности выстроил много домов в селениях Мохерезиса и собрал в эти места отовсюду провиант; рассылая некоторых перебежчиков по вершинам гор, он сумел многих привлечь к себе, давая им твердые и верные обещания безопасности.

Так как они не знали, как добыть себе продовольствия, он им доставил его в достаточном количестве и заботился о них, как о своих. Он организовал и все остальное, не боясь ничего, как будто бы он был хозяином страны. Губазу он написал следующее: «Два качества регулируют у людей ход их жизни, это-сила и благоразумие. Те, которые своей силой превосходят своих соседей, сами живут, как им угодно, и тех, которые слабее их, всегда ведут за собой, куда хотят; тех же, которые вследствие своей слабости должны служить более сильным, врачуя свое бессилие разумностью действий, поступают так, как угодно сильнейшим, покорно следуя за ними и благодаря этому тем не менее могут жить в своей родной стране; и благодаря своей покорности они могут наслаждаться всем для себя желательным, чего им пришлось лишиться из-за своей слабости. Не бывает так, чтобы все это встречалось у одних народов, а у других бы этого не было, но это-обычное явление у всех людей; повсюду, где бы они на земле ни жили, такой образ действия неразрывно вошел в их природу, как и всякая другая особенность их характера. Так вот и ты, любезнейший Губаз, если ты думаешь, что сможешь победить персов на войне, не медли и да не будет у тебя никаких колебаний. Ты найдешь нас готовыми встретить твое нападение в любом месте страны лазов и противиться тебе, борясь за эту страну, которая в нашей власти. Так что тебе дана будет полная возможность сражаться с нами и проявить свою доблесть. Но если ты и сам знаешь, что ты не в состоянии сопротивляться силе персов, то, милейший [70], воспользуйся второй возможностью, припомнив знаменитое «Познай самого себя» и преклонись перед своим владыкой Хозровом, как царем, победителем и господином. Проси у него прощения за содеянное тобою, проси его милости, чтобы в дальнейшем ты мог избавиться от удручающих тебя сейчас бедствий-Что касается меня, я берусь сделать царя Хозрова милостивым к тебе; он по моей просьбе даст тебе залог верности своего слова, прислав в качестве заложников детей знатнейших у персов лиц, так что ты безопасно будешь пользоваться до скончания дней твоих всем,-и личной безопасностью, и своим царским званием. Если же тебе не по душе ни то, ни другое предложение, то уйди в другую страну и дай наконец отдых лазам, ставшим несчастными из-за твоего неразумия, дай им прийти в себя от поразивших их бедствий и, руководимый несбыточной надеждой, не пожелай навлечь на них окончательную гибель. Я имею в виду твою надежду на помощь римлян. Они никогда не смогут отомстить за тебя. как не могли это сделать до сих нор». Вот что записал Мермероес. Но Губаз не послушался и этих его увещаний, но оставался на вершинах гор, мечтая о помощи римлян и вследствие своей ненависти к Хозрову меньше всего желая дать себя убедить и потерять надежду на римлян. Ведь люди по большей части свои мысли приноравливают к тому, что им желательно, и этим руководятся, отдавая себя во власть тех речей, которые им нравятся; они охотно принимают все те выводы, которые из них следуют, не продумывая, не являются ли они ложными. Наоборот, на те речи, которые их огорчают, они сердятся и не верят им, не исследовав, не являются ли они справедливыми.

17. Около этого времени пришли из Индии какие-то монахи 7. Узнав, что император Юстиниан очень озабочен тем, чтобы римлянам не приходилось покупать шелка при посредничестве персов, они, явившись к императору, обещали ему, что так устроят дело с шелком, что никогда уже не нужно будет римлянам делать этих покупок ни у персов, [71] своих врагов, ни у какого-либо другого народа; они говорили, что провели много времени в стране, которая называется Сериндой, находящейся севернее многих племен индийцев (Таков перевод при чтении (Наurу) uper...; при чтении (Dindorf?) hper перевод таков: «где много племен индийцев») ; там они точно изучили, как возможно производить шелк в земле римлян. Когда император все дальше и дальше расспрашивал их, допытываясь, правилен ли их рассказ, монахи стали рассказывать, что творцами шелка-сырца являются червяки, что природа является их учительницей, заставляющей их непрерывно работать. Доставить червяков оттуда живыми невозможно, но их зародыши (яички)- вполне возможно и легко. Зародышами этих червей являются яички, которых каждый червяк кладет бесчисленное множество. Эти-то яички много времени спустя, после того как они положены, люди, закопав их в навозе и здесь в достаточной степени долго их согревая, делают живыми. Когда они это рассказали, император, обещав одарить их великими благами, убедил их подтвердить свой рассказ делом. Тогда они вновь отправились в Серинду и принесли в Византию яички шелковичного червя и сделали так, как рассказано, т.е. чтобы обратить яички в червей, они выкармливали их листьями тутового дерева; этим они достигли того, что в дальнейшем в земле римлян стал добываться шелк-сырец. Так вот как шли тогда военные дела у римлян и персов и что произошло относительно шелка.

По истечении зимы (552/3 год) прибыл к Хозрову Исдигусна со всеми деньгами и доложил ему, о чем он договорился. Получив деньги, Хозров без промедления утвердил перемирие, но ни в коем случае не пожелал отказаться от Лазики. На эти деньги, раздав их в качестве подарка гуннам-сабирам, он набрал их большое число и с несколькими персами тотчас отправил к Мермероесу. Ему он приказал вести дело со всей энергией и для этого послал ему много слонов. Выступив со всем персидским и гуннским войском на Мохерезиса [72], Мермероес двинулся на крепости лазов, ведя с собой слонов. Римляне нигде не выступали против него в открытом сражении, но спокойно держались у устья реки Фазиса, под начальством Мартина, чувствуя себя в полной безопасности, хорошо защищенные крепкой позицией. К ним пришел и царь лазов Губаз. По воле судьбы это мидийское войско не сделало ничего плохого ни римлянам, ни лазам. Прежде всего, узнав, что в одной из крепостей находится сестра Губаза, Мермероес повел туда войско с тем, чтобы каким бы то ни было способом взять ее. Так как находящиеся там в гарнизоне защищались очень решительно, и так как сама природа помогала им неприступностью положения, то варвары должны были удалиться, ничего не сделав. После этого персы со всем своим рвением устремились на абасгов. Но римляне, занимавшие гарнизоном Тсибилу, захватили проход, бывший очень узким и окруженный отвесными горами, как я говорил об этом раньше (гл. 10), и при таких обстоятельствах совершенно непроходимый, и остановили сильнейшее продвижение персов. Поэтому, не имея возможности заставить уйти стоящих против него врагов, Мермероес повел назад войско и тотчас же направился к Археополю с целью его осадить. Но напрасно попытавшись взять его укрепления штурмом, потерпев в этом неудачу, он и здесь повернул назад. Римляне преследовали отступающих врагов и в неудобном для персов месте многих убили; в их числе пал и начальник сабиров. Около его трупа закипел сильный бой и к сумеркам персы одолели противников и обратили их в бегство, а сами удалились в Кутаис и в Мохерезис. Вот что бьыо сделано здесь римлянами и персами.

В это время дела римлян в Ливии шли очень хорошо. Иоанн, которого император Юстиниан назначил начальником всех этих мест, достиг здесь успехов неслыханных и невероятных. Привлекши на свою сторону одного из маврусийских вождей, по имени Кутзину, он прежде всего победил в сражении всех остальных, а немного спустя подчинил себе [73] Анталу и Иавду, которые имели власть над маврусиями, жившими в Бизакии и Нумидии, и они следовали за ним, как будто они были его рабами. В результате этого у римлян в течение ближайшего времени не было никакой войны в Ливии. За это время страна, сильно обезлюдевшая от предшествующих войн и восстаний, окрепла.

Комментарии

1 По данным греческих мифографов Ясон и Медея бежали не прямо в Грецию, а сначала на север к Тавриде.

2 Поставленное в скобках, по мнению Хаури, было написано на полях рукописи и потом попало в текст Прокопия.

3 Это событие падает на 428 год. Ошибку данного указания можно легко установить по Аммиаку Марцеллину, XXXI, 3. Переход гуннов через Дон был в 376 году, прежде чем вестготы перешли через Дунай. Ср. Иордан, 24.

4 Т.е. magister officiorum (своего рода гофмаршал). Византийский двор был вообще образцом для других «христианских» дворов маленьких царьков.

5 Некоторые рукописи дают чтение DolomhtaV,- «хитрые-коварные». Древние Коссеи?

6 Этого нет в книгах Страбона.

7 Ср. Зонара, 3.283.

Текст воспроизведен по изданию: Прокопий Кесарийский. Война с готами. О постройках. М. Арктос. 1996.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.