Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ПРОКОПИЙ КЕСАРИЙСКИЙ

ВОЙНА С ГОТАМИ

КНИГА V

(книга I Войны с готами)

15. Тогда же пришел к нему из Самния Пидзас, родом гот, и отдал в руки Велизария как самого себя, так и тех готов, которые жили там вместе с ним, и половину Самния, прилегающего к морю, до реки, которая протекает по середине этой области. Те же готы, которые жили на той стороне реки, не пожелали ни последовать за Пидзасом, ни подчиниться императору. Велизарий дал ему немного воинов, чтобы они вместе с ним охраняли эту местность. Еще раньше добровольно сдались Велизарию жители Калабрии и Апулии, в стране которых не было готов; они занимали как побережье, так и внутренние местности страны. В их области находится и Беневент, который в древности римляне называли Малевентом, теперь же называют Беневентом, избегая неблагоприятного [70] смысла первого названия. «Вент(ус)» на латинском языке обозначает «ветер». В Далмации, которая лежит против этого города, на противоположном материке, обычно налетает суровый («малус») и невероятно бурный ветер; всякий раз как он начинает дуть, невозможно найти человека, идущего по дороге, но все прячутся по домам. Сила его порывов бывает столь велика, что, подхватив всадника с конем, она несет его по воздуху и, очень долго вертя в воздухе, отдает его куда придется и убивает. Беневенту, как лежащему против Далмации (я сказал об этом выше), на возвышенном месте, приходится переносить часть неприятностей от этого ветра. Этот город некогда основал Диомед, сын Тидея, который после взятия Илиона был изгнан из Аргоса. И как приметные знаки для города он оставил здесь клыки калидонского кабана, которые получил как награду за охоту его дядя Мелеагр. Они и до моего времени оставались там как достопримечательность, заслуживающая осмотра, имея по периметру, изогнутому в виде месяца, не меньше трех ладоней. Тут, говорят, Диомед встретился с Энеем, сыном Анхиза, плывшим из Илиона, и, по сказанию, дал ему изображение Афины, которое ему удалось вместе с Одиссеем похитить из Илиона, когда они оба пошли разведчиками в Илион, прежде чем город был взят греками. Говорят, что, когда он позднее захворал и послал спросить у бога указания относительно болезни, ему дано было предсказание, что он никогда не избавится от своей беды, если он не отдаст это изображение мужу из Трои. Римляне говорят, что не знают, где оно теперь находится, но показывают его копию, высеченную из какого-то камня. Она еще в мое время стояла в храме Судьбы (Фортуны) перед медной статуей Афины, которая сооружена под открытым небом в восточной части храма. Это изображение в камне похоже на воительницу, поднявшую копье как бы для сражения. Но и в этом случае ее туника опускается до самых пят. Ее лицо не похоже на греческие изображения Афины; оно совершенно такое, каким его в древности делали египтяне. Если слушать [71] византийцев, то эту статую (Палладиум) император Константин зарыл на той площади, которая носит его имя. Таковы-то были эти дела.

Таким образом, Велизарий подчинил своей власти всю ту Италию, которая находится от Ионийского залива вплоть до Рима и Самниума, а земли за этим заливом до Либурнии, как было сказано выше, завоевал Константин. Каким образом заселяют Италию живущие в ней народы, я сейчас расскажу. Вдаваясь далеко в материк, Адриатическое море образует Ионический залив, вовсе не так, как в других местах, где море в конце, глубоко вдаваясь в материк, образует перешеек (Истм). Например, так называемый Крисейский залив, кончаясь в Лехее, где находится город Коринф, образует здесь перешеек длиной стадий в сорок. И другой залив, ответвляющийся от Геллеспонта, который называют Меласом (Черным), образует перешеек в Херсонесе, приблизительно такой же, если не большей длины. Из города же Равенны, где кончается Ионический залив, до Тирренского моря для человека, идущего налегке, не меньше восьми дней пути. Причина того та, что течение вливающегося в этот залив моря главным образом направляется направо. Внутри этого залива первым расположен маленький городок Дриунт, который теперь называется Гидрунтом (Отранто). Направо от него живут калабры и апулийцы, а также самниты; с ними соприкасаются пицены, поселения которых простираются до города Равенны. По левую сторону живет остальная часть калибров, бруттии и луканы, а за ними кампанцы до города Терацины, следом за которыми идут уже пределы города Рима. Эти племена занимают берега и того и другого моря и все внутренние местности между этими морями. Это и есть прежде так называемая Великая Греция. В области бруттиев находятся локры эпизефирские, кротониаты и турии. По ту сторону залива первыми являются греки, называемые апиротами, вплоть до города Эпидамна, который расположен у моря. С ними граничит область Прекамис, за ней та, которая называется Далмацией, и то, что [72] причисляется к Восточной империи. Отсюда далее идут Либурния, Истрия и страна венетов, растилающаяся до города Равенны. Таковы приморские народы, живущие в этих местах. Выше (севернее) их сисции и свабы (не подданные франков, но кроме этих были еще и другие) занимают серединные земли, а за ними основались карнии и норики. Направо от них живут даки и паннонцы, которые, кроме других местечек, занимают Сингедон и Сирмию, простираясь до реки Дуная. В начале этой войны над теми племенами, которые были по ту сторону Ионийского залива, властвовали готы, а над городом Равенной (севернее), на левом берегу реки По, жили лигуры. По их северным границам живут албанцы в местности в высшей степени прекрасной, называемой Лангубилла, а дальше-племена, подчиненные франкам; на запад от них-галлы, а за ними испанцы. На правом берегу По находятся Эмилия и Тоскана, простирающиеся вплоть до границ Рима. Вот как они там расположены.

16. Велизарий укрепил кругом всю территорию Рима вплоть до реки Тибра. И когда он все привел в надлежащий порядок, то многих из своих щитоносцев и копьеносцев, среди которых были массагеты Зантер, Хорсоман и Эсхман, и другое войско он дал Константину и велел идти в Этрурию, чтобы подчинить эти местности. Бессу он дал знать, чтобы он овладел Нарнией, бывшей самым укрепленным городом в Этрурии. Этот Бесс был родом гот из числа тех, которые в древности жили во Фракии и не последовали за Теодорихом, когда он'повел оттуда народ готов на Италию. Это был человек энергичный и очень хорошо знающий военное дело; прекрасный полководец, он сам мог очень искусно проводить военные предприятия. Этот Бесс при полном согласии жителей занял Нарнию, а Константин без всякого труда подчинил своей власти Сполитион (Сполето), Перузию и другие маленькие укрепления: этруски добровольно принимали его в свои города. Поставив гарнизон в Сполитии, он сам с остальным войском остался в Перузии, бывшей главным городом Этрурии [73], 22 и спокойно выжидал. Услыхав об этом, Вигитис направил против него во главе войска Унилу и Питзу. Константин выступил против них и вступил в бой в предместье Перузии. Так как варвары превосходили численностью, то вначале битва была нерешительной, но затем римляне, превосходя их своим искусством и доблестью, обратили врагов в бегство и во время их беспорядочного отступления они истребили их почти всех, а их предводителей, взятых в плен живыми, они послали к Велизарию. Когда об этом услыхал Витигис, он не захотел больше оставаться в Равенне, где его задерживали Марций и его войско, еще не пришедшие из Галлии. В Далмацию он послал с большим войском Азинария и Улигизала, чтобы они удержали Далмацию во власти готов, и поручил им, привлекши на свою сторону войско местных варваров из местечек вокруг Свабии (Свевии), вместе с ними двинуться на Далмацию и к Салонам. Вместе с ними он послал много длинных (военных) кораблей, чтобы они могли осадить Салоны с суши и моря. Сам же он поспешил со всем войском двинуться к Риму против Велизария, ведя с собой не меньше ста пятнадцати тысяч пеших и конных; из них было много конных, одетых в кольчуги.

Азинарий в Свевии собирал варварское войско; тем временем Улигизал один во главе готов двинулся в Либурнию. С ними римляне вступили в сражение около местечка Скардона; побежденные в этой битве готы отступили к городу Бурну, и там Улигизал ожидал своего товарища по командованию, Азинария. Услыхав о приготовлениях Азинария и боясь за Салоны, Константин послал за теми отрядами, которые занимали все мелкие укрепления в этой области. Он вырыл ров вокруг всех крепостных стен и все остальное заготовил для осады как только мог лучше. Азинарий, собрав очень большое войско варваров, прибыл к городу Бурну и, соединившись там с Улигизалом и бывшим с ним войском готов, двинулся на Салоны. Они возвели вокруг стены города вал и, наполнив корабли воинами, сторожили и приморскую часть укреплений. [74]

Так они держали Салоны в осаде и с суши и с моря. Римляне, сделав внезапное нападение на корабли неприятелей, обратили их в бегство и многие из них, наполненные людьми, потопили, а пустые захватили себе. Но готы не сняли блокады и еще сильнее стеснили находящихся в городе римлян упорной осадой. Так шли военные дела римлян и готов в Далмации. Витигис, услыхав от некоторых местных жителей, пришедших из Рима, как незначительно войско Велизария, (При другом чтении (barutaton): «что римляне очень тяготятся войском Велизария».) стал раскаиваться в том, что ушел из Рима; он уже не мог придерживаться ранее намеченного плана, но, охваченный гневом, двинулся против них. На пути ему встретился священник, шедший из Рима. Говорят, что Витигис в сильном возбуждении спросил его, находится ли Велизарий еще в Риме? Как будто он боялся, что не сможет захватить его там и Велизарий успеет убежать оттуда раньше его прибытия. Священник сказал ему, что меньше всего он должен об этом беспокоиться [он ему ручается, что Велизарий никогда не прибегнет к бегству и останется там]. Но это подстрекнуло Витигиса еще больше, чем прежде, и он громко молился, чтобы ему удалось увидеть стены Рима прежде, чем Велизарий оттуда убежит.

17. Когда Велизарий услыхал, что готы движутся на него всем народом, он стал колебаться. Ему не хотелось остаться без войск Константина и Бесса, так как его войско было невелико, но и покинуть укрепления в Этрурии он считал опасным, боясь, как бы этими укреплениями не воспользовались готы против римлян. Итак, хорошо обдумав положение, он поручил Константину и Бессу оставить гарнизоны в самых нужных укреплениях этой страны, какие могли бы их охранять, а самим с возможной поспешностью вместе с остальным войском двигаться к Риму. Константин стал действовать по этим указаниям. Оставив гарнизоны в Перузии и Сполитии, он со всеми остальными направился в Рим. Так как Бесс устраивал дела в Нарнии медленно, то случилось, что равнина перед [75] городом оказалась наполненной проходившими здесь отрядами готов; это был авангард всего войска. С ними Бесс вступил в сражение и, сверх ожидания, обратил в бегство стоявших против него и многих убил; но когда его стала теснить численность неприятелей, он удалился в Нарнию. Оставив там гарнизон, как было приказано Велизарием, он со всей поспешностью двинулся к Риму и дал знать, что неприятели вот-вот появятся; ведь Нарния отстоит от Рима только на расстоянии трехсот пятидесяти стадий. Витигис вовсе не пытался подчинить себе Перузию и Сполитии; эти крепости были очень сильны, и он совершенно не хотел тратить тут время. Единственно, чего он хотел, это застать Велизария в Риме и не дать ему бежать. Даже узнав, что Нарния занята врагами из Рима, он и тут ничего не хотел изменить, зная, что это укрепление трудно доступно и стоит на отвесных скалах: оно стоит на высокой горе, подошву которой омывает река Нарн, давшая название городу, куда ведут от реки два крутых подъема, один с восточной, другой с западной стороны. Один из этих подъемов представляет трудную узкую дорогу по обломкам скал, а к другому можно было попасть только через мост, который, перекрывая здесь реку, дает возможность перехода. Этот мост, некогда выстроил император Август, и он заслуживает всякого внимания: из всех, какие мы только знаем сводчатых мостов, это самый высокий.

Не теряя здесь времени, Витигис со всей поспешностью шел отсюда и со всем войском двинулся к Риму, совершая путь по Сабинской области. Когда он был близко от Рима, на расстоянии не больше четырнадцати стадий, он встретил мост на реке Тибре. Незадолго перед тем Велизарий, соорудив башню и укрепив мост воротами, поставил здесь военную охрану не потому, чтобы для неприятелей Тибр был удобным для перехода только здесь (на реке было много в других местах и кораблей и мостов), но он желал, чтобы неприятели потратили возможно больше времени на переход, так как сам он ожидал от императора еще другое войско и хотел, чтобы [76] римляне ввезли еще больше продовольствия. Если бы, отраженные здесь, варвары попытались перейти по мосту в другом месте, он считал, что им придется на это потратить не меньше двадцати дней, а если бы они захотели спустить в Тибр такое огромное число судов, то естественно они потратили бы еще больше времени. Имея все это в виду, Велизарий и поставил здесь военную охрану. Готы провели здесь ночь этого дня, находясь, в нерешительности и полагая, что на следующий день им предстоит штурмовать башню. К ним пришло двадцать два перебежчика, родом варвары, римские воины из отряда всадников, которым командовал Иннокентий. А тем временем у Велизария явилась мысль стать лагерем около реки Тибра, чтобы, во-первых, еще более затруднить переход варваров через реку и, во-вторых, дать доказательство своей смелости по отношению к врагам. Но воины, которые, как было сказано, несли охрану моста, пораженные массой явившихся готов и испугавшись огромной опасности, ночью покинули башню, которую они охраняли, и обратились в бегство. Считая, что им уже нельзя показаться в Риме, они тайно удалились в Кампанию, или боясь наказания военачальника, или стыдясь своих товарищей.

18. На следующий день готы без всякого труда разбили ворота башни и совершили переход, так как никто им не препятствовал. Велизарий, все еще не зная, что случилось с охраняющим отрядом, взяв с собой тысячу всадников, отправился к мосту на реке, с тем чтобы выбрать место, где им лучше всего будет стать лагерем. Когда они были близко, они встретились с неприятелями, уже перешедшими реку, и против воли принуждены были вступить в бой с некоторыми из них. И с той и с другой стороны шел конный бой. Тут Велизарий, хотя вначале и старался держаться в безопасном месте, не смог устоять там, где следует находиться военачальнику, и стал сражаться в первых рядах, как простой воин. И из-за него в этот день все дело римлян подверглось величайшей опасности, так как вся тяжесть войны лежала на нем одном. В [77] этот день Велизарий был на коне, 23 очень привычном к бою и знающем, как спасать сидящего на нем всадника; он был темного цвета (дымчатый), вся же морда головы до ноздрей ярко белая. Греки называют такого коня «фалион», а варвары «балан». В него и в Велизария большинство из готов старалось попасть и дротиками и другими метательными орудиями по следующему основанию. Перебежчики, которые накануне перешли на сторону готов, увидав Велизария сражающимся в первых рядах и понимая, что если он погибнет, то тотчас же и у римлян погибнет все дело, стали кричать, приказывая стараться попасть в пегого коня. Отсюда это слово разнеслось по всему войску готов, причем, как бывает при большом смятении, меньше всего старались расспрашивать, в чем дело, и даже многим было совсем неизвестно, что это Велизарий. Однако полагая, что не случайно поднялся такой приказ и переходит от одного к другому, оставив всех остальных, большинство стало бросать копья в одного Велизария. Равным образом те из готов, которые отличались доблестью, охваченные великим честолюбием, старались пробраться к нему возможно ближе, чтобы схватиться с ним в рукопашном бою, и, охваченные сильным гневом, поражали его и копьями и мечами. Сам Велизарий всех тех, которые выступали против него, убивал одного за другим. В такой опасный момент особенно ярко проявилась любовь к нему его копьеносцев и щитоносцев: все, окружив его, проявили такую доблесть, какой, думаю, до этого дня не проявлялось ни к какому иному человеку. Выдвинув свои щиты перед военачальником и его конем, они принимали все стрелы на себя и отражали нападавших, отталкивая их от Велизария. Так вся эта схватка была направлена на одного человека. В этом тяжелом столкновении из числа готов пало не меньше тысячи человек, и при этом все это были люди, сражавшиеся в первых рядах; пали многие лучшие из близких к Велизарию, в том числе Максенций, его телохранитель, совершивший много славных дел против врагов. Велизарию же в этот день выпала такая счастливая судьба [78], что он не был ранен и не был даже поражен стрелой, хотя вся битва была направлена на него одного.

Наконец, римляне с обычной доблестью обратили в бегство врагов, и огромное количество варваров бежало, пока не достигло своего лагеря. Там пехота готов, будучи совсем неутомленной, двинулась против неприятелей и без большого труда отразила их; с другой стороны, когда на помощь коннице готов выступили другие конные отряды, римлянам пришлось усиленно бежать, пока они не поднялись на какой-то холм и не остановились там. Их догнали здесь всадники варваров, и конное сражение завязалось вновь. Тут Валентин, конюший Фотия, сына Антонины, дал ясное доказательство своей доблести: он один ворвался в толпу врагов, задержал натиск готов и спас бывших с ним. Так они бежали и достигли укреплений Рима, причем варвары преследовали их до самых стен, в которых находятся ворота, называвшиеся Саларии. Римляне, испугавшись, как бы вместе с убегающими не ворвались в город и враги и не оказались внутри укреплений, совершенно не желали открывать ворот, хотя Велизарий громко им это приказывал и с угрозами кричал на них. Дело в том, что те, которые смотрели на них через отверстия укреплений башни, не могли его узнать, так как все его лицо и голова были покрыты грязью и пылью, а кроме того, нельзя было и ясно рассмотреть: день уже клонился к вечеру. Сверх того, римляне думали, что Велизария уже нет в живых, так как те, которые при первом бегстве, повернув тыл, бежали, сообщили, что Велизарий умер, славно сражаясь в первых рядах. Вся толпа неприятелей, устремившись в большом числе и охваченная сильным воодушевлением, задумала перейти ров и напасть там на отступающих. Римляне, оттесненные к стене, находясь по эту сторону вала, стояли, тесно прижавшись друг к другу Те же, которые находились внутри укреплений, чувствуя себя без начальника и совершенно неприготовленными, в страхе и за себя и за город никак не могли помочь своим, хотя те и находились в таком опасном положении. [79]

Тогда Велизарий решился на следующий решительный поступок, который, сверх ожидания, спас положение римлян. Подбодрив словами, обращенными ко всем тем, которые были с ним, он внезапно напал на неприятелей. Среди них и раньше был большой беспорядок, так как было уже темно и они преследовали кто как мог, когда же они увидали, что отступавшие нападают на них сверх ожидания, предположив, что им на помощь вышло из города другое войско, они, охваченные великим страхом, все стремительно бросились бежать. Велизарий, не дав себе увлечься преследованием, быстро повернул к стенам. Римляне, при виде этого почувствовав смелость, приняли и его и всех бывших с ним в город. Такой-то опасности подвергся Велизарий и все дело императора; битва, начавшаяся рано утром, окончилась к ночи. В этой битве выделился своею доблестью со стороны римлян Велизарий, а со стороны готов Визанд Бандаларий; когда битва кипела вокруг Велизария, то Визанд, сражаясь в первых рядах, прекратил бой не раньше, как, получив тринадцать ран по всему телу, упал. Считая, что он уже умер, товарищи оставили его без внимания, хотя и были победителями, и он остался там лежать среди убитых. На третий день, когда варвары стали лагерем очень близко от укреплений Рима, они послали некоторых из своих, чтобы они похоронили своих убитых и воздали им полагающиеся благочестием погребальные почести; разбирая тела лежащих, они нашли и Визанда Бандалария еще дышащим, и один из товарищей просил его сказать им хоть слово. Так как он не мог говорить-его внутренности от голода и от жара, вызванного другими страданиями, страшно горели-он дал знак влить ему в рот воды. Когда он напился и пришел в себя, его подняли и отнесли в лагерь. За это Визанд Бандаларий получил великую славу среди готов и, очень чтимый, прожил еще долгое время. Вот что случилось на третий день после битвы.

Тогда, оказавшись в безопасности вместе со своими спутниками, Велизарий собрал на стены солдат и почти весь римский [80] народ, велел жечь частые костры и бодрствовать всю ночь. Он сам ходил вокруг по всем укреплениям, давая различные распоряжения; между прочим для каждых ворот он назначил отдельного начальника. Державший охрану так называемых Пренестинских ворот Бесс, отправив к Велизарию вестника, велел ему сказать, что город занят врагами, вошедшими в него через другие ворота, находящиеся по ту сторону Тибра и носящие название святого Панкратия. Услыхав об этом, окружающие Велизария советовали спасаться возможно скорее через другие ворота. Но Велизарий не испугался и утверждал, что это известие неосновательно. Он быстро послал за реку Тибр нескольких всадников; они, осмотрев все места около этих ворот, сообщили, что не нашли там ничего опасного для города. Тогда Велизарий послал начальникам каждых отдельных ворот приказ: если они услышат, будто враги вошли в город через другую часть укреплений, не посылать туда подкреплений и не покидать места своей охраны, но спокойно оставаться; обо всем этом он позаботится сам. Сделал он это для того, чтобы вследствие ложных слухов они опять не пришли в смущение. Когда римляне были еще в большом волнении, Витигис отправил к Саларийским воротам одного из своих начальников, по имени Ваки, человека очень известного. Придя туда, он бранил римлян за неверность готам и упрекал за измену, которую, как он говорил, они совершили и перед родиной и перед самими собой, за то, что могуществу готов предпочли греков, которые не в состоянии их защищать; ведь раньше они никого из них не видали приходящими в Италию, кроме как трагических актеров, мимов и морских разбойников. Много таких слов сказал Ваки и, так как никто ему не отвечал, он вернулся назад к готам и к Витигису. С другой стороны, и Велизарий вызвал большой смех у римлян, так как, избегнув с трудом неприятелей, он приказывал им быть смелыми и презирать варваров, говоря, что он убежден, что победит их силою. Почему он дошел до такого убеждения, будет рассказано в дальнейшем. Была уже глубокая ночь, а [81] Велизарий еще ничего не ел; тогда жена и те из родственников, которые были с ним, с трудом заставили его съесть кусок хлеба. Так провели эту ночь обе стороны.

19. На следующий день, с одной стороны готы, полагавшие, что вследствие величины города они без всякого труда возьмут его, с другой- римляне, защищавшиеся в нем, приняли следующие меры. Весь круг стен города имеет четырнадцать больших ворот и несколько маленьких. Не имея возможности окружить все стены своим войском, готы поставили шесть укреплений вокруг пяти ворот, от Фламиниевых до так называемых Пренестинских, и штурмовали это пространство. Все эти укрепления они устроили по эту сторону Тибра. Но боясь, как бы враги не разрушили моста, который назывался Мильвийским, и тем не сделали для них недоступными все те места, которые находятся по ту сторону реки вплоть до моря, а сами поэтому даже совсем не почувствовали бы всех тех неприятностей, которые связаны с осадой, варвары выстроили седьмое укрепление по ту сторону Тибра, на Нероновой равнине, с тем, чтобы у них мост был между лагерями. Этим было достигнуто то, что еще двое ворот оказались под угрозой со стороны неприятелей, Аврелиевы (которые теперь носят название Петра, старшего из апостолов Христа, похороненного недалеко от них) и Транстиберинские. Таким образом, готы, охватив своими укреплениями больше половины римских стен, так как река им нигде не мешала, могли, когда хотели, идти войной (на приступ) кругом на эти укрепления. Я сейчас расскажу, как римляне выстроили городскую стену по обоим сторонам реки. Еще с древних времен Тибр протекал мимо большей части стен Рима. То место, где стены подходят близко к реке, является плоским и легко доступным. Против этого места, по ту сторону Тибра, находился большой холм, где с древних времен были выстроены все мельницы города, так как большое количество воды, отведенной сюда на холм при помощи водопровода, падало по скату с большой силой. Поэтому-то издревле римляне и этот холм, и прилегающий к [82] нему берег реки решили обнести стеной с той целью, чтобы врагам не было возможности испортить мельницы или, перейдя реку, легко злоумышлять против укреплений города. Перекинув в этом месте через реку мост, они соединили его со стеною и выстроили на противоположной стороне много зданий; таким образом, у них течение реки Тибра оказалось посреди города. Но достаточно об этом.

Готы вокруг всех укреплений вырыли глубокие рвы, щебень и землю, которые они отсюда вынули, они свалили под внутреннюю стену, сделав ее возможно выше, сверху они набили большое количество острых кольев и сделали все эти лагери укрепленными ничуть не хуже, чем бойницы сторожевых отрядов. Укреплением на Нероновой равнине начальствовал Марций (он уже прибыл из Галлии со своими войсками, с которыми он и стал здесь лагерем). Над остальными командовал Витигис, сам шестой: над каждым укреплением был свой начальник. Устроив все таким образом, готы разобрали все водопроводы, чтобы возможно меньшее количество воды поступало в город. В Риме было четырнадцать водопроводов, выстроенных еще древними жителями из обожженного кирпича, такой ширины и высоты, что там можно было человеку проехать верхом. В свою очередь Велизарий так организовал охрану города. За небольшими воротами Пинцианскими, и за большими, которые были направо от них, называвшимися Салариями, он наблюдал сам. В этом месте укрепления были наиболее уязвимыми, и римляне могли отсюда легче всего напасть на неприятелей. Пренестинские ворота он дал Бессу; над Фламиниевыми воротами, которые были по другую сторону от Пинцианских, он поставил Константина, но сначала он запер ворота и завалил их изнутри целой кучей огромных камней, чтобы никто не мог их открыть. Так как они были наиболее близки к одному из неприятельских лагерей, он боялся, как бы здесь со стороны неприятелей не было устроено какого-либо покушения против города. Остальные ворота он поручил охранять начальникам оставшихся пехотных войск. [83]

Каждый из водопроводов он заделал для полной безопасности возможно крепкой стеной, чтобы никто извне не мог этим путем проникнуть в город с целью причинить ему вред.

Так как водопроводы, как я сказал, были испорчены, то вода уже не двигала мельницы, и заставить их работать силой каких-нибудь животных ни в коем случае нельзя было, так как продовольствием они вообще были стеснены, как это бывает при осаде, так что и коней, необходимых им, они с трудом могли прокормить. Тогда Велизарий придумал следующий выход. Перед мостом, который, как я недавно упоминал, находился рядом с укреплением, с одного берега реки на другой он привязал канаты, возможно сильнее натянув их; к ним он прикрепил две лодки, связанные друг с другом на расстоянии двух футов одна от другой, там, где течение реки из-под свода моста выходит с особенной силой; на каждую лодку он поставил две мельницы, а посредине он привесил механизм, который обыкновенно заставлял мельницы вертеться. Затем он стал привязывать все дальше и дальше по порядку другие лодки и совершенно так же ставил на них машины. Под влиянием идущего дальше течения реки все машины по порядку, сами собой вращаясь, приводили в движение мельницы и мололи достаточное для города количество муки. Когда неприятели узнали об этом от перебежчиков, они следующим образом постарались уничтожить эти машины. Стащив отовсюду большие деревья и трупы только что убитых римлян, они бросали их в течение реки. Большая часть их, занесенная течением реки в середину лодок, ломала механизмы. Увидав, что делается, Велизарий со своей стороны придумал следующее. Перед мостом он приделал длинные железные цепи, хватающие на всю ширину Тибра. Все, что несла река, попадая на них, останавливалось и дальше уже не шло. Те, кому это дело было поручено, вытаскивали приносимое течением на берег и уносили. Он это делал не столько из-за мельниц, сколько из-за того, что он боялся, как бы враги на многих легких челноках не проникли по эту сторону моста и не оказались бы в [84] середине города. Таким образом, варвары отказались от этого опыта, так как им от него не было никакой пользы. Римляне и в дальнейшем пользовались этими мельницами, но от бань ввиду недостатка воды они должны были совершенно отказаться. Питьевой же воды у них было вполне достаточно, так как те, которые жили довольно далеко от реки, могли пользоваться водой из колодцев. Что же касается подземных каналов (клоак), которые выносят из города всякие нечистоты, Велизарий не считал нужным принимать какие-либо меры предосторожности, так как все они несут отбросы в реку Тибр и поэтому со стороны врагов тут нельзя было устроить никакого злоумышления.

20. Таковы были меры, которые Велизарий принял ввиду осады. В это время самнитская молодежь, в большом количество пасшая стада в своей стране, выбрав из своей среды двух крепких телом молодцов и назвав одного из них Велизарием, а другого Витигисом, велела им бороться друг с другом. Они вступили в ожесточенную борьбу, и случилось, что Витигис, побежденный в ней, упал; в шутку толпа ребят повесила его на дереве. Но тут случилось, что появился волк, и вся молодежь бросилась бежать, а повешенный на дереве Витигис, так как ему пришлось подвергнуться такому наказанию слишком долгое время, умер. Когда это стало известно самнитам, они не наложили никакого наказания на молодежь, но, считая это предзнаменованием будущего, были убеждены, что победителем в этой войне будет Велизарий. Вот что тогда случилось.

Римский народ, совершенно не привыкший к бедствиям войны и осады, страдал от отсутствия бань и от недостатка продовольствия; к тому же принуждаемый без сна охранять укрепления, предполагая, что город будет вскоре взят, и кроме того, видя, как враги грабят поля и все остальное, был очень недоволен и считал для себя ужасным, что он, ни в чем не повинный, переносит осаду и подвергается столь большой опасности. Собираясь между собой, римляне открыто бранили [85] Велизария за то, что он, взяв у императора недостаточную военную силу, решился двинуться против готов. В том же, но скрытно, упрекали Велизария члены совета, который называют сенатом (синклитом). Услыхав об этом от перебежчиков и желая возбудить у них еще больший гнев, думая этим привести еще в большее смущение дело римлян, Витигис отправил к Велизарию послов, в числе которых был Албис. Когда послы предстали перед Велизарием в присутствии римлян, членов сената и начальников войск, они сказали следующее: «Еще в древние времена, о начальник, у людей были хорошо и точно установлены значения слов; одно из таких различий было установлено в понятиях дерзкой решимости и храбрости. У кого проявляется первое качество, оно ведет его с бесчестием в опасность, второе же приносит в достаточной мере славу доблести. Одно из них побуждает тебя вести войну против нас; которое же из них, ты сейчас покажешь. Если ты двинулся против готов, полагаясь на свою храбрость (ты ведь со стены видишь лагерь неприятелей), то тебе в достаточной мере предоставлена возможность, о славный вождь, проявить всю силу своей доблести, если же, охваченный дерзостью, ты двинулся против нас, то, конечно, тебе придется раскаяться в своем легкомысленном поступке. Обычно мысли тех, кто решился на безрассудный поступок, когда они приступают к борьбе, меняются. Так и теперь не заставляй, чтобы римляне дальше терпели это несчастье, те римляне, которым Теодорих дал жить жизнью роскошной во всех отношениях свободной, и не стой на пути законного владыки готов и италийцев. Разве это не странно, что ты, возгордясь и боясь врагов, сидишь в Риме, а государь Рима проводит жизнь в лагерной стоянке и причиняет такие беды твоим подданным. Мы представим тебе и всем твоим спутникам полное право добровольного удаления, с тем чтобы вы могли унести с собой все вам принадлежащее. Ведь обращаться жестоко с теми, кто передумал, принимая благоразумное намерение, мы считаем не дозволенным ни божеским, ни человеческим правом. Мы охотно спросили бы и [86] здесь присутствующих римлян, в чем они могли упрекнуть готов, что они предали и нас, и самих себя, тех римлян, которые до этого времени пользовались нашим расположением, а теперь испытали, что значит помощь с вашей стороны». Вот что сказали послы.

Велизарий ответил им следующими словами: «Момент обсуждения наших дел будет зависеть не от вас. Люди привыкли воевать, менее всего пользуясь советами врагов. Существует неизменный закон, чтобы каждый устраивал свои домашние дела так, как ему кажется лучше. Я вам предсказываю, что наступит время, когда вы захотите спрятать свои головы под кустами терна и не найдете нигде места. Что же касается Рима, то, взяв его, мы ничем чужим не владеем: но вы, в прежнее время вступившие в него, овладели тем, что вам совсем не принадлежало, и теперь против воли отдадите его прежним властителям. И всякий из вас, мечтающий, что он вступит в Рим без боя, ошибается в своих ожиданиях: пока жив Велизарий, чтобы он вам его уступил, это невозможно». Вот что со своей стороны сказал Велизарий. Римляне, находясь в великом страхе, сидели тихо и не решались в чем бы то ни было возражать послам, хотя они много упрекали римлян за измену готам; только один Фиделий, который был в это время поставлен Велизарием префектом претория и с этого времени, казалось, был наиболее предан императору, решился выступить против них со своими насмешками.

21. Так послы готов вернулись в свой лагерь. На вопрос Витигиса, что за человек Велизарий и каковы его мысли относительно удаления отсюда, они ответили, что напрасно готы надеются, что каким-либо образом Велизария можно устрашить. Услыхав это, Витигис решил энергично приступить к штурму укреплений и стал приготовлять все для разрушения стен. Он велел сделать деревянные башни, высотой равные со стенами неприятелей, не раз примеривая их истинный размер с облицовкой башен, сделанных из камня. Под каждый угол основания этих башен он приделал колеса, катясь на которых [87], они очень легко могли перевозиться в любое место по желанию штурмующих; эти башни тащили запряженные в них быки. Затем он приготовил огромное количество лестниц, достигающих до бойниц неприятеля, и четыре машины, которые называются таранами. Это сооружение таково. Ставят четыре прямых деревянных столба один против другого, совершенно одинаковых. К этим четырем столбам приделывают сверху четыре перекладины (балки) и столько же у основания. Выстроив своего рода маленький четырехугольный домик, они со всех сторон и сверху натягивают на него кожу для того, чтобы эта машина для двигающих ее была легка, а находящиеся внутри были бы в безопасности и по возможности меньше подвергались ударам стрел и копий неприятелей. Внутри этого сооружения сверху вешают поперек другое бревно на свободно двигающихся цепях, стараясь приделать его по возможности в середине сооружения. Край этого бревна делают острым и покрывают толстым железом, как острие стрел и копий, или же делают это железо четырехугольным, как наковальня. Эта машина двигается на четырех колесах, приделанных к каждому столбу, а изнутри ее двигают не меньше пятидесяти человек. Когда эту машину плотно приставят к стене, то, двигая бревно, о котором я упоминал, при помощи какого-то приспособления, отводят его назад, а затем отпускают, ударяя с большой силой в стену. При частых ударах оно очень легко может в том месте, где бьет, раскачать и разрушить стену, от этого данная машина и получила свое название («баран»), так как выдающийся конец бревна обычно бьет, где попало, вроде того, как самцы мелкого скота. Таковы эти тараны у штурмующих стены.

Готы, приготовив большое количество связок хвороста и тростника, готовились набросать их в рвы, чтобы сделать место ровным и чтобы в этом месте для машин не было никакого затруднения для перехода. Приготовившись таким образом, готы устремились на штурм. Велизарий поставил на своих башнях машины, которые называются балистрами. Эти машины [88] имеют вид лука; снизу у них выдается, поднимаясь кверху, выдолбленный деревянный рог; он движется свободно и лежит на прямой железной штанге. Когда из этой машины хотят стрелять в неприятелей, то, натягивая при помощи короткого каната, заставляют сгибаться деревянные части, которые являются краями лука, а в ложбинку рога кладут стрелу длиною в половину тех стрел, которые пускаются из обыкновенных луков, толщиною же больше в четыре раза. Перьями, как у обычных стрел, они не снабжены, но вместо перьев у них приделаны тонкие деревянные пластинки, и по внешнему виду они совершенно похожи на стрелу. К ней приделывают острый наконечник, очень большой и соответствующий ее толщине; стоящие по обе стороны при помощи некоторых приспособлений с великим усилием натягивают тетиву, и тогда выдолбленный рог, двигаясь вперед, выкидывается и с такой силой выбрасывает стрелу, что ее полет равняется минимум двойному расстоянию полета стрелы из простого лука, и, попав в дерево или камень, она легко его пробивает. Эта машина названа таким именем потому, что действительно она очень хорошо стреляет («баллей»). Другие машины, приспособленные к бросанию камней, он поставил наверху укреплений; они похожи на пращи и называются «онаграми». В воротах же с внешней стороны они поставили «волков», 24 которых они делают следующим образом. Ставят две решетки, идущие от земли до верха укреплений, положив обделанные деревянные брусья одни на другие [на-крест], одни прямо, другие поперек, так, чтобы отверстия посередине соединений у обеих решеток совпадали друг с другом. Из каждого соединения выдается острие, совершенно похожее на широкий шип. Поперечные брусья прикрепляют к той и другой решетке, причем верхнюю часть решетки на шарнирах они спускают на половину высоты стены, нижнюю же половину прислоняют к воротам. Когда враги подходят очень близко к воротам, то назначенные для этого люди, взявшись за края верхней решетки, сталкивают ее, и она, внезапно упав на близко подошедших к [89] проходам, легко убивает всех, кого бы она ни захватила. Вот что делал Велизарий.

22. Готы в восемнадцатый день осады при восходе солнца под начальством Витигиса двинулись к укреплениям для штурма. Необычный вид двигающихся башен и таранов поразил всех римлян, Велизарий же, видя войско неприятелей двигающимся со всеми этими машинами, смеялся и приказывал воинам держаться спокойно и ни в коем случае не вступать в сражение, пока он сам не даст знака. Что вызвало его смех в данный момент, он не объяснил, но впоследствии это стало понятным. Римляне же, предполагая, что он смеется иронически, бранили его и называли бесстыжим и были очень недовольны, что он не посылает своих войск против все ближе и ближе подходящих неприятелей. Когда готы были уже около рва, то Велизарий, сам первый натянув лук, поразил одного из готов, одетого в панцирь и командовавшего отрядом, попав ему в шею. Получив смертельную рану, он упал навзничь, а римский народ поднял ужасный и неслыханный крик, полагая что ему послано самое счастливое предзнаменование. Вторично Велизарий пустил стрелу, и вновь случилось то же самое; на стенах поднялся еще более сильный крик, и римляне считали, что враги уже побеждены. Тогда Велизарий дал приказ по всему войску пустить в ход все метательные орудия, тем же, которые были около него, он велел стрелять только в быков. Все быки были тотчас же перебиты, и враги уже не могли дальше двигать башни и задержанные в разгаре наступления не в состоянии были придумать чего-либо другого. Таким образом, выяснилась предусмотрительность Велизария, не пытавшегося задержать врагов, когда они были сравнительно далеко, и стало ясно, что он смеялся над глупостью варваров, которые столь неосмотрительно питали надежды, что они подведут быков до самых неприятельских стен. Вот что было около Саларийских ворот. Отбитый здесь Витигис оставил в этом месте большой отряд готов, поставил его в виде очень глубокой фаланги и приказал начальникам ни в коем случае [90] не делать нападения на укрепления, но, оставаясь в рядах, посылать тучи стрел на бойницы и не давать Велизарию никакой возможности посылать помощь к другой части укреплений, где он сам собирался произвести нападение с более многочисленным войском. Таким образом, с большим войском он двинулся к той части укреплений по соседству с Пренестинскими воротами, которую римляне называли «Вивариум», и где стена была наиболее доступна для захвата. Там уже находились другие заготовленные башни, тараны и много лестниц.

В это время велось готами другое наступление на Аврелиевы ворота следующим образом.

За Аврелиевыми воротами была могила римского императора Адриана; она отстояла от укреплений приблизительно на полет камня, это было замечательное сооружение. Сделано оно было из паросского мрамора, и камни были плотно пригнаны один к другому, не имея внутри никакой скрепы. Его четыре стороны были все одинаковы, и каждая имела в ширину расстояние на полет камня, высота же его превосходила высоту городских стен. Наверху стояли удивительные статуи, сделанные из того же мрамора, изображавшие людей и коней. Эту могилу еще в прежние времена (казалось, что это пристроенное к городу укрепление) при помощи двух стен, проведенных до нее от укреплений, соединили с ними и сделали как бы частью стен. Она, казалось, была высокой башней, выдвинутой впереди прилегающих к ней ворот. Таким образом, она была очень сильным укреплением. Начальником для охраны в этом месте Велизарий поставил Константина и поручил ему же заботу об охране прилегающей стены, имевшей гарнизон слабый и незначительный. Так как в этом месте труднее всего было захватить укрепления, так как река протекала у самых стен, Велизарий, полагая, что здесь не будет никакого нападения, оставил здесь незначительный гарнизон и, так как у него воинов было мало, он направил все главные силы в более важные места. В начале этой осады войско императора [91] в Риме состояло самое большее из пяти тысяч человек. Константин, так как ему было дано звать, что враги пытаются перейти через Тибр, боясь за ту часть укреплений, спешно сам с небольшим числом воинов двинулся на помощь, а большей части гарнизона он поручил охранять ворота и могилу. В это время готы бросились на приступ Аврелиевых ворот и могилы Адриана, не имея никаких машин, неся лишь с собой огромное количество лестниц, вооружившись стрелами и копьями и полагая, что этим они легче поставят в затруднение врагов и вследствие их малочисленности без труда победят здесь оставленный гарнизон. Они шли, выставив перед собою большие четырехугольные щиты, ничуть не меньше, чем плетеные щиты персов, и хотя они были очень близко от неприятелей, им удалось незаметно подойти к ним. Их прикрывала галерея, которая прилегала к храму апостола Петра. Внезапно появившись оттуда, они тотчас приступили к делу, так что стороживший отряд не был в состоянии пустить в дело так называемую балистру (эти машины посылают стрелы только по фронту), не мог защищаться от наступающих при помощи метательных стрел и копий, так как ему в этом мешали большие щиты. Так как готы производили сильный натиск, посылая тучи стрел на верх укреплений, и уже собирались приставлять лестницы к стенам, почти окружив тех, которые защищались с могилы (ведь всякий раз, как варвары продвигались, они с обоих флангов заходили им в тыл), то на короткое время римлян охватил страх; они потеряли надежду каким бы то ни было образом защититься и спастись, но затем, придя в себя, они стали ломать большие статуи и, подняв обеими руками полученные таким образом огромные обломки мрамора, стали сбрасывать их вниз на головы врагов. Поражаемые ими враги отступили. Когда они немного отступили и римляне уже одержали над ними верх, то к последним вернулась смелость, и они с еще большим криком, при помощи луков и метания камней стали отражать штурмующих. И пустив в ход машины, они привели в большой страх своих противников [92], и их наступление вскоре прекратилось. Явился и Константин, наведший страх на тех, которые пытались переправиться через реку, и легко их оттеснивший, так как они нашли эту часть укреплений не совсем уже неохраняемой, как они думали. Так благополучно окончилась битва около Аврелиевых ворот.

23. Неприятельские силы, подошедшие к Транстиберинским воротам, которые называются Панкратиевыми, не сделали ничего, о чем стоило бы упоминать, ввиду сильных укреплений в этом месте; стены города здесь были крутые, и на них не легко было подняться. Охрану этого места нес Павел с когортой пехоты, которой он командовал. На Фламиниевы ворота готы даже не сделали попытки произвести нападение, так как они расположены на обрыве и подход к ним очень труден. Тут стоял на страже отряд пехоты, называвшийся «Регии» (царские), под начальством Урсикина. Между этими воротами и маленькими воротами, находящимися направо и называющимися Пинцианскими, часть стены с древних времен сама по себе треснула пополам, не с самого основания, а так на половине высоты, но не упала и не разрушилась как-либо иначе, но наклонилась на обе стороны таким образом, что одна ее часть казалась впереди всей другой стены, и другая-позади. Поэтому римляне издавна называют это место «лопнувшей стеной». Когда в самом начале Велизарий хотел разрушить эту стену и выстроить новую, римляне запротестовали, утверждая, что апостол Петр обещал им, что он сам будет заботиться об охране этого места. Этого апостола римляне чтут больше всякого другого и надеются на его помощь. И в этом месте все произошло у них, как они думали и ожидали: ни в этот день, ни во все остальное время, пока готы осаждали Рим, перед этой стеной не появлялись неприятельские силы, и не было здесь никакого смятения. И можно было удивляться, что на нашей памяти за все время эта часть укреплений не подвергалась попытке нападения со стороны врагов, даже тогда, когда они пытались коварно производить [93] ночные штурмы против стен, как они это пытались делать не раз. Поэтому и впоследствии никто не решался перестраивать эту стену, и до сегодняшнего дня она так и стоит треснувшей. Но довольно об этом.

У Саларийских ворот один гот, огромного роста и прославленный доблестью в военных делах, одетый в панцирь и со шлемом на голове, очень известный среди племени готов, не остался вместе с другими в рядах, но, став под деревом, посылал частые стрелы на верх укреплений. Какая-то машина, стоявшая на левой стороне башни, случайно поразила его стрелою. Стрела прошла через панцирь в тело этого человека и больше чем наполовину вонзилась в дерево; этим ударом она как бы прибила этого человека к дереву. Когда это увидали готы, то, испугавшись, остались стоять в рядах, но вне ударов этих стрел и перестали уже причинять беспокойство тем, кто защищал стены.

Так как Витигис очень сильно теснил римлян в Виварии, то Бесс и Пераний посылают за Велизарием. Он, боясь за стену в этом месте (как было сказано, она была здесь наиболее доступна для штурма), спешно пошел им на помощь сам, оставив одного из своих близких у Саларийских ворот. Найдя воинов в Виварии перепуганными нападением врагов, так как оно было очень сильно и враги были очень многочисленны, он велел им относиться с презрением к таким врагам и вновь вернул им смелость. Место здесь было очень ровное и потому открытое для наступления врагов. По случайности стена в этом месте на большом пространстве так расселась, что связь между кирпичами была не очень крепкой. Поэтому древние римляне провели перед ней с наружной стороны небольшую стену не ради какой-либо защиты (это новое укрепление не имело ни башен, не было сделано на нем даже стенных зубцов, и, ничего другого, откуда можно было бы отражать нападение неприятелей на это укрепление), но для некоей роскоши, не очень достойного культурных людей удовольствия, чтобы держать здесь запертых львов и других диких животных [94]. Поэтому-то это место и называется «Виварием» (зверинцем). Так римляне называют место, где они обычно содержат не прирученных животных. Другие машины Витигис велел готовить для другой части стены, а внешнее укрепление он велел готам подрыть или пробить, полагая, что если он окажется внутри его, то без всякого труда овладеет стеною, так как он знал, что она совсем не крепкая. Видя, что враги пробивают Виварий и во многих местах готовятся штурмовать стену, Велизарий не позволил воинам ни отражать их, ни даже оставаться на верху укреплений, кроме очень немногих, хотя он имел при себе весь цвет своего войска. Напротив, он держал всех внизу около ворот в полной боевой готовности, в панцирях и с одними только мечами в руках. Когда готы, пробив стену, оказались в середине Вивария, он, послав Киприана с некоторыми другими со всей поспешностью в середину между стен, приказал ему вступить с ними в бой. Они перебили всех врагов, пораженных страхом: они даже не защищались и вследствие узости выхода сами себя губили. Так как враги были поражены такой неожиданностью и не стояли правильными рядами, но каждый стремился в разных направлениях, то Велизарий, открыв ворота стен, внезапно со всем войском напал на неприятелей. Готы уж больше не думали о доблести, а только о быстроте ног и бросились бежать куда кто только мог. Преследуя их, римляне очень легко избивали всех попадавшихся им под руку. Они преследовали их долго, так как готы ушли на большое расстояние от своих укреплений, собираясь здесь штурмовать стены. Велизарий велел поджечь машины неприятелей, и высоко поднявшееся пламя естественно поразило еще большим страхом бегущих.

В то же время и около Саларийских ворот произошло то же самое. Римляне внезапно открыли ворота и неожиданно напали на варваров, которые не стали защищаться, а тотчас повернули тыл. Римляне их избивали, а машины, выстроенные против них, они сожгли. Пламя высоко поднялось во многих местах около стен, и готы стали отступать от всех укреплений [95] со всей поспешностью; с обеих сторон поднялся сильный крик: находившиеся на стенах римляне подбодряли преследовавших, а бывшие в полевых укреплениях варвары оплакивали страшное поражение. В этот день у готов погибло тридцать тысяч, как утверждали их начальники, а раненых было еще больше: благодаря многочисленности готов, бившие в них со стен, по большей части поражали их без промаха, а те, которые участвовали в вылазках, произвели огромное избиение среди перепуганных и бегущих врагов. Эта битва под стенами, начавшись рано утром, окончилась поздно ночью. И с той и с другой стороны эта ночь прошла без сна: римляне внутри стен пели победные песни, восхваляли Велизария и собирали военные доспехи с убитых, готы же залечивали раны своих и оплакивали убитых.

24. Велизарий написал письмо императору; оно гласило следующее: «Мы прибыли в Италию, как ты повелел, завоевали большую часть этой страны и захватили Рим, вытеснив оттуда варваров, начальника которых Левдерия недавно я послал к вам. Часть воинов нам пришлось оставить в Сицилии и в Италии для охраны тех укреплений, которыми мы завладели; таким образом войско дошло до пяти тысяч. Враги же собрались против нас в числе ста пятидесяти тысяч. И с самого начала во время рекогносцировки у реки Тибра мы, сверх ожидания, должны были вступить с ними в рукопашный бой и едва не были засыпаны тучей их копий. Затем варвары пошли на приступ стен всем войском, отовсюду к стенам подвинув машины, и едва не захватили нас и город при первом же натиске, если бы не спасла нас от них некая счастливая судьба. То, что превосходит естественный ход событий, конечно, надо отнести не к человеческой храбрости, но к соизволению высших сил. То, что нами совершено до сих пор, волей ли какой-либо судьбы или доблестью, пока находится в блестящем состоянии. Что же последует потом, я хотел бы, чтобы оно было еще лучше для твоих дел. Итак, что мне полагается сказать и вам сделать, я ни в коем случае не скрою, зная то, что человеческие [96] дела идут так, как угодно богу, а что те, которые стоят во главе всех дел, навсегда несут обвинения или получают похвалу в зависимости от того, что ими сделано. Итак, да будут нам посланы оружие и солдаты в таком количестве, чтобы в дальнейшем в этой войне наши силы соответствовали бы силам неприятеля. Ведь не должно же во всем всегда доверяться судьбе, так как она обычно не все время бывает одинаковой. Прими во внимание, государь, и то, что если теперь варвары победят нас, то мы будем изгнаны из твоей Италии, потеряем все войско, а сверх того присоединится и величайший позор для нас за все нами сделанное. Я не хочу говорить, что тем самым, ясно мы погубим и римлян, которые меньше заботились о своем спасении, чем доверяли твоему императорскому авторитету; так что бывшие до сих пор наши счастливые дни нам придется закончить признанием последующих бедствий. Ибо если бы случилось, что нас вытеснят из Рима, Кампании и прежде всего из Сицилии, то-из всех несчастий самое легкое-нас грызло бы сознание, что мы не смогли сделаться богатыми за счет чужого достояния. Кроме того, вам надо обратить внимание и на то, что Рим никогда не мог очень долгое время защищаться даже при гарнизоне во много десятков тысяч человек, так как Рим занимает очень большую площадь и, не будучи приморским городом, отрезан от подвоза всяких съестных припасов. Римляне сейчас относятся к нам дружественно, но если их бедственное положение, как это и естественно, будет продолжаться, они не задумаются выбрать то, что для них лучше. Ведь те, которые недавно с кем-нибудь заключили дружбу, обыкновенно сохраняют ему верность, не перенося бедствия, но получая от него благодеяния. Так и римлян голод заставит сделать многое, чего бы они не хотели. Я лично твердо знаю, что за твое царское величество я должен умереть, и потому меня живым никто не может отсюда удалить. Смотри же сам, принесет ли тебе какую честь такая смерть Велизария». Вот что написал Велизарий. Император был очень взволновал и со всей поспешностью стал набирать [98] войско и корабли и приказал Валериану и Мартину идти возможно скорее со своими силами. Они были отправлены с другим войском около зимнего солнцеповорота с приказом плыть в Италию. Доплыв до Эллады (так как дальше с таким трудом продолжать путь они не могли), они зазимовали в Этолии и Акарнании. Император Юстиниан дал знать об этом Велизарию и тем еще больше усилил бодрость у него и у всех римлян.

В это время в Неаполе случилось вот какое событие. Там на площади находилось изображение Теодориха, короля готов, сделанное из каких-то камешков, очень маленьких, но разных цветов. У этого изображения как-то еще при жизни Теодориха развалилась голова, и связь между рядами этих камешков сама собой нарушилась; очень скоро после этого пришло известие о смерти Теодориха. Восемь лет спустя камешки, образовавшие живот, внезапно развалились, и тотчас последовала смерть Аталариха, сына дочери Теодориха. Прошло еще немного времени, упали на землю камешки около половых органов, и Амалазунта, дочь Теодориха окончила свою жизнь. Вот что тогда там произошло. Когда готы приступили к осаде Рима, случилось, что на этом изображении выпали все камешки от бедер до самого конца ног. Вследствие этого все изображение совершенно исчезло со стены, и римляне, принимая в соображение это обстоятельство, утверждали, что на войне войско императора одержит верх; ведь по их мнению ногами Теодориха не могло быть ничего другого, кроме народа готов, над которыми он властвовал; поэтому у них были еще более радостные надежды. В Риме же некоторые из патрициев огласили предсказания Сивиллы, утверждая, что опасность для Рима будет продолжаться только до июля; что предсказано, будто тогда явится у римлян некий император, благодаря которому Рим в дальнейшем не будет ничего бояться со стороны готов. Они утверждали, что племя гетов это и есть готы. Это предсказание на латинском языке гласило так: (Хаури (Наury) в критическом аппарате делает такое замечание: «Это предсказание до сих пор никто не мог прочитать и понять» ) «В месяце Квинтилии (т.е. пятом) под властью [98] [нового] царя римлянин уже ничего не [будет бояться] от гетов». Они утверждали, что пятым месяцем был июль, одни из них указывая на то, что с наступлением марта началась осада, другие же, что раньше, до царя Нумы, март считался первым месяцем, когда действительно время года делилось у римлян на десять месяцев и июль поэтому назывался Квинтилием. Но во всем этом не было никакой правды: новый император не появился тогда у римлян, да и осада спустя еще целый год не была снята, и вновь при Тотиле, короле готов, Риму пришлось испытать те же опасности, о чем я расскажу впоследствии. Мне кажется, что это сивиллино предсказание указывало не на это наступление варваров, но на какое-то другое или уже бывшее, или которое будет впоследствии. Я полагаю, что смысла сивиллиных предсказаний до исполнения этих событий для человека понять невозможно. Причина этого та, которую я сейчас изложу, исследовав все это сам. Сивилла говорит не обо всех событиях подряд, и нет связи и последовательности в ее речах. Указав в своем стихе о бедствиях Ливии, она тотчас же переносится к жизни персов. И там же, упомянув о римлянах, она переносит свое предсказание на ассирийцев; и вновь пророча о римлянах, она предсказывает бедствия британцев. Вот почему невозможно для какого-либо человека до исполнения дела понять что-либо из сивиллиных предсказаний; только само время, когда уже исполнится это дело и ее предсказания можно уже проверить, становится точным истолкователем ее песен. Но пусть об этом каждый думает, как ему угодно. Я же возвращусь к тому, чем я закончил свой рассказ.

25. Ту ночь, когда готы были отбиты при штурме стен, обе стороны, как было сказано, провели без сна. На следующий день Велизарий велел всем римлянам отправить в Неаполь детей и жен и тех рабов, которые, по их мнению, не будут для них необходимы при охране стен, чтобы не оказаться [99] перед лицом недостатка съестных припасов. То же самое он велел сделать и воинам, у кого был какой-либо раб или служанка. Он им говорил, что во время осады он не в состоянии давать им продовольствия в обычном размере, но что он принужден им самим ежедневно выдавать половинную норму, а остальную в деньгах. Они так и сделали. И тотчас большое количество народа направилось в Кампанию. Одни из них отправлялись на кораблях, воспользовавшись теми, которые стояли на якоре в гавани Рима, другие же шли пешком по так называемой Аппиевой дороге. Тем, которые шли этой дорогой, так же как и идущим в гавань, не грозила никакая опасность, и им нечего было бояться со стороны осаждающих, так как неприятели не были в состоянии охватить укреплениями весь Рим вследствие величины города, а маленькими отрядами удаляться на большое расстояние от своих лагерей они не решались, боясь вылазок римлян. Поэтому осажденные в течение долгого времени имели полную возможность уходить из города и извне ввозить в него продовольствие. Особенно же по ночам варвары всегда испытывали великий страх и, поставив стражу, тихо сидели в своих лагерях. Дело в том, что из Рима в числе других часто выходили маврусии и там, где они заставали врагов или спящими, или на дороге малочисленными отрядами (что обычно часто случается при многочисленном войске вследствие необходимости сбывать всякое продовольствие или пасти лошадей, мулов или другой скот, идущий на еду), они их убивали и тотчас же забирали добычу; если же случалось, что они попадали на неприятелей более многочисленных, чем они, они бегом уходили от них, будучи по природе людьми быстроногими, легко вооруженными и привычными к бегу. Таким образом, из Рима спокойно могло переселиться большое количество народа, и одни из них отправились в Кампанию, другие в Сицилию, а некоторые ушли в другие места, где они считали, что им будет лучше и куда легче добраться. Видя, что число воинов у него совсем не соответствует длине стен (воинов у Велизария, как [100] было мной сказано выше, было мало), и так как одни и те же воины не могли нести без сна сторожевой службы, то часть их естественно должна была спать, когда другие стояли на страже, кроме того, видя, что большая часть простого народа страдает от бедности и недостатка съестных припасов (ведь люди рабочие и ремесленники запасов имеют всего лишь на один день, а вследствие осады вынужденные остаться без заработка, они не имели никаких средств для приобретения себе пропитания), Велизарий зачислил их в качестве рядовых воинов и присоединил к каждому сторожевому отряду, назначив такому рядовому определенное ежедневное жалованье. Таких групп оказалось достаточно для несения сторожевой службы, и каждой такой группе в определенную ночь была назначена охрана укреплений, и все они сторожили попеременно. Этим Велизарий разрешил вопрос о недостатке и с той и с другой стороны.

Так как появилось подозрение, что архиерей города Сильверий замышляет измену в пользу готов, Велизарий тотчас выслал его в Элладу и немного спустя назначил архиереем другого, по имени Вигилия. Некоторых сенаторов по той же самой причине он изгнал из города, когда же враги, сняв осаду, удалились, он вновь вернул их на родину. В числе их был и Максим, предок которого, тоже Максим, совершил убийство императора Валентиниана. Боясь, как бы не произошел какой-либо злой умысел со стороны сторожей у ворот и чтобы извне не пришел кто-нибудь, чтобы подкупить их деньгами, два раза в месяц он менял все ключи, переделывая их на новый лад, а сторожей ставил на другое сторожевое место, далеко в стороне от прежнего, сторожевым же отрядам, охранявшим стены, он каждую ночь давал новых начальников. Им было поручено обходить последовательно определенный участок стены и записывать имена сторожей, и если кого-либо из них не было, тотчас же ставить на его место другого и на другой день доносить ему, кого не было на месте, чтобы подвергнуть его надлежащему наказанию. Он приказал, чтобы [101] музыканты играли ночью на стенах на своих музыкальных инструментах; некоторых из воинов, особенно маврусиев, он посылал по ту сторону стены; они должны были ночевать всегда перед рвом, а с ними вместе он посылал и собак, чтобы никто даже издалека не мог незаметно подойти к укреплениям. В это время некоторые из римлян попытались тайно открыть ворота храма Януса. Этот Янус является первым из древних богов, которые римляне на своем языке называют пенатами. Он имеет храм на площади (форуме) перед зданием сената, немного выше храма Tria Fata (три судьбы),-так римляне на своем языке сочли нужным называть Мойр. Весь его храм медный, выстроен в виде четырехугольника, такой, что только прикрывает статую Януса. Она из меди, не меньше чем в пять локтей величиной, во всем похожа на человека, но имеет голову с двумя лицами; одно из ее лиц обращено на восток, другое на запад. Перед его лицами находятся медные двери; в древности во время мира при счастливых обстоятельствах римляне считали нужным держать эти двери закрытыми, а когда у них была война, они их открывали. Когда же римляне вместе со всеми другими приняли христианскую веру, эти двери они уже не открывали, даже когда у них была война. Но во время этой осады некоторые, как я думаю, еще исповедующие древнее суеверие, попытались тайно их открыть, но не смогли сделать это вполне, если не считать, что в дальнейшем двери не запирались уже так плотно, как раньше. Те, кто хотел это сделать, остались ненайденными. По этому делу не было произведено никакого следствия, так как время было смутное и так как это не исходило от начальников, а если шло от народа, то от очень малого числа.

26. Полный гнева, не зная, что ему делать, Витигис послал в Равенну некоторых своих телохранителей с приказанием убить всех римских сенаторов, которых он увел туда в начале этой войны. Некоторые из них, узнав об этом, успели бежать, в их числе были Вергентин и Репарат, брат Вигилия, римского архиерея; оба они удалились в Лигурию и там оставались. [102]

Все же остальные были убиты. Затем Витигис, видя, что враги с полной безопасностью вывозят из города все, что захотят, и водой и сухим путем получают съестные припасы, решил захватить гавань, которую римляне называют Портом. Она была расположена от Рима на расстоянии ста двадцати шести стадии: на такое расстояние Рим отстоял от моря, и это мешало ему считаться приморским городом. Там есть место, где начинается устье реки Тибра; протекая мимо Рима, когда он подходит к морю приблизительно на расстояние стадий на пятнадцать, он разделяет свое течение и образует там остров, называемый «Священным» (Isola sacra). При дальнейшем течении реки остров становится все шире и шире, так что его длина становится одинаковой с его шириной, и расстояние между тем и другим рукавом равняется пятнадцати стадиям. Тибр остается судоходным и с той и с другой стороны. Правый рукав реки впадает в Порт. Рядом с этим устьем на берегу реки римляне в древности выстроили город, окруженный очень крепкой стеной, и одноименно с гаванью дали ему название «Порт». Налево же, у места второго впадения Тибра в море, по ту сторону реки, на берегу лежит город Остия; в древности это был знаменитый город, теперь же он совершенно лишен стен. Дорогу, которая ведет из Порта в Рим, ровную и очень удобную для передвижения, римляне выстроили еще в древности. В гавани специально стоят всегда на якорях много египетских грузовых судов, и поблизости находится наготове много быков. Когда купцы приходят в гавань на своих кораблях, то, перегрузив товары со своих судов на эти барки, они плывут по Тибру в Рим, совершенно не пользуясь ни парусами, ни веслами; никакой ветер здесь не в состоянии двигать эти суда, так как река делает частые повороты и течет не прямым путем, да и весла не могут здесь ничем помочь, так как сильное течение реки все время несется им навстречу; но при помощи канатов, накинутых с барок на шеи быков они тащат их, как повозки, вплоть до самого Рима. По другую сторону реки, если направляться из Остии в Рим, идет лесистая [103] и совершенно заброшенная дорога и не по берегу Тибра, так как здесь не было волока для барок. Найдя город и гавани неохраняемыми, готы взяли его при первом же нападении и многих из римлян, живших там, убили и вместе с городом захватили и гавань. Оставив там гарнизон в тысячу человек, все остальные готы вернулись к себе в лагерь. Поэтому осажденным получать продовольствие с моря стало невозможно, кроме как через Остию, и при этом, конечно, с большим трудом и опасностью. Корабли римлян уже больше не могли приставать сюда, но становились на якорь в Анции, отстоявшем от Остии на расстоянии одного дня пути. Перегрузив там товары, они с трудом доставляли их в Рим. Причиной всего этого был недостаток в людях. Боясь за укрепления Рима, Велизарий не имел возможности занять гавань какой-либо охраной. Я думаю, если бы ее охраняло всего триста человек, варвары не сделали бы даже попытки взять это место, так как оно было очень сильно укреплено.

27. Вот что сделали готы на третий день, после того как они были отбиты при штурме стен. Дней двадцать спустя после того, как они взяли Порт, город и гавань, прибыли Мартин и Валериан, приведя с собой тысячу шестьсот всадников. Большинство из них были гунны, славяне и анты, которые имеют свои жилища по ту сторону реки Дуная, недалеко от его берега. Велизарий был обрадован их прибытием и считал, что в дальнейшем им нужно перейти в наступление против врагов. И вот, на другой день он приказывает одному из своих телохранителей, человеку смелому и деятельному, по имени Траяну, взяв из щитоносцев двести всадников, идти прямо на варваров и, подойдя очень близко к их укреплениям и поднявшись на высокий холм (он ему указал его), держаться спокойно. В случае если неприятель двинется против них, он приказал не давать им вступать в рукопашный бой или браться за мечи или дротики, а пользоваться только луками; когда же он увидит, что их колчаны опустели, то без всякого стыда обратиться в бегство и изо всех сил бегом вернуться в укрепления [104]. Дав такие поручения, он держал наготове метательные машины и специалистов около них. Выйдя с двумястами из Саларийских ворот, Траян двинулся на неприятельский лагерь. Пораженные неожиданной вылазкой, готы двинулись из лагерей, вооружившись каждый чем попало. Воины, бывшие с Траяном, взойдя на холм, который им указал Велизарий, отражали оттуда варваров, поражая их стрелами. И их стрелы, так как они попадали в большую толпу, всегда поражали или человека, или коня. Когда же у них истощились все запасы стрел, они изо всех сил помчались назад, а на них наседали преследовавшие их готы. Когда они оказались близко от стен Рима; то приставленные к этому люди стали пускать во врагов из машин стрелы, и испуганные варвары приостановили свое преследование. Говорят, что в этом деле у готов погибло не меньше тысячи. Немного дней спустя Велизарий послал Мундилу, другого из своих телохранителей, и Диогена, людей исключительно хорошо знавших военное дело, с тремястами щитоносцев, приказав им делать то же, что и первым. И они действовали тем же способом. Когда неприятели двинулись против них, то им удалось тем же способом порубить их не меньше, если не больше, чем в первом деле. Послав в третий раз с тремястами всадников своего телохранителя Оилу, чтобы сделать с врагами то же самое, он и на этот раз получил тот же результат. В этих трех, как мною сказано, вылазках он убил приблизительно четыре тысячи человек.

Так как Витигис не понимал различия между обоими войсками как в отношении вооружения, так и в отношении опытности в военном деле, то он полагал, что очень легко может нанести врагам сильное поражение, если сделает на них вылазку небольшим отрядом. И вот он послал пятьсот всадников, приказав им идти возможно ближе к укреплениям и выполнить по отношению ко всему их войску то, что они сами неоднократно испытали от небольшого числа врагов. Они, остановившись на возвышенном месте недалеко от города, но так, чтобы быть вне полета стрел, стояли там. Велизарий [105], выбрав тысячу человек и поставив во главе их Бесса, велел им всем вместе напасть на неприятелей. Окружив неприятелей и все время поражая их с тыла, они многих убили, а остальных принудили спуститься в равнину. Когда здесь завязалась рукопашная битва, не равная по силам, то многие готы были убиты, и лишь очень немногие с трудом бежали и вернулись в свой лагерь. Витигис встретил их резкими словами, как побежденных из-за собственной трусости; он надеялся, что вскоре он поправит этот несчастный случай при помощи доблести других; в данное же время он оставался спокойным. Спустя три дня, выбрав из всех лагерей пятьсот человек, он велел им проявить с своей стороны по отношению к врагам дела, достойные доблести могучих воинов. Когда Велизарий увидел, что они подошли близко к стенам, он послал против них тысячу пятьсот человек под начальством Мартина и Валериана. В произошедшей тотчас же конной битве римляне, намного превосходя их численностью, без всякого труда обратили их в бегство и перебили почти всех.

Враги считали это вообще несчастным случаем и проявлением злой судьбы, именно то, что, будучи в большом количестве, они терпят поражение от небольшого отряда неприятелей, выступивших против них, а с другой стороны, сами, нападая на них небольшими отрядами, ими избиваются. Римляне же открыто восхваляли умение и предусмотрительность Велизария, само собой разумеется, очень им удивлялись, но в частных беседах его близкие спрашивали его, основываясь на чем в тот день, когда он, побежденный врагами, должен был от них бежать, высказывал твердую уверенность, что он победит их на войне силой в открытом сражении? И он сказал, что в самом начале, вступив в сражение с небольшим отрядом, он заметил, какая разница между тем и другим войском, так что если вступить в сражение, сохраняя пропорциональное соотношение сил, то многочисленность врагов не может причинить вреда его малочисленному войску. Разница в том, что почти все римляне и их союзники гунны являются хорошими [106] стрелками из луков верхом, а из готов с этим делом никто не знаком, 25 но их всадники привыкли пользоваться только дротиками и мечами; их же стрелки сражаются пешими и вступают в бои, прикрытые рядами тяжеловооруженных воинов. Поэтому их всадники, если идет не рукопашный бой, не имея чем защищаться против врагов, пользующихся луками, легко ими поражаемые (стрелами), гибнут, а пехотинцы никогда не могут произвести нападения на всадников. Вследствие этого, утверждал Велизарий, варвары в этих столкновениях побеждаются римлянами. Готы же, принимая во внимание такие странные несчастия, происходящие с ними, уже в дальнейшем не подходили к стенам Рима небольшими отрядами, и не преследовали врагов, вызывавших и беспокоивших их; они только отгоняли их на известное расстояние от укреплений.

28. Затем всех римлян, возгордившихся удачными стычками, охватило страстное желание вступить в бой со всем войском готов; они полагали, что им надо сразиться с ними в открытом бою. Велизарий же, полагая, что слишком велика еще численная разница между обоими войсками, боялся подвергнуть опасности все войско; вместо этого он старался делать все чаще и чаше вылазки и придумывал всякие хитрости против врагов. Однако, подвергаясь обидным упрекам со стороны войска и остальных римлян, он отказался от этой тактики, решив сражаться всем войском и не совершать больше нападений в виде вылазок. Выступая таким образом, он часто бывал отбит и принужден был откладывать наступление до следующего дня, так как, сверх ожидания, он находил врагов в полной готовности: они были извещены перебежчиками о предстоящем нападении, поэтому-то в дальнейшем он решил сражаться в открытом бою. И варвары охотно приняли сражение. И вот когда и с той и с другой стороны все было приготовлено как можно лучше, Велизарий, собрав все войско, обратился к нему с таким увещанием: «Не потому чтобы я видел в вас, воины, какую-либо слабость, и не потому, что я, [107] боясь силы врагов, уклонялся от открытого боя с ними, но так как я думал, что, ведя войну мелкими стычками, которые приводят к прекрасным результатам, мы навсегда должны закрепить за собою эти причины наших успехов. Менять методы, благодаря которым (в данное время разумно примененным) наши дела счастливо движутся вперед, на другое я считал неблагоразумным. Однако, видя ваше воодушевление и решимость к бою, я исполнился лучших надежд и не буду стоять на дороге вашему стремлению. Ведь я знаю, что всегда по большей части в решительный момент на войне жребий решается волей сражающихся и дело получает счастливое направление по большей части благодаря их воодушевлению. Что войско небольшое, но доблестное может преодолеть численностью превышающего врага, это знает каждый из вас не по слухам, но придя к этому на основании ежедневных боев. От вас будет зависеть не покрыть стыдом славу прежних моих походов и мою надежду на вас, внушенную вашим рвением. Ведь все, что нам предстоит совершить в этой войне, по необходимости должно быть решено исходом нынешнего дня. Я вижу, что и данный момент нам помогает: настроение врагов, подавленное предшествующими успехами нашими, даст нам, конечно, легко победу над ними. Ведь мысли людей, не раз терпевших поражение, менее всего способны проявиться в храбрых и решительных действиях. Пусть из вас никто не щадит ни коней, ни копий, ни другого какого оружия: я немедленно все испорченное в бою заменю вам другим».

После такого увещания Велизарий вывел войско через маленькие ворота, Пинцианские, и через большие ворота, Саларийские, и немногим велел идти через Аврелиевы ворота на Нероново поле; во главе их он поставил Валентина, начальника регулярной конницы, и приказал ему не начинать никакого боя и не подходить очень близко к лагерю врагов, но всегда делать вид немедленного своего нападения, чтобы никто из врагов, находящихся на этой стороне, перейдя мост в этом месте, не мог помочь тем, которые находятся в других [108] лагерях. Так как большое число варваров, как я указывал выше, стояло лагерем на Нероновом поле, ему казалось вполне достаточным не дать возможности принять им всем участие в сражении и отделить от другого войска. Когда некоторые из римских плебеев хотели в качестве волонтеров следовать за ними, он не позволил им стать в одни ряды со своими воинами, боясь, как бы во время боя они, являясь простыми ремесленниками и людьми совершенно неопытными в военном деле, испугавшись опасности, не привели в замешательство все войско. Но он велел им стать отдельным отрядом за воротами Панкратия, которые находились по ту сторону Тибра, и стоять спокойно, пока он не даст им знака; он предвидел, как это и случилось, что враги, увидав их и тех, которые были с Валентином на Нероновом поле, не рискнут покинуть свой лагерь и вместе с другим войском вступить в сражение против него. Он считал счастливой находкой для себя и делом очень важным-удержать столь большое количество врагов вдали от неприятельского войска.

У Велизария было намерение в этот день дать только конное сражение, так как очень многие из пехотинцев, не желая уже оставаться в этом положении, забрав себе в качестве добычи коней неприятелей и будучи опытными в езде верхом, сами стали всадниками. Пехотинцы же были немногочисленны и не могли составить отряда, стоящего внимания; они и смелости не имели вступить с варварами в рукопашный бой, но при первом же натиске обращались в бегство; поэтому Велизарий не считал безопасным ставить их далеко от укреплений, но держал их близко ото рва в боевом порядке с тем, чтобы, если случится, что его всадники обратятся в бегство, они могли принять бегущих и вместе с ними, сохранив свежими свои силы, отразить противников. Но некий Принципий, бывший в числе его телохранителей, человек очень видный, писид родом, и исавр Тормут, брат Энна, вождя исавров, представ перед Велизарием сказали ему следующее: «О лучший из вождей! Не считай нужным лишить свое войско, [109] столь маленькое, которому предстоит сражаться с десятками тысяч варваров, помощи отряда пехоты, и не следует тебе относиться с таким презрением к римской пехоте, благодаря которой одной, как мы слышим, власть древних римлян дошла до такой степени величия. Если ей не пришлось в этой войне совершить чего-либо достойного упоминания, это доказательство не негодности воинов, но по справедливости вину за это несут начальники пехоты; они одни в строю ездят верхом и не считают нужным подвергнуться общей судьбе сражения со своими воинами, но каждый из них спешит обратиться в бегство даже еще до начала столкновения. Всем этим начальникам пехоть1,которые, как ты видишь, сделались всадниками и меньше всего хотят стоять в одних рядах со своими подчиненными, вели идти в это сражение, став вместе с остальным конным войском. Нам же разреши командовать пехотой в этом столкновении. Являясь и сами пехотинцами, мы вместе с ними вынесем на себе все множество варваров, надеясь совершить против врагов все то, что пошлет бог». Услышав это, Велизарий сначала не согласился. Он очень любил обоих этих лиц, очень воинственных и смелых, и не хотел подвергать опасности пехотинцев, которых было мало. Наконец под настойчивым давлением этих людей он разрешил немногим из них стать вместе с другими римскими плебеями у ворот и наверху стен у бойниц, а другим, поставив их под начальство Принципия и Тармута, он велел стоять в рядах позади них, чтобы они, сами охваченные страхом, не привели в замешательство остальное войско, и если случайно какая-либо часть конницы обратится в бегство, чтобы она не убегала очень далеко, но, скрывшись за ряды пехотинцев, могла вместе с ними отразить преследователей.

29. Такие приготовления были сделаны римлянами для этого сражения. С другой стороны, Витигис вооружил всех готов, не оставив в вооруженных лагерях никого, кроме неспособных к бою. Отрядам Марция он велел оставаться на Нероновом поле, заботясь об охране моста, чтобы враги не [110] напали на них с этой стороны; сам же он, собрав все остальное войско, сказал следующее: «Быть может кому-нибудь из вас покажется, что я боюсь за свою власть и поэтому так ласково отношусь к вам и говорю такие заманчивые речи, призывая вас к храбрости. Их мысли не далеки от того, что свойственно человеческому характеру. Обычно глупые люди к тем, в чьей помощи они нуждаются, проявляют всякую любезность, хотя бы по своему положению эти люди были много ниже их; по отношению же к другим, чья служба им не требуется, они держатся недоступно. Меня же не беспокоит ни потеря жизни, ни лишение власти. Я бы с радостью сегодня же скинул с себя этот пурпур, если бы им мог быть облечен какой-либо муж из племени готов. И конец Теодата я считал самым счастливым потому, что ему пришлось потерять и власть, а вместе и жизнь от руки своих соплеменников. Несчастие, выпадающее на долю какого-нибудь частного человека, если оно не влечет за собою гибель народа, для человека разумного заключает в себе некоторое утешение. Когда же я подумаю о несчастии вандалов и связанном с ним концом Гелимера, передо мной рисуется тяжелая картина, и я вижу уже готов с их детьми рабами, вижу, как ваши жены должны служить игрушкой позорнейшего разврата для жестоких врагов наших, себя и внучку по дочери Теодориха отправленными туда, куда угодно нынешним нашим врагам. Желал бы я, чтобы и вы, боясь да не случится этого, смело шли на этот бой. Да будет так, чтобы вы гибель на месте боя поставили для себя выше, чем спасение после поражения. Единственно, в чем благородные люди видят для себя несчастие, это быть побежденными врагами. Смерть, помимо того, что приходит быстро, делает всегда счастливыми тех, которые раньше не пользовались радостями жизни. Совершенно ясно, что если с такими мыслями вы поведете бой, то очень легко победите врагов, немногочисленных при этом греков или им равных, и тотчас же накажете их за обиды и оскорбления, которые они с самого начала нам нанесли. Ведь мы с гордостью можем сказать, что и доблестью [111], и численностью, и всем остальным превосходим их. Они же проявляют дерзость против нас, окрыленные нашими бедами, и единственной поддержкой им служит то, что они нас по своей глупости недооценивают. Их дерзость питает лишь доставшаяся им незаслуженно прежняя удача».

Обратившись с такими словами ободрения, Витигис стал строить свое войско в боевой порядок; пехоту он поставил в центре, а всадников -на обоих флангах. Свой боевой строй он устанавливал недалеко от укрепленных лагерей; сознательно он его развернул очень близко от своих укреплений с той целью, чтобы, как только начнется бегство врагов, его воины, имея, таким образом, большое пространство для преследования, легко могли бы их захватить и уничтожить. Он надеялся,-если сражение произойдет на равнине вблизи от лагерей,-что враги не смогут оказать сопротивление даже на короткое время; ему это казалось вещью невероятной, так как между войском врагов и его собственным не было никакого соответствия по численности.

С обеих сторон рано утром воины вступили в сражение. Витигис и Велизарий, находясь в тылу, побуждая тех и других, старались внушить им смелость. И вначале успех был на стороне римлян: варвары под ударами их стрел падали в большом числе, но не обращались в бегство. Так как готы стояли в огромном числе, то на место погибших очень легко становились другие, и не чувствовалось никакого урона с их стороны. Римлянам, бывшим в столь незначительном числе, казалось достаточным закончить битву таким успехом, ведь до полудня они вели битву почти у самого лагеря неприятелей, убили многих из противников, поэтому им хотелось вернуться в город, если бы для этого явился какой-нибудь предлог. В этом бою наиболее блестящими бойцами оказались римляне Афенодор, родом исавр, наиболее славный из телохранителей Велизария, Феодорет и Георгии-телохранители Мартина, оба родом каппадокийцы. Они, постоянно выезжая на боевую линию фронта, своими копьями поражали многих из варваров. [112]

Так шли дела в этом месте. На Нероновом поле обе стороны долго стояли друг против друга, а маврусии, делая постоянные налеты и поражая врагов дротиками, причинили готам много неприятностей. Выступать против них готы никак не решались, боясь недалеко стоящего отряда, состоящего из римских плебеев; они считали их воинами и думали, что они, готовя им какое-либо коварное нападение, стоят сейчас спокойно, с тем, чтобы зайдя им в тыл и напав с двух сторон, всех их перебить. День приближался уже к полудню, когда римское войско делает внезапно натиск на врагов, а готы сверх ожидания обращаются в бегство, пораженные таким внезапным действием. У них не хватило мужества бежать в укрепленный лагерь, но, бросившись к находящимся здесь холмам, они на них остановились. Римлян было много, но не все были воинами, большинство было простой толпой, вышедшей с голыми руками. Так как главный начальник был на другой стороне, то многие из матросов и обслуживающих рабов, желая принять участие в этой битве, соединились с войском, бывшим на этой стороне. Своей численностью они испугали, как было сказано, варваров и заставили их бежать, но своей недисциплинированностью они испортили дело римлян. Благодаря этой примеси воины пришли в полный беспорядок, и хотя Валентин не раз давал им точные и настойчивые приказания, они не стали слушать его увещаний. Поэтому они не убили никого из бегущих, не пожелав их преследовать, но позволили им спокойно и безопасно остановиться на холмах и смотреть на то, что происходило дальше. Им даже не пришло на ум разрушить находящийся здесь мост, для того чтобы в дальнейшем город не подвергался осаде со стороны варваров с двух сторон, так как тогда варвары не могли бы уже стоять лагерем по ту сторону Тибра. Не перешли они и по мосту, чтобы напасть с тыла на врагов, которые там сражались с Велизарием. Если бы это было сделано, то, я думаю, готы, несмотря на всю свою силу, тотчас же обратились бы в стремительное бегство, как только кто мог. Теперь же они, овладев лагерем врагов, [113] приступили к грабежу бывших там ценностей и стали тащить оттуда много серебряной посуды и других ценных вещей. Некоторое время варвары смотрели спокойно на то, что творится, и оставались на месте. Но в конце концов, придя в себя, они, единодушно охваченные сильным гневом, с громким криком устремились на врагов.

Захватив людей, которые без всякого порядка грабили их имущество, они многих убили, а остальных заставили стремительно бежать. Те же из них, которые были захвачены в лагере, но не убиты, сбросив с плеч забранные ими драгоценности, были рады, что им удалось бежать.

В то время как это происходило на Нероновом поле, другое войско варваров, находившееся вблизи от своего укрепленного лагеря, прикрывшись щитами, стало сильно напирать на противников; они убили многих воинов, а еще больше коней. Когда многие из римлян, получивших раны, или потерявших своих коней, должны были покинуть строй, то в их войске, и прежде бывшем небольшим, еще заметнее стала малочисленность и ярко бросилось в глаза, насколько оно уступает огромному количеству готов. Заметив это, всадники варваров с правого фланга стремительно двинулись на врагов. Римляне в этой части войска не выдержали их копий, обратились в бегство и устремились к отряду пехоты. Но и пехотинцы точно так же не выдержали наступления врагов, и большинство их вместе с всадниками бежало. Тотчас же стало отступать и остальное войско римлян, на которое наседали готы, и бегство стало всеобщим. Принципий и Тармут с немногими из окружающих их пехотинцев показали примеры доблести, достойные их: они продолжали сражаться и меньше всего желали вместе с другими обращаться в бегство. Готы, охваченные глубоким изумлением перед их храбростью, остановились, и это дало возможность остальным пехотинцам и большинству всадников спастись. Принципий, тело которого все было изрублено, пал тут же и около него сорок два пехотинца. Тармут же, держа в обеих руках исаврийские дротики, [114] все время поражая нападающих то с той, то с другой стороны, под влиянием ран начал ослабевать, тогда ему на помощь с несколькими всадниками пришел его брат Энн. Это дало ему возможность передохнуть, и он весь покрытый кровью и ранами, но не потеряв ни одного из своих дротиков, быстрым бегом бросился к укреплениям. Будучи по природе быстроногим, он имел силы добежать, хотя телом был истерзан, и пройдя через Пинцианские ворота, пал. Сочтя его умершим, некоторые из его товарищей подняли его на щит и отнесли домой. Прожив еще два дня, он умер, оставив по себе великую славу и среди исавров и во всем остальном войске. Римляне, находясь в величайшем страхе, стали заботиться об охране стен и, закрыв среди полного смятения ворота города, не принимали бегущих, боясь, как бы вместе с ними не ворвались и враги. Беглецы, не успевшие оказаться внутри укреплений, перешли через ров и, прислонившись спиной к укреплениям и забыв о всякой доблести, стояли в страхе, не имея уже сил защищаться от варваров, наседавших на них и собиравшихся перейти через ров. Дело в том, что у многих во время боя и бегства копья поломались, а луками они не могли пользоваться, так как в этом узком месте они сами себя стесняли. Пока на верху укрепления не появилось много защитников, готы наступали, надеясь перебить всех отрезанных от города и штурмовать стены города и тех, которые были в укреплении. Когда же они увидали на укреплениях у бойниц большое количество воинов и римских плебеев, готовых защищаться, они тотчас отказались от своего намерения и отступили, причинив много зла неприятелям.

Так битва, начатая около лагеря варваров, окончилась около рва и стен города.

Комментарии

22 Иордан, Римская история, 374; Гетика, 311.

23 Об этом коне Велизария см. статью Э. Шредера (Е. Schroeder) в Zeitschrift f.d. Alter, т. 35. (1891), стр. 237 сл.

24 Этим именем называются особого рода машины, описание которых оставил нам Ливий (XXVIII, 3) и Бегоний («О военном деле», 2, 25). Мы имеем о них довольно смутное представление, так как ни одного рисунка их у нас не сохранилось. Описание Прокопия говорит нам о машине совершенно иного рода.

25 См. статью Дарко (Е. Darko, Influences touraniennes sur l'evolution de l'art militaire des grecs, des romains et des Bizantins), в т. XII «Bizantion» (1937), стр. 119-147.

26 В предании о походе «Семи против Фив» (срав. драму Лемм) оба брата-противника Этеокл и Полиник убили друг друга, откуда и пошла эта поговорка.

Текст воспроизведен по изданию: Прокопий Кесарийский. Война с готами. О постройках. М. Арктос. 1996.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.