Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

АДАМ ОЛЕАРИЙ

ОПИСАНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ГОЛШТИНСКОГО ПОСОЛЬСТВА В МОСКОВИЮ И ПЕРСИЮ

XX

(Книга II, глава 5)

О Гохланде и о том, как мы наконец переправились в Лифляндию и выехали в Ревель

По всему казалось, что нам придется на этом острове пробыть еще некоторое время, и мы не знали, когда Господь пошлет нам средство к спасению; кроме того, мы должны были опасаться, что с началом зимы погибнем здесь с холода или даже с голода. Ведь, как нам сообщили, немного лет назад некоторые крестьяне и другие лица, непогодою занесенные сюда и потерпевшие крушение, принуждены были, чтоб спастись от голода, питаться березовою и еловою корою. Поэтому нам пришлось бережливо расходовать провиант, которого нам удалось спасти весьма неважный запас — в особенности что касается хлеба. Расплывшиеся сухари, которые нельзя было высушить вновь, мы сварили с тмином и ели, вместо хлеба, хлебая ложками; кое-кому из нас это показалось весьма горьким. Однажды добыли мы большое количество мелких гольянов, поймав их рубашками и простынями в речке, стекавшей с горы; их было достаточно на двукратный обед всех наших людей.

Hochland [высокая страна] — так назван этот остров потому, что он весьма возвышен; он имеет в длину три мили, в ширину — одну милю и состоит почти исключительно из скал, поросших елями и другим лесом. Он был полон зайцев, которые, подобно всем лифляндским зайцам, зимою имеют белоснежный мех; [89] из-за кустарников и высоких скал за ними здесь нельзя охотиться с собаками.

Когда мы сидели на этом острове, в Ревеле пошли слухи, что все мы утонули: передавали, будто на берегу найдено было несколько трупов, одетых в красное (такова была наша ливрея). Этому тем более поверили, что упомянутая выше барка, прибыв на место, сообщила, что мы у Большого Рогге шли впереди нее на парусах; между тем мы не прибыли в гавань, и в течение 8 дней не было о нас ни малейшего известия. Поэтому наши сотоварищи считали нас совершенно погибшими; среди них возникла большая печаль, стали раздаваться жалобы, и они, подобно потерянным овцам, блуждали, начав даже строить планы, как один пойдет в одну, другой в другую сторону.

12 ноября пришли две финляндских лодки, также прибитые непогодою к Гохланду. На одной из них наш камергер, высокоблагородный, мужественный и храбрый Иоганн Христоф фон Ухтериц (ныне княжеский голштинский камеръюнкер в Готторпе), 13 того же месяца, когда буря улеглась, в сопровождении одного лакея, был послан на сушу и в Ревель, чтобы сообщить о нашем положении и состоянии. Легко понять, с какой радостью он был принят нашими сотоварищами: все они бегали кругом него, плакали от радости; не знали, о чем прежде всего поговорить и спросить.

17 того же месяца послы, каждый с пятью провожатыми, велели перевезти себя в двух небольших рыбачьих лодках окончательно на сушу, отстоящую от Гохланда на 12 миль. Это была поездка плачевная и опасная. Лодки были стары и вверху лишь лыком связаны и зачинены, особенно та, в которой сидел посол Крузиус; вследствие этого вода во многих местах просачивалась и один [из бывших в лодке] постоянно должен был затыкать отверстия и выливать воду. Парус был составлен из старых лохмотьев. Лодочники могли идти только перед ветром [фордевинд], так что, отъехав при добром попутном ветре 5 миль, когда ветер начал менять направление, они и думали вернуться обратно на Гохланд. Однако, увидев, менее чем в полумиле от нас, небольшой остров, мы настояли, чтобы лодочники убрали паруса и прибегли к веслам; действительно, мы к вечеру и прибыли на остров. На этом острове мы не нашли ничего, кроме двух пустых хижин, которые наполовину были выстроены в земле; в них мы развели огонь и провели здесь ночь. Здесь начал ощущаться недостаток в хлебе, и мы, поэтому, вместо него, должны были есть сыр пармезан, которого еще оставался большой кусок. Утром отправились мы в дальнейший путь при попутном и слабом ветре, но при очень сильной зыби.

Мы успели проехать всего 2 часа, как вдруг совершенно неожиданно, при ветре, бывшем все время с севера, на нас налетел сильный вихрь с востока и так ударил в лодку посла Брюггеманна, что она совершенно накренилась и стала черпать воду. Высокая волна ударилась у лодки вверх, так что вода стояла на поллоктя выше борта; крестьяне принялись кричать, повалились на другую сторону лодки, быстро сорвали парус и повернули лодку по ветру. После этого опять стало тихо, и мы [90] снова могли ехать с прежним ветром. Такой вихрь налетал в течение двух часов трижды: впрочем, крестьяне, которые потом уже видели приближение его издали, поворачивали лодку по направлению вихря и давали ему пройти. Однако в первый раз мы весьма сильно испугались. Я вполне уверен, что это была величайшая опасность, которую мы испытали на море. Так как мы находились посреди моря, а лодка наша была весьма тяжела (в ней, помимо восьми человек, находился груз в виде посольского серебряного сервиза и других вещей) и имела только узкий борт, то немногого недоставало, чтобы все мы пошли ко дну. Особенно следует удивляться тому обстоятельству, что лодка посла Крузиуса, шедшая за нами всего в расстоянии выстрела из пистолета, не испытала ни малейшего подобного бедствия.

Когда мы находились еще милях в трех от суши, на нас повалил сильный град, в то время как другие наши люди, следовавшие за послами, наслаждались прекрасною погодою и солнечным светом.

Когда нам оставалось до суши всего полмили, ветер возымел намерение измениться в обратную сторону и погнать нас назад; однако мы постарались налечь на весла и обещали подарить крестьянам бывшую при нас бутылку водки (в три кувшина вместимостью), если к вечеру мы достигнем суши. Рыбаки со [91] свежими силами взялись за весла, пустили в ход всю свою силу и к вечеру, а именно к 18 ноября, счастливо добрались до берега; мы высадились в Эстляндии на Малльском берегу, пробыв 22 дня на Балтийском море.

Только что мы достигли берега и не успели еще высадиться, как крестьяне сейчас же схватились за бутылку с водкою, которую мы им предоставили охотно, но слишком рано: не успели мы еще вынести груз и разместить его на суше, как они побежали с бутылкою в деревню, созвали своих родных и соседей и выпили бутыль столь поспешно, что раньше, чем мы спохватились, они уже бегали кругом с женами и детьми, донельзя пьяные, начали ругаться и драться, так что их ни к чему 22 того же месяца опять 2 барки, шедшие из Ревеля в Финляндию, были бурею прибиты к Гохланду. Их наняли для переезда оставшиеся на острове наши люди; вместе с лошадьми и грузом они 24 того же месяца благополучно переправились в Лифляндию.

Отсюда [т. е. с берега] мы все вместе направились в Кунду, на двор г. Иоганна Мюллера, моего [92] покойного тестя, лежащий всего в 2 милях от этого берега. Здесь оставались мы в спокойствии 3 недели и успели все подряд переболеть от вынесенных на море бедствий; впрочем, никто не оставался на постели дольше 3 дней.

Так как для пополнения некоторых дорогих вещей, попорченных кораблекрушением, нам казалось более удобным побывать в каком-либо городе, то мы собрались в путь в г. Ревель, куда мы 2 декабря и прибыли вполне благополучно.

Что за сердечное сочувствие во всем городе было вызвано тем несчастием, которое мы претерпели на море, это в достаточной мере можно было понять не только из большой радости и ликования при прибытии посланного вперед Иоганна Христофа фон Ухтерица, но и из воспоследовавших затем благодарственных молебствий в церквах и публичных возблагодарений в гимназии.

Вот каково было это в высшей степени опасное плавание, которое мы тогда совершили через Балтийское море, где мы почти каждый день видели смерть перед глазами, и наша жизнь была непрерывным умиранием, причем, однако, мы тут же должны были чувствовать и славословить особую, спасительную для нас милость Божию.

XXI

(Книга II, глава 6)

Магистра Павла Флеминга стихотворение о нашем кораблекрушении

Об этом крушении потом, по некоторым причинам, на нашем корабле у Нижнего, на Волге, в ста милях за Москвою, публично говорилась проповедь. Потом мой дорогой спутник — покойный Флеминг — написал на эту тему стихотворение 90 и переслал его мне: я беру это стихотворение из его сочинений и помещаю его здесь.

НА РЕЧЬ ОЛЕАРИЯ О КРУШЕНИИ, КОТОРОЕ ОН ПРЕТЕРПЕЛ У ГОХЛАНДА В НОЯБРЕ 1635 г.

[Начало опущено].

...Высокий остров есть на лоне Амфитриты.

На нем уже не раз, злой бурею прибитый

К твоим, Финляндия! и шхерам и брегам,

Спасенье находил моряк своим судам.

Высоким назван он, сей остров, ввысь подъятый,

Пустынный, полный скал, туманами объятый;

Он мрачен, гол и дик — но дичи он лишен:

Едва трех рыбаков бедно питает он.

Здесь вам узнать пришлось, что Парка вам сулила:

Златая ль жизнь вас ждет иль скорая могила.

Злым ветром весь корабль истрепан и избит,

И вдруг о твердый он кидается гранит...

Тут смерть предстала вам. Вы видели могилу.

Разбило киль в куски и руль ваш вмиг скосило.

Все планки, задрожав, как щепки, раздались,

И с моря волны к вам в каюты ворвались,

Труп корабля погиб. Все, что грузнее было

Из скарба, — шло на дно, а легкое — поплыло.

И был тут крайний срок, чтоб к суше подплывать: [93]

И усмотрев Небес над вами благодать,

Что жизнь Они дарят, вы в море побросались;

Надеждой, ужасом в вас души волновались.

Вам берег близок был — и вы уже на нем:

А груз богатый пусть лежит на дне морском.

Ведь тот, с кем на море крушение случится,

Презрев богатства все, лишь жизнь спасти стремится.

Нагой бросается он в волны. Спасшись сам,

Он счастлив, пусть хоть весь достался скарб волнам.

Вы были в радости и в страхе в то же время...

Как скуден остров тот, что ваше принял бремя!

Ничем решительно он угостить не мог

Гостей своих. Но тут опять Господь помог:

В обломках корабля на берегу в прибое

Сыскали вы и хлеб и овощи. Но вдвое,

Чем голод, тягостен вам зимней стужи страх:

Как быть без крова здесь при зимних небесах!

И снова смерти лик пред вами рисовался...

Как вдруг гонец от вас пред нами показался.

От радости в слезах, что все же вы спаслись,

Лифляндцы, ревельцы навстречу вам неслись.

Бог славится в церквах, а школы шлют приветы.

Кто плакал и вздыхал, все радостью согреты.

И это дорогой мой друг все испытал,

И здесь всем странам он подробно рассказал,

Сам о себе свидетель. Пусть же все внимают

О том, что для тебя, Германия! свершают.

И сила нас гнела и зависть и раздор,

Но смело дали мы бесстрашный им отпор.

Господь утешил нас за долгие невзгоды

И, благостно хранив, привел нас в эти воды,

Где Волга множеством потоков разлилась

И в Каспий полною струею пролилась.

Пусть Бог и доле нам спасенье посылает

И дело славное от бед оберегает!

Голштинья счастия и радости полна,

Сумев подвинуть так вперед свои дела!

В чем императорам и папам отказали,

В чем королям запрет 91 — то мы теперь стяжали.

Так мчи же нас. Борей, дыханием своим:

Что мы замыслили, мы скоро совершим!

1636. Перед Астраханью.

3 октября.

XXII

(Книга II, глава 7)

О княжеском и посольском наказах, которые мы соблюдали во время посольства

Когда теперь у господ послов в Ревеле собралась вся их свита, они велели прочитать княжеский наказ о порядке, полученный в Готторпе. Он гласил так:

МЫ, ФРИДЕРИК, Божиею милостию наследник норвежский, герцог шлезвигский, голштинский, стормарнский и дитмарсенский, граф ольденбургский и дельменгорстский и проч., свидетельствуя всем и каждому из находящихся при [94] нынешнем нашем отправляемом в Москву и Персию посольстве — свою милость, объявляем при этом:

Так как мы, по важным причинам, назначали и определили мужественных и ученейших наших советников и дорогих верных нам Филиппа Крузиуса, лиценциата прав, и Отгона Брюггеманна нашими послами к великому князю московскому, государю Михаилу Феодоровичу, нашему любезному дорогому господину дяде и шурину, а затем и к королю персидскому, снабдив означенных лиц для этой цели знатною свитою, то и почли мы за благо, дабы, наряду с исправлением порученных им нами дел, вверенная им княжеская честь содержалась в должном внимании всеми, в особенности же свитою, и дабы им оказывались, в уважение к нам, всякие должные честь, повиновение, почтение и послушание, — выработать сей нижеследующий придворный порядок, по которому обязаны жить и все вместе и каждый в отдельности.

Для начала и прежде всего предписывается всем и каждому, состоящему в свите этого нашего посольства, оказывать вышеозначенным нашим обоим послам, в уважение к нам, всякую должную честь, повиновение и услуги. Всему тому, что они, как сами, по какой-либо нужде, так и через назначенного их маршала, прикажут, определят или постановят, должно повиноваться без противоречий и отговорок; всегда должно им оказываться необходимое послушание. Сим мы, даем означенным нашим послам авторитет и силу строго судить, смотря по качеству дела, всех непокорных и непослушных и наказывать их.

Так как страх Божий должен быть началом, срединою и концом всех дел, и так как он, прежде всего, должен прилежно соблюдаться всеми и каждым в столь дальних поездках, то сим приказывается решительно всем находящимся в свите, чтобы они во всех действиях своих ставили себе в обязанность истинный страх Божий, всегда присутствовали при полагающихся проповедях и богослужении и помогали бы умолять Всемогущего Бога о счастливом успехе этого нашего важного предприятия, а напротив совершенно бы отстранялись и воздерживались от клятв, проклятий, богохульства и других грубых пороков, под опасением немилости нашей и наказаний, какие нашими послами будут назначаться, смотря по важности преступления, без внимания к лицу.

Равным образом сим строго воспрещается нами и всякое беспорядочное провождение времени в обжорстве, пьянстве и иных излишествах, от которых обыкновенно происходят всякие неприятности.

В особенности же все и каждый из состоящих в нашем посольстве должны стараться о единодушии. Каждый обязан, по достоинству своего состояния, жить в добром согласии со своими товарищами, и один должен оказывать другому всякую добрую дружбу, любовь и поддержку: от ссор же, споров, ненужных грубостей, ругани и побоев следует воздерживаться. В случае недоразумений не следует прибегать к самоуправству, но если у кого есть на другого жалоба, то следует ее заявить маршалу, который или сам [95] постарается уладить спор или же, если это ему не под силу, с достодолжным почтением сообщит об этом деле нашим послам, имеющим, по известному нам их умению, постановить окончательное решение, которому всякий должен повиноваться. Мы сим строго и совершенно воспрещаем самовольные вызовы, драки и дуэли в нашем посольстве и в свите, так как ими легко мог бы быть нанесен ущерб нашей высокой княжеской чести, в особенности — перед чужими нациями. В этот запрет мы решительным образом включаем как высших офицеров, так и простых служителей.

Чтобы при этой свите наших послов все было в возможно лучшем и более правильном порядке, а также, чтобы удалось избежать всякого замешательства и отсюда возникающего позора, маршал, назначенный у наших послов, как во время пути, так и на остановках, должен внимательно следить за всем.

А именно: во время путешествия он должен делать распоряжения о снятии с лагеря, когда ему таковое будет приказано нашими послами, чтобы каждый из подчиненных ему держал себя наготове для нагрузки багажа и вообще для всего” что необходимо, к определенному сроку, и чтобы все делалось прилежно и внимательно, дабы наши послы, из-за медлительности того или другого, к досаде своей, не были задержаны в пути.

Точно так же он, маршал, должен давать указания всем и каждому, чтобы все делалось в добром единении и с должною скромностью, без недостойной суматохи.

Во время остановок он, маршал, должен следить за тем, чтобы нашим послам прилежно служили и угождали всегда и во всех делах как гофъюнкеры, так и пажи, лакеи и другая прислуга, днем и ночью, когда кому что-либо будет приказано послами.

Так как для поддержки нашей высокой княжеской чести в особенности требуется, чтобы послам прилежно служили, то гофъюнкеры, пажи, лакеи и остальная прислуга, согласно порядку, который будет установлен нашими послами, должны будут при ежедневной своей службе всегда быть послушны, прилежны и исполнительны, чтобы постоянно находиться наготове при наших послах, в случае посещения их иностранцами, и чтобы вообще все происходило вполне достойным образом.

Если маршал тому или другому в штате свиты что-либо прикажет, велит или укажет именем наших послов, то каждый подчиненный его началу должен беспрекословно повиноваться. В ином случае он уполномочен о преступлениях тех, кто не подчинены его началу, сообщать нашим послам, которые сумеют выказать должную строгость, а других — наказывать сам. Не взирая на это, и мы, со своей стороны, решительным образом ставим всем, кто будут вести себя недостойно, на вид особое наказание и немилость с нашей стороны.

Если наши послы пожелают посылать гонцов к начальствующим губернаторам, наместникам, магистратам и другим служащим в крепостях, городах и иных местах, через которые они поедут, то те, кого они найдут достойными в составе свиты, должны прилежно и беспрекословно принимать этот труд на себя, с должною почтительностью и верностью исполнять порученное им дело и [96] отдавать верный отчет нашим послам. Так как, однако, послы наши лучше всего понимают, кто к исполнению таких поручений наиболее способен, то из-за предпочтения одного лица другому не должно возникать, замечаться, ниже царить ни тайного ни явного соревнования.

Точно так же никто не смеет по отношению к иностранным нациям, во время поездки или остановок, допускать брань или насмешки; напротив, должно относиться к ним благопристойно и дружелюбно и вообще таким образом, чтобы чужеземцы имели причину и получали охоту оказывать нашим всякие добрые услуги и ответные службы. Поэтому маршал должен немедленно же строго наказывать всякие случайные проявления дерзости и все неуместные выходки, если он их в чьем-либо поведении заметит, и вообще ему следует во всякое время пользоваться своим авторитетом.

Все те, кто состоят в настоящей свите, должны оставаться при наших послах в течение всего путешествия, и без их ведома не переходить в иные или чужие службы. Так как мы отрядили и отпустили к послам на это путешествие нашего собственного, служащего у нас лейб-медика Гартманна Граманна, то и он должен оставаться при них во время поездки туда и обратно, и вместе с ними вернуться к нам.

Так как в этом наказе не могут заключаться и указываться все возможные случаи, то все остальное, что здесь не указано точнее, мы предоставляем известному нам усмотрению наших послов, давая им полномочие во всем остальном утверждать хороший порядок, умножая статьи наказа, судя по времени, местам и другим обстоятельствам. Всему тому, что для поддержки нашей высокой княжеской чести и доброго порядка, и помимо сего наказа, будет приказано, вспомянуто или поведено нашими послами, лично или через других, все и каждый, безо всякого исключения, должны вполне покоряться и повиноваться с полным послушанием точно так же, как если бы это было в точности записано и заключено в нашем наказе.

Чтобы, однако, каждый знал свое место и положение при хождении, сидении, столований, путешествии и вообще во всех случаях, согласно своему состоянию и должности, нами составлен для всей свиты, по обыкновению нашего княжеского двора, определенный порядок.

Засим мы всем и каждому милостиво повелеваем, чтобы этому нашему наказу и всем дальнейшим указаниям, повелениям и приказам наших послов во всех и в каждом пунктах оказывалось повиновение, чтобы ни в чем не поступалось наперекор им и вообще все делалось так, дабы избегнуты были наша немилость и наказание, которые сим объявляются непокорным и непослушным, и дабы мы напротив имели основание, по счастливом окончании путешествия, оказать каждому нашу княжескую милость. Таков строжайший приказ наш. В подлинном это подтверждено нами приложением княжеской казенной секретной печати и нашею собственноручною подписью. Дано в нашем дворце в княжеской резиденции Готторпе в 1 день октября 1636 г.

Место печати

Фридерик. [97]

Когда, однако, господа послы заметили, что некоторые из наших людей перестали соблюдать эти строгие указанные им правила и порядки, думая жить по собственным рассудку и воле, и что, вследствие этого, весьма заметно вкрадывались всякое безбожие, дерзость и распущенность, то они сочли крайне необходимым ревностно воспрепятствовать этим беспорядкам и добиться того, чтобы среди нас во время столь дальнего и долгого путешествия велась и чувствовалась жизнь, приятная Богу и людям. Поэтому они составили еще следующий наказ и прочитали его в Ревеле:

Наказ княжеских голштинских послов, объявленный 8 декабря 1636 г. в Ревеле.

Ввиду того, что светлейшего высокородного князя и государя Фридерика, наследника норвежского, герцога шлезвигского, голштинского, стормарнского и дитмарсенско-го, графа ольденбургского и дельменгорстского и проч. состоящие в посольстве в Москву и Персию оба княжеские господа послы, со времени начала своего путешествия (в особенности же во время выдержанной по воле Божией на море превеликой бури с ежечасною и ежеминутною опасностью для здоровья и жизни, далее — при кораблекрушении, к несчастию, испытанном у Гохланда, при спасении некоторой части имущества, и, наконец, при состоявшейся, по Божией милости и помощи, желаемой высадке здесь в Лифляндии), многократно, и не без особой досады, отвращения и неприятности, должны были видеть и испытать, как наказ, объявленный вышеуказанною его княжескою светлостью чрез гофмаршалов его и с особою строгостью предложенный, не исполняется то теми, то иными, как истинный страх Божий и в особенности клятвенно обещанное всеми и каждым, в крайней опасности для здоровья и жизни, исправление, с тех пор, что опасность несколько поубавилась, многими совершенно оставлены без внимания и забыты, и вновь начата прежняя жизнь, и как, при этом, достойное и строго наказанное уважение к обоим княжеским послам и почет, в лице господ послов, оказываемый самому светлейшему князю, почти никем или же только немногими выказываются, причем жизнь ведется такая, точно никакого наказа уже не нужно соблюдать, а полагающиеся каждому дела и обязанности исполняются плохо, — принимая далее во внимание, что если вовремя не будут приняты меры против растущего безобразия, безбожной и безнравственной жизни и беспорядков, то ничего иного нельзя ожидать, как того, что и так уже весьма разгневанный Господь Бог, показавший нам наказующий бич и грозивший уже гибелью, на дальнейшем пути накажет нас еще суровее и даже погубит всех, и так как, наконец, и вышеупомянутый светлейший князь, в своей высокой и бесценной чести, может понести в чужбине и у иностранных наций, вследствие подобного поведения, сильнейший ущерб и совершенное оскорбление — ввиду всех этих причин оба княжеских посла сочли крайне необходимым (по полномочию, предоставленному им его княжеской светлостью) помимо вышеуказанного княжеского милостивого наказа (во исправление [98] противных в одинаковой мере Богу и строгим и грозным приказам его княжеской светлости дурных дел, для воспрепятствования всякому безбожному поведению, для восстановления забытого, следуемого и полагающегося, в их лице, его княжеской светлости уважения, а также для уничтожения всякого рода начавшихся беспорядков), — выработать еще нижеследующие статьи (в виде постоянного обязательного наказа, касающегося, безо всякого исключения, всех и каждого, занимающих какое-либо положение в этой свите) опубликовать эти статьи и подтвердить их назначением строгих, безо всякого снисхождения, наказаний.

Для начала и прежде всего, так как ведь у всех тех, кто совместно из Травемюнде выехали, еще находится и должно находиться в свежей памяти, в каком страхе, беде и крайней опасности, грозившей всякий час и всякое мгновение нашему телу и нашей жизни, мы все находились 29 октября ночью между 10 и 11 часами под Эландом, 3 ноября ночью у подветренного берега Эланда, 7 того же часа ночью между 10 и 11 часами перед Ревелем, когда потеряли мачту, затем 8 перед финляндскими шхерами и, наконец, 9 ноября вечером в 10 часов перед Гохландом, когда потерпели крушение, то [мы должны также помнить], что, если б особая помощь, доброта и милосердие Божий не сохранили нас, мы все без исключения потонули бы в море, умерли и погибли. Так как, однако, благостный Господь Бог, среди гнева Своего, памятуя Свое милосердие, вырвал нас из смерти, столько раз нам близкой, а мы все и каждый в отдельности обещали постоянное благодарение, покаяние и исправление от всяческой греховной жизни, то всякий и обязан исполнить это обещание, отстать от грехов и от всею сердца, во время дальнейшего нашего путешествия, взывать к Богу о прощении грехов, отклонении дальнейшего наказания и даровании всякого полезного благосостояния, счастья и благословения.

Для достижения этой цели княжеские голштинские господа послы постановили, чтобы в каждое утро и каждый вечер уделялся час молитве, покаянию и благодарению; а чтобы каждый знал о таком часе и мог вовремя явиться на него, маршалу вменяется в обязанность при начале дня велеть трубить в трубу, чтобы всяк одевался. Сейчас же после этого, по прошествии четверти часа, будет даваться трубачами знак к молитве, после чего всякий, отбросив в сторону работы и всяческие дела, немешкотно должен являться на место, назначенное для молитвы, и принимать с должным благоговением участие как в пении, так и в молитве. Точно так же и вечером после стола всем дается приказание быть на обычном месте и с должным благоговением принимать участие в молитвенном часе. К сему дается строгое предупреждение, что всякий, кто, начиная от знатнейших и кончая пажами, лакеями и мальчиками, явится слишком поздно, т. е. когда уже началось пение, должен будет заплатить четверть талера, а тот, кто совершенно не явится, — каждый раз по полурейхсталеру, в кружку для бедных, безотговорочно; а до уплаты он не будет допускаться до стола. Пажи же, лакеи и мальчики все [99] вообще, без исключения, невзирая на лицо, будут наказываться маршалом или на кухне или в ином месте.

Так же следует поступать при обычных воскресных и недельных проповедях, а именно: чтобы каждый, являясь к самому их началу, принимал с должным благоговением участие в пении, молитвах и слушании Слова Божия, исполнял должную службу Всемогущему Богу и от всего сердца взывал к Нему о счастии и благословении, о желанном совершении дальнейшей нашей поездки и счастливом возвращении обратно, — все это во избежание указанного наказания. Господин пастор должен иметь в этом деле бдительное око, и вообще должно быть и, действительно, будет наблюдаемо затем, чтобы бедные не потерпели здесь ущерба.

Далее, так как многие достойные наказания пороки, в особенности богохульные проклятия, недобрые пожелания и божба, наряду с бессовестным срамословием и бесстыдным шутовством, среди многих лиц свиты так распространились, что у некоторых даже вошли в привычку и не почитаются грехом, а напротив оправдываются и извиняются, как хорошее дело, чем, однако, могут быть не раз навлекаемы справедливый гнев Божий и суровые наказания, и, наконец, из-за одного безбожника может оказаться наказанною вся община, — [ввиду всех этих причин] княжеские господа послы сим совершенно запрещают легкомысленные проклятия, божбу, недобрые пожелания, срамословие, неприличное шутовство и вообще всякую воспрещенную Словом Божиим и святыми десятью заповедями разнузданность и безнравственную жизнь. Те, кто окажутся преступившими эти постановления, будут примерным образом наказываемы — если понадобится, и телесно, — а что касается тех, кто в подобных случаях будут слушать и не донесут, то и с ними будет непременно поступаемо со строгостью по силе [нашей] власти и с особым даже тщанием.

Затем, так как добрый порядок — вещь весьма важная, а таковой не может быть ничем лучше сохранен, как прилежным и внимательным отношением со стороны каждого к его делу, немешкотным исполнением приказаний и постоянной верностью долгу, то княжеские господа послы увещевают и наставляют всех и каждого в отдельности, прежде всего и вообще, чтобы они, во всех статьях и по точному словесному содержанию, послушно исполняли милостиво опубликованный 1 октября 1635 г. в Готторпе и специально для настоящего посольства составленный наказ его светлости вышеназванного князя шлезвигского, голштинского и проч., нашего во всем милостивого князя и государя, и чтобы они во всех делах вели себя согласно с ним, дабы у послов было основание похвалить перед его княжеской светлостью послушание каждого из них, а не приходилось пользоваться имеющейся у них властью против строптивых.

А чтобы всякий знал, какой, по желанию господ послов, должен соблюдаться порядок во время путешествий и при остановках, — то они сим установляют, определяют и приказывают, чтобы как на квартирах, так во время отправления в путь и остановок, особенно же в присутствии чужих людей, маршал и [100] высшие офицеры и гофъюнкеры всегда состояли при них, сопровождали господ послов в должном порядке из дому и в дом, оказывали им должный почет, как бы самому его светлости князю, и вели себя так, чтобы у всех, в особенности же у чужих, высокое имя и слава его княжеской светлости почитались и уважались тем более, что ведь все народы с особым вниманием относятся к посольствам и по этим последним, обыкновенно, судят о положении, величии, качествах и великодушном мужестве отсутствующих высоких государей.

Маршал обязан должным образом всегда поддерживать порядок, чтобы ежедневно часть пажей и лакеев, по очереди, везде несла службу в покоях княжеских господ послов и находилась бы под руками, дабы никто, в особенности из иноземцев, не мог без доклада войти в комнату, а господа послы могли также пользоваться [прислугою] и для посылок.

Когда трубою подается сигнал к столу, то все и каждый должны являться немедленно, чтобы никого не приходилось ждать, и если — в особенности к столу господ послов — кто-либо явится после того, как прочитана молитва и все уже сядут, то виновный обязан беспрекословно немедленно же уплатить шесть любекских пфеннигов в кружку для бедных.

Пажи же, немедленно после сигнала трубою, должны отправляться в кухню, чтобы в порядке подавать кушанья, ставить их на стол и носить воду.

Когда кушанья поданы, маршал совместно с несколькими юнкерами должен просить и сопровождать княжеских господ послов к столу.

Вслед за тем должна подаваться вода и читаться молитва, а затем все, один за другим, должны отправляться на свои места у стола в том порядке, который указан при княжеском наказе. Если будут присутствовать чужие, то маршал обязан каждому из них, сообразно его состоянию, уделять место и почет как при подавании воды, так и при угощении.

Пажи должны, чередуясь по неделям, читать молитвы до и после обеда. Тот, за кем очередь, должен всегда находиться под рукою; в противном случае он должен ждать наказания со стороны маршала.

Обязанности кравчих для стола княжеских господ послов должны нести гофъюнкеры и стольники, чередуясь по неделям.

Точно так же за столом свиты маршал должен следить хорошенько, чтобы при еде и питье не происходило никаких свинских шуток и безобразий.

После стола каждый должен делать то, что ему приказано, а те, кто назначены к прислуживанию, должны оставаться под руками, чтобы княжеские господа послы, если бы они чего-нибудь пожелали, могли всегда отдать им приказание. При этом княжеские господа послы совершенно и строжайшим образом воспрещают многократное выбегание и всякую возню с винными и иными торговлями и погребами.

В особенности же никто из пажей, лакеев и других людей не смеет, без ведома и испрошения отпуска у маршала, выходить, ни тем менее ночевать вне дома. Всякое выбегание и ночевки вне дома княжеские господа послы сим строжайше [101] воспрещают под угрозою строгого наказания.

Точно так же сим прекращаются и более не будут никоим образом допускаться выпивки и пьянство после того, как встали уже из-за стола. Поэтому обер-шенк должен иметь прилежное наблюдение, чтобы к столу во время еды всем подавались и доставлялись необходимые напитки, но чтобы после стола погреб опять запирался и ключ находился у него, обер-шенка. Также следует тщательно наблюдать за людьми, назначенными к погребу, чтобы никто ничего не утаивал: иначе получится одно только безобразие. Если тот или иной при этом окажутся виновными, то их следует немедля строго наказать. Этим приказом ни у кого не отнимается то, что нужно, а отменяется только ненужное излишество. Если кто-нибудь захочет выпить в промежутке между временем для еды, то это должно делаться с ведома обер-шенка, который должен держаться меры и никому не отказывать в нужном.

Если княжеские господа послы устроят пиршество или по иному случаю пригласят и попросят к себе гостей, то их люди, в особенности те, кто назначены к прислуживанию и несут свои особые обязанности, как, например, прежде всего: пажи, лакеи, мальчики и т. п., должны вполне воздерживаться от пьянства, а напротив прилежно прислуживать и прилежно исполнять и отправлять то, к чему каждый из них будет определен маршалом.

Точно так же, если княжеские господа послы будут приглашены в гости к другим лицам, то прислуживающие должны остерегаться пить и с высочайшим прилежанием исполнять то, что им приказано. Преступники не должны ожидать ничего иного, как наказания.

Так как во время путешествия, в особенности же при отправлении и уходе из городов и иных мест, неоднократно происходили беспорядки, потому что упаковка вещей каждого откладывалась до последнего часа, а иногда перед самым отправлением то тот, то другой сначала желали посетить знакомых и проститься с ними, вследствие чего княжеские господа послы, к немалому для его княжеской светлости и для них лично ущербу, неоднократно задерживались в пути, то теперь княжеские господа послы отдают строгое приказание: чтобы, как только маршал объявит о необходимости ехать дальше, всякий поспешно упаковывал свои вещи, держался наготове и оставался под руками, чтобы в указанное время можно было быстро нагружать вещи и чтобы, при даче трубою сигнала об отъезде, никого уже не поджидали. Таким образом, если кто-либо задержится при отъезде и будет мешкать из-за прощания и тому подобных причин, то его не только не нужно вовсе поджидать, но, напротив, он должен быть наказан, по своему состоянию и своей должности, безо всякого лицеприятия.

Трубачи ко времени отъезда должны воздерживаться от пьянства, держаться наготове и быть под руками, чтобы по приказанию маршала трубить “к лошадям” и при выступлении в путь отправлять свою обязанность, дабы в случае, если кто из них, как это уже бывало повторные разы, поступит вопреки сему приказанию, княжеские господа послы [102] не имели повода подвергать их строгому наказанию.

Как маршал установит во время поездки, так всякий и обязан поступать, держась именно того места, которое ему предоставлено наказом его княжеской светлости. Поэтому сим совершенно отменяется беспорядочная езда верхом или в повозках во время пути. Напротив, всегда следует ехать в добром порядке.

К чужим всякий должен относиться дружелюбно и мирно, не осмеивать их в их богослужении или в ином чем, не браниться и не драться с ними, но, напротив, быть по отношению к ним услужливым и вести себя так, как всякий желал бы, чтобы с ним самим поступали другие.

Если окажется, что в этом наказе, который княжеские господа послы всегда могут расширять и, по мере надобности, изменять, что-либо не содержится, а маршал отдаст соответствующие приказания, именем княжеских господ послов, для поддержания необходимой почтительности и доброго порядка, то подобному приказанию все и каждый, кто подчинен маршалу, должны повиноваться точно так же, как если бы оно было изложено в самом наказе, — до тех пор, пока княжеские господа послы не прикажут что-либо иное.

За сим княжеские господа послы строжайше приказывают и объявляют всем находящимся в их свите: чтобы этим статьям, установленным наряду с опубликованным наказом его княжеской светлости, и всему с ними связанному, немедленно же по распубликовании их, оказывалось полное должное повиновение, и чтобы никоим образом ни прямо, ни косвенно они не нарушались.

При этом княжеские господа послы надеются, что каждый, кому его княжеской светлости высокая честь и собственная его честь дороги, будет вести себя достойным образом и так, чтобы княжеским господам послам, при высоких их делах, не приходилось терпеть помехи от жалоб и других неприятностей и не приходилось также подвергать непослушных примерному наказанию и т. д.

Какие, помимо этих серьезных наказов, в разных местах были еще даны и предложены правила и приказы — излагать все это взяло бы слишком много времени. Правда, сначала установленный порядок строго поддерживался, и преступники подвергались должным наказаниям. Так как, однако, вскоре за тем не только стали смотреть сквозь пальцы на иных лиц, но, кроме того, посол Брюггеманн роздал некоторым лакеям и другим простым людям топоры с приделанными к ним ружейными стволами, так что можно было ими и рубить и стрелять, и люди получили возможность совершать самоуправства и враждебные действия по отношению к ревельцам, которые с ними сталкивались, — то весь этот добрый порядок вскоре был оставлен и забыт. Поэтому-то, пока мы целых три месяца оставались в Ревеле в ожидании новых верительных писем из Голштинии, между нашими людьми и ревельскими купеческими слугами не раз происходили столкновения, приведшие, в конце концов, к убийству. 11 февраля, ночью, недалеко от посольского помещения, купеческие слуги и наши люди, из озорства, затеяли опасную драку. Страшный крик безобразников [103] заставил Брюггеданновского камердинера Исаака Мерси, француза, человека смирного и благочестивого, выбежать на помощь к нашим из дому. Однако один из купеческих слуг так принял его шестом от ушата, что его череп разбился и он на следующее утро, пролежав четыре часа в тяжком беспамятстве, испустил дух. Труп его 22 того же месяца сопровождался не только послами и их свитою, но и достоуважаемым магистратом и именитейшими гражданами в церковь св. Николая: похоронили его с торжественными церковными церемониями. Хотя послы при участии достоуважаемого магистрата и старались найти убийцу, но его все-таки никто не назвал.

XXIII

(Книга II, глава 8)

О городе Ревеле

Что касается до города Ревеля, то он лежит (под 59°25' широты и, как полагают, 48°30' долготы) у Балтийского моря, а именно в вирландском округе княжества Эстонии. Ведь Лифляндия, простирающаяся от реки Двины до Финского залива, делится на две части: Леттию и Эстонию. Последняя заключает в себе преимущественно 5 округов 92: Гарриен, Вирланд, Аллентакен, Нервен и Вик; все это плодородные и богатые хлебом местности.

Хотя от многих войн все эти места сильно опустели и одичали, тем не менее ежегодно здесь выжигается много кустарника и леса и земля вновь обращается в пашни, которые затем в первый год дают лучший хлеб. Нужно удивляться, как этот хлеб здесь вырастает пышно и прекрасно, несмотря на то, что семя просто бросается в золу и земля нисколько не унаваживается. Простая зола, сама по себе, ничего не в состоянии произвести; поэтому я думаю, что урожай достигается серою и селитрою, которые вследствие пожара и оставшихся угольев сохраняются в почве. Ведь вполне достоверно, что угольная пыль — хорошее удобрение, которое делает почву плодородною. На это я нахожу указание у Страбона в конце пятой книги, где он рассказывает, что вокруг горы Везувия, близ Неаполя, земля очень плодородна потому, что гора временами извергает пламя. “Быть может, — говорит он, — это и есть причина плодородия окрестностей. Говорят, что в Катане полоса земли, покрытая золою, выброшенною огнем из Этны, сделалась очень удобною для винограда, потому что зола эта содержит в себе жир и глину воспламеняющуюся и плодородную. Пока глина насыщена жиром, она способна к воспламенению, как и всякая земля, содержащая серу, но когда высохнет, потухнет и выветрится, тогда производит плоды”. Так как в этих местах в Лифляндии хорошее хлебопашество, то бывает порою, что один Ревель и состоянии вывезти несколько тысяч ластов ржи и ячменя. Они здесь варят доброе и крепкое пиво — вовсе не такое плохое как говорит Цейлер в своем “Itinerarium Germaniae”. В Лифляндии ведется и весьма хорошее скотоводство и имеется много мелкой дичи и птицы, так что, сравнительно с Германиею, здесь можно с незначительными расходами вести [105] великолепный стол. Ведь часто мы покупали зайца за восемь медяков (что составляет в мейссенской монете — 2 фоша), тетерева за три гроша, а то и дешевле.

Город Ревель построен в 1230 г. по Р. X., Вальдемаром Вторым, королем датским. По величине, зданиям и укреплениям Ревель мало уступает Риге. Он уже давно укреплен высокими стенами, круглыми башнями и бастионами вследствие чего Московит 93, дважды нападавший и сильно его обстреливавший, — следы чего и теперь видны на замке у горы Тоннингс [Теннис] — принужден был отступить, ничего не добившись. Теперь же он еще более укрепляется, так как его окружают сильными фортами и валами под наблюдением городского математика г. Гемзелия, человека очень искусного. Год тому назад, когда я был там, уже два форта были готовы. Покровителем города является его величество король шведский. Это важный торговый город, который, по прекрасному местоположению, как будто самой природой предназначен для торговли: об этом свидетельствуют великолепная гавань, прекрасный рейд и вообще те громадные удобства, которые от Бога и природы преимущественно перед другими местами дарованы этому городу для мореходства и складов. Поэтому этот город, тотчас по основании своем, сам собою так привлек с себе торговлю, что день ото дня в нем усиливалось население, достигавшее благодаря торговле громадного богатства, и строились великолепные церкви, монастыри, жилища, фасады и стены. Так как при такой все более усиливавшейся торговле улицы и жилища везде были застроены великолепными каменными домами и пакгаузами для защиты постоянно привозимых и увозимых товаров от огня и так как здесь все вообще устроено для торговли, то г. Ревель вообще и считается, как в стране, так и вне ее, за важнейший, а для русской торговли и склада русских товаров удобнейший коммерческий порт на Финском заливе. Он часто посещается судами всех наций и мест и принят также, вместе с лифляндскими городами Ригою и Дерптом в более чем в 400-летнее достохвальное ганзейское общество. В особенности же наряду с четвертою квартирою и главным городом Ганзы — Любеком, город Ревель, в течение трехсот лет до бывших в Лифляндии войн с русскими, в качестве видного сочлена союза, помогал содержать коллегию в Великом Новгороде и пользовался такого рода авторитетом, что, без его совета и согласия, ничего не делалось и никому не дозволялось из Лифляндии и через море торговать с Россиею. Поэтому Ревель и получил и применял, раньше других городов, право складочного места (jus stapulae) и право ярмарочное (jus sistendi mercatus), которое впоследствии было закреплено за ним многочисленными мирными договорами 94 между достохвальным королем шведским и великим князем московским, заключенными в 1695 г. в Тявзине, в 1607 г. в Выборге и в 1617 г. в Столбове.

Хотя вследствие войн с русскими, а, по окончании их, вследствие зависти некоторых иностранцев, обвинявших, без достаточного основания, город Ревель (который только, подобно другим ганзейским городам, пользуется своим правом суда и [107] предварительного приговора) в своекорыстии и т. п., торговля в городе и пала несколько, тем не менее и по сейчас Ревель пользуется великолепными льготами, унаследованными им от геермейстера к геермейстеру, от короля к королю. Город применяет любекское право. У него имеется свой суперинтендент и консистория. Жители привержены к чистой евангелической религии по аугсбургскому исповеданию; они справляют свое общественное богослужение с почти ежедневными проповедями, которые в разных церквах произносятся весьма искусными проповедниками. Здесь имеется и хорошо обставленная гимназия, из которой ежегодно ученые студенты отправляются или в Дерпт в лифляндскую, или в другие академии [университеты]. Город управляется демократически с привлечением гильдий, ольдерменов 95 и старейшин. В настоящее время 97 там синдиком г. доктор Иоганн Фестринг, доблестнейший ученый муж. В данное время граждане, в особенности господа члены совета, а также церковные и гимназические чины были так единодушны и дружны, что нам любо было смотреть на них: очень часто они имели порядочные собрания и пиршества, во время которых ими выказывалось, по отношению к нам, много почета, любви и дружбы. В летнее время для целей увеселения в этом городе большое удобство представляют находящиеся там и сям веселые сады, рощи и другая места для прогулок. В числе последних в северной части гавани, в полумиле от города, находится старый разрушенный монастырь св. Бригитты, которого стены и подземные сводчатые ходы еще теперь можно видеть. Год тому назад, когда я был в Ревеле, я видел у упомянутого выше г. доктора Фестринга, моего дражайшего друга, старую книгу, в которой подробно описаны были учреждение и устройство, а также и гибель этого монастыря. Постройка была начата в 1400 г. по Р. X., когда магистр Корд был гохмейстером в Пруссии, магистр Корд-Фитингсгоф магистром в Лифляндии, а Иоганн Оке — епископом ревельским. Начал постройку богатый купец, по имени Гуне Свальберт, который, из особого благочестия, отказался от светской жизни, поступил в духовный орден и потратил много денег, труда и хлопот на построение этого монастыря. К нему присоединились еще два других богатых купца, которых звали: Гуне, Куперт и Герлах Крузе; они поступили сначала послушниками, а потом стали священниками. Это был монастырь мужской и женский. Монахини были посвящены в нем в 1431 г. в воскресенье перед днем св. Иоанна [Предтечи], а монахи в воскресенье после дня св. Иоанна. Г. Герлах Крузе избран был патером и духовником. Однако внезапный пожар в 1564 г. по Р. X. в день Exaudi [6 воскресенье по Пасхе] совершенно сжег и испепелил весь монастырь.

У монахов и монахинь, как рассказано в той же книге, существовал особый способ понимать друг друга без речей, а именно при помощи знаков пальцами и руками. Например, если кто указательным пальцем касался глаза, глядя вверх, то это обозначало: “Христос”. Прикосновение тем же пальцем к голове обозначало: “Исповедник”. Приложение знака Х к голове обозначало: “Диакон”, а 2 пальца, приложенные к [108] голове: “Аббатисса”. Приложение указательного пальца к мизинцу обозначало: “Пить”. Соединение пяти пальцев обозначало: “Вода”. Если указательный палец протягивался по груди, то это обозначало: “Читать”. Если двигали кулаком с поднятым большим пальцем, то это обозначало: “Не почитать”. Если большой палец обнимался указательным и среднем пальцем, то это обозначало: “Стыд”. Было весьма много еще других подобных способов, которые здесь приводить взяло бы слишком много места. Сказанного достаточно об этом разоренном монастыре, в который ревельцы часто, ради развлечения, ходят гулять.

Ревельские граждане ведут доброе общение и дружбу с поместным дворянством, вследствие чего усиливаются и крепнут их торговля и промыслы.

Я думаю, что будет весьма кстати, если я несколько подробно остановлюсь здесь на поместном дворянстве Лифляндии, которое живет в княжестве Эстонии, и упомяну, к славе его, о некоторых подробностях. Рыцарство в княжестве Эстонии состоит из вольных дворян, которые в старые годы чрезвычайно стойко и мужественно отражали русских. За такую особую храбрость их и достойное дворян и рыцарей поведение они получили весьма великолепные и прекрасные привилегии: прежде всего, от королей датских, из которых король Вальдемар II в 1215 г. дал им первые рыцарские права, позже королем Эриком VII в 1252 г. изложенные в грамотах; далее — от магистров ордена меченосцев, затем — от гохмейстеров в Пруссии, из которых г. Конрад фон Юнгиген дал дворянству в Гаррии и Вирланде милости вое разрешение завещать свои имения сыновьям и дочерям даже вплоть до пятого колена, и наконец — от лифляндских магистров тевтонского ордена, из коих г. Вальтер фон-Плеттенберг, избранный в 1495 г. и первым ставший в 1513 г. князем священно-римской империи, оставил много великолепных правил для княжества Эстонии. Здешнее рыцарство также освобождено от всякого рода повинностей, за единственным исключением верховой службы. Когда впоследствии рыцарство, во время войн с русскими, увидело себя всеми оставленным и отдалось, при короле Эрике, под защиту короны шведской, то достохвальные короли этого государства вполне утвердили вплоть до настоящего часа все подобные, кулаком [оружием] приобретенные, унаследованные и завещанные привилегии, и оставили их за ними.

Администрация и юстиция сосредотачиваются в их ландгерихте, в котором заседают 12 дворян-ландратов; ежегодные сессии происходят обыкновенно в январе. Председателем является королевский г. губернатор в Эстонии. Ему тяжущиеся стороны попеременно представляют по две краткие записки; частные тяжбы решаются суммарным порядком, после чего выносится приговор.

В данное время губернатором был высокородный господин Филипп Шейдинг, советник его королевского величества и государства шведского. По кончине его это место занял его высокографское превосходительство Эрик Оксеншерна, барон в Кюмито, владетель Фюгольма, Герингсгольма и Веллигардена и пр., государственный советник его [109] королевского величества и короны шведской, которого за достохвальные его добродетели город Ревель не знает, как превознести; поэтому-то с такой неохотою и расстались с ним. Когда его, ради дел высочайшей важности, опять отозвали в королевство, то недавно на эту высокую должность назначен был высокоблагородный граф Генрих фон-Турн и проч.; он также советник и проч. его королевского величества и государства Швеции. Город Ревель и земские чины не менее надежд [чем на предыдущих губернаторов] возлагают и на него.

Представления о земских нуждах делаются перед королевским господином губернатором и господами ландратами начальником рыцарства, который избирается из числа дворян и сменяется через трехлетия. Для решения межевых несогласий, очень частых ввиду сильного смещения меж во время великих и продолжительных войн с русскими и поляками, на каждое трехлетие назначаются трое манрихтеров [судей для феодалов] в Гаррий, Вирланде и Вике; они, со своими ассессорами и с секретарем, объезжают спорные места и произносят суд между тяжущимися. Кто неудовлетворен таким решением, может подать апелляцию в ландгерихт, назначающий особых комиссаров для осмотра спорных мест, выслушания сторон и либо утверждения, либо изменения приговора манрихтера. Кроме того, у них есть и четыре гакенрихтера [судьи по делам земской полиции] в четырех округах княжества Эстонии: Гаррии, Вирланде, Иервене и Вике. На них возложен надзор за мостами, дорогами и переходами: ввиду больших болот это дело здесь не из легких.

XXIV

(Книга II, глава 9)

О ненемцах или древних обитателях Лифляндии

Древние обитатели Эстонии, как и всей Лифляндии, были язычниками и идолопоклонниками вплоть до 1170 г. по Р. X., когда, во времена императора Фридриха Барбаруссы (как о том рассказывает Альберт Кранц в 6 книге своей “Wandalia”, a Хитрей в своей “Saxonia”), они, по случаю торговых сношений, завязанных здесь бременцами и любекцами, были обращены в христианскую веру. Как рассказывают, произошло это так: около указанного времени бременские купцы, торговавшие на Балтийском море, бурею были занесены в залив у Риги, каковое место тогда еще вовсе не было известно немцам. Здесь они познакомились и подружились с людьми, жившими у залива и по берегу до Пернова, стали менять с ними товары и начали, таким образом, торговлю. Жители, как говорят, вначале были весьма простоваты: они выжимали мед, которого в Лифляндии очень много, а воск выбрасывали как вещь ненужную. Когда монах Мейнард из Зегеберга узнал об этом, он, из особого благочестия и по указанию св. Духа, сел на корабль, направился туда, построил на небольшом острове на реке Двине хижину или плохонькую часовню, пребывал в ней со своим прислужником или отроком, с большим трудом изучил язык варварских народов, дружески беседовал с ними о правой вере и истинном богослужении и таким образом постепенно [110] научал их христианской вере и многих из них обратил. Когда же необращенный и необузданный буйный народ зачастую стал нападать на новоявленных христиан, то эти последние для защиты своей укрепили это место и назвали его Керкгольм. Так как Мейнард с неослабным прилежанием продолжал поучать люд ей, то его, по приказанию папы Александра III, архиепископ бременский посвятил в сан первого лифляндского епископа.

Когда Мейнард скончался, Бертольд, аббат ордена цистерианцев, также из Бремена, был послан [в Лифляндию] епископом. Этот последний, думая не только словом, но и мечом, привести варваров к послушанию христианской вере, выступил против них в поход. При этом, находясь верхом на буйной лошади, он попал в середину отряда варваров и был ими умерщвлен. В той же битве, по преданию, погибло 1100 христиан и 600 эстонцев, как рассказывает писанная по-старосаксонски бременская хроника, имеющаяся в библиотеке моего милостивейшего государя. Бертольд же, по преданию, положил начало городу Риге, Иоганн Магнус в своей “Gothorum Sveonumque historia” в главе 9 полагает, что это произошло в 1186 г. по Р. X.

После Вертольда бременцы отослали в качестве третьего епископа из своей коллегии — Альбрехта в 1169 97 [1199] г. Он, как рассказывают, окончательно достроил Ригу и в 1200 г. окружил ее стеною. Он счастливо правил 33 года и помог распространить христианскую веру в Лифляндии. Как усматривается из вышеупомянутого манускрипта, Альбрехт, каноник в Бремене, сам, из ревности к христианской вере, вызвался ехать в Лифляндию, чтобы действовать против нехристиан. После этого он съездил в Рим, где папою был утвержден в сане епископа. Папа уполномочил его учредить новый орден в Лифляндии и предоставить рыцарям, по завоевании страны, треть всех земель, с тем, чтобы получилась помощь против язычников. Из Рима епископ Альбрехт опять вернулся домой, присоединил к себе несколько храбрых мужей из числа друзей своих (наиболее видные из них были Энгельбрехт и Теодорик фон-зенгаузен), направился с ними, в сопровождении многих других, в Лифляндию, учредил орден меченосцев, в котором Вино [Венно фон-Рорбах] был избран первым магистром, и со свежими силами выступил против варваров. Король Сигизмунд польский, подчинив себе всю Лифляндию, упразднил этот орден в 1561 г. по Р. X., после того как он просуществовал 357 лет. Орденским знаком у них были два красных меча, крестообразно наложенных один на другой; этот знак они носили на своих плащах, как рассказывает Франциск Менений в соч. “De Originibus Ordinum Militarium”. Когда оказалось, что варвары слишком сильны и часто одерживают победы, то меченосцы призвали на помощь гохмейстеров, т. е. тевтонский орден в Пруссии (по словам Хитрея, основанный королем иерусалимским Фалько). Оба ордена соединенными силами покорили варварские народы, привели их к послушанию и насадили среди них христианскую веру.

И теперь еще в Леттии и Эстонии много потомков этих варваров, не имеющих ни городов, ни [111] деревень, но являющихся рабами и крепостными на службе у поместного дворянства и у горожан в городах. Они сохранили еще родную свою речь. Хотя эстонский язык и не имеет никакого родства с латышским, но обыкновенно и эстонцев и латышей одинаково зовут “ненемцами”.

У них имеется и особый свой костюм, а именно: женщины носят узкие платья, вроде мешков, на которых сзади висят медные цепочки с бляшками вроде монет, а внизу, в виде каймы, находятся желтые стеклянные кораллы [бусы]. На шее знатнейшие из них, чаще же всего кормилицы, носят плоские серебряные кружки, величиною с полталера и с талер. Кружок, висящий ниже всех других, величиною с деревянную дощечку или подставную тарелку. Все они тонки, точно жестяные.

Незамужние ходят с непокрытыми головами зимою и летом; волосы у них, не связанные узлом и [к тому же] подрезанные, свисают на плечи, так что с головы они совершенно похожи на парней. Одежды их из плохого грубого сукна и холста, который они ткут и изготовляют сами. Летом носят они обувь из лыка, зимою же из недубленых грубых бычачьих и коровьих шкур. Большинство из них — бедные люди, у которых нет ничего, кроме того, что на них надето и что они кладут себе в рот. Поэтому, когда справляют свадьбу, они, помимо того, что им подарит их помещик, устраивают еще складчину между собою, участвуя в ней кто чем может. Пируют они при этом так великолепно, как только в силах.

Церемонии и обряды свадебные у них, большею частью, следующего рода. Если невеста и жених из двух различных деревень, то жених привозит невесту на лошади. Она сидит за ним и правой рукою обнимает его за талию. Спереди едет волынщик, затем следуют двое дружек с обнаженными саблями, которыми они крестообразно ударяют в дверь брачного дома; потом они втыкают их остриями в балки вверху того места, где сидит жених. Жених, ведя таким образом свою невесту, имеет в руках палку, в конце которой защеплены два медных пфеннига, которые он уплачивает за пропуск тем, кто перед ним загораживает ворота. У невесты имеются красные шерстяные ленты: их она бросает на дороге, особенно на перекрестках или же где стоят кресты на могилах некрещеных детей, которых они хоронят не на кладбище, но у дороги.

За женихом следуют в том же порядке верхами остальные гости, мужья со своими женами, парни с девицами.

У невесты, пока она сидит за столом, на голову накинут платок, покрывающий ей лицо. Подобный обычай существует у московитов или русских, а также у персов и армян.

Кстати, покрывание лица невесты было весьма древним обычаем; [112] подобного мнения и Плиний. О том же свидетельствует Лукан, говоря во 2 книге поэмы “О фарсальской войне”.

...Робкой стыдливости легким покровом жены новобрачной,

Кроткие взоры ея не скрывались багряной фатою.

Точно также Тертуллиан в книге “De virginibus velandis” [“Об одевании покрывал на дев”], упоминая о Ревекке, которая с покрытым лицом вышла навстречу жениху своему, говорит в главе 11: “И у язычников невесты приводятся к мужьям в покрывалах”. Отсюда, как полагают, получило название латинское слово Nuptiae (“свадьба”): ведь слово nubere у древних обозначало “покрывать”, “закутывать”, как об этом можно подробнее прочитать у Розина в его “Antiquitates Romanae” в 37 главе 5 книги.

Как только ненемецкие невеста и жених посидят немного за столом и поедят, их зовут и уводят на постель, хотя бы это и было среди бела дня. Тем временем гости веселятся и забавляются; через 2 часа новобрачных опять приводят и затем всю ночь пляшут и пьют с таким увлечением, что наконец один тут, другой там валятся на пол и засыпают.

Что касается их веры и богослужения, то предки их, как выше сказано, 400 лет тому назад были [113] приведены к христианской вере. Теперь они, наравне с лифляндскими немцами, принадлежат к аугсбургскому исповеданию. В городах и деревнях имеются их церкви и проповедники, которые на ненемецком языке проповедуют им Слово Божие и совершают им требы.

В некоторых местах, в деревнях, в наше время этот народ очень плохо приучали к вере, так как работа зачастую предпочиталась богослужению. Поэтому они жили в большом невежестве, причем у многих не столько чувствовалось христианское рвение к истинной богобоязни, сколько сердечная привязанность к языческим и идолопоклонническим обрядам. Например, они избирают в разных местах, в особенности на холмах, известные деревья, которых ветви они вплоть до верхушки подрезают; затем деревья обвивают красными лентами и под ними совершают суеверные заклинания и молитвы, имея в виду только сохранение и умножение благоденствия в здешнем мире самих молящихся и их родных.

Между Ревелем и Нарвою, в двух милях от рыцарского имения Кунда, невдалеке от приходской церкви стоит старая развалившаяся часовня, к которой живущие кругом ненемцы ежегодно около дня Благовещения целыми толпами отправляются на паломничество. Некоторые из паломников на коленях и нагишом ползают вокруг лежащего в часовне камня и приносят жертвы от кушаний своих, чтобы вымолить и себе и своему скоту благоденствие в течение года и выздоровление в случае болезней. Во время этих паломничеств является и много разных маркитантов. Кончалось дело не раз обжорством, пьянством, блудом, убийством и другими грубыми пороками. В наше время эти безобразия все еще не были вполне уничтожены, хотя местные проповедники много над этим потрудились и успели все-таки ослабить их несколько.

Эстонцев считают народом колдунов и говорят, что колдовство так распространено между ними, что старики учат ему молодежь. Некоторые из них запомнили из волшебных обрядов, которым учили их отцы и предки, одни лишь приемы того или иного дела; они убеждены, что стоит им упустить эти приемы, и в делах у них не будет удачи. Когда они режут скот или готовят пищу или варят пиво, они всегда, раньше чем вкусить чего-либо, бросают или выливают часть [употребляемого в пищу или питье] в огонь или в иное место, чтобы она там пропала. С малыми детьми они также устраивают свои фокусы. Нам сообщали, что некоторые, замечая беспокойство детей в течение шести недель [после рождения и крещения], тайно крестят их вновь и дают им другое имя, ссылаясь на то, что дитя получило неправильное и неудобное имя, вследствие чего оно и беспокойно. Так как они очень склонны к колдовству и в то же время обременены тяжелою работою, то следовало бы думать, что они (раз они в состоянии так поступать) сделают со своими господами и управляющими то же, что в свое время делали волшебники в Италии. Об этом отец церкви Августин в сочинении “De civitate Dei” пишет, что в его время рассказывали, будто некоторые хозяева в Италии, при помощи особо приготовленного сыра, превращали гостей, отведывавших [114] этого сыра, в лошадей и быков, заставляя их в таком виде исполнять хозяйскую работу; после же работы они их опять возвращали к прежнему сознанию.

У этого народа отчасти весьма странные взгляды на загробную жизнь. Священник деревни у Риги сообщал, что латышская женщина положила в гроб к трупу своего мужа иголку и нитку. Когда ее спросили о причине этого поступка, она сказала: “Чтобы муж ее на том свете имел чем чинить свое платье, если оно разорвется, и не служил бы посмешищем для других людей”.

Ввиду такой простоты и такого невежества, которые у некоторых людей царят в делах божественных (а вызвано это, в большинстве случаев, тем, что господа не следят строго за слушанием их людьми Слова Божия), возникло [в народе] презрение к Слову Божию и к св. таинствам. Пробст в Люггенгузене, лежащем недалеко от Нарвы, г. магистр Андрей Безик, мой добрый приятель, рассказал мне, например, несколько случаев [подобного отношения к религии]. Между прочим, однажды позвали его к старому ненемецкому крестьянину, лежавшему на смертном одре, и попросили причастить больного. Когда пробст спросил, почему теперь крестьянин желает принять св. причастие, а, будучи здоров, несколько лет не обращал на него внимания и не принимал, то ответ дан был такого рода: “Друзья его уговорили [поступить так], чтобы в случае, если он не поправится, все-таки можно было честно похоронить его на кладбище”. В другом случае крестьянин в весьма постыдных, омерзительных и богохульных выражениях насмехался над своим соседом, когда узнал, что тот ходил к св. причастию.

К подобному варварству, помимо указанной причины (т. е. тяжкой работы), отчасти дан был повод некоторыми неучеными и неловкими проповедниками: ведь некоторые дворяне, имеющие право патроната или назначения священников, определяли проповедниками учителей детей своих, как бы плохи те ни были.

Когда об этих непорядках и высокоопасном состоянии христианской церкви стало известно достохвальнейшей короне шведской, то, по почину весьма заслуженного перед государством шведским и церковью государственного канцлера г. Акселя Оксеншерны (блаженной памяти) были приняты ревностнейшие меры, чтобы изменить их и привести в лучшее состояние. И, таким образом, лет с 18 тому назад сделано было похвальное распоряжение, чтобы сельские священники ежегодно имели собрание под председательством епископа, живущего в Ревеле на Вышгороде, и там бы обсуждали благосостояние церкви и продолжение истинного богослужения. Тут же происходят диспуты и объяснения по разным предметам, что является как бы экзаменом для сельских священников и заставляет их заглядывать в книги и быть прилежными.

На этих собраниях и при первых визитациях, назначавшихся в то или иное время, обнаружились иные столь дурные проповедники, что даже на самые главные вопросы они давали ответы плохие и глупые — к общему удивлению и сожалению.

При столь необходимой [115] реформации и улучшении ненемецких церквей похвально действовал г. магистр Генрих Стааль, ныне суперинтендент в Нарве, ученый человек, переведший на эстонский или ненемецкий язык “Малый катехизис” Лютера, Евангелие с толкованием и много других нужных книг, которые были напечатаны и могли оказать пользу и тем, кто не в состоянии ходить в церковь.

Не меньшей славы в этом деле заслуживает ученейший в свое время человек г. Генрих Брокман, сначала профессор греческого языка, потом проповедник ненемецкого сельского прихода, переведший много лютеранских церковных песен и псалмов на эстонский язык в стройных стихах, которые теперь поются в церквах.

Формула [эстонской], или ненемецкой клятвы 98: “Теперь стою я, NN, здесь, как ты судья, от меня требуешь, для того, чтобы по справедливости заявить, что эта земля, на которой я стою, Божья и моя заслуженная земля, мне принадлежавшая и в моем пользовании находившаяся издавна. В этом клянусь я Богом и его святыми; пусть Бог судит меня за это в день страшного суда. Земля эта Божья и моя заслуженная, мне и отцу моему издавна принадлежавшая и находившаяся в нашем пользовании. Если я клянусь неправильно, то пусть клятва ляжет на тело и душу мою, на меня и на детей моих и на все мое благосостояние вплоть до девятого колена...”.

Латыши около Риги, как рассказывают, кладут кусок торфа на голову и берут белую [т. е., некрашеную] палку в руку и, клянясь, говорят: “Если клятва их лжива, то пусть и они и их скот так же засохнут, почернеют и обеднеют”.

Как сказано, это народ, живущий в рабстве и в тяжкой работе. Поэтому у них не найти много больше того, что на них или при них, кроме разве их жилищ в деревнях. Им оставляют лишь столько земли для хлебопашества, чтобы они еле-еле могли пропитать себя и своих детей в течение года. В некоторых местах, где много лесу, они уходят в лесную глушь, тайком устраивают себе там пашни, сеют и собирают зерно и закапывают его в землю. Если начальство узнает об этом, то зерно у них отнимается, а крестьянина [поступившего так] наказывают и бьют шпицрутенами.

Вот каково обычное наказание, к которому их приговаривают: они должны снять рубаху с тела и обнажиться до бедер, затем лечь на землю или дать себя привязать к столбу. После этого другой ненемец должен бить их шпицрутенами: количество шпицрутенов назначается, глядя по проступку. Берут обыкновенно пару шпицрутенов и бьют так сильно, что кровь струится с тела. Особенно плохо приходится наказанному, если господин скажет: “Selcke nahk maha pexema 99”, т. е. бить так, чтобы “содрать со спины кожу”.

Это грубый, суровый народ: поэтому они часто предпочитают такое наказание денежному штрафу. В латышской земле на дворе господина де-ла-Барр нам рассказывали достоверные лица такого рода случай. Старый крестьянин в этом поместье, за какой-то проступок, должен был лечь, чтобы получить шпицрутены. Так как это был очень старый [115] человек, то супруга де-ла-Барра, из жалости к нему, просила, нельзя ли заменить наказание небольшим денежным штрафом, например, в один шведский талер или 8 грошей.

Крестьянин, однако, поблагодарил за такую милость, разделся и лег наземь, говоря: “Я в свои старые годы не хочу допускать новшества и вводить перемены; буду поэтому доволен тем наказанием, которое несли отцы мои”.

Впрочем, у них мало имеется денежных средств, так как часто им оставляют одну лишь жизнь и ничего больше. И если господа что-либо упустят в строгости, то за них дополняют управляющие. У каждого господина (они зовут их Isand) имеются в поместьях приказчики и помощники приказчиков. Последних зовут Kubias, а управляющих ненемцы называют Juncker. В особенности если эти последние не получают определенного жалованья от своих господ, но должны получать ею от крестьян, то они мучат этих бедных людей так, что те доходят до отчаяния. Немного лет тому назад произошел случай, известный во всей Лифляндии, когда такой преследуемый крестьянин, у которого управляющий хотел отнять и средства к пропитанию, в отчаянии удавил в своем доме по очереди жену и маленьких детей, а затем и сам повесился. Когда утром управляющий пришел, чтобы выполнить свою [117] угрозу о продаже имущества и вошел в темный дом, то он головой задел за ноги удавленных; увидев жалкое зрелище, он испугался и выбежал назад: наверное, потом он раскаивался, почему не поступил более милостиво с крестьянином. Ввиду рабской тяжкой и трудной жизни их, лифляндцы сочинили о них такого рода стихи:

Ick bin ein Litflandisch Bur

Mem Levend werdt my sur,

Ich stige ub den Bercken Bohm,

Darvan haw ick Sadel en Thom,

Ick binde de Schoe mit Baste,

Undfulle dem Juncker de Kaste,

Ick geve dem Pastor de Pflicht,

Und weth van Gott und Sin

Worde nicht.

________

Я лифляндский мужик,

Горевать я привык,

На березу я взберусь,

Уздой, седлом обзаведусь.

В лыко я обут,

Юнкеру весь мой труд,

И пастора я наделяю,

А про Бога и Его Слово не знаю.

Думают, однако, что было бы вредно давать им много свободы и денег: как бы не сделались они слишком дерзкими. Ведь они до сих пор не могут забыть, что предки их владели этой землею, но были покорены и порабощены немцами. Поэтому они — в особенности зимою, когда пьяные выезжают из города — неохотно уступают встречным немцам дорогу и много бранятся. Их настроение можно было видеть и во время беспорядков, происшедших немного лет назад при нападении полковника Боттса, когда некоторые крестьяне возмутились против своих господ и готовы были их, где только могли, либо предавать в руки врагов, либо умерщвлять. Некоторые из них за это потом были наказаны в разных местах смертною казнью.


Комментарии

90. стихотворение. Переведено около половины стихотворения, приведенного Олеарием из сочинений Флеминга.

91. в чем королям запрет. В этом роде бояре во время совещаний говорили голштинским послам, ссылаясь одновременно на невыполнение условия: “...И бояре говорили прямо: они говорят, что иным государем будет то в великое подивленье, что их (т. е. голштинцев) пропустят ныне в Персиду даром без платежу. Окрестные государи Аглийской и Польской и иные государи просили того у царского величества, чтобы через московское государство пропустить хотя послов их или посланников или гонцов, не токмо что торговых людей пустили в Перейду, и оттого давали государю многую казну и царское величество им ход в Перейду не дал, а дал ход по государя их прошенью торговать их голштенским людем, а им было платить по уговору ефимки погодно безпереводно, и они не хотят по уговору ефимков платить, товаров своих в Ярославль не привезли, и просятся ехать ныне в Перейду без платежу, а едут они не для посольских государственных каких дел, договариваться едут с персидским шахом о торговле, чтоб... голштенским торговым людем приезжати в Персиду для торговаго промыслу…” (Рукопись моск. главн. архива мин. ин. дел).

92. преимущественно 5 округов. Следует исправить: “5 округов, а именно”.

93. Московит. Иоанн IV.

94. закреплено... договорами. В столбовском договоре говорится. “Тем же обычаем, что наперед сего великого государя, царя и великого князя Михаила Феодоровича... подданные торговые люди имели вольный торговый двор в Колывани (т. е. Ревеле), також и ныне, по тявзинскому и выборгскому договору, его царского величества торговым людям дану быть двору доброму и месту к тому в Колывани”. Этот же договор давал русским право на свою церковь в Колывани. “Полн. собр. зак.”, 1, 19.

95. ольдерменов или альдерманов, подлин. Olderleute и Aeltermanner, выборные старосты купечества.

96. В данное время, т. е. по время посольства.

97. 1169. Очевидная ошибка исправлена цифрою, нами поставленною в прямых скобках.

98. формула... клятвы. В тексте у Олеария формула названа в изд. 1647 г. просто “ненемецкой”, а в изд. 1656 г. и следующих: “латышской (lettisch) или ненемецкой”. Формула написана чистым эстонским языком, хотя и не вполне исправно. В пятой строке текста в подлиннике: mannutan. Та же опечатка во всех изданиях. Нами исправлено: wannutan.

99. Selcke naht etc. Эта фраза совершенно правильно приведена по-эстонски.

Текст воспроизведен по изданию: Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию. М. Русич. 2003

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.
Rambler's Top100