Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

АДАМ ОЛЕАРИЙ

ОПИСАНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ГОЛШТИНСКОГО ПОСОЛЬСТВА В МОСКОВИЮ И ПЕРСИЮ

I

(Книга I, глава 2) 1

О первом отбытии из Голштинии, плавании по Балтийскому морю и прибытии в Лифляндию

Когда светлейший высокородный князь и государь Фридерик 2, наследник норвежский, герцог шлезвигский, голштинский, стормарнский и дитмарсенский, граф ольденбургский и дельменгорстский, милостивейший князь и государь мой, решил предпринять и отправить, по важным причинам, выше [в заглавии] упомянутое драгоценное посольство, то были определены послами его тогдашние советники: благородные, честные, высокопочтенные и ученейшие господа Филипп Крузиус 3 из Эйслебена, обоих прав лиценциат, ныне, по дворянству, особой милостью его королевского величества шведского 4 ему дарованному, именуемый Филиппом Крузеншерном и состоящий королевским придворным советником, бургграфом нарвским и генерал-директором коммерции в Эстонии и Ингерманландии, и господин Отто Бругман 5 из Гамбурга. Оба они в год по Р. X. 1633, 22 октября, впервые были отправлены из княжеской резиденции Готторпа 6 в Москву к великому государю царю и великому князю Михаилу Феодоровичу, всея России самодержцу и проч., чтобы просить о свободном пропуске через Россию в Персию. Когда все необходимые для такого путешествия вещи были заготовлены, они со свитою в 34 челов. 6 ноября собрались в путь из Гамбурга, 7 того же месяца прибыли в Любек, а 8 в Травемюнде 7, где мы приняли на судно опытного корабельщика 8 по имени Михаила Кордеса, намереваясь воспользоваться его помощью на Каспийском море, 9 мы, с веселыми пожеланиями многих добрых друзей, сопровождавших нас из Гамбурга и Любека до берега, вышли в море. Судно, на котором мы плыли, называлось Fortun, корабельщиком был Ганс Мюллер. С нами же на судне ехал и господин Венделин Зибелист 9, доктор медицины, которого великий князь призвал к себе в гоф- и лейб-медики, а его княжеская светлость [21] герцог шлезвиг-голштинский рекомендовал его царскому величеству.

После обеда мы весело оттолкнулись от берега и стали на рейде на якоре. Вечером к 9 часам, когда подул желанный зюйд-вест, мы, во имя Божие, стали в паруса и в ту же ночь сделали 20 миль. На следующий день, с одобрения господ послов и корабельщиков, были составлены кое-какие корабельные законы и постановления, чтобы народ вел себя тихо и скромно, а также, чтобы потом кое-что от штрафов наших преступников досталось бедным. С этой целью были установлены некоторые должности, а знатнейшим лицам было поручено следить за исполнением законов и штрафовать преступников. Этого порядка настолько строго придерживались, что по окончании плавания, т. е. через четыре дня, выручены были 22 рейхсталера, которые переданы корабельщику для распределения половины рижским, а половины любекским бедным.

10 ноября, к вечеру, мы прошли мимо острова Борнгольма, оставив его на добрую милю вправо от нас; до сюда считается 40 миль от Любека. Это высокий и местами скалистый остров, в 3 мили длиною и шириною, с хорошими пастбищами; говорят, он ежегодно дает несколько ластов масла 10. Здесь имеется у самого берега замок старинной постройки, именуемый Гаммерсгаузен. Этот остров в старину принадлежал городу Любеку, но был передан, по особым причинам, его королевскому величеству датскому в качестве крестинного подарка 11, и до сих пор еще подвластен ему.

Близ острова, к северу, лежат опасные по кораблекрушениям подводные скалы Эрдгольм, которых мореплаватели осенним временем очень боятся. Так как эти скалы ночью нельзя заметить даже с помощью лота — в непосредственной близости у них очень глубоко, — то и случается так, что много судов там терпят крушение и идут ко дну.

11 сего месяца в полдень мы, при добрых погоде и ветре, пришли к 56° широты. К вечеру ветер позади нас начал крепчать и продолжался всю ночь; поэтому пришлось уменьшить паруса. Большинство из нас, кто еще не ездил по морю, получили обычную морскую болезнь и лежали столь слабыми, что иные думали уже помирать. Болезнь эта, однако, происходит не оттого, что (как пишут Понтан в книге “Bellaria Attica” и другие) нам претит сильный запах морской воды, но исключительно от движения судна. Ведь у большинства оно вызывает непривычное сотрясение живота и головокружение; те же, кто привыкли к этому движению и несклонны к головокружениям, не испытывают неудобств. Вот, по-моему, и причина, почему маленькие дети, привычные еще к качанию в колыбели, очень редко ощущают эту болезнь. Причина этого недомогания ясна и из того, что оно чувствуется не в самом начале плавания, пока ветер еще слабый, но часто только через несколько дней, когда сильный ветер качает корабль. Если же бурная погода держится несколько дней, то болезнь у большинства проходит сама собою. Я подобное явление изучил на некоторых из нас на реке Волге, в которой нет соленой воды: при тихой погоде они долгое время плыли, ничего не ощущая, а когда началась сильная буря, с ветром против [23] течения реки, и корабль стал качаться, то они опять ощутили это недомогание. Поэтому ничего не стоит замечание Понтана в той же книге: “Quod, dui in fluvio navigant, horum nihil persentient, quia ibi non faetor maris” (т. е. “плывущие по реке на судне не ощущают подобных неудобств, так как там нет запаха моря”); на самом деле, все нужно приписать непривычному движению.

С таким только что упомянутым сильным ветром мы могли придерживаться правильного пути или курса, как говорят корабельщики, и за эту ночь сделали 15 миль. На следующий день, 12, последовал за ветром совершенный штиль, так что ветерок не колыхнулся, и судно остановилось на месте. При такой тихой погоде мы велели вынести на мостик наши музыкальные инструменты, благодарили и хвалили Бога пением и струнной игрою за милостивую охрану, нам дарованную в предыдущую ночь. К обеду мы опять получили с юга добрый ветер, доставивший нас потихоньку к Домеснесу, мысу, который от Курляндии вдается в море. Здесь мы стали на якоре и оставались тут до 13 вечера, когда ветер стал западным и мы вкруг мыса смогли въехать в залив. 14 рано утром прибыли мы к окопам Дюнамюнде (Усть-Двинска), лежащим у устья реки Двины (отсюда и наименование их), в двух милях от города Риги. Так как спустился густой туман и ничего нельзя было видеть вдали от себя, то мы сообщили о своем приближении трубою, чтобы из окопов получить лоцмана, без которого заезжему не двинуться с места и не въехать, ввиду нечистого дна. Вскоре затем прибыли таможенные и осмотрели судно, нет ли в нем купеческих товаров, за которые надо платить пошлину. Не найдя ничего, они прислали к нам лоцмана, с которым мы двинулись вперед и вечером очень поздно, благодарение Богу, благополучно подошли к городу Риге.

II

(Книга I, глава 3)

Из Риги, через Вольмар и Дерпт, в Нарву

После того, как господ послы оповестили горожан о своем приезде, они, кое с кем из народа, вышли на берег и прошли в город, где нас встретили несколько военных офицеров с пустою каретою, присланною местным губернатором для приема послов. Будучи, однако, недалеко от гостиницы, послы не захотели сесть, но пешком были сопровождены до гостиницы Ганса Краббенгёфта, где они и поместились с знатнейшими из своей свиты, разместив остальных в соседних домах. 21 ноября господ послы получили подарки от благородного магистрата, а именно: быка, несколько овец, кур, зайцев и много дичи, равно как и несколько пшеничных и ржаных хлебов и одну аму рейнского вина. На третий день после этого послы устроили угощение, пригласив на него губернатора г. Андрея Эрихсена, благородный магистрат, суперинтендента магистра Самсония и несколько высших военных офицеров города. Мы спокойно оставались в городе пять недель, пока мороз и снег не приготовили нам хорошего санного [24] пути через болота, лежащие в окрестностях. Отсюда путь шел на г. Дерпт, и 14 декабря наши вещи и утварь (или багаж), кое с кем из народа, были на 31 санях посланы вперед, а господ послы следовали на другой день. Так как большинство из нас были непривычны к езде в санях и управлению лошадью из саней, а теперь приходилось этим заняться, то в первый день можно было видеть, как тот или другой несколько раз вываливались из саней, а потом со своими вещами опять поднимались со снега. 18 мы прибыли в городок Вольмар и были приняты здесь начальником (или комендантом). Город этот в 18 милях от Риги и очень опустошен нападением русских и поляков. Жители устроили себе на старых стенах разрушенных домов и около них деревянные жилища, по способу шведов и русских. Отсюда мы 20 проехали 6 миль до замка Эрмес, принадлежащего полковнику де-ла-Барр; здесь нас приняли и княжески угостили двумя обедами. 21 мы двинулись дальше на 4 мили до усадьбы Гальмет, где нам в комнату привели к столу ручного лося, ростом выше лошади. Этих животных здесь много. Они послужили поводом к тому, чтобы привлечь сюда несколько лет тому назад ремесленников и рабочих из Германии для обработки земли; их убедили, что страна тут богатая и полюбится им, так как тут, будто, такое изобилие всего, что лоси забегают даже в дома к людям. Так как, однако, немцы не были привычны к тамошней тяжкой работе и к способу обработки полей, то им пришлось плохо, они обеднели и, действительно, Elend, но не в смысле “лося”, а “нищенства”, зашел к ним в дома. С горем, при помощи добросердечных немцев, они опять отправились в Германию, как некоторые из них” которых мы как-то встретили, сами нам жаловались.

22 декабря мы подвинулись вперед еще на 4 мили до замка Ринген, а на следующий день достигли города Дерпта. Этот город лежит в Эстонии или Эстляндии на реке Эмбек 12, посреди Лифляндии, окружен круглой каменной стеной и бастионами, которые, подобно домам, построены по-старинному. Многочисленными войнами, особенно в 1571 г. русскими — город этот очень опустошен, как о том можно прочитать в “Лифляндской хронике” Геннинга. Раньше он принадлежал московитам и назывался Юрьевым-городом. Занят он немецкими геермейстерами 13 в год по Р. X. 1230 и сделан епископской резиденциею. Здесь был епископом герцог Магнус 14 Голштинский, зять тирана, о чем вспоминает Гамельман в “Ольденбургской хронике”. В 1558 г. тиран 15 Иван Васильевич снова завоевал Дерпт. В 1582 г. король Стефан польский подчинил город себе, но когда герцог Карл Зюдерманландский принял шведскую корону и повел войну с поляками, то он, между другими городами, завладел и этим. Таким образом, Дерпт и теперь в подданстве его королевского величества шведского 16.

В Дерпте находится лифляндская высшая школа или университет 17 и королевский гофгерихт 18. Высшая школа основана по почину и при поддержке г. Иоганна Скитте, владетеля в Дудероффе, бывшего информатора и гофмейстера короля Густава Адольфа, и освящена в 1632 г. 15 октября. Сын г. Иоганна Скитте Яков [25] был первым ректором этого университета, а при нем состоял в качестве проректора Андрей Виргинии, померанский дворянин и доктор Св. Писания. Среди ученых людей и знаменитых профессоров, с которыми мы там познакомились, находились: упомянутый доктор Виргинии, Иоган Балау из Ростока, доктор медицины, позже призванный в лейб-медики в Москву, Фридрих Мений, увенчанный императором поэт и профессор истории, и магистр Петр Андрей Шомер, математик, родом из шведского Гапсаля. Число студентов было в наше время еще очень невелико: всего только 10 шведов и немного финнов находились там.

Отпраздновав в Дерпте наш рождественский праздник, мы 29 декабря направились дальше и продолжали путь наш до Нарвы.

III

(Книга I, глава 4)

Как мы прибыли в Нарву.

Путешествие оттуда, через крепости Ям и Копорье, до Нотебурга

3 января 1634 г. мы прибыли в Нарву и остановились у Якоба фон Кёллена, видного местного торговца и трактирщика. Здесь мы, из-за долгого неприбытия шведских господ послов, которые, ради известных причин 20, желали с нами вместе подняться в Москву, прождали в большой досаде до 22 недель. Впрочем, нельзя сказать, чтобы у нас тут недоставало увеселений для препровождения времени. Мы не только ежедневно устраивали княжеский стол с хорошим угощением и порядочною музыкою, при чем многие знатные господа, зачастую посещавшие господ послов, вели приятные беседы, — но мы и ездили на различные важные пиршества, а также приглашались и уводились в поездки верхом и на охоту. Однако страстное желание ехать дальше не давало нам оценить все это веселье. К тому же много хлопот было нашим господам послам из-за нашего простого люду, столь долго остававшегося в праздности и часто вступавшего в ссоры и драки с нарвскими солдатами; постоянно поэтому приходилось им, вместе с г. губернатором, судить и мирить.

Так как мы, однако, предполагали, что до весны нам отсюда не выбраться, а в это время между Нарвою и Новгородом по большой дороге очень трудно пробираться, то магистр Павел Флеминг 21 кое с каким людом, с лошадьми, веденными под уздцы, и с тяжелым скарбом, 28 февраля, при хорошей санной дороге, был отправлен вперед в Новгород. Одновременно поехал вперед и доктор Венделин со своими людьми, вскоре затем собравшийся и дальше в путь до Москвы.

Когда, наконец, в Нарве мы почувствовали такой недостаток в провианте, что наши закупщики русские должны были искать кур и овец за 8 миль кругом, а мы все-таки еще, по известным причинам, не могли вскоре ожидать прибытия господ шведских послов, главою которых назначен был ревельский губернатор г. Филипп Шейдинг, то наши господа послы с 12—10 лицами отправились в Ревель, оставив остальных в Нарве. В Ревеле мы были приняты, со стороны благородного [26] магистрата, с салютами и подарками. Здесь мы пробыли еще 6 недель, а тем временем г. губернатор, благородный магистрат и знатнейшие граждане оказывали нам всяческую честь и дружбу.

Что сказать о городах Ревеле и Нарве, об этом будет речь во втором путешествии.

Когда многократно упоминавшийся г. губернатор 10 мая узнал из почты, что другие прикомандированные к нему посланцы уже прибыли в Нарву, то он пустился в путь и в день Вознесения, а именно 15 мая, направился с нами в Нарву, 18 того же месяца мы вновь прибыли туда, причем шведские господ послы, а именно полковник г. Генрик Флеминг, г. Эрик Гилленшерна и г. Андрей Буреус со значительною свитою выехали к нам навстречу за милю до города, любезно приветствовали нас и ввели в город, где вторично нас приняли с салютами из орудий.

По свидании господ послов, с обеих сторон решено было, что обе партии возьмут путь к Новгороду через Карелию по Ладожскому озеру; об этом эстафетою сообщено было новгородскому воеводе, чтобы он знал, где нас встретить и принять, и нам не пришлось бы слишком долго стоять у границы. Ведь в России, как и в Персии, обычай такой, что чужие посольства, прибывшие к границе, должны заявить о себе и ждать, пока их прибытие будет эстафетою сообщено властелину страны и будут отправлены приказы наместникам и начальникам провинций, как их принять и угостить. Ведь у московитов и персов все послы и гонцы, посылаемые великими государями, сколь долго они остаются в их пределах, получают бесплатно пропитание и проезд с конвоем для охраны. Поэтому послам и дается проводник (по-русски “пристав”, по-персидски “мехемандар”) с несколькими солдатами, чтобы вести их через страну.

Когда, таким образом, эстафета, как сказано, отправлена была в Новгород, шведские господа послы 22 мая выехали из Нарвы и поднялись до крепости Копорья, чтобы там отпраздновать Троицу и подойти поближе к русской границе.

24 мая, в субботу перед Троицею, я отправился в русскую Нарву посмотреть, как русские поминают своих умерших и погребенных друзей. Кладбище было полно русских женщин, которые на могилах и могильных камнях разложили прекрасные вышитые пестрые носовые платки, а на эти последние ими были положены на блюдах штуки 3 или 4 длинных оладий и пирогов, штуки 2 и 3 вяленых рыб и крашеные яйца. Иные из них стояли, другие лежали на коленях тут же, выли и кричали и обращались к мертвым с вопросами, какие, говорят, приняты на похоронах у них. Если проходил мимо знакомый, они обращались к нему, разговаривали со смеющимся ртом, а когда он уходил, снова начинали выть. Между ними ходил священник с двумя прислужниками, с кадильницею, куда он временами бросал кусочек воску, и окуривал могилы, приговаривая несколько слов. Женщины говорили попу (так называют они своих священников) подряд имена своих умерших друзей, из которых некоторые уже лет 10 как умерли, другие читали имена из книги, некоторые же давали их читать прислужникам, а поп должен был повторять их. Тем временем женщины [27] наклонялись к попу, иногда знаменуя себя крестным знамением, а он помахивал против них кадильницею.

Женщины тянули и тащили попа с одною места на другое, и каждая желала иметь преимущество для своего покойника. Когда это каждение и моление, которое поп совершал с блуждающим лицом, без особого благоговения, бывало закончено, то женщина давала ему крупную медную монету, вроде зесслинга 22 по-голштински или 6 пфеннигов в мейссенской монете 23. Пироги же и яйца слуги священника забрали себе, дав кое-что из них и нам, немцам, смотревшим на это зрелище. Мы их, в свою очередь, роздали бедным детям.

26 мая мы примирились с Господом, приняли причастие и затем, послав нашу утварь и вещи кое с кем из простого люда, водою, вперед в Ниеншанц, сами последовали сушею туда же. При салютующих выстрелах из города мы, в сопровождении командующего там полковника Порта, отправились в крепость Ям, которая, в 3 милях (а не 12 милях, как пишет фон Герберштейн) от Нарвы, лежит в Ингерманландии за рекою, богатою рыбою, особенно лососями, и называющеюся “Ямскою речкою”. Здесь переезжают на пароме. Эта крепость невелика, но окружена крепкими каменными стенами и 8 бастионами. Когда Нарва была отнята у [28] русских, тогда же и этот город был завоеван. Здесь вблизи имеется мыза, населенная русскими, которые, наравне с крепостью, в подданстве у его королевского величества шведского.

Здесь нам дали новых лошадей, на которых 29 того же месяца мы проехали верхом 6 миль до крепости Копорье, где нас прекрасно встретили салютными выстрелами, а наместник г. Бугислав Розен прекрасно угостил нас, накормив еще в тот же вечер 48 блюдами и разными винами, медом и пивом. Угощений и пиршеств на следующий день было не меньше, но даже еще обильнее и с прибавлением к ним музыки и другого веселья. В 3 часа после обеда нас с салютными выстрелами и на свежих лошадях отправили дальше. Отсюда поездка шла через двор русского боярина, именем Н(икиты) Васильевича 24; так как он расположен в 7 милях от Копорья, а мы оттуда поздно выбрались, то нам пришлось ехать всю ночь, пока мы прибыли ко двору. Рано утром в 3 часа нас боярин любезно принял и угостил разными кушаньями и напитками из серебряной утвари. У него были два трубача; при столе, особенно при тостах — чему он, вероятно, научился у немцев, он заставлял их весело наигрывать. По всему было видно, что это человек веселый и храбрый. Он участвовал и в битве, которая происходила в 1631 г. перед Лейпцигом 25, и показывал нам на разных местах своего тела некоторые раны, там им полученные.

Перед нашим уходом он велел [29] выйти к нам своей жене и еще другой ее родственнице, которые обе были очень молоды и красивы лицом и прекрасно одеты; их сопровождала некрасивая спутница для того, чтобы еще более выдвинуть их красоту. Каждая из женщин должна была пригубить чарку водки перед господ послами, передать ему в руки и поклониться ему. Русские считают это величайшею честью, которую они кому-либо оказывают, чтобы указать, что гость был им приятен и любезен. Если дружба и близость очень велики, то гостю разрешается поцеловать жену в уста, о чем ниже будет сказано подробнее.

31 мая, в 1 час пополудни, мы здесь простились, до вечера проехали 4 больших мили до Иоганнесталя, где благородный владелец Иоганн Скитте собрался строить город, и церковь уже, по большей части, была готова. Здесь имеется тройное эхо или отзвук, которым мы, через нашего трубача, добрую часть ночи увеселялись, тем более что от большого количества комаров не могли заснуть. Здесь мы, из-за многих болотистых местностей, впервые имели сильнейшие неудобства и неприятности днем от больших мух и ос, накусавших большие волдыри на нас и наших лошадях, а ночью — от комаров, которых мы могли отгонять только дымом, неприятным для наших глаз и нашего сна.

Здесь мы узнали, что [30] королевские шведские господа послы ждут нас в Ниеншанце. Тем скорее собрались мы в путь, а именно 1 июня рано утром, в 3 часа, и прибыли на место в 6 часов Ниеншанц, или Ние 26, как иные его зовут, лежит в 2 1/2 милях от Иоганнесталя на судоходной воде, которая вытекает из Ладожского озера в Финское и Балтийское море, отрезывает Корелию от Ингерманландии и имеет хорошее питание. Здесь мы застали королевских господ послов, которые, поговорив секретно о некоторых делах с нашими послами, отправились вперед к Нотебургу 27. Мы последовали за ними 2 июня Тамошним наместником г. полковником Иоганном Кунемундтом, храбрым видным человеком, выехавшим к нам по воде навстречу

Крепость Нотебург, в 8 милях от Ниеншанца, лежит от экватора на 53° 30' 28 у выхода из Ладожского озера, она со всех сторон окружена глубокою водою и расположена на острове, похожем на орех, как видно из прилагаемого плана. Отсюда и название его Noteburg (Ореховый замок). Здесь я нашел магнитное склонение равным 5° 30' в сторону запада. Крепость построена русскими и окружена стенами в 2 1/2 сажени толщиною. Так как амбразуры (подобно таковым во всех старых русских крепостях) направлены прямо вперед и снаружи немногим лишь шире, чем извнутри, то они не особенно удобны для [31] стреляния из них и для защиты. В одном из уголков крепости находится особая, крепко защищенная небольшая цитадель, откуда крепость может быть обстреливаема внутри. Эта крепость была взята на капитуляцию его королевским величеством 29 шведским чрез полководца г. Якова де-ла-Гарди. Нам говорили, что осажденные русские держались вплоть до последних двух человек. Когда они по капитуляции должны были выступить со всем скарбом и имуществом и со всеми находившимися при них людьми, то вышли только эти двое. Когда их спросили, где же остальные, они отвечали: остались только они одни, так как все другие умерли от заразной болезни. Вообще русских хвалят, что они гораздо храбрее и смелее держатся в крепостях, чем в поле. Об этом ниже подробнее.

Как ни весело расположено это место, все-таки оно представляется нездоровым, ввиду пресного озера и многих расположенных кругом болот. При нас в июне месяце целых три недели тут было такое множество комаров, род Pyraustis, или огненных мух, которые летят кругом огня и сами себя сжигают (как показано на фигуре и плане крепости), что не видно было с ладонь свободного от них воздуха и нельзя было ходить с открытым лицом, не испытывая неудобств. Ежегодно в это время этого гнуса встречается очень много во всей Карелии, хотя и не в столь больших количествах, как в Нотебурге. Жители называют их “русскими душами”.

Так как мы предполагали, что нам придется прождать некоторое время в Нотебурге, то господа послы оставили при себе только шесть человек, а остальных направили вперед к русской границе, так как там было удобнее по части провианта. Мы пробыли здесь до седьмой недели и наши господа, тем временем, ежедневно приглашались королевскими господами послами, пока эти последние находились там, чрез их маршала, высокоблагородного г. Вольфа Спарра и их гофъюнкеров, к обеду. Кое-кто из нас, наряду с ними, встречал тут хорошее угощение и обхождение.

17 июня прибыл в Нотебург один из господ Спирингов, посланный вдогонку его королевским величеством шведским и прибавленный к числу господ королевских послов. С ним было немного народу.

IV

Когда 25 того же месяца пришло известие, что новгородский воевода прислал пристава на границу, чтобы отдельно и прежде всего отвезти шведских господ послов, эти последние 26 пустились в путь и поднялись к Лаве 30. При отбытии Бог отвратил от них большое несчастие, так как в лодку, в которой находился посол Буреус, когда она проезжала у башни, откуда стреляли салют, от гула выстрела упала большая доска с крыши, ударившись оземь у самой головы посла.

Наши господа провожали королевских послов целых четыре мили, я же, с их согласия, проехал с ними верхом даже до границы, чтобы видеть церемонии и обычаи русских при приеме посольств. Итак, они 27 того же месяца рано утром в 4 часа прибыли к реке, протекающей, при ширине в 40 шагов, мимо деревни Лавы и отделяющей русскую [32] границу от шведской. Когда королевские господа послы, при прибытии своем, узнали, что на русской стороне их ждут 17 лодок, то они тотчас послали своего переводчика на тот берег к приставу, чтобы он переслал несколько лодок для своевременной нагрузки их вещей: тогда они скорее смогут двинуться в путь после приема. Однако пристав, человек старый, велел ответить, что он не смеет ничего подобного сделать до приема послов: “Да и не думают ли они, что его царскому величеству нечем будет прокормить их, если их кормить придется лишний день из-за возможного промедления?” Около полудня пристав прислал своего толмача, или переводчика, на тот берег с четырьмя стрельцами, или мушкетерами, (последних с ним было 30 человек) и велел сказать: ему теперь было бы очень приятно принять господ послов: не желают ли они пожаловать? Один из господ послов на это велел ответить приставу, что им уже пятую неделю приходится лежать и ждать: поэтому нисколько не обидно будет приставу, если и он их теперь подождет один лишний день. Впрочем, он-де не желает этим давать полного ответа, так как его собратья улеглись для полуденного сна, как потому, что они всю ночь путешествовали, так в особенности — вследствие усвоения ими у русской границы русских обычаев: ведь почти все русские отдыхают ежедневно в полдень.

Далее был задан вопрос: когда же будут приняты голштинские послы? Толмач полагал, что это случится разве недели через три, после доставки шведских господ в Москву, дело в том, что, по его мнению, недоставало ладей или ботов и лошадей, нужных для путешествия. После обеда в 4 часа господа велели сообщить на тот берег, что теперь они желали бы быть приняты; пусть поэтому пристав приходит. Затем они сели со своим переводчиком в лодку, а их гофъюнкеры, к которым и я присоединился, в другую. Пристав, действительно, выехал навстречу с 15 разодетыми русскими в лодке. Чтобы показать высокое положение свое, они, очень медленно и не производя особого движения лодки, опускали свои весла в воду, так что они еле отошли от берега; временами они останавливались совершенно, чтобы лодка господ шведов к ним приблизилась. Они подали весло в лодку послов, чтобы ее потащить за собою. К этой цели подучили они и рулевого, правившего лодкою послов. Когда господа послы заметили, к чему стремятся русские, то один из них закричал приставу, чтобы он ехал быстрее: к чему такая несвоевременная церемония? ведь ею пристав ничего не может приобрести для великого князя, а они ничего не потеряют для своих государей. Когда теперь лодки столкнулись посередине реки, пристав выступил и сказал, что великий государь и царь Михаил Феодорович, всея России самодержец (с прочтением всего его титула), велел ему принять королевских господ послов и приказал их, со всем их народом, при достаточном провианте и подводах, доставить в Москву. Когда на это получен был ответ, то пристав повел их на берег и пригласил в дом некоего сына боярского или дворянина, в небольшую, от дыма черную, как уголь, и натопленную комнату. Стрельцы своими ружьями, составляющими, наравне с саблями, [33] общее оружие их, дали салют, без всякого порядка, кто только смог раньше справиться. Господ послам для привета предложены были несколько чарок очень крепкой водки и двух родов невкусный мед с несколькими кусками пряника. Они и мне дали попробовать этого угощения, прибавив (по-латыни): “Стоит подбавить немного серы и — готово питье для ада”.

Через час после такого угощения, господа шведы на 12, а русские на 3 лодках, со знаменем и барабаном, отплыли и направились к Новгороду. Я же опять через Ладожское озеро отправился в Нотебург, где нам, по словам русского толмача, следовало ждать еще целых 3 недели. Все это остальное время мы провели очень весело. Ведь это место, вследствие воды, веселых окружающих его видов и нескольких небольших островов с разного рода дичью, представляется очень приятным. Между прочим, в Ладожском озере, в 4 милях от Нотебурга, лежат два острова, поросшие кустарником и массою малины, отстоящие один от другого на выстрел из ружья; на меньшем из них стояла небольшая часовня, в которой русские, отправляясь на рыбную ловлю, совершают богослужение; внутри, из-за гнездившихся здесь птиц, была такая вонь, что мы не могли здесь долго выдержать. К [34] этим островам некоторые из нас иногда ездили поохотиться. Вокруг островов бесчисленное количество тюленей всевозможных цветов; когда они располагались на разбросанных вокруг широких камнях, на солнце, то мы их очень легко могли доставать из-за кустов.

Нашим превосходным собеседником был также высокоблагородный г. Петр Крус-Биорн, ученый, многоопытный и храбрый мужчина, которого его величество король шведский 31 послал в Москву как своего резидента; он также ждал со своею свитою приглашения из России. Мы пользовались его дружбою.

Когда нам 16 июля было возвещено, что пристав, по имени Семен Андреевич Крекшин 32, прибыл в Лаву, чтобы нас принять, то мы 20 собрались в путь и отправились туда. Через несколько часов после нашего прибытия пристав прислал своего толмача со стрельцом на нашу сторону и велел спросить, готовы ли послы быть принятыми. Когда мы велели спросить, примет ли он нас на той стороне или же на воде, как шведов, он отвечал, чтобы мы переезжали: “Нет нужды встречаться на воде, так как у нас не может быть спора о границах, из которых ничего не принадлежит вам”.

Когда мы, вследствие этого, переехали, выступил наперед пристав в красном дамастовом кафтане, и остановился в нескольких шагах от берега. Когда же послы вышли на берег, он, с покрытой головой, вышел к ним навстречу и не хотел снимать шапки, пока не начал говорить и не назвал имени великого князя. Подобно предыдущему, он взял записку в руки и сказал: “Его царское величество Михаил Феодорович, всея России самодержец и проч., прислал меня сюда, чтобы тебя, Филиппа Крузиуса, и тебя, Отгона Брюггеманна, как княжеских голштинских послов, принять, вас, вместе с вашими людьми, снабдить провиантом, ладьями, лошадьми и всем необходимым и доставить в Москву”. Его толмач, по имени Антоний, не знал порядочно немецкого языка и переводил так скверно, что еле можно было понять его. Только после того как послы дали свой ответ, пристав подал им руку и повел нас сквозь ряды стрельцов (это были двенадцать казаков, стоявших с ружьями наготове) в свою гостиницу. Когда дан был салют из ружей, то это произведено было с такою неосторожностью, что секретарь шведского резидента, стоявший с нами, чтобы глядеть на это торжество, получил большую дыру в своем колете. Угощение, с которым пристав нас принял, состояло из пряников, водки и варенья из свежих вишен. Посидев с полчаса, мы, при салютах стрельцов, вновь переехали через воду и собрались в дальнейшую поездку. После обеда в полдень, данного нам наместником Нотебурга, проводившим нас и на прощанье хорошо угостившим всевозможными вкусными напитками, мы на 7 ладьях поехали в путь через Ладожское озеро.

Когда мы 22 того же месяца рано закончили наш путь по озеру на протяжении 12 миль и вышли на берег у монастыря Никольского на Волховской губе 33, пришел русский монах и принес послу для привета хлеб и вяленую семгу. Наш пристав, который должен был готовить нам “корм”, или продовольствие, спросил, [35] должен ли он ежедневно доставлять нам провизию и заставлять готовить ее или же нам будет приятнее получать деньги, на сей предмет назначенные его царским величеством, и давать нашему повару готовить кушанья по нашему способу. Мы, как это всего обычнее у посольств в этих местах, просили передавать нам деньги и закупали сами. Такса же везде определялась самим приставом, так что мы все получали очень дешево: да и вообще во всей России, вследствие плодородной почвы, провиант очень дешев. Ведь 2 копейки за курицу — это в нашей монете 2 шиллинга 34 или 1 грош мейссенской монеты; 9 яиц получали мы за 1 копейку. Мы получали ежедневно 2 рубля и 5 копеек, т. е. 4 рейхсталера 5 шиллингов: дело в том, что на каждое лицо, от высшего до низшего, пропорционально, назначается известная сумма.

После обеда мы отправились по реке, которая привела нас в Ладогу, городок, расположенный в 17 милях от Лавы. Сюда мы прибыли в тот же вечер. По дороге нас встретил пристав с тремя ладьями, он должен был доставить еще шведского г. резидента, покинутого нами в Нотебурге.

На всем нашем пути мы нигде не видали большей толпы детей лет от 4 до 7, как здесь, в Ладоге. Когда некоторые из нас ходили гулять, эти дети толпами шли позади и [36] кричали, не желаем ли мы купить красной ягоды, которую они звали “малина” и которая в большом количестве растет во всей России. Они давали за копейку полную шляпу, и, когда мы расположились для еды на зеленом холме, человек с пятьдесят стали кругом нас. Все, и девочки и мальчики, были со стриженными волосами, с локонами, свешивавшимися с обеих сторон, и в длинных рубахах, так что нельзя было отличить мальчиков от девочек.

Здесь мы услыхали первую русскую музыку, а именно в полдень 23 того же месяца, когда мы сидели за столом, явились двое русских с лютнею и скрипкою, чтобы позабавить господ [послов]. Они пели и играли про великого государя и царя Михаила Феодоровича 35; заметив, что нам это понравилось, они сюда прибавили еще увеселение танцами, показывая разные способы танцев, употребительные как у женщин, так и у мужчин. Ведь русские в танцах не ведут друг друга за руку, как это принято у немцев, но каждый танцует за себя и отдельно.

А состоят их танцы больше в движении руками, ногами, плечами и бедрами. У них, особенно у женщин, в руках пестро вышитые носовые платки, которыми они размахивают при танцах, оставаясь, однако, почти все время на одном месте.

После обеда мы снова сели в наши лодки и поплыли по реке Волхову. Более сотни детей, вместе со старыми людьми, стояли на стенах, глядя на нас. На берегу стоял монах, которого наши стрельцы подозвали, чтобы принять у него благословение. Это у них обычай такой; мы и потом довольно часто видели, как они, на поездке, проезжая мимо монастыря или попа, подходили к последнему и давали себя благословить, или же, по крайней мере, перед крестами на придорожных часовнях делали поклоны и крестные знамения, приговаривая: “Господи, помилуй!”.

Когда ветер стал попутным для нас, мы подняли паруса. Однако едва стали мы под паруса, как канат лопнул и парус упал на одного из наших стрельцов, свалившегося замертво. Когда он, однако, через час начал приходить в сознание и получил чарку водки, то у него все прошло.

Волхов — река почти той же ширины, как и Эльба, течет, однако, не так сильно; она вытекает из озера за Великим Новгородом, называющегося у них Ильмер-озером 36. Впадает она в Ладожское озеро.

В семи верстах от Ладоги (пять верст составляют одну немецкую милю) на этой реке пороги, и еще через семь верст другие, через которые очень опасно переезжать в лодках, так как там река стрелою мчится вниз с больших камней и между ними. Поэтому, когда мы прибыли к первым порогам, то вышли из лодок и пошли берегом, дожидаясь, пока наши лодки сотнею людей перетаскивались через пороги на канатах. Однако все прошли счастливо, за исключением последней, в которой мы должны были оставить Симона Фризе, купеческого сына из Гамбурга, ввиду сильной болезни, которою он страдал. Когда эта лодка сильнее всего боролась с течением, вдруг разорвался канат, и она стрелою помчалась назад. Она, вероятно, достигла бы опять порогов, через которые ее с трудом перетащили, и, без [37] сомнения, разбилась бы тут, если бы, по особому счастию, канат, значительный обрывок которого еще остался на лодке, не закинулся случайно за большой выдававшийся из воды камень, зацепившись за него с такой силою, что только с трудом можно было опять отвязать его. Нам сообщили, что на этом самом месте несколько ранее засело судно некоего епископа, нагруженное рыбою, и погибло вместе с епископом.

Через другие пороги, которые не так опасны, мы прошли к вечеру и, устроив ночевку у монастыря Николы на Посаде 37, остались здесь до следующего дня, пока наши остальные лодки не подошли. Здесь, как и во все продолжение нашей поездки, мы испытывали много тягот, вследствие беспрерывного леса и сырого кустарника, от комаров, мух и ос, так что мы из-за них ни днем ни ночью не могли ехать или спать спокойно Физиономии большинства наших людей, которые не береглись как следует, были так отделаны, точно у них была оспа. Гнуса этого в летнее время во всей Лифляндии и России так много, что путешественники принуждены раскрывать, в защиту от комаров, свои сетки или палатки, приготовленные из тонкого или особым способом сотканного, с мелкими дырочками, холста; там, где желают отдохнуть, разбивают эти палатки и скрываются под ними. Такие палатки у нас изображены на рисунке города Твери. Крестьяне же и ямщики, у которых таких палаток [38] нет, разводят большой огонь, усаживаются и ложатся к нему так близко, как только можно, и все-таки едва пользуются покоем.

Старый монах из вышепомянутого монастыря, где всей братии было четверо, явился и принес послу для привета редьку, огурцы, зеленого горошку и две восковых свечи. За это он получил подарок, так ему понравившийся, что он, нам в угоду, против обыкновения их, отпер церковь и надел свое священническое одеяние. В преддверии на стенах были изображены, по его словам, чудеса св. Николая, наивно и неискусно, как это обычно в произведениях их живописи. Над дверьми был изображен Страшный Суд. Здесь монах, между прочим, показал нам челов. в немецком одеянии и сказал: “И немцы и другие народы могут спастись, если только души у них русские, и они, не боясь людей, поступают благо для Бога”. Он показал нам и библию их на славянском языке, так как ведь никто из русских, ни духовный ни мирянин, не знает иного языка, помимо родного, кроме языка славянского. Он прочел нам первую главу Евангелия от Иоанна, оказавшуюся вполне согласною с нашим текстом. Знаком для отметки, как много им прочитано, была капелька воску. Он рассказал также, как он однажды был в Ревеле и как тамошние священники экзаменовали его из библии; он, правда, очень плохо понимал немецкого переводчика, но вполне мог рассказать все истории, когда увидел библейские картины. Монах нас, без сомнения, ввел бы и совершенно в церковь, если бы не подошли наши стрельцы и не начали ворчать, что он нас слишком далеко пустил. Мы подарили ему талер, за что он нам несколько раз поклонился до земли. Когда мы сидели на зеленой лужайке (мы, ввиду веселого местоположения, ежедневно так располагались) за столом, и тем временем поднялся попутный для нас ветер, монах снова пришел с большою редькою и полною чашкою с огурцами, говоря, что добрый ветер послан нам св. Николаем за наши благодеяния к нему, монаху.

С таким ветром мы в 2 часа пополудни стали под паруса и прошли 4 мили до деревни Городище 38. Так как место на берегу показалось нам веселее деревни, то мы здесь расположились с нашей кухнею и столом. Пристав прислал молодого медведя для забавы послам, так как они не желали здесь ложиться спать, а думали ехать дальше, как только лодочники немного отдохнут. После полуночи мы поехали дальше до деревни Сольцы, пройдя 4 мили. Наш пристав, отставший ночью, вновь вернулся к нам, приведя с собою и своего хозяина, так угостившего его, что оба были пьяны. Хозяином этим был некий русский князь, по имени Роман Иванович, который пришел повидать и посетить послов. Так как у него была охота выпить еще, то мы водкою и испанским вином, которые мы всегда возили с собою, так помогли ему достигнуть опьянения, что он упал наземь и остался лежать.

Вечером мы прошли б миль до села Грузина, откуда перед нами разбежались все крестьяне. Поэтому мы расположились на зеленой лужайке напротив деревни у пруда, развели три костра и остались здесь, пока собиралась ночь. Так как все мы днем спали в лодках, то никого из нас не [39] клонило ко сну, и мы провели ночь, рассказывая разные веселые истории и забавляясь. В этом нам помогли двумя лютнями и игрою с медведем и стрельцы, получившие несколько чарок водки. Местность эта так полна журавлей, что мы их заметили более трехсот штук, стоявших у пруда друг возле друга.

К утру около 3 часов 26 июля мы снова собрались в путь и к полудню, пройдя 4 мили, прибыли к деревне Высокой. Когда пристав в полдень сидел у нас за обедом и в застольной молитве услышал имя Иисуса, он, по русскому способу, перекрестился и потом пожелал узнать смысл нашей молитвы по-русски. Когда он услышал его, то молитва ему очень понравилась и он сказал, что не ожидал, чтобы немцы были такие добрые христиане и богобоязненные люди.

27 того же месяца мы проплыли весь день и всю ночь и на следующее утро к восходу солнца прибыли к деревне Кречевице, где должны были стоять и ждать, пока пристав не сообщил о прибытии нашем воеводе новгородскому — Новгород находится в двух милях отсюда — и не получил ответа от него. На расстоянии доброго от этой деревни выстрела лежит прекрасно построенный монастырь, который одни зовут Хутынью, а другие Кречевицким Хутынским Спасовым монастырем. Он расположен в очень веселой местности, имеет игумена, 60 человек братии и 400 [40] крестьян, которые содержат этот монастырь. Говорят, он ежегодно на свой счет должен был содержать 100 человек на службе его царского величества в Новгороде.

На следующее утро, а именно 28 июля, мы наконец въехали в Великий Новгород. Некоторые из нашего люду, которые, как выше сказано, были посланы вперед по санному пути, и уже более 4 месяцев с нетерпением ждали нашего прибытия, от сильной радости выехали на лодке больше чем за милю навстречу нам.

Воевода, для привета нам, прислал в гостиницу бочку пива, меду и бочонок водки. В виде обратного подарка ему был послан серебряный позолоченный прибор для питья.

Мы оставались в Новгороде в бездействии четверо суток и в последнее число июля, к вечеру, отправились дальше до Бронниц 39 водою, так как, из-за болотистой, топкой местности, невозможно было ехать сушею.

1 августа, когда мы в Бронницах у реки перенесли наши вещи на берег, в эту местность явились и русские в процессии для водосвятия, в следующем порядке. Сначала шли двое мужчин, они несли на длинных шестах, один крест, в четырех концах которого были изображены евангелисты, другой — древней живописи картину, обвешанную белым платком; за ним шел священник в богослужебной ризе, неся обеими [41] руками деревянный крест, длиною с пядень; он пел вместе с мальчиком, несшим за ним книгу. Далее следовали крестьяне с женами и детьми. Все взрослые несли в руках по горящей восковой свече, а позади шел причетник, держа в руках более десяти восковых свеч, скрученных вместе и горевших. Когда священник попел и почитал с добрых полчаса на берегу, он взял скрученные восковые свечи и ткнул их в воду; тогда и все остальные погасили свои свечи. Потом священник трижды погрузил крест в воду и дал воде с него стечь в сосуд. Такая вода считается самою святою. Когда это случилось, женщины схватили своих детей, малых и больших, в сорочках и без них, и трижды окунули их в воду; а некоторые взрослые сами бросились в нее. Наконец они и лошадей привели, чтобы напоить их столь святою и целительною водою. После всего этого они все опять вернулись в церковь, где приняли благословение; оттуда слышались такой шум и такие крики молодых и старых людей, точно в простых банях или корчмах, либо шинках.

После обеда в 4 часа мы сели на лошадей, а вещи наши и утварь послали вперед на 50 подводах. Этот багаж повстречали на дороге несколько немецких солдат, вышедших в отставку в Москве; они понаведались в корзину с провизиею, выбили дно в бочке с пивом, напились и отняли у нашего конвойного стрельца его саблю. Когда они наткнулись на нас и сделанное ими дело стало известно, двое из них были сильно избиты нашим приставом, и шпаги и ружья у них были отняты. Мы в этот вечер прошли три мили до деревни Красные Станки 40. 2 того же месяца мы прошли 8 миль до яма Крестцы. Русские называют “ямами” те места, где меняют лошадей и получают свежих.

3 того же месяца мы прошли 6 миль до Яжелбицы, небольшой деревни, откуда крестьяне также бежали. Так как наш повар отправился за 2 мили вперед для заказа кухни, а мы, из-за плохой дороги, не могли поспеть за ним в тот же вечер, то в этот день нам пришлось провести ночь на поле, без еды.

В эти дни мы встретили несколько военных офицеров; которые, по окончании войны под Смоленском, возвращались из Москвы. Так, например, 4 того же месяца в яме Зимогорье мы встретили полковника Фукса 41, а в Волочке, другом яме, полковника Шарльса с другими офицерами. Когда они пришли посетить послов, их угостили испанским вином. Так как несколько часов подряд сильно пили, то наш трубач Каспер Герцберг до того захмелел, что спьяна смертельно ранил шпагою одного из наших стрельцов. Раненого мы оставили лежать, дали ему и тем, кто должны были ухаживать за ним, немного денег и отправились дальше. Этот трубач, по окончании персидского путешествия, был сам в Москве, куда он поступил на великокняжескую службу, гнусным образом заколот каким-то негодяем.

5 рано утром мы прошли через пустую деревню, так как крестьяне разбежались в лес перед шедшими из Москвы немецкими солдатами. Вечером пришли мы к селу Коломенскому, находящемуся на берегу стоячего озера. Недалеко отсюда нашли мы в кустах у дороги очень большой широкий камень 42, лежавший точно [42] надгробная плита. Его тиран Иван Васильевич хотел перевезти из Лифляндии в Москву. Когда, однако, возчики услыхали, что тиран умер, они тотчас сбросили камень и оставили его лежать. Такие камни, которые должны были быть доставлены из Ревеля в Москву, лежат и дальше, на расстоянии одного дня пути, у реки, через которую нужно переправляться.

7 прибыли мы в деревню Будово, где живет русский князь 43. Едва прибыли мы в деревню, как наши лошади начали скакать, лягаться и бегать, точно они взбесились, так что иные из нас оказались на земле раньше, чем самостоятельно успели спуститься. Мы сначала не знали, в чем дело; когда мы, однако, поняли, что явление это зависит от пчел, которых в этой деревне очень много, да почувствовали, что и сами мы не смогли бы обезопасить себя от них, то мы накинули наши кафтаны на головы, выехали из деревни и расположились в открытом поле на зеленом пригорке. Позже нам сообщили, что крестьяне раздразнили пчел, чтобы выжить нас из деревни. Как гласит история, к подобной хитрости будто бы прибегали и другие: рассказывают, что осажденные в некоем городе бросали со стены рои пчел на врага, вследствие чего всадники и лошади испытывали мучения: лошади стали сильно лягаться, изранили друг друга, и враг принужден был отступить. [43]

8 августа мы вновь достигли какого-то яма и прибыли к городку Торжку. Он лежит с правой стороны дороги, немного поодаль ее, и окружен забором и бревенчатыми укреплениями. Здесь находят хороший хлеб, мед и пиво. Так как нас не пускали в город, но поместили в нескольких домах перед городом, то господа послы велели на зеленом холме устроить хижину из зеленых ветвей: здесь они пообедали и переночевали кое с кем из своего люду.

На следующий день мы перешли через две речки — одну сейчас же за Торжком, другую в 2 верстах от Медной 44. Вечером были мы перед Тверью, в 12 милях от Торжка. Тверь несколько больше Торжка и лежит на холме за рекою; это епископская 45 резиденция; здесь, как и в Торжке, имеется воевода. Перед городом соединяются, образуя довольно широкую реку, река Твер[ца], от которой город имеет свое название, и Волга, протекающая 600 немецких миль через Россию и Татарию и впадающая в Каспийское море. Здесь нам пришлось переправляться на плоту и нас поместили за городом в мызе. Так как здесь последний ям, то нам дали свежих лошадей, которые должны были окончательно доставить нас в Москву.

13 августа мы достигли последнего села перед Москвою, Николы [44] Нахимского 46, в двух милях от города. Отсюда пристав послал эстафету в Москву для сообщения о нашем прибытии.

V

(Книга I, глава 6)

Как нас перед городом Москвою приняли и ввели в город

14 рано утром пристав со своим переводчиком и писцом предстали перед господами послами, поблагодарили их за оказанные нами им во время поездки благодеяния и тут же просили прощения в том, если они служили нам не так, как следует. Приставу подарен был большой бокал, толмачу и другим даны были деньги. Когда эстафета вернулась опять из города, мы приготовились к въезду в следующем порядке:

1. Спереди ехали стрельцы, которые нас сопровождали.

2. Трое из наших людей: Яков Шеве (фурьер), Михаил Кордес, Иоганн Алльгейер, все в ряд.

3. Далее следовали 3 ведшиеся за уздцы лошади, вороная и две серые в яблоках, одна за другою.

4. Трубач.

5. Маршал.

Затем следовали:

6. Гофъюнкеры и прислужники при столе, по трое в ряд, в трех шеренгах.

7. Далее секретарь, лейб-медик и гофмейстер.

8. Господа послы, перед каждым из которых шли четыре телохранителя-стрелка с карабинами.

9. Пристав ехал по правую руку от послов, несколько в стороне.

10. Следовали пажи, всего шестеро, в двух шеренгах.

11. Карета, запряженная четырьмя серыми в яблоках лошадьми.

12. Каретник, с другими 8 лицами, в трех шеренгах.

13. Некоторые из княжеских подарков, которые предполагалось поднести великому князю, неслись на пяти подставках, вроде носилок, покрытых коврами.

14. Коляска, в которой ехал больной Симон Фризе.

15. Далее следовали 40 простых повозок с нашим скарбом.

16. В самом конце ехали три мальчика.

Когда мы в таком порядке медленно подвигались вперед и находились едва в полумиле от города, прибыли десять конных эстафет, ехавших во весь карьер. Один за другим подъезжали они к нам, указывали приставам, где теперь находятся русские, долженствующие нас принять, и приносили приказания ехать то быстрее, то опять медленнее, то вновь быстрее, чтобы одна партия не прибыла раньше другой на определенное место и не была принуждена поджидать. Тем временем к нам навстречу шли разные отряды разодетых русских, мчались мимо нас и опять возвращались обратно. Здесь находились и некоторые из людей, состоявших при шведских господ послах: их, однако, не подпустили подать нам руки, и им пришлось кричать нам издали. Когда мы подошли на 1/4 мили к городу, то мы застали стоявших сначала в очень хорошем строю четыре тысячи [45] русских, в дорогих одеждах и на лошадях. Нам пришлось ехать сквозь их строй.

Когда мы подвинулись вперед на выстрел из пистолета, подъехали два пристава 47 в одеждах из золотой парчи и высоких собольих шапках, на прекрасно убранных белых лошадях. Вместо поводьев у лошадей были очень большие серебряные цепи со звеньями, шириною более чем в два дюйма, но толщиною не шире тупой стороны ножа, притом столь великими, что почти можно было просунуть руку; эти цепи при движении лошадей производили сильный шум и странный звон. За ними следовал великокняжеский шталмейстер с 20 белыми лошадьми, ведшимися за уздцы, и еще большое количество народа, верхами и пешком. Когда они подошли к послам, пристава и послы сошли с лошадей, старший пристав обнажил свою голову и начал так: “Великий государь царь и великий князь Михаил Феодорович, всея России самодержец, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, государь Псковский, великий князь Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Новагорода низовыя земли, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский и всея северныя страны повелитель, государь Иверския страны, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинския земли. Черкасских и Горских князей и иных многих государств государь и обладатель и проч. велит вас, герцога шлезвигскаго, голштинскаго, стормарнскаго и дитмарсенскаго, графа ольденбургскаго и дельменгорстскаго, великих послов, чрез нас, принять, жалует вас и ваших гофънкеров для въезда своими лошадьми, а нас обоих назначает приставами, чтобы вам, пока вы будете находиться в Москве, служить и доставлять все необходимое”. Когда посол Филипп Крузиус ответил на это, то послам для въезда были подведены две большие белые лошади, покрытые вышитыми немецкими седлами и украшенные разными уборами.

Как только господ послы сели, прежний пристав с казаками, ведший нас от границы до Москвы, должен был отъехать от нас. Новые приставы были — Андрей Васильевич Усов и Богдан Федорович. Для знатнейших из людей при посольстве были поданы еще десять белых лошадей в русских седлах, покрытых золотой парчою. И так послы поехали между обоих приставов. Вообще же русские, если три и более человек идут или едут рядом, считают высшим местом то, на котором правая рука наружу и свободна [т. е. никого нет правее]. За лошадьми шли русские слуги и несли попоны, сделанные из барсовых шкур, парчи и красного сукна. Рядом с послами ехали верхом другие московиты густою толпою вплоть до города и посольского дома. Нас поместили внутри Белой стены, в пределах так называемого Царь-города, т. е. императорского 48 города. При въезде мы видели на всех улицах и на домах бесчисленное множество народу, стоявшего, чтобы смотреть на наш въезд. Однако улицы были весьма опустошены сильным пожаром, [46] бывшим перед самым нашим приездом и испепелившим более пяти тысяч домов. Люди должны были там и сям жить в палатках, да и мы не были помещены в посольском дворе, который также сгорел, а в двух деревянных обывательских домах.

VI

(Книга I, глава 7)

Как нас в Москве принимали:

о первой публичной аудиенции и о прибытии Спиринга в Москву

Через полчаса после нашего прибытия в Москву, для приветствования нас, из великокняжеских кухни и погреба была прислана нам провизия 49, а именно: 8 овец, 30 кур, много пшеничного и ржаного хлеба, и потом еще 22 различных напитка; вино, пиво, мед и водка, один напиток лучше другого; их принесли 32 русских, шедших гуськом друг за другом. Подобного рода провизия подобным же образом доставлялась нам ежедневно — однако только в половинном размере. У них ведь такой обычай, что послы в первый день своего прибытия, а также в дни, когда они побывают у руки его царского величества, постоянно получают двойное угощение.

По передаче этого угощения, передний двор нашего помещения был заперт и стал охраняться 12 стрельцами, так что никто ни от нас не мог выйти, ни к нам кто-либо чужой зайти — до допущения нас к первой аудиенции. Приставы же ежедневно заходили для посещения послов, а также чтобы справиться, не нуждаются ли они в чем-либо. У нас же во дворе всегда должен был оставаться один из русских толмачей, который посылал стрельцов служить нам и покупать всякие нужные вещи, по нашему требованию. Этот толмач, по имени Иван, был русский по происхождению, находился в плену у поляков, а затем два года служил лакеем его княжеской милости Янушу Радзивиллу, когда тот обучался в университете, в Лейпциге; тут-то он и научился немецкому языку.

15 августа у русских был большой праздник, а именно Успение Девы Марии, когда у них кончался пост, начинающийся 1 августа, и они снова ели мясо.

17 того же месяца его царское величество отправился в некое село на паломничество 50 для молитвы; не будь этого, мы, по словам пристава, получили бы в этот день аудиенцию. Зато и мы совершили благодарственное моление Богу с проповедью и с музыкою, в ознаменование благополучного прибытия на место. К этому празднику, с соизволения великого князя, явился также жительствующий здесь нашего милостивого князя и государя комиссар Бальтазар Мушерон. Он сообщил, что порядок наш при въезде очень понравился русским: они удивлялись, как это в Германии имеются столь знатные князья, что они могут снаряжать такие видные посольства. Дело в том, что их князья, даже самые знатнейшие по имениям и доходам, могут быть приравниваемы только нашим немецким простым дворянам.

18 того же месяца пришли приставы и сообщили, что его царское величество завтра желает дать господ послам публичную аудиенцию, и что [47] по сему случаю нам надлежит быть в готовности. Они же, от имени государственного канцлера, пожелали иметь список княжеских подарков, имеющих быть поднесенными; список и был им передан. После обеда пришел младший пристав, чтобы вновь нас известить, что завтра мы будем допущены к руке его царского величества.

Так как в предыдущий день мы слышали бесчисленное количество выстрелов из орудий и видели из нашего помещения много орудий на некоем поле, но не знали, что все это обозначало, то пристав разъяснил нам: “Его царское величество велел испробовать несколько новых орудий и сам глядел на эту пробу из окна”. Другие, однако, думали, что сделано это было с тою целью, чтобы шведские послы поняли, что не все орудия — как это рассказывалось — остались под Смоленском 51, но что их еще имеется очень много.

Рано утром 19 августа приставы явились вновь, чтобы узнать, собираемся ли мы в путь, и когда они увидали, что мы вполне готовы, то поспешно поскакали опять к Кремлю. Вслед за тем доставлены были великокняжеские белые лошади для поезда. В 9 часов приставы вернулись в обыкновенных своих одеждах, велев нести за собою новые кафтаны и высокие шапки, взятые ими из великокняжеского гардероба: приставы надели их в передней у послов, где они в нашем присутствии разубрались наилучшим образом. После этого мы в плащах, но без шпаг (таков у них обычай: никто со шпагою не смеет явиться перед его царским величеством), сели на коней и отправились к Кремлю в таком порядке:

Спереди 36 стрельцов.

Наш маршал.

Три низших гофъюнкера.

Другие три гофъюнкера.

Комиссар, секретарь и медик, в одной шеренге.

Далее следовали княжеские подарки, один за другим: их вели и несли русские. Подарки были 52 следующие:

1. Вороной жеребец, покрытый красивою попоною.

2. Серый в яблоках мерин.

3. Еще гнедая лошадь.

4. Конская сбруя, прекрасно выработанная из серебра, осыпанная бирюзою, рубинами и другими камнями; ее несли двое русских.

5. Крест, длиною почти с четверть локтя, из хризолитов, оправленных в золото; его несли на блюде.

6. Дорогая химическая аптечка; ее ящик был из черного дерева, окованного золотом; баночки также из золота, обсаженного драгоценными камнями; ее несли двое русских.

7. Хрустальная кружечка, обитая золотом и осыпанная рубинами.

8. Большое зеркало, длиною в 5 четвертей и шириною в локоть, в раме из черного дерева, покрытого толстыми литыми из серебра листьями и рисунками; его несли двое русских.

9. Искусственная горка, с боевыми часами, с изображением при них истории блудного сына в подвижных картинах.

10. Серебряный позолоченный посох со зрительною трубою в нем.

11. Большие часы, вделанные в черное дерево, обитое серебром.

За этими подарками шли два камеръюнкера, которые в вытянутых руках держали верительные грамоты: [48] одну к великому князю и одну к патриарху, отцу его царского величества, Филарету Никитичу: хотя этот последний, пока мы были в дороге, и скончался, тем не менее, сочтено было за благо передать это послание великому князю.

Далее ехали оба господ посла между приставами, перед которыми ехали два толмача.

Рядом с послами шли четыре лакея, а за ними прислуживающие отроки или пажи.

От посольского двора до зала аудиенции в Кремле, на протяжении восьмушки мили, были расставлены более двух тысяч стрельцов или мушкетеров, с обеих сторон, тесно друг к другу; мы должны были проехать сквозь их строй. За ними, во всех переулках, домах и на крышах стояла густая толпа народа, глядевшая на наш поезд. По дороге несколько эстафет, во весь карьер, неслись к нам из Кремля навстречу, указывая приставам, чтобы мы то быстро, то медленно ехали, то, наконец, останавливались, чтобы его царскому величеству не пришлось сесть на трон для аудиенции раньше или позже прибытия послов.

Проехав на верхней площади Кремля мимо посольского приказа и сойдя с лошадей, наши офицеры и гофъюнкеры выстроились в порядке. Маршал пошел впереди презентов или подарков, а мы шли перед господами послами. Нас повели налево через сводчатый проход и в нем мимо очень красивой церкви (это, говорят, собор) в залу аудиенции, находящуюся направо на верхней площади. Нас потому должны были провести мимо их церкви, что мы христиане. Турок, татар и персов ведут не по этой дороге, но сразу же через середину площади и вверх по широкому крыльцу.

Перед аудиенц-залом мы должны были пройти через сводчатое помещение, в котором вкруг стены сидели и стояли старые осанистые мужчины с длинными седыми бородами, в золотых одеждах и высоких собольих шапках. Это, говорят, “гости” его царского величества или именитейшие купцы; одежда на них принадлежит его царского величества сокровищнице и выдается только при обстоятельствах, подобных настоящему, а затем сдается обратно.

Когда послы пришли пред двери этой передней, из аудиенц-зала вышли два командированные 53 его царским величеством боярина в золотых, вышитых жемчугом кафтанах, приняли послов и сказали, что его царское величество пожаловал их, допустив явиться перед ним как их самих, так и их гофъюнкеров. Подарки были оставлены в этом помещении, а послов, за которыми прошли их офицеры, гофъюнкеры и пажи, провели внутрь к его царскому величеству. Когда они вошли в дверь, знатнейший переводчик царя Ганс Гельмес 54, мужчина в ту пору лет 60 (он был жив еще в 1654 г. и отправлял свою должность), выступил вперед, пожелал великому государю царю и великому князю счастья, продолжительной жизни и объявил о прибытии голштинских послов. Аудиенц-зал 55 представлял собою четырехугольное каменное сводчатое помещение, покрытое снизу и по сторонам красивыми коврами и сверху украшенное рисунками из библейской истории, изображенными золотом и разными красками. Трон великого князя сзади у стены поднимался от земли на три [49] ступени, был окружен четырьмя серебряными и позолоченными колонками или столбиками, толщиною в три дюйма; на них покоился балдахин в виде башенки, поднимавшейся на 3 локтя в вышину. С каждой стороны балдахина стояло по серебряному орлу с распростертыми крыльями. Впрочем, в это время готовили как раз трон гораздо более великолепный и роскошный, на который отпущено было 800 фунтов серебра и 1100 дукатов для позолоты: его, со всеми расходами на него, ценили в 25000 талеров. Три года над ним работали немцы и русские, причем самым видным мастером в этом деле был житель Нюрнберга Исаия Цинкгрэфф.

На вышеозначенном престоле сидел его царское величество в кафтане, осыпанном всевозможными драгоценными камнями и вышитом крупным жемчугом. Корона, которая была на нем поверх черной собольей шапки, была покрыта крупными алмазами, так же как и золотой скипетр, который он, вероятно, ввиду [51] его тяжести, по временам перекладывал из руки в руку. Перед троном его царского величества стояли четыре молодых и крепких князя 56, по двое с каждой стороны, в белых дамастовых кафтанах, в шапках из рысьего меха и белых сапогах; на груди у них крестообразно висели золотые цепи. Каждый держал на плече серебряный топорик, как бы приготовившись ударить им. У стен кругом слева и напротив царя сидели знатнейшие бояре, князья и государственные советники, человек с 50, все в очень роскошных одеждах и высоких черных лисьих шапках, которые они, по своему обычаю, постоянно удерживали на головах. В пяти шагах от трона вправо стоял государственный канцлер. Рядом с престолом великого князя направо стояла золотая держава, величиною с шар для игры в кегли, на серебряной резной пирамиде, которая была высотою в два локтя. Рядом с державою стояла золотая чашка для умывания и рукомойник с полотенцем, чтобы его царское величество, как послы приложатся к его руке, снова мог умыться.

Его царское величество только христианам дозволяет целовать ему руку, но отнюдь не турецким, персидским и татарским послам. Поссевину это мытье рук очень не нравится; он говорит: “quod quasi ad expiationem soleat abluere” (“точно для искупления греха он умывает свои руки”). Так как это умывание происходит в присутствии столь многочисленных вельмож, которые этим обрядом еще более утверждаются в ненависти к правоверующим своим единоверцам христианам, то он полагает, что другие христианские князья должны бы указать московиту на неуместность этого обряда и дать ему понять, что они не будут более присылать послов, пока он не откажется от этого постыдного обмывания. Об этом можно прочесть в книге Поссевина “De rebus Moscoviticis”.

Итак, когда послы с должною почтительностью вошли, они сейчас же были поставлены против его царского величества, в десяти от него шагах. За ними стали их знатнейшие слуги, справа же два наших дворянина с верительными грамотами, которые все время держались в протянутых вверх руках. Великокняжеский переводчик Ганс Гельмес стал с левой стороны послов. После этого его царское величество сделал знак государственному канцлеру и велел сказать послам, что он жалует их — позволяет поцеловать ему руку. Когда они, один за другим, стали подходить, его царское величество взял скипетр в левую руку и предлагал каждому, с любезною улыбкою, правую свою руку: ее целовали, не трогая ее, однако, руками. Потом государственный канцлер сказал: “Пусть господа послы сообщат, что им полагается”. Начал говорить посол Филипп Крузиус. Он принес его царскому величеству приветствие от его княжеской светлости, нашего милостивейшего князя и государя, с одновременным выражением соболезнования по поводу смерти патриарха: его-де княжеская светлость полагал, что Бог еще сохранит ему жизнь по сию пору; оттого-то и на его имя была отправлена грамота, которую они, послы, наравне с обращенною к его царскому величеству, ныне намерены передать с достодолжною почтительностью. После этого послы [52] взяли верительные грамоты и направились к его царскому величеству, сделавшему знак канцлеру, чтобы тот принял грамоты.

Когда послы опять отступили назад, его царское величество снова подозвал знаком государственного канцлера и сказал, что ему отвечать послам. Канцлер от царского престола прошел пять шагов по направлению к послам и сказал: “Великий государь царь и великий князь (и прочее) велит сказать тебе, послу Филиппу Крузиусу, и тебе, послу Оттону Брюггеману, что он вашего князя герцога Фридерика грамоту принял, велит ее перевести на русский язык и через бояр на нее дать ответ, герцогу же Фридерику он напишет в иное время”. Читая по записке титулы великого князя и его княжеской светлости, канцлер обнажал голову, а потом сейчас же снова надевал шапку. Позади послов была поставлена скамейка, покрытая ковром; на нее послы, по желанию его царского величества, должны были сесть. Потом канцлеру ведено было сказать: “Его царское величество жалует и знатнейших посольских слуг и гофъюнкеров, дает им облобызать свою руку”.

Когда это было сделано, его царское величество немного приподнялся на троне и сам спросил послов в таких словах: “Князь Фридерик еще здоров?” 57. На это был дан ответ: “Мы, слава Богу, оставили его княжескую светлость, при нашем отбытии, в добром здравии и благоденствии. Бог да пошлет его царскому величеству и его княжеской светлости и в дальнейшем здоровья и счастливого правления”.

После этого выступил гофмейстер великого князя, прочел список княжеских подарков, которые тотчас же были внесены и держаны на виду, пока канцлер не кивнул, чтобы их вновь вынесли. Затем канцлер продолжал говорить и сказал: “Царь и великий князь всея России и государь и обладатель многих государств пожаловал господ послов, дал им говорить далее”. Послы, после этого, в силу капитуляций по персидским делам, заключенных между его королевским величеством шведским и его княжескою светлостью шлезвиг-голштинским, просили тайной аудиенции, одновременной с шведскими господами послами.

На это его царское величество велел спросить, как поживают послы, и передать им, что он жалует их сегодня кушаньем со своего стола. После этого господа послы были выведены теми же двумя боярами, которые раньше ввели их. Мы, с приставами и стрельцами, в прежнем порядке, отправились опять верхами домой,

Вскоре после этого прибыл великокняжеский камеръюнкер, некий князь 58, высокий, осанистый мужчина, в великолепном платье, верхом на красиво разукрашенной лошади. За ним следовали много русских. Они должны были, от имени его царского величества, угостить послов. Некоторые из людей князя накрыли стол длинною белою скатертью и поставили на нее серебряную солонку с мелко натертой солью, две серебряных кружечки с уксусом, несколько больших бокалов или чар, чаши для меду диаметром в 1 1/2 четверти (три из [53] чистого золота и две серебряных), длинный нож и вилку.

Великокняжеский посланец сел вверху стола и попросил послов сесть с ним рядом. Наши гофъюнкеры прислуживали за столом. Посланец велел поставить перед послами три больших бокала, наполненных вином Аликанте, рейнским вином и медом, и приказал затем подавать на стол в 38 большею частью серебряных, но не особенно чистых больших блюдах, одно за другим, всякие вареные и жареные, а также печеные кушанья. Если не было места, то ранее поставленное опять убиралось. Когда последнее блюдо было подано на стол, князь поднялся, стал перед столом, кивнул послам, чтобы и они стали перед столом, и сказал: “Вот кушанья, которые его царское величество, чрез него, велел подать великим голштинским послам: пусть они ими угощаются”. После этого он взял большую золотую чашу, наполненную очень сладким и вкусным малиновым медом, и выпил перед послами за здоровье его царского величества. После этого он и послам и каждому из нас дал в руки по такому же сосуду с напитками, и мы все вместе должны были их выпить. Один из нас, стоявший несколько поодаль от него и не могший, из-за множества народа, стоявшего вокруг, получить чашу из его рук, хотел, чтобы чаша была ему передана через стол. Князь, однако, не позволил этого, кивнул ему, чтобы он вышел из-за стола, и сказал: “Стол теперь знаменует собою стол русского императора 59: никто не смеет становиться за ним, но следует стоять перед ним”.

За первым тостом 60, подобным же образом воспоследовал тост за его княжескую светлость, нашего милостивейшего князя и государя, в таких словах: “Бог сохранит князя Фридерика в долговременном здоровье и даст, чтобы он и его царское величество пребыли во все времена в добром единении и дружбе”. Наконец, пили круговую и за здоровье молодого принца, государя наследника его царского величества.

После этого они опять сели за стол: пили еще несколько чаш вишневого и ежевичного меду. Послы подарили посланцу позолоченный бокал в 54 лота. Он велел его нести перед собою и опять верхом отправился в Кремль, где он показал великому князю, что им было получено. У них существует такой обычай, что все принятые в подобных случаях от чужеземцев подношения, равно как и подарки, полученные посланцами к чужим государям, должны быть, по возвращении, показаны великому князю. Тиранический великий князь Иван Васильевич иной раз даже присваивал и задерживал у себя эти подарки, как рассказывает Герберштейн в своих “Rerum Moscoviticarum commentarii”.

20 августа наши приставы опять пришли к нам и сообщили: “Его царское величество жалует нас: дозволяет выходить. Город нам открыт. Буде угодно ехать верхом, нам будут доставлены лошади. Разрешено также шведским послам и их людям приходить к нам, а нам к ним”. Это было большое чудо: ведь у московитов раньше существовал обычай, что никто ни из послов, ни из людей их, пока они находились в Москве, не [54] смел выходить один. Даже если им приходилось справлять что-либо нужное вне дома, то и тогда стрелец должен был сопровождать их. Нам же из особого благорасположения, как и шведам, дана была эта свобода выходить без сопровождения стрельцов.

Когда русские услыхали, что наши господа охотно посетили бы шведских господ послов, то, на третий день после этого, пришли к нам приставы с великокняжеским подшталмейстером, привели 6 лошадей его царского величества и проводили наших послов к господам шведам. После этого мы зачастую сходились, не встречая ни малейшего противоречия со стороны русских.

23 того же месяца господа послы пригласили к себе в гости нескольких добрых друзей из числа немцев и, между прочими, лейб-медика и аптекаря его царского величества. Когда, однако, эти последние попросили канцлера о позволении, им было отказано с запретом в течение трех дней заходить к нам. Дело в том, что русские еще не успели, как это у них принято, произвести расценку княжеских подарков. А так как среди подарков находилась химическая аптека, то медик и аптекарь были привлечены к участию в расценке.

24 того же месяца прибыл к Москве вышеупомянутый Аренд Спиринг, главноуправляющий ведомством торговых налогов в Лифляндии. Русские сначала не хотели ввести его с обычным великолепием, как посла. Когда, однако, другие шведские послы на это обиделись и стали возражать, то русские все-таки, в конце концов, послали ему навстречу за город пристава, чтобы тот принял и ввел его.


Комментарии

1. Глава 2. Первую главу 1 книги мы не переводим, так как в ней заключается лишь общее рассуждение о пользе путешествий в чужие страны.

2. Фридерик. Так в русских документах именуется Фридрих III, из шлезвиг-готторпской линии герцогов шлезвиг-голштинских. Он правил с 1616 по 1669 г. Приводимый в книге титул его целиком входит в настоящее время в российский императорский титул, в который его внес император Петр III. Родство дома Романовых с готторпским домом выясняется из следующей родословной:

Герцог Фридерик (Фридрих III)
Христиан Альбрехт (1669—1694)
Фридрих IV (1694-1702)
Карл Фридрих (1702—1739) Анна Петровна
Карл Петр Ульрих (Петр III Феодорович).

3. Крузиуса, Крузиус, Крузеншерна, Крузенштерн, родился ок. 1698 г., ум. 10 апр. 1676 г. в Ревеле. В издании 1647 года напечатано написанное им латинское стихотворение “Ad lektorem” (к читателю) с похвалою Олеарию.

4. милостью его королевского величества шведского, т. е. короля Карла Густава шведского. Об этом “Dictionnaire” J. Chauferie, 1753, III, s. v. Olearius, not.

5. Отто Бругман. Он именуется ниже все время Брюгманом или Брюггеман(н)ом. Это был купец из Гамбурга. О судьбе его сказано в введении.

6. Готторпа. У Олеария все время Gottorff. Форма, принятая в переводе, более привычна и известна.

7. Травемюнде. Это — гавань Любека у устья р. Траве.

8. корабельщика иначе говоря, шкипера (Scchifter).

9. Венделин Зибелист иначе Сибелист. Он известен и по русским документам. В издании 1647 г. напечатана латинская вводная его заметка, поясняющая разнообразие материала в книги и особую милость царя к голштинцам.

10. ластов масла. Last — мера, равная 120 пудам.

11. крестинного подарка. Неясно, к какому это относится событию. В 1647—1656 гг. Борнгольм был датским; с 1525 по 1576 г. остров, по договору, управлялся любекцами.

12. реке Эмбек. Beck по-нижненемецки то же, что Bach. Поэтому Embeck-Эмбах (Embach), как река эта обыкновенно называется.

13. геермейстерами. Heermeister— глава провинции рыцарского ордена.

14. Магнус. супруг княжны Марии Владимировны, принц датский, вассальный король ливонский.

15. тиран. Обычное у Олеария и у других писателей XVII в. наименование Иоанна IV Грозного.

16. его королевского величества шведского. Карла Х Густава, правившего с 1654 по 1660 г.

17. университет дерптский (юрьевский); учрежден Густавом Адольфом шведским.

18. гофгерихт. высший (собственно придворный) суд в Ливонии.

19. информатора и гофмейстера, т. е. учителя и дворецкого.

20. ради известных причин. Обычный у Олеария оборот, когда дело касается дипломатической сущности посольства или причин, которые он не желает излагать.

21. Павел Флеминг известный поэт (1609—1640), один из наиболее видных лириков XVII в.

22. зесслинга. Зессдинг или зексдинг (Sessling, Sechsling) — монета в 6 пфеннингов.

23. мейссенской монете. Эта ссылка Олеария на мейссенскую монету объясняется многолетним его пребыванием в Саксонии, частью которой является Мейссенская земля.

24. Васильевича. Имя в подлиннике указано лишь буквою N, фамилия совсем не указана. Что это за боярин, живший на шведской территории, определить трудно.

25. перед Лейпцигом. Известная битва при Брейтенфельд.

26. Hиe на реке Неве, на месте нынешней Охты.

27. Нотебург точнее Нётебург (Noteburg), ныне Шлиссельбург.

28. 53°30’. Так напечатано во всех изданиях Олеария. Цифра эта неправильна. В числе опечаток при изд. 1656 указано, что вм. 53°30' следует читать б3°80'.

29. его королевским величеством Густавом Адольфом, в Смутное время. Это — погрешность; нужно “ея королевским величеством”, так как с 1632 по 1664 г. в Швеции королевою была Христина, дочь Густава Адольфа, при регенте Акселе Оксеншерна.

30. Лаве. По столбовскому договору граница с Швецией шла “Ладожским озером в устье реки Лавуи, а от устья реки Лавуи, рекою Лавуи, вверх до раздвою рек” и т. д.

31. его величество король шведский. Необходимо исправить; ее величество королева шведская (Христина).

32. Крекшин. Фамилия восстановлена по русским документам; в подлиннике Kareckschin.

33. Никольского на Волховской губе. Переведено предположительно, В подлиннике: Nawolkus Konski. Возможно, что это — Медведский Николаевский монастырь, упраздненный в 1704 г.

34. шиллинга. Шиллинг Олеарием всегда приравнивается копейке, а рейхсталер — полтиннику.

35. про великого государя и царя Михаила Феодоровича. Жаль, что Олеарий не записал песни; про царя Михаила песен сохранилось мало.

36. Ильмер-озером. В подл. Ilmer-See. Форма “Ильмер” для Ильменя встречается и в наших летописях.

37. Николы на Посаде. В подл. Nepostiza. “На посаде” назывался Николаевский Староладожский монастырь. Может быть, правильнее предположить в данном месте упоминание Николаевского-Гостинопольского монастыря.

38. Городище. Городище, как и нижеупоминаемые Сольца (Сельцо), Грузине (позднейшее имение гр. Аракчеева), Высокая (Высокое-Прилуки), Кречевица (Кречевицкие казармы), существуют поныне.

39. в Бронницах. Это старинное село в Новгородской губернии, известное с XIII в. картину конечно, икону.

40. Красные Станки. Это и следующие наименования местностей (нын. город Крестцы, села Яжелбицы, Зимогорье, город Волочек, или Вышний Волочек, село Коломенское, или Коломна, Будово и т д.) имеются по ею пору.

41. Фукса… Шарльса. Это фамилии иностранных офицеров на русской службе. В “Книгах разрядных” (1855, II, 497), упоминается “полковник Самойло Шарль” или “Самойло Шарль Дееберт”.

42. очень большой широкий камень. Ср. соответствующее изображение и текст в “Альбоме” Мейерберга.

43. русский князь. О князе этом ниже рассказывается, как он рассердился, будучи принят за крестьянина.

44. Медной. Ныне Медное между Тверью и Торжком, на Тверце.

45. епископская. Вернее архиепископская.

46. Николы Нахимского. Никольское село у реки Химки,

47. два пристава. “Встречали послов за городом, за Тверскими вороты, и в приставах у них были Андрей Васильев сын Усов, да подьячей Богдан Обобуров”. (“Дворц. разр.” II, 391). Ниже приведено лишь имя и отчество подьячего.

48. императорского. У Олеария неоднократно царь именуется императором.

49. провизия. Это так называемые: “государева жалованья корм и питье”, бесплатно отпускавшиеся послам.

50. в некое село на паломничество. “Слушал государь заутреню у Рожества Богородицы, а обедню у Екатерины Христовы мученицы... после обеда ходил государь с сыном своим государевым с царевичем, с князем Алексеем Михайловичем, в аптекарский сад” (“Выходы государей царей”, стр. 36).

51. под Смоленском при сдаче Шеина.

52. Подарки были. В сохранившихся рукописях посольского приказа упоминаются некоторые из этих подарков:

1. “жеребец немецкой темнокарей”, “наузжен на немецкую стать”.
2 и 3. “жеребец да конь серые”.
4. “узда с вожжами и с наперстью, оправлено серебром с каменем”.
5. “крыж золот с каменем”.
6. “аптека гебанова дерева, оправлена золотом с камени”.
7. “кружка хрустальная, оправлена золотом с каменем”.
8. “зеркало, оправлено серебром”
9. “шкатула мудрая с боевыми часы”.
10. “посох серебрян, а в нем часы солнечные и трубка зрительная, во что в даль смотрят”
11. “боевые часы”.

53. два командированные. Князь Никита Никитич Гагарин и дьяк Михаиле Данилов.

54. Ганс Гельмес именуется то Helms, то Helm-es.

55. аудиенц-зал. По “Дворц. разр.” (II, 392), “золотая подписная палата”.

56. четыре молодых и крепких князя. Кн. Фед. Андр. Телятевский, Вас Вас. Бутурлин, кн. Вас. Богд. Волконский, Степ. Вас Телепнев.

57. “Князь Фридерик еще здоров?”. Эта фраза у Олеария приведена, в транскрипции, по-русски: “Knees Frederick jescho sdoroff?” По русскому рукописному церемониалу: “...И государь спросит про голстенского князя, а молыть: “Голстенской Фридерик князь по здорову ли?” Олеарий записал слова неточно.

58. некий князь. Это не был князь. По русским документам, “августа в 19 день государь... велел стольнику Микифору Сергеевичу Собакину ехати со столом...”.

59. стол русского императора. В подлиннике: “des Russischen Kaysers Tafel”. Известно, что еще в. кн. Василий III именовался иногда у иностранцев императором.

60. за первым тостом. Русский текст второго тоста по рукописи посольского архива: “Чаша Фредерикуса, князя голстенскаго, чтоб он здоров был и к царскому величеству был приятен и любителей”.

Текст воспроизведен по изданию: Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию. М. Русич. 2003

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.