Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

НИЗАМ АЛ-МУЛЬК

КНИГА О ПРАВЛЕНИИ

СИАСЕТ-НАМЕ

|38| Глава шестая.

О казиях, хатибах, мухтасибе и успешности их дел.

Следует знать дела казиев государства каждого в отдельности. Надо беречь при деле каждого из них, кто учен, воздержан, наиболее честен, кто же не таков, следует смещать и сажать более достойного. Каждого из них пусть обеспечат в достаточной степени ежемесячным вознаграждением, дабы не было причины для него совершать вероломство. Это дело — важное и тонкое, ибо они властвуют над кровью и имуществом мусульман. Если кто вынесет приговор и даст решение по невежеству, алчности или лицеприятию, другим судьям не следует тот плохой приговор подписывать, а уведомить о сем государя; то лицо следует сместить и наказать. Чиновникам же следует заботиться о силе казия, поддерживать его авторитет. Если кто, будь он самым могущественным, покажет высокомерие, не явится на суд, его следует заставить присутствовать силой и неволей. Сподвижники пророка, да будет над ними благословение и мир божий! отправляли правосудие в свое время лично, никому другому не поручали, чтобы проистекло из этого одна правда, никто не мог бы уклониться от правосудия. Во все времена, от времени Адама и до наших дней, у всякого народа, во всяком царстве существовало правосудие, действовала справедливость, пеклись о правильности дел, чтобы сохранить государство,

Рассказ относительно этого. Передают, что был такой обычай у царей Аджама; в дни Михрджана и Науруза 82 государь делал общий прием, никому не было запрещения. За несколько дней он приказывал всенародно провозглашать: “приготовьтесь к такому-то дню”; каждый успел устроить свои дела. 83 Когда приходил [45] назначенный день царский глашатай вставал за воротами базара и кричал: “Если кто помешает в этот день нуждающемуся, царь не станет печься о крови того человека”. Затем царь брал заявления от людей, |39| складывал их около себя, проглядывая по одному. Если случалось, что было заявление, в котором заключалась жалоба на самого царя, царь вставал, сходил с трона и, требуя правосудия, опускался на колени перед главным мубадом, 84 что значит на их языке судья судей, и говорил: “Прежде всех решений разреши дело этого человека со мною, не проявляя ни лицеприятия, ни предпочтения”. Тогда объявлялось: “У кого существует тяжба к царю, все садитесь на одну сторону, ибо ваши дела будут первыми”. Потом царь говорил мубаду: “Нет большего греха перед всевышним, чем прегрешения государей; за благодеяния, оказанные им всевышним, они обязаны оберегать народ, творить справедливость, укрощать притеснителей. Если шах несправедлив, то и все войско будет несправедливо; люди забудут бога, окажутся неблагодарными за благодеяния; их постигнут забвение и гнев божий; не пройдет много дней, как мир разрушится, а они за злосчастие своих преступлений все будут убиты, переведутся цари в том доме. О, мубад, знающий бога! берегись пристрастия ко мне, чего бы всевышний не потребовал с меня, с тебя спрошу, это — на твоей ответственности”. После мубад судил; если в споре между царем и истцом, последний оказывался правым, он давал ему удовлетворение; если кто предъявлял ложные притязания к царю и не имел доказательств, то мубад приказывал подвергнуть его суровым наказаниям, каким должен подвергаться всякий, кто выискивает пороки в царе и государстве, проявляя свою дерзость. Когда царь оканчивал с тяжбой, он снова возвращался на трон, возлагал на голову корону и обращался к благородным и приближенным; “Я начал с самого себя, дабы у вас прекратилась страсть к притеснению кого-либо. Итак, удовлетворите теперь всякого, кто обижен вами”. В этот день тот, кто был ближе к царю, становился дальше; кто был сильнее, становился слабее. Так было от времени Ардашира до дней Иездеджерда. 85 Иездеджерд изменил обычаи предков, ввел правило чинить |40| в мире несправедливость, положил плохие законы. Люди впали в нечестие, распространились ненависть и проклятие. Вот в его [46] ставку вбежал неожиданно неоседланный конь; конь был таких статей, что находившиеся там благородные признали его превосходным; все старались схватить его, но никто не мог схватить, пока конь не подошел к Иездеджерду и не встал тихо у дверей ставки. Иездеджерд сказал: “Встаньте поодаль! Это — подарок, который посылает мне всевышний”. Затем он поднялся, тихонько подошел к коню, схватил его за гриву, погладил рукой по морде, а потом точно так же ниже, по спине. Конь не двигался, был совершенно спокоен. Иездеджерд, потребовав седло и узду, взнуздал его, положил седло, туго затянул подпругу и только что собирался перекинуть подхвостник, как конь вдруг лягнулся, ударил eго в сердце, убил на месте и умчался вон. Никто не мог его схватить, никто не знал откуда он пришел и куда делся. Люди сошлись на том, что это был посланный всевышним ангел, чтобы освободить их от притеснений. 86

Рассказ в том же смысле. Рассказывали, что Умара сын Хамзы сидел в собрании халифа Васика в день разбора жалоб на обиды. Один человек поднялся и сказал, что он потерпел притеснения от Умара, пожаловался на него: “Он захватил мой земельный участок насилием”. Повелитель правоверных приказал Умара: “Встань против истца и предъяви свои доказательства”. Умара ответил; “Я — не противник ему. Если его земельный участок находится у меня, я отдаю ему. Я не встану с того места, которым удостоил меня халиф, посадив на него, и не могу нанести урона своему сану и чину из-за какого-то земельного участка”. Все вельможи одобрили его высокое великодушие. 87

Да будет известно государю, что следует творить суд лично, выслушивая обе стороны. Когда государем является тюрок, тазик, или лицо, которое не знает арабского, не читает постановлений шариата, волей-неволей является нужда в заместительстве, дабы вести дела вместо него; потому все казии являются заместителями |41| государя. Надо, чтобы государь создавал казиям авторитет, надо, чтобы у них было в совершенстве содержание и сан, потому что они заместители, от него имеют знаки достоинства, они — чины государя, вершат его дело. То же самое относительно хатибов, которые совершают молитву в соборных мечетях. Следует [47] выбирать людей богобоязненных, знающих наизусть коран, так как молитва — дело важное. Молитва мусульман зависит от молитвы предстоятеля; когда порочен намаз имама, порочен намаз тех людей. Также следует назначать в каждый город мухтасиба, 88 чтобы он проверял точность весов и установленные цены, наблюдал за торговлей, чтобы все было правильно. Пусть мухтасиб надзирает за всем, откуда бы что ни привозили и ни продавали на базарах, чтобы не происходило подделки, чтобы были точны гири; пусть мухтасиб применит разрешение на дозволенное и запрещение на недозволенное. Государь и государевы чины должны содействовать тому, чтобы он пользовался значением, это является одним из правил господства, показателем благоразумия, а если бедняки впадут в несчастие, люди базаров будут покупать и продавать, как хотят, одолеет роскошество, станет явным разврат, потеряют значений предписания шариата. Это дело всегда приказывали исполнять одному из приближенных, то ли государеву слуге, то ли старому тюрку; 89 он не делал снисхождения и его боялись равно как знать, так и простой народ. Все дела шли согласно справедливости, законы ислама были крепки, как вот приведено в этом рассказе.

Рассказ относительно этого. Рассказывают: султан Махмуд всю ночь пил вино с приближенными и надимами, опохмелялся. Али Нуштегин и Мухаммед Араби, 90 которые были сипах-саларами 91 Махмуда, присутствовали на этом собрании, пили вино всю ночь, бодрствовали. 92 Когда день уже подошел ко времени завтрака, Али Нуштегин захмелел, бодрствование и излишество в вине произвели на него свое действие. Он попросил разрешения у Махмуда отправиться к себе домой. Махмуд сказал: “Неудобно ехать тебе при ясном дне в таком виде. Отдохни здесь до дневного намаза, потом протрезвеешь и отправишься. А не то мухтасиб увидит тебя в таком состоянии и накажет, твое достоинство потерпит поношение, я буду печалиться, а сказать ничего не смогу”. Али Нуштегин был сипах-саларом над пятьюдесятью тысячами человек; он был отважен, герой своего времени, его оценивали как тысячу человек, он и не допускал, что мухтасиб может подумать о чем-нибудь таком. Он сделал гордый вид 93 и сказал: “А я все-таки поеду”. |42| Махмуд сказал: “Тебе виднее; пустите, чтобы он ушел”. Али [48] Нуштегин сел верхом, отправился в свой дом в сопровождении великого поезда из конницы гулямов и слуг. Мухтасиб его увидал. Он был с сотней всадников и пехотинцев. 94 Увидав Али Нуште-гина этаким пьяным, он приказал, чтобы его сняли с лошади, спешился сам и побил его собственной рукой без всякого снисхождения, так что тот землю кусал. Свита и войско смотрели на это и никто не осмелился даже двинуть языком. Этот мухтасиб был из государевых слуг, старый тюрок, имевший большие заслуги. Когда он удалился, Али Нуштегина отнесли домой; он твердил всю дорогу: “Со всяким, кто ослушается султана, будет то же самое, что со мной”. На другой день Али Нуштегин, обнажив спину, показал ее Махмуду, — она была вся в ссадинах. Махмуд засмеялся и сказал: “Сделай зарок, никогда не выходить из дому пьяным”. Когда порядок царства и законы управления заложены крепко, дело правосудия идет таким образом, как было упомянуто.

Рассказ. Я слыхал, что в Газнине хлебопеки позакрывали двери лавок и не стало хлеба. Пришельцы и бедняки попали в тяжелое положение, пришли с челобитной ко двору и пожаловались султану Ибрахиму. Тот приказал позвать всех, сказал: “Почему вы задерживаете хлеб?” Сказали: “Всякий раз как в этот город привозят пшеницу и муку, их покупают твои хлебники и кладут в амбар. Говорят, таков приказ”. Они не допускают, чтобы мы купили хоть один ман муки”. Султан приказал привести придворного хлебопека и бросить его под ноги слона; когда он умер, его прикрепили к клыкам слона и пронесли по городу, всенародно провозглашая: “Сделаем так со всяким из хлебников, кто не откроет двери у лавки”; затем пустили в оборот его склад. К вечернему намазу в каждой лавке оставалось еще пятьдесят ман хлеба, а никто не покупал. 95

Глава седьмая. |43|

О разузнавании о делах амиля, казия, шихнэ, раиса и условиях управления. 96

Пусть посмотрят в каждом городе, нет ли там кого усердного в вере, богобоязненного, не корыстолюбивого, пусть скажут ему: “Благополучие этого города и округи возложили на твою ответственность. То, что всевышний спросит с нас, мы с тебя спросим. Надо, чтобы ты знал дела амиля, казия, мухтасиба и народа, малого и великого, чтобы расспрашивал, доводил до нашего сведения, указывал бы тайно и явно, дабы мы приказали, что будет необходимо. Так мы приказываем''. Если лица, соответствующие своими качествами, откажутся, не примут этого доверия, необходимо их вынудить, приказать неволей.

Рассказ. Говорят, что эмир Абдаллах сын Тахира 97 был справедливым эмиром. Его могила в Нишапуре — место поклонения; всякий, кто что-нибудь попросит у его могилы, получит. Он всегда поручал выполнение должностей людям набожным, подвижникам, не занимался своекорыстием, а только заботился, чтобы были собраны законные налоги и народ не претерпел бы мучений. 98

Рассказ. Однажды Абу-Али ад-Даккак вошел к эмиру Абу-Али Илиасу, который был сипах-саларом и наместником Хорасана. 99 Этот Абу-Али Даккак опустился перед ним на колени. Абу-Али Илиас попросил: “Дай мне совет”. Сказал: “О, эмир! я спрошу у тебя кое-что, ответишь ли без притворства?” Сказал: “Отвечу”. Спросил: “Скажи мне, что ты более любишь, золото или врага?” [50] Ответил: “Золото”. Сказал: “В таком случае, почему ты оставляешь здесь то, что больше любишь, а врага, которого не любишь, захватываешь с собою на тот свет”. Абу-Али Илиас прослезился; он сказал: “Добрый совет ты мне дал! вся мудрость и польза двух миров получилась для меня в этой речи. Ты пробудил меня от сна беспечности”.

|44| Рассказ в том же смысле. Говорят, что у султана Махмуда Гази было некрасивое лицо; оно было желтое. 100 Когда опочил его отец Себуктегин, он начал царствовать и ему подчинился Хиндустан; однажды ранним утром он сидел в отдельных покоях на молитвенном коврике и совершал намаз, — а перед ним были положены зеркало, гребень и стояли два придворных гуляма, а в покои вошел его вазир Шамс ал-Куфат, Ахмед сын Хасана, приветствовал его в дверях покоя. Махмуд сделал знак головой, чтобы тот присел. Освободившись от чтения молитв, 101 Махмуд облачился в каба, надел на голову кулах, взглянул в зеркало, поглядел на свое лицо, улыбнулся и спросил Ахмеда сына Хасана: “Знаешь, о чем я сейчас думаю?” Ответил: “Владыка лучше знает”. Сказал: “Опасаюсь, что люди не любят меня из-за того, что мое лицо некрасиво. Обычно народ более любит государя с красивым лицом”. Ахмед сын Хасана сказал; “О владыка! соверши одно дело и тогда тебя полюбят более, чем жену и ребенка, более, чем свою душу и по твоему приказу пойдут в огонь и в воду”. Спросил: “Что надо сделать?” Сказал: “Сочти золото за врага и тотчас народ сочтет тебя за друга”. Махмуду понравилось, и он сказал; “В этих словах тысяча смыслов и полезностей”. Потом он отверз свои руки для даров и благодеяний, миряне полюбили, стали превозносить его, он совершил великие деяния, одержал большие победы; он пошел в Сумнат, захватил его, двинулся на Самарканд, пришел в Ирак. Однажды он сказал Ахмеду сыну Хасана: “С тех пор, как я отнял руки от золота и тот и этот мир достались мне в руки”. До него не было наименования султан. Махмуд был первым лицом, который во времена ислама назвал себя султаном, 102 а уж после него это стало обычаем. Он был справедливым государем, любил науку, был щедрым, неусыпным, с чистой верой, воителем. Время — прекрасно, когда существует правосудный государь. [51]

Предание. В предании говорится, что пророк — да будет над ним божье благословение! — сказал: “правосудность — слава мира и сила султана, в ней — благоденствие простого народа и знати, войска и народа; она — мерило всех добрых дел. Поистине, сам бог |45| ниспослал это списание и в нем равновесие”. 103 Наиболее достойным является тот, чье сердце — вместилище справедливости и чье жилище — место успокоения верующих, разумных, опытных, искренних и мусульман”.

Рассказ. Фузейл сын Иаза 104 сказал: “Если бы мои молитвы были угодны, ни о чем не молил бы как за справедливого султана, ибо его благо — благо рабов и процветание мира”.

Предание. В предании имеется от посланника — да будет над ним божье благословение и мир! — “справедливые на этом свете во имя бога, преславного и всемогущего, в день страшного суда будут на жемчужных кафедрах. 105

Государи всегда назначали на такие должности, ради справедливости и благополучия народа, людей воздержанных, богобоязненных, не корыстолюбивых, чтобы всегда они представляли дела в истинном свете, как вот сделал в Багдаде повелитель правоверных Мутасим.

Рассказ относительно этого. Это было так. Ни у кого из халифов, потомков Аббаса, не было такого правления, грозной мощи, столько снаряжения и припасов, как у Мутасима. 106 Он имел столько рабов-тюрок, сколько никто не имел. Говорят, что он имел семьдесят тысяч рабов-тюрок. Многих из своих гулямов он возвысил, возвел в чины эмиров. Он постоянно говорил: “Нет лучшего слуги, чем тюрок”. И вот случилось: один эмир позвал своего управляющего и сказал: “Не знаешь ли в Багдаде кого из людей города или базара, кто бы мог одолжить мне динаров пятьсот для одного важного дела. А после сбора урожая я возвращу обратно”. Управляющий пораздумал, вспомнил об одном своем знакомце, который вел на базаре мелкую торговлю и обладал шестьюстами халифатских динаров, приобретенными им в течение долгого времени. Сказал:

“У меня есть один знакомый человек, он держит лавку на таком-то базаре и располагает такими деньгами. Быть может, пошлешь к нему кого-нибудь, позови его, посади на хорошее, почетное место, [52] обласкай, а затем поговори о деле, возможно, он и не откажет”. Эмир так и сделал. Он послал к нему: “Потрудись на короткое время, имею к тебе некое неотложное дело”. Этот человек собрался и отправился во дворец эмира, а у него с ним не было знакомства. |46| Когда он к нему пришел и приветствовал, эмир ответил на привет и, обернувшись к своим, спросил: “Это — такой-то имя рек?” Ответили: “Да”. Эмир встал, усадил его на лучшее место, затем сказал: “Я много слышал от людей о твоей доблести, добродетелях, честности и религиозности. Заглазно я очаровался тобою. Говорят, что на базарах Багдада нет честнее и добропорядочнее тебя. Надо, чтобы ты с нами чувствовал себя теперь непринужденно, вступил с нами в деловые отношения, считал наш дом своим домом, вошел бы с нами в дружбу и братство”. Эмир говорил, тот человек все кланялся, а управляющий приговаривал: “Точно так”. Затем через некоторое время принесли стол. Эмир усадил торговца вблизи себя, беспрестанно предлагал ему что-нибудь от себя, оказывал всякие любезности. Унесли стол, вымыли руки, народ разошелся, эмир сказал, обратившись к тому человеку: “Знаешь ты, зачем я тебя потревожил?” Ответил: “Эмир лучше знает”. Сказал; “Имей в виду, у меня в городе множество друзей, они не преминут выполнить любое указание, какое я ни дам им. Попрошу пятьдесят тысяч динар, — дадут, не пожалеют ни в каком случае; а все потому, что у них со мной было много всяческих дел и никогда никто не потерпел урона от общения со мною. Теперь же мне припало такое желание, чтобы между мною и тобой была дружба и братство, были бы установлены непринужденные отношения. И хотя у меня много готовых оказать кредит, следует, чтобы именно ты совершил со мною сделку динаров этак на тысячу на срок в четыре или пять месяцев. После урожая я все возвращу тебе и подарю еще набор одеяний. Мне известно, у тебя имеется столько и даже вдвое больше этого, ты не пожалеешь ради меня”. Человек по присущей ему стеснительности и добронравию сказал: “Эмиру — приказывать. Однако я не из тех лавочников, чтобы у меня случалось залеживаться тысяче—двум тысячам динаров, но так как высокопоставленным следует говорить только правду, то вот: весь мой капитал — шестьсот динаров, с которыми я оборачиваюсь на базаре, торгую, [53] да и это сколотил с трудностями, за долгое время”. Эмир сказал: “У меня в казнохранилище много полноценного золота, но все это не соответствует делу, что я имею в виду; я преследую этой сделкой цель дружбы. И к чему столько торговаться! Дай мне эти |47| шестьсот динар, получи расписку на семьсот динар со справедливым свидетельством, что после урожая я доставлю их тебе вместе с хорошим почетным платьем”. Управляющий сказал: “Ты еще не знаешь эмира, никого нет добропорядочнее среди столпов державы”. Человек ответил: “Повинуюсь, не жалею того, что имеется”. Взяли у человека золото. Когда пришел срок, указанный в обязательстве, дней десять спустя, этот человек пришел приветствовать эмира, но ничего не потребовал, а побыл с час и ушел. Так от срока прошло уже два месяца; более десяти раз он виделся с эмиром, но тот и вида не показал, что, дескать, он пришел ко мне просить или что мне следовало бы сделать что-нибудь. Когда этот человек убедился, что эмир уклоняется, он написал заявление и вручил в руки эмира: “Я нуждаюсь в том ничтожном золоте, от срока же прошло два месяца; если заблагорассудит, пусть укажет управляющему, чтобы тот вручил деньги сему слуге”. Эмир сказал: “Ты полагаешь, что я небрежен к твоему делу. Не беспокойся, потерпи несколько деньков, так как я думаю о твоем золоте; запечатаю и пришлю тебе через своих доверенных”. Этот человек подождал еще два месяца, но не увидел снова никакого признака золота. Опять пошел во дворец эмира, подал заявление и снова никакой пользы. А от срока прошло уже восемь месяцев. Человек попал в беду, стал просить о ходатайстве людей города; не осталось ни одного вельможи, ни одного знатного, который бы не говорил с эмиром, не ходатайствовал; пятьдесят человек он привел от казия, но не мог доставить эмира к правосудию, тот и по ходатайству не дал ни одного дирхема. Так от срока прошло полтора года. Человек обессилел, уже соглашался отказаться от пользы, получить на сто динаров меньше причитающейся ему суммы. Ничто не помогало. Отчаявшись в высокопоставленных, пресытившись беготней, он обратился сердцем к всевышнему и отправился в мечеть. Совершив там несколько рикатов намаза, он пожаловался всевышнему, принялся плакать и умолять, говоря: [54] “Отче, помоги, удовлетвори меня правдой”. В этой же мечети находился один дервиш; он услыхал его плач и рыдания, сжалился над ним. Когда тот перестал молиться, дервиш спросил: “О, шейх? что случилось с тобою. Что ты так плачешь? Скажи мне”. Ответил: |48| “Какая польза говорить с людьми о том, что произошло со мной? Разве один бог, преславный и всемогущий, мне помощник”. Попросил: “Скажи же, так как ведь существуют средства”. 107 Сказал “О, дервиш? остался один лишь халиф, с которым я еще не говорил; я обращался ко всем эмирам, господам, казиям, — ничего не вышло; говорить с тобой совсем бесполезно”. Дервиш сказал: “Если не будет пользы, то и вреда тоже не будет. Не слышал ты, что мудрецы советовали: “тому, кто болен, надлежит говорить со всяким; может случиться, что он получит лекарство от самого ничтожного человека”. Расскажи мне свое дело, может случиться, что придет успокоение”. Человек сказал: “Правильно говоришь, пожалуй, будет хорошо, если я скажу тебе”. Затем он поведал ему все, что с ним случилось. Выслушав, дервиш сказал; “О, благородный человек? 108 Вот и нашлось облегчение твоему горю! а если не найдется — брани меня, что зря говорил со мной. Успокойся! Если поступишь так, как я скажу, получишь сегодня же свои деньги, — сказал, — отправляйся сейчас же в такой-то квартал, к мечети, что с минаретом, сбоку мечети имеется дверь, а за той дверью лавка, в той лавке сидит старик-портной, одетый в заплатанное, и портняжничает; перед ним сидят два мальчика и тоже кое-что шьют. 109 Ты подойди к старику, приветствуй его и расскажи свое дело; а когда добьешься своего, помяни меня в своей молитве. А в том, что я тебе сказал, ничуть не мешкай”. Человек вышел из мечети, раздумался сам с собой: “Удивительно! Вот я просил о ходатайстве эмиров и вельмож, чтоб они поговорили с моим врагом, и не вышло никакой пользы, несмотря на всю их настойчивость, а теперь он мне указал дорогу к старому беспомощному портному и говорит, что через него я достигну своей цели. Мне представляется все это чепухой, 110 однако, что делать? как бы то ни было, пойду, если выйдет хотя бы что-либо, не будет хуже того, что сейчас”. Вот он отправился, пришел к двери мечети, в ту лавку, поклонился старику, присел перед ним, немного подождал. [55]

Старик что-то шил, отложил работу, спросил у человека: “По какому делу ты пришел?” Человек рассказал ему свое дело с начала до конца. Когда портной узнал его дело, он сказал: “Всевышний нашими руками устраивает дела рабов своих. Мы поговорим о тебе с твоим супротивником. Надеемся, что всевышний все устроит, |49| и ты достигнешь своей цели. Прислонись к этой стене, посиди немного”. Затем он сказал одному из учеников: “Отложи иглу, встань и отправляйся во дворец этого эмира; когда придешь во дворец, присядь у дверей отдельных покоев, скажи любому, кто туда пойдет или кто выйдет оттуда, пусть передадут эмиру: “Здесь находится ученик такого-то портного, у него к тебе поручение”. Когда тебя позовут внутрь, поклонись и скажи: “Мой мастер приветствует тебя и просит сказать, что такой-то человек приходил к тебе жаловаться; он имеет на руках твое обязательство на сумму в семьсот динаров, от срока уплаты прошло уже полтора года. Хочу, чтобы ты возвратил этому человеку его золото целиком и полностью, удовлетворил его без всякого упущения. Быстро принеси мне ответ”. Мальчуган сейчас же поднялся и отправился во дворец эмира, а я остался в изумлении; ни один владыка не дает поручения своему рабу таким образом, как он послал эмиру через посредство слов мальчугана. Некоторое время спустя мальчуган возвратился и сказал мастеру; “Все сделал, исполнил поручение. Эмир поднялся с своего места и произнес: “передай мой поклон и привет хаджэ, скажи, что благодарю и сделаю так, как ты приказываешь: приду с поклоном, принесу с собой золото, попрошу извинения за поступок и при тебе передам золото тому человеку”. Не прошло и часа, как прибывает эмир в сопровождении одного стремянного и двух слуг; вот он сошел с лошади, сказал приветствие, поцеловал руку у старика-портного, сел против него, взял от одного из слуг мешок с деньгами, передал мне и промолвил: “Вот твои деньги! Не подумай, что я хотел присвоить твое золото. Упущение произошло не по моей воле, а из-за управляющих”. Он усиленно просил прощения, затем приказал слуге: “Пойди и приведи с базара пробирщика с весами”. Тот отправился, привел пробирщика; тот проверил золото, взвесил его, оказалось пятьсот халифатских динар. Эмир сказал: “Завтра как только вернусь [56] со двора, позову его, вручу остальные двести динаров, извинюсь |50| за происшедшее и удовлетворю; все так устрою, что завтра еще до полуденного намаза придет к тебе с благодарностью”. Старик сказал: “Эти пятьсот динар передай ему, сделай так, чтобы от своих слов не отказываться, завтра же доставь ему остальные”. Сказал: “Сделаю”, отдал золото, вторично поцеловал руку у портного и уехал. Я от удивления и радости не знал, что делать, протянул руку, схватил весы, отвесил сто динар, положил перед стариком и сказал: “Я ведь согласился получить от причитающейся мне суммы на сто динар менее; теперь по твоей милости получаю все целиком; я дарю тебе эти сто динар от чистого сердца”. Портной помрачнел лицом, нахмурился, вспыхнул от негодования и сказал: “Когда кто-либо из мусульман обретает спокойствие благодаря моим словам, освобождается от горя, я тоже чувствую себя удовлетворенным. Если бы я дозволил себе взять хоть одну крупицу из этого золота, я бы действовал по отношению к тебе еще более несправедливо, чем этот тюрок. Вставай и с полученными деньгами иди с миром. Если завтра не получишь двухсот динар, сообщи мне. А впредь, прежде чем вступать с кем-либо в деловые сношения, сначала узнай своего соучастника”. Я очень настаивал, но он так ничего и не взял. Я поднялся и, радостный, направился к себе домой. Ночь проспал со спокойным сердцем. На другой день, когда я сидел дома около полудня, за мною пришел один человек от эмира и сказал: “Эмир просит, чтобы ты побеспокоил себя на один часок”. Я встал и отправился. Увидев меня, эмир приподнялся, принял с почетом, усадил на лучшее место; затем, сильно побранил своего управляющего за проступок и приказал казначею: “Принеси мешок с деньгами и весы”; отвесив двести динар, он передал их мне. Я взял их, поклонился и встал, чтобы уйти. Он сказал мне: “Посиди немного”. Принесли стол. Когда мы поели, эмир сказал что-то на ухо одному из слуг, тот ушел, скоро вернулся и облачил меня в драгоценную одежду из диба, возложил на голову чалму из тканого золотом касаба. 111 Эмир спросил: “Ублаготворен ли ты полностью?” Я сказал: “Да!” Сказал: Тогда возврати мне расписку, затем отправься к тому старику и сообщи: “я добился своего права, ублаготворен и его оправдал”. Я сказал; “Так и сделаю, ведь он сам мне сказал: “повидай меня [57] завтра”. Я встал, вышел от него, пошел к портному и рассказал ему о случившемся. “Прими ты от меня теперь двести динар”, — но, сколько я ни уговаривал, он не согласился. Я встал и отправился в лавку. На другой день я изжарил ягненочка, несколько курочек и понес старику портному вместе с блюдом сладостей и сдобным хлебцем: “О, шейх, — сказал я, — если ты не хочешь взять золото, то прими в благодарность хоть эту еду, как приобретенную мною законным образом и тем порадуй меня”. Он ответил: “Согласен”, отверз руки, поел из моих кушаний, похвалил и дал ученикам. Затем я сказал старику: “У меня есть к тебе одно дело; если соблаговолишь ответить, я изложил бы”. Сказал: “Говори”. Я сказал; “Все вельможи и эмиры говорили с этим эмиром и ничего не добились. Как же случилось, что он послушался твоего слова и уступил, сейчас же сделал все, что ты сказал? Откуда к тебе такое почтение?” Он сказал: “Тебе неизвестно, что произошло между мною и повелителем правоверных”. Ответил: “Нет”. Сказал; “Так слушай, я расскажу”.

Рассказ. Сказал: “Вот уже тридцать лет, как я совершаю призыв правоверных к молитве с минарета этой мечети и занимаюсь ремеслом портного. Никогда я не пил вина, не занимался ни блудом, ни содомией. На этой улице есть дворец одного эмира. Однажды, совершив второй намаз, я вышел из мечети, направляясь в эту лавку и увидал: идет пьяный эмир и тащит силком молодую женщину, ухватив за чадру. Женщина кричала: “Помогите, мусульмане, я не какая-нибудь, я — дочь такого-то, жена такого-то. Все знают мою стыдливость и порядочность. Этот тюрок тащит меня силой, чтобы пораспутничать. Мой муж поклялся разводом, если я буду отсутствовать, 112 то я его лишусь”. Она рыдала, а никто не спешил ей на помощь, ибо этот тюрок был очень силен, Я закричал, но это было бесполезно, тюрок уволок женщину в свой дом. Под влиянием этого оскорбительного насилия я загорелся ревностью к вере и, потеряв терпение, пошел, собрал стариков квартала; 113 мы отправились к воротам дворца эмира, дабы совершить благое дело, 114 закричали: “Нет более мусульманства, если в городе Багдаде, рядом с халифом, берут прямо с дороги силком любую-женщину, тащат ее в свой дом, чтобы обесчестить. Выпускайте [58] эту женщину, а не то мы сейчас пойдем ко двору Мутасима и пожалуемся”. Услыхав наши возгласы, тюрок выскочил из ворот “своего дворца в сопровождении гулямов; те крепко нас побили, поломали нам руки и ноги. Увидав такое, мы побежали и рассеялись. Было время вечернего намаза. Совершили намаз. Наступила пора облачиться в ночные одежды. Сон не приходит ко мне от горести и негодования. Уже прошла половина ночи, а я все размышляю: “если должно произойти обесчещение, то оно уже произошло и помочь невозможно; хуже всего, что муж женщины поклялся развестись с ней, если она не будет находиться дома. Я же слыхал о пьяницах, что когда они пьянеют, то засыпают, а протрезвившись, не знают, сколько времени прошло от ночи. Мне следует так сделать: пойти на минарет и закричать: тюрок услышит, подумает, что уже день, оставит ту женщину, выпустит ее наружу; она же непременно должна пройти мимо двери мечети; я как прокричу намаз, скорей опущусь вниз, встану около двери мечети; когда она подойдет, я провожу ее до дома мужа, чтобы по крайней мере она не лишилась супруга”. Так я и сделал; взошел на минарет, прокричал. А Мутасим в это время еще бодрствовал. Услыхав не вовремя возглас, призывающий к намазу, он сильно разгневался и сказал: “Всякий, кто не вовремя призывает к намазу — смутьян; ведь, кто услышит, подумает, что уже наступил день, а как выйдет из дому, его схватит ночной дозор и он попадет в беду”. Затем он приказал слуге: “Пойди и скажи хаджибу ворот 115 от меня следующее; немедленно отправляйся и приведи ко мне этого муэдзина”. Я стоял у ворот мечети, поджидая женщину, и вижу — хаджиб ворот идет с факелом. Заметив меня, стоявшего у ворот мечети, он спросил; “Это ты кричал, призывая к намазу?” Сказал: “Да”. Спросил: “А зачем ты кричишь, призывая не вовремя на намаз; вот повелитель правоверных пришел в сильное недовольство, он разгневался на тебя и послал меня за тобою, чтобы проучить”. Я сказал: “Приказ его обязателен для всех людей на свете, причиной же моего несвоевременного призыва на намаз был один наглец”. Спросил: “Кто этот наглец?” Я ответил: “А это такое дело, о котором я не могу говорить ни с кем, кроме как с повелителем правоверных. Если окажется, что я кричал зря, призывая [59] к намазу, то я готов претерпеть всякое наказание, какое наложит на меня халиф”. Сказал: “Ну, отправимся к воротам дворца халифа”. Дошли до ворот дворца; там нас ждал слуга. Что я сказал хаджибу ворот, то сказал слуге. Тот отправился и передал халифу. Мутасим приказал ему: “Пойди и приведи его ко мне”. Меня привели к Мутасиму. Он спросил: “Почему ты призывал не вовремя к намазу?” Я рассказал происшествие. Выслушав, он сказав слуге: “Скажи хаджибу ворот, пусть он пойдет в сопровождении ста человек ко дворцу эмира имя-рек, приведет его ко мне, выпустит женщину и отправит ее в свой дом”. 116 Позови к воротам ее мужа и скажи: “Мутасим шлет тебе привет и предстательствует за эту женщину”. Быстро привести ко мне этого эмира”. Мне он сказал: “А ты побудь здесь некоторое время”. Через час эмира привели к Мутасиму. Только взглянув на него, он произнес: “Ax, ты такой-то и такой-то, разве ты видел с моей стороны какое-либо небрежение к мусульманской вере? Какой изъян проявился в мусульманстве в мое время правления? Я ли не тот, кто из-за мусульман попал пленником в Рум, снова выступил из Багдада, разбил румское войско, обратил в бегство кесаря, шесть лет разорял Рум, пока не разрушил и не сжег Константинополя; я до тех пор не вернулся, пока не основал мечети и не вывел тысячу людей из плена. Теперь благодаря моему правосудию, страху передо мной, волк и овца могут пить воду в одном месте. А у тебя хватает смелости силою схватить женщину, обесчестить ее, а когда люди пытаются совершать доброе дело, ты их избиваешь”. Он приказал: “Принесите мешок”. Эмира посадили в мешок, крепко увязали. Затем Мутасим распорядился, чтобы принесли палки для разбивания гяча и били бы ими, пока не измолотили его. Сказали: “О, повелитель правоверных! измолочены все его кости”. Он приказал бродить мешок в Тигр. Затем сказал мне: “О, шейх! знай, всякому, кто не боится бога, как не совершить дела, из-за коего он потерпит на том и на этом свете? Этот получил наказание, потому что совершил негодное. Тебе же отныне я приказываю: когда узнаешь о ком-либо, кто совершил притеснение, поступил несправедливо или оказал пренебрежение к шариату, следует таким же образом не во-время призвать к намазу; я услышу, |54| [60] позову тебя, расспрошу и поступлю с тем таким же образом, как б этой собакой, будь то мой сын или брат”. Затем он меня наградил и отпустил. Об этом случае знают все вельможи и придворные. Этот эмир отдал твои деньги не из уважения ко мне, а из-за страха перед палками и Тигром; если бы он опять совершил неправильность, я сделал бы призыв на намаз и с ним случилось бы то же самое, что с тем тюрком”. 117

Множество рассказов, подобных этому! Я вспомнил это количество затем, чтобы владыка мира знал, каковы всегда были государи, как они охраняли овец от волков, как оберегались от смутьянов, какую мощь они предоставляли вере, как дорожили ею и уважали ее.

Глава восьмая.

О разузнавании и осведомлении о делах веры шариата и тому подобном.

Государю следует изучать дела веры, исполнять обычаи веры, сунну и повеления всевышнего, применять их на деле, чтить вероучителей, доставлять им их прожиток из бейт ал-мал, уважать и ценить отшельников и подвижников. Государю также подобает один или два раза в неделю допускать к себе вероучителей, выслушивать от них то, что относится к выполнению божьей воли, слушать толкования к Корану, предания о посланнике, да будет над ним божье благословение и мир! — рассказы о правосудных государях. Пусть будет сердце свободным от мирского дела, пусть прикажет, чтобы, образовав две стороны, они вступали бы в прения, пусть переспросит все, что ему неведомо, а когда узнал, пусть сохранит в сердце. Если так будет в течение некоторого времени, то войдет в обычай; не пройдет много времени, как государь будет знать большинство законов шариата, толкований к Корану и преданий о посланнике, мир над ним! Они сохранятся у него в памяти. Откроется путь религиозных и мирских |55| дел. Он будет знать, что предпринимать и как отвечать, не собьет его с пути ни плоховер, ни еретик; он укрепится мнением и будет приказывать по правосудию и справедливости; пороки, прихоти и ересь исчезнут из его государства, его дланью будут выполнены великие деяния; в его время пресечется основа зла, порок и смуты, укрепится положение правильных людей, не останется смутьянов; в этом мире государь получит добрую славу, а в том и спасение, высокую степень и неисчислимое вознаграждение. И люди во время его правления будут больше стремиться к знанию. [62]

Предание. Ибн Омар — да будет доволен им господь! — говорит, что пророк — да будет мир над ним! — сказал: “У справедливых будут в раю дворцы из света. Они будут там со своими людьми и с теми, кто был под их рукой”.

Наилучшее, что может совершить государь, это — хранить истинную веру, так как государство, власть государя и вера подобны двум братьям; всякий раз, как в государстве происходят смуты, происходит также и порча веры, появляются еретики, смутьяны; а когда терпит ущерб дело веры, то колеблется и государство, смутьяны забирают силу, у государей теряется авторитет, появляется ересь, отступники приобретают силу.

Суфиан Саури 118 говорит: “Наилучший из султанов тот, кто часто общается с людьми знания и наихудший из людей знания тот, кто общается часто с султаном”. 119

Мудрец Лукман сказал: “Нет лучшего друга в мире для человека, чем возвышенное знание. Возвышенное знание лучше сокровищ, ибо сокровища следует беречь, а знание само тебя бережет.

Хасан Басри 120 — да будет над ним милость божия! — говорит: “Не тот мудрый, кто больше знает по-арабски и владеет большим числом изящных выражений и слов арабского языка; мудрец тот, кто сведущ в каждом знании”.

Для сего годится всякий язык, который знаком. Если кто-либо будет знать все предписания шариата и толкование к Корану на языке тюркском, персидском или румийском, 121 а арабского не знает, все равно он является человеком возвышенного знания. Конечно, лучше, если он знает арабский! Всевышний ниспослал Коран на арабском, и Мухаммед Мустафа — будь над ним благословение |56| и мир божий! — был арабоязычен. А если у государя будет блеск небесного величия, державность и вместе с тем возвышенные знания, то он приобретает счастье двух миров, ибо он не совершит ни одного поступка без знания, ни в чем не уступит неведению. Взгляни на государей, бывших мудрыми, как возвеличено их имя в свете, какие великие деяния они совершили! Их имена будут поминать добром до дня страшного суда! Таковы Афаридун, Александр, Ардашир, Нуширван Справедливый, повелитель правоверных Омар, — да будет доволен им господь! — Омар сын Абд [63] ал-Азиза, — да озарит бог его могилу! — Харун, Мамун, Мугасим, Исмаил сын Ахмеда Саманид, султан Махмуд, — да будет милостив господь над ними! Дела и подвиги каждого из них очевидны; о них пишут и читают истории, книги, молятся за них, славят их.

Предание. Рассказывают, что во время правления Омара сына Абд ал-Азиза, 122 — да будет над ним милость божия! — случился голод, народ впал в несчастье. К нему пришло одно из арабских племен. Они жаловались и говорили: “О, повелитель правоверных! во время этой голодовки мы съели свою плоть и кровь, отощали от отсутствия еды, цвет нашей коки пожелтел. То же, что нам необходимо, находится в твоем бейт ал-мал. Находящееся там имущество принадлежит тебе, богу, преславному и всемогущему, или рабам его? Если оно рабов божьих, то оно — наше, если оно богово, то бог в нем не нуждается, если же оно — твое, отдай нам в виде милостыни, ибо господь вознаграждает дающих милостыню; освободи нас от этого несчастья, что иссушило кожу на наших телах!” Омар сын Абд ал-Азиза пожалел их, заплакал и сказал: “Сделаю так, как вы сказали”. Он сейчас же приказал, чтобы устроили их дело и удовлетворили их желание. Когда они собрались встать, чтобы уйти, Омар сын Абд ал-Азиза, — милость божия над ним! сказал: “О, люди! Куда вы идете? Ведь вы говорили со мною как рабы божьи, скажите же теперь обо мне всевышнему, то есть помолитесь обо мне”. Обратив лицо к небу, арабы произнесли: “О господи! во имя твоего величия соверши по отношению к Омару сыну Абд ал-Азиза то же самое, что он совершил по отношению к твоим рабам”. Когда они окончили молитву, сейчас же показалось темное облако и пошел сильный дождь; одна из градин упала на жженный кирпич дворца Омара, |57| разбила его и оттуда выпала бумага. Прочли; на ней было написано по-арабски: “Это — указ от великого бога Омару сыну Абд ал-Азиза во спасение от огня”, по-персидски же так: “Это — искупление от великого бога Омару сыну Абд ал-Азиза от адова огня”. 123 Много существует таких рассказов, но довольно и того, что приведено.

Глава девятая.

О мушрифах и достатке их. 124

Пусть уполномачивают на ишраф 125 того, на кого можно вполне положиться, так как это лицо знает о происходящем при дворе и сообщает, когда захочет и когда случится нужда. Он же должен от себя направить в каждый город, в каждую округу, своих заместителей, благоразумных и добросовестных, дабы им было известно все, что происходит из незначительного и значительного. Не следует, однако, чтобы на народ падала тяжесть по их ежемесячному содержанию и оплате, чтобы это становилось новым бременем. Пусть то, что им следует за труды, выдают из бейт ал-мал, чтобы они не чувствовали необходимости в вероломстве и взяточничестве. Польза, которая произойдет от их верности в десять, в сто раз окупит то имущество, которое им дадут в свое время.

Глава десятая.

О сахиб-хабарах и о совершении мероприятий по делу царства. 126

Государю необходимо ведать все о народе и о войске, вдали и вблизи от себя, узнавать о малом и великом, обо всем, что происходит. А если он не будет так поступать, произойдет вред; все будет отнесено на счет небрежения и насилия. Скажут: “Знает или не знает государь о разрухе и своевольстве, происходящих |58| в государстве? Если знает и не ставит тому никаких препятствий, значит он сам подобно им несправедливец, потворствует несправедливостям; а если не знает, то, значит, он — беспечен и несведущ, нехорошо и то, и другое”. Волей-неволей появляется необходимость в сахиб-бариде. Все государи и до ислама, и при исламе получали свежие новости через сахиб-баридов, через их посредство они были осведомлены о хорошем и плохом; так, например, если кто, хоть на пятьсот фарсангов отсюда, отнял несправедливо у кого-либо торбу сена или курицу, государь все равно узнавал и на то лицо накладывал взыскание, дабы знали все остальные, что государь— неусыпен, что он всюду назначил лиц, осведомляющих его. Тогда обидчики остерегутся делать несправедливость, люди под сенью справедливости будут в спокойствии заниматься работою для поддержания своего существования и благоустройства. Но это дело — тонкое, подверженное тайной ненависти, а потому следует, чтобы оно выполнялось руками, языком и пером тех, о которых никто не помыслит плохого, которые не были бы заняты своими личными корыстными побуждениями, ведь от них зависит благоустройство и разруха государства; и они должны назначаться только от государя, [66] а не от кого другого. Следует уготовлять им плату и ежемесячное содержание из казнохранилища, чтобы они действовали в душевном спокойствии и государь узнавал бы о всяком событии, как только оно случилось, тогда он предпримет необходимое, а то или другое лицо постигнет неожиданно возмездие, взыскание или ласка. Если государь будет действовать именно так, люди будут ревностны к послушанию, будут бояться государева наставления, ни у кого не появится желания возмутиться против власти государя или помыслить плохое. Назначение сахиб-хабаров и фискалов свидетельствует о правосудности, неусыпности и попечении государя в отношении благополучия государства.

Рассказ. Когда султан Махмуд захватил страну Ирак, 127 случилось, что одна женщина находилась с караваном в рибате Дейр-Гячин 128 и воры похитили ее пожитки. Эти воры были из куджей и белуджей, а страна находится в соседстве с Кирманом. Женщина направилась к султану Махмуду и пожаловалась: “Грабители похитили мои пожитки в Дейр-Гячине, возврати их мне или возмести |59| убыток”. Султан Махмуд спросил: “Где находится Дейр-Гячин?” Женщина сказала; “А ты захватывай столько владений, чтобы смог их знать, ими управлять и охранять их”. Сказал; “Правильно говоришь, но ты-то сама знаешь, какого рода были грабители и откуда пришли?” Сказала: “Они из куджей и белуджей, неподалеку от Кирмана”. Сказал: “Эта местность далекая, она вне моего владения. Я ничего не могу с ними поделать”. Женщина сказала: “Какой же ты хозяин мира, если не можешь управлять в своем хозяйстве; какой же ты пастух, если не можешь уберечь овцу от волка. Значит одинаковы — что я в своей слабости и одиночестве, что ты — с таким могуществом и войском”. Махмуд прослезился и сказал: “Верно говоришь. Сделаю так, чтобы вернуть твои пожитки, все предприму, что в моих силах”. Затем он распорядился, чтобы женщине дали золота из казнохранилища, и написал письмо Бу-Али Илиасу эмиру Кирмана: “Целью моего прихода в Ирак был не сам Ирак, ведь я все время был занят войной за веру в Индии, причиной похода были многочисленные письма, приходившие ко мне одно за другим о том, что дейлемцы открыто [67] проявили в Ираке смуту, насилия и ересь; они устраивают “сабат” 129 на проезжих дорогах, насильно затаскивают в свои дома жен и детей мусульман, чтобы развратничать с ними, поступают с ними как хотят, освобождая по своему желанию. Они называют вернейшую Айшу — да будет доволен ею господь! — блудницей, ругают сподвижников пророка, — да будет мир над ним! — их мукта требуют и получают от народа харадж по два, по три раза и совершают насилием все, что хотят. Их государь, зовут его Маджд ад-даулэ, соглашается, чтобы его именовали “шахиншаха”; он имеет девять жен в законном браке. Народ открыто исповедует по городам и округам веру зиндиков и батинитов, говорит неподобающее о боге и пророке, они открыто отрицают создателя, отказываются от намаза, хаджжа и зякята. Мукта им не ставят помехи в этом и нет такого мукта, кто бы мог сказать: “Почему вы говорите несправедливое о сподвижниках пророка, да будет мир над ним! почему совершаете насилие и непотребство?” Оба разряда людей действуют согласно друг с другом. Когда эти дела мне стали как |60| следует известны, я предпочел сие важное дело священной войне в Индии и направился в Ирак, послал против дейлемцев, зиндиков и батинитов тюркское войско, являющееся мусульманским с чистою верою, и ханифитским, чтобы оно вырвало семя их с корнем. Многие из них были порублены мечом, многие посажены в темницы, закованы в оковы, многие рассеялись по свету. Выполнение государственных обязанностей я поручил хадже из Хорасана, чистым верою, ханифитам или шафиитам, а эти оба толка — враги отступникам и батинитам. Я не потерпел, чтобы хоть один иракский дабир мог положить перо на бумагу, ведь знал, что большинство иракских дабиров с ними заодно и что они тюркам все дело испортят. Я с помощью бога в короткое время очистил землю Ирака от еретиков. Ведь всевышний для того меня создал и назначил над народом, чтобы я стирал смутьянов с лица земли, оберегал бы правильных людей, правосудием и щедростью содействовал бы процветанию мира. Ныне мне стало известным, что племена из смутьянов куджей и белуджей напали здесь на рибат Дейр-Гячин, унесли пожитки. Теперь я требую, чтобы ты их схватил, то имущество возвратил, их повесил или же со связанными руками вместе [68] с тем имуществом, которое они унесли, прислал бы в город Рей, 130 чтобы у них не появлялось намерения приходить из Кирмана в мои владения и разбойничать. Если же ты так не сделаешь, то Кирман не дальше чем Сумнат, я поведу войска на Кирман и сотру их с лица кирманского края”. Гонец доставил султанское послание Бу-Али, тот сильно устрашился, обласкал гонца, послал в качестве подношения разные богатые украшения, редкости моря, мешок золота и серебра, сказав: “Я — раб и повинуюсь приказу. Однако султану неведомы обстоятельства, в которых находится сей раб и страна Кирман. Сей раб не потакает ни одному смутьяну, народ же в Кирмане сунниты, добромыслящие, с чистой верой. А горы куджей и белуджей отрезаны от Кирмана потоками, недоступными горами, дороги тяжелы. Я сам доведен ими до крайности, так как большая часть их грабители и смутьяны. На расстоянии двухсот фарсангов пути от них нет спокойствия. Они приходят |61| для грабежей. Народ — многочисленный. Я не могу им противиться. Султан мира более могущественен, во всем мире только султан может с ними управиться, сей раб же готов на все, что султан прикажет”. Получив ответное послание и подношение Бу-Али, Махмуд признал правильным то, что тот утверждал. Он пожаловал его посланцу почетную одежду и, отпуская, сказал: “Передай Бу-Али: надо, чтобы ты собрал кирманское войско, обойди кирманскую страну и к началу такого-то месяца подойди к границе Кирмана, на ту сторону, где куджи и белудяш. Там остановись. Когда прибудет наш гонец с таким-то указанием, тотчас тронься в поход, пойди в их страну, убивай всякого молодого, которого найдешь, не давая пощады, а у стариков и женщин отними их имущество, пришли сюда, чтобы я мог разделить его между потерпевшими, которые были ограблены. Затем учини с ними договор и соглашение и возвращайся обратно”. Когда гонец отправился, он приказал объявить публично: “Купцы, намеревающиеся отправиться в Иезд 131 и Кирман, должны устроить свои дела, уложить грузы. Я дам в сопровождение конвой, и обещаюсь выдать из казны возмещение всякому, у кого грабители куджи и белуджи отберут имущество”. Как только распространилось это извещение, в городе Рее собралось столько купцов, что не сосчитать: Махмуд в [69] определенное время отправил купцов, дав им в качестве конвоя эмира со ста пятьюдесятью всадниками, сказав: “Вы не беспокойтесь, вслед за вами я посылаю войско”, это для того, чтобы они не падали духом. Когда же конвой готов был к отправлению, он позвал к себе того эмира — начальника отряда, дал ему стеклянный сосуд со смертельным ядом и сказал: “Когда дойдешь до Исфахана, остановись там на десять дней, чтобы тамошние купцы устроили свои дела и присоединились к тебе. Ты же за это время купи десять харваров исфаханских яблок, погрузи их на десять верблюдов и, когда будете отправляться, расположи этих верблюдов между верблюдами торговцев и поезжай. Доехав до остановки, откуда день езды до грабителей, сделай так, чтобы в ту ночь тюки с яблоками принесли в палатку, высыпь их, каждое яблоко уколи мешечной иглой, выстругай палочку острее иглы, обмакни в сосуд с ядом и воткни в сделанное в яблоке отверстие, пока таким образом не напитаешь ядом все яблоки. Затем точно так же уложи их среди хлопка в ящики, расставь так же как раньше верблюдов с грузом яблок среди других верблюдов и поезжай. Когда грабители появятся и нападут на караван, ты не принимай сражения, ведь их много, а вы — малочисленны, отступи на полфарсанга от каравана вместе со всеми, у кого есть оружие, подожди с добрый час, а затем двигайся на грабителей. Не сомневаюсь, что большинство должно погибнуть от вкушения яблок, а ты действуй мечом и убивай, сколько можешь. Освободившись от них, отправь десять всадников о двуконь к Бу-Али с моим перстнем и дай ему знать, что сделали с грабителями, скажи: — “а теперь поспеши в этот край, так как он лишился молодых людей, удальцов и зачинщиков”. Итак, сделай то, что тебе приказываю; ты доведешь благополучно до пределов Кирмана караван и тебе будет удобно соединиться с Бу-Али”. Эмир ответил: “Так поступлю! сердце чувствует, что это дело ко счастью царя удастся и пути станут открыты для мусульман до дня восстания из мертвых”. Расставшись с Махмудом, он взял караван, повел на Исфахан, нагрузил яблоками десять верблюдов и отправился на Кирман. Грабители, пославшие лазутчиков в Исфахан, узнали, что идет караван из нескольких тысяч четвероногих со столькими богатствами и пожитками, что один [70] всевышний может знать их количество, за тысячу лет такого каравана никто не видывал, конвой же его состоит из ста пятидесяти тюркских всадников. Они обрадовались, объявили об этом повсюду среди куджей и белуджей, где находился хоть один человек, способный к войне, удалец или обладавший оружием, всех позвали; на дорогу вышло четыре тысячи людей в полном вооружении и засели в ожидании каравана. Когда эмир добрался с караваном до одного привала, жители, бывшие там, поведали ему: “Несколько тысяч грабителей перехватили вашу дорогу. Уже несколько дней как ждут вас”. Эмир отряда спросил: “Отсюда до того места, где они, сколько фарсангов?” Ответили: “Пять фарсангов”. Когда караванщики услыхали об этом, они очень расстроились и спешились в этом месте. Во время дневного намаза эмир позвал всех бар-саларов и караван-саларов, 132 ободрил их и спросил. “Отвечайте |63| мне, что дороже, жизнь или имущество?”. Ответили: “Чего стоит имущество? Жизнь — лучше”. Эмир сказал: “У вас имущество, а мы за вас будем жертвовать жизнью и не огорчаемся. Почему же вы так огорчаетесь из-за пожитков, которые будут возмещены вам? В конце концов ведь Махмуд мне доверил все это дело, а он ни на вас не имеет гнева, ни на меня, чтобы погубить вас и меня. Он намерен получить с грабителей пожитки, которых лишилась та женщина в Дейр-Гячине, а вы полагаете, что отдадите им свое имущество. Успокойтесь! Махмуд не забыл о вас, он со мной кое о чем переговорил. Завтра, как поднимется солнце, к нам присоединится кое-кто и, даст бог, мы добьемся своего. Вам же всем надлежит делать то, что я скажу, в этом ваше благо. Выслушав, они обрадовались, окрепли духом и сказали: “Все, что прикажешь, исполним”. Сказал: “Кто из вас владеет оружием и может сражаться, подойдите ко мне”. Подошли к нему. Он пересчитал, оказалось вместе с его отрядом триста семьдесят человек, всадников и пехотинцев. Он сказал: “Когда тронемся сегодня вечером, всадники пусть будут со мной впереди каравана, пехотинцы позади каравана; у этих грабителей в обычае захватывать имущество, а не убивать кого-нибудь, кроме тех, кто им сопротивляется и погибает в бою. Мы завтра, как взойдет солнце, дойдем до них; когда они нападут на караван, я обращусь в бегство; вы же, когда увидите, что я [71] отступил, также бегите назад; я же с ними поведу игру, тo отступая, то наступая, пока вы не уйдете от них на полфарсанга. Затем я поспешу соединиться с вами, на часок остановимся, а там сразу вернемся, ударим на них, и вы увидите чудеса. Таково было дано мне распоряжение, я знаю кое-что, чего вы не знаете и что увидите воочию только завтра. Уверен, всем станет очевидной забота Махмуда”. Все отвечали: “Сделаем так” и возвратились. Пришла ночь, эмир вскрыл тюки с яблоками, все яблоки напитал ядом, |64| обратно положил в ящики, назначил десять человек к десяти верблюжьим вьюкам яблок и сказал: “Когда я поскачу назад, а грабители нападут на караван и начнут потрошить вьюки, вы разорвите ремни, связывающие яблоки, оторвите верхушки ящиков, опрокиньте их, потом спасайтесь”. Когда ночь миновала на половину, эмир приказал выступать. Шли в том же порядке, пока не наступил день, и не поднялось высоко солнце. Грабители показались с трех сторон, бросились на караван с обнаженными мечами. Эмир два-три раза ходил в наступление, выпустил несколько стрел, затем обратился в бегство. Пехотинцы, как увидели грабителей, побежали назад. Эмир охранял пехотинцев на несколько полу-фарсанговых переходов, всех сохранил. Грабители, увидав, что конвой малочисленен и отступил, а караванщики, ища спасения, побежали, возликовали, спокойно распороли вьюки и занялись товарами. Как только добрались до харваров яблок, набросились, все разобрали, алчно и охотно тащили, жрали, делясь с теми, кому не досталось. Мало осталось, кто не попробовал яблок. Через некоторое время начали падать и умирать. Часа через два эмир поднялся на возвышенность, окинул взглядом караван: всюду на поле он увидал упавших людей. “Спят”, произнес он, спустился вниз и сказал: “Эй, люди! счастливое известие. Пришла подмога султана, убила всех воров, немного 133 осталось в живых. Подымайтесь, эй, храбрецы! поспешите, перебьем остальных”. Вместе со своим отрядом он поскакал к каравану, пехотинцы же поспешили бегом за ним вслед. Достигнув каравана, они увидали на поле мертвых людей, бросивших свои мечи, щиты, стрелы, луки, дротики. Те, кто был жив, пустились бежать. Эмир и отряд караванщиков погнались за ними, всех перебили. Возвратились. Никто не остался [72] в живых, чтобы оповестить о случившемся в своем краю. Эмир приказал собрать оружие, снялся с этого места и привел караванщиков к привалу; никто не потерпел ни малейшего урона; все от радости не вмещались в коже. До того места, где находился |65| Бу-Али Илиас, было десять фарсангов. Эмир поспешно отрядил к нему десять гулямов с перстнем султана и сообщил о том, что произошло. Получив перстень, он устремился со свежим и вооруженным войском в страну куджей и белуджей. Эмир также с ним соединился. Они убили свыше десяти тысяч людей, взяли у них несколько тысяч динар и захватили столько пожитков, богатства, оружия и четвероногих, что не перечислить. Все это Бу-Али отослал султану в сопровождении того эмира. Махмуд велел объявить: “Пусть придут ко мне все те, у кого грабители куджи и белуджи унесли что-нибудь до моего прибытия в Ирак, они получат от меня возмещение”. Все потерпевшие приходили и удовлетворенные возвращались. В течение пятидесяти лет куджам в голову не приходило о какой-либо дерзости. Затем Махмуд назначил повсюду сахиб-хабаров и фискалов, если кто незаконно захватил курицу или в стране кто кого побил кулаком, он узнавал и приказывал дать возмездие. 134

Со старины государи сохраняли этот обычай до династии сельджуков, они же к этому не прилежали и мало приказывали.

Рассказ. Однажды Абу-л-Фазл Сагзи 135 спросил погибшего за веру султана Алп-Арслана: 136 “Почему ты не имеешь сахиб-хабара”. Тот сказал: “Ты хочешь пустить мое царство на ветер, 137 отвратить от меня моих приверженцев”. Спросил: “Каким образом?” Ответил: “Если я назначу сахиб-хабара, для того, кто со мной искренен и дружен это не будет иметь значения, он не даст ему взятки, а тот, кто мне противник и враг, будет дружить с ним, дарить имущество. Волей-неволей сахиб-хабар будет сообщать мне плохие сведения о моих друзьях и хорошие — о врагах. Хорошее и плохое слово, как стрелы, выпустишь несколько стрел, в конце концов одна попадет в цель: с каждым днем мое сердце будет озлобляться на друзей, становиться лучше к врагам. Через короткое время друзья удалятся, а враги приблизятся: пока не займут [73] места друзей. Нельзя представить то, что породится от такой сумятицы!

Однако все-таки предпочтительнее, чтобы существовал сахиб-хабар Существование должности сахиб-хабара — одна из основ царства. Если будет соответствующая уверенность, как мы говорили, то беспокойства не будет.

|66| Глава одиннадцатая.

О почтении к приказам его величества — да возвеличит его бог! — и указам, что пишут со двора.

Послания, которые пишут с государева двора — многочисленны, а все, что становится многочисленным, теряет свое значение. Надо, чтобы не писали ничего от высокого собрания, пока не наступит какое-нибудь важное обстоятельство. А если написали, то уже надо, чтобы содержание послания было таково, чтобы ни у кого не поселялось намерения что-нибудь не выполнить из приказа. Если окажется, что кто-либо поглядит пренебрежительно на приказ или замедлит в ревности к слушанию и повиновению, пусть назначат суровое наказание, даже будь он из близких. В этом состоит разница между писанием государя и других лиц.

Рассказ. Рассказывают, что одна женщина из Нишапура отправилась в Газнин с жалобой на несправедливость. Она пожаловалась Махмуду, говоря: “Амил Нишапура отобрал у меня земельное владение, завладел им”. Дали послание: “Верни этой женщине ее земельное владение”. У этого же амиля имелось очевидное доказательство на то земельное владение. Он сказал: “Это не ее земельное владение. Я это докажу двору”. Женщина пошла второй раз жаловаться. Послали гуляма, амиля привели из Нишапура в Газнин. Когда он явился ко двору султана, тот приказал, чтобы ему дали тысячу палочных ударов у ворот дворца. Амил и предъявлял доказательство, и приводил пятьсот ходатаев и покупал эту тысячу палочных ударов за тысячу нишапурских динар, все было бесполезно: он принял тысячу палочных ударов. Сказали: “Если это земельное владение принадлежит тебе правильно, почему ты [75] не действовал согласно приказу, а после сообщил бы об обстоятельствах дела, дабы затем приказали, что следовало”.

Так поступили затем, что когда другие услышат об этом деле, ни у кого не будет охоты к высокомерию, непослушанию и нарушению в отношении приказа. Все, что имеет отношение к государю, ему и подобает совершать или приказывать, как-то: накладывать наказание, рубить головы, отрезать руки и ноги, делать евнухом и подобно этому, если кто-либо учинит такое без приказа государя со своим слугой или рабом, — не надо соглашаться, а надо наказать |67| его самого, дабы другие знали свое место, взяли бы то за пример.

Рассказ. Этакое рассказывают: царь Рума Парвиз 138 по началу весьма уважал вазира 189 Бахрама Чубина, так что и одного часу не бывал без него, не разлучался с ним ни на охоте, ни во время питья вина, ни в уединении. Этот Бахрам Чубин был бесподобный всадник и несравненный герой. Однажды амили Герата и Серахса привели царю Парвизу триста красношерстных верблюдов, на каждом из которых был груз в харвар из необходимых и ценных вещей. Он распорядился отвести все это во дворец Бахрама Чубина, чтобы было обильное продовольствие на кухне. На другой день Парвизу донесли, что вчера Бахрам разложил своего гуляма, дал ему двадцать палочных ударов. Парвиз разгневался и приказал позвать Бахрама. Когда Бахрам пришел, он распорядился принести из оружейной пятьсот клинков, затем сказал: “Отдели, Бахрам, лучшие из этих клинков”. Бахрам выбрал сто пятьдесят. Затем он сказал: “Из этих выбранных, отбери десяток тех, что поотменнее”. Бахрам отобрал десять клинков. Сказал: “Выбери из этого десятка два клинка”. Бахрам отобрал два клинка. Сказал: “Теперь прикажи, чтобы эти два клинка вложили в одни ножны”. Бахрам сказал. “0 царь! два клинка не войдут хорошо в одни ножны”. “А подходят ли для одного города два дающих приказы?” Услышав эти слова, Бахрам распростерся ниц, признался, что сделал ошибку. Парвиз сказал: “Если бы у тебя не было передо мной права заслуг, а вознесенного мною не хочу сбрасывать вниз, я не простил бы твоего преступления. Оставь за нами это дело, так как бог сделал нас судьей на земле, а не тебя. Нам надлежит иметь дело со [76] всяким, у кого имеется нужда в правосудии, приказывать надлежащее согласно истине. Если впредь произойдет какой-либо проступок со стороны подручного или раба, надлежит сначала уведомить нас, чтобы мы приказали необходимое наказание и чтобы никого не постигло что-либо не по заслугам. На этот раз я тебя простил”. Бахрам Чубин был сипах-саларом, а ему был сделан такой выговор. 140

Глава двенадцатая.

О посылке гулямов со двора по важным делам.

Много гулямов отъезжают с государева двора, иные с приказом, другие без приказа; а для людей от этого беспокойство, так как они отбирают имущество. Имеются тяжбы, стоимость которых двести динар, а отправится гулям и потребуется пятьсот динар вознаграждения; 141 люди беднеют и нищают. Не следует посылать гулямов иначе, как по важным делам, а если уж послали, то только с высочайшим приказом. Гуляму же пусть накажут: “Эта тяжба на столько-то, больше этого вознаграждения не бери. Чтобы сделано было надлежащим образом”.

Глава тринадцатая.

О посылке лазутчиков и о мероприятиях ко благу государства и народа.

Надо отправлять лазутчиков постоянно во все места под видом купцов, странников, суфиев, продавцов целительных средств, нищих; пусть они сообщают обо всем, что услышат, чтобы ничто из дел никоим образом не оставалось скрытым, а если произойдет какое событие, будет что нового, чтобы своевременно принять соответствующие меры. Часто бывало, что наместники, мукта, чиновники и эмиры питали непокорство, враждебность, злоумышляли против государя, а прибыл лазутчик, вовремя сообщил государю, вот государь сел на коня, пошел в поход, врасплох обрушился на них, захватил, 142 сделал все их намерения тщетными. Или если какой-нибудь государь с иноземным войском движется походом на страну, государь успеет подготовиться, отразит его. Равным образом, |69| вот сообщили они о положении народа, о благом и несчастном, государи и отнеслись с заботой. Так в свое время делал Азуд ад-даулэ.

Рассказ. Не было из государей Дейлема и других государей ни одного более неусыпного, проницательного, предусмотрительного, чем Азуд ад-даулэ; у него была любовь к строительству, великодушие, он был образован, искусен в правлении. Однажды один фискал написал ему: “Когда я вышел из ворот города по тому делу, за которым ты послал своего раба, и прошел двести шагов, как увидал юношу, стоявшего на обочине дороги, лицо его было бледное, на голове и шее были следы ударов. Увидев меня, он поклонился. Я ответил и спросил: “Зачем ты стоишь?” Ответил: “Дожидаюсь попутчика, чтобы отправиться в город, где был бы правосудный царь и справедливый судья”. Я сказал: “Понимаешь ли ты, что говоришь? Ты мечтаешь о государе правосуднее Азуд ад-даулэ и судье более сведущем, чем городской казий”. Он сказал: “Если бы у государя была правосудность, он был бы бдителен в делах, а судья был бы правилен. Если же судья неправилен, то, как может быть государь справедлив? — скорее он нерадив”. Я спросил: “Что ты видел из нерадивости государя и глухоты 143 казия?” Он сказал: “Рассказ мой длинен, но он стал коротким, как только я вышел из этого города”. Я сказал: “Надо обязательно рассказать его мне”. Он ответил: “Пойдем и сократим путь рассказом”. Когда мы вышли на дорогу, он начал: “Узнай, что я сын такого-то человека, купца, дом моего отца в этом городе, в таком-то квартале. Все знают моего отца, что он был за человек, и каким он обладал имуществом. Когда мой отец скончался, я в течение нескольких лет предавался влечениям сердца, удовольствиям и винопитию, затем на меня напал сильный недуг, так что я потерял надежду на жизнь. Во время этой болезни я дал обет богу, если спасусь от этого недуга, совершу хаджж и направлюсь на священную войну. Бог мне дал исцеление, я выздоровел и приступил к осуществлению намерения сначала совершить хаджж, а потом отправиться на священную войну. Я освободил всех бывших у меня невольниц и гулямов, роздал им золото, земельные владения, дома, переженил их, распродал домашние вещи и торговые помещения, получил пятьдесят тысяч динар наличными деньгами. Тогда мне и пришло на ум, что оба предпринимаемые мною путешествия полны опасностей, нецелесообразно вести с собой столько золота. Итак, я решил взять с собой тридцать тысяч динар, а остаток сохранить. |70| Пришел я и купил два медных афтабэ, 144 положил в каждый из них по десяти тысяч динар и сказал: “Теперь надо кому-нибудь их отдать”. Из всего города более всего мое сердце прилежало к главному казию. Он — судья и ученый, — рассуждал я, — царь ему вручил кровь и имущество мусульман. Доверюсь я ему, он ни в коем случае не совершит вероломства”. Я отправился и тихонько переговорил с ним. Он согласился. Я обрадовался, встал на рассвете, отнес к нему в дом, вручил, и отправился в путь. Совершил я хаджж ислама, пошел из Мекки в Медину, а оттуда направился [80] в пределы Рума, присоединился к газиям, несколько лет был на священной войне, в одном сражении был окружен неверными и, раненый во многих местах тела и лица, попал в руки румийцев. Четыре года я провел в неволе и темнице. Вот заболел кесарь Рума, отпустили на свободу всех пленных, и я освободился. Опять я пришел к корабельщикам, 145 служил им для приобретения средств к жизни. Но я крепко уповал, что положил двадцать тысяч динар у казия Багдада. В надежде на них я собрался в путь. После десяти лет, с пустыми руками, в изношенном платье, с отощавшим от невзгод и недостатков телом я пришел к судье, поклонился, присел и сейчас же встал. Два дня я ходил к нему таким образом, он ничего мне не говорил, на третий день я пришел, сел перед ним, и, улучив удобный случай, приблизился к нему, и сказал тихо: “Я — такой-то, сын такого-то, совершил хаджж, был на священной войне, много перенес невзгод, все, что захватил с собой, ушло из рук, я очутился в этаком состоянии, не располагаю ни одной крупицей золота и нуждаюсь в том, что доверил тебе”. Казий не дал мне никакого ответа, не попытался узнать, дескать, “со чем ты говоришь?”, встал направился в покои, а я ушел со стесненным сердцем. Из-за своего плохого вида и наготы я стыдился отправиться в свой дом или в дом своих близких и друзей. Ночь я спал в мечети, а днем прятался по углам. Что долго рассказывать, два-три раза я говорил ему относительно этого дела, он не давал никакого ответа. На седьмой день я стал настойчивее. Он ответил мне: “Ты страдаешь умопомешательством, твой мозг пересох от |71| дорожной пыли и невзгод. Ты говоришь много пустого. Я не знаю тебя и не имею представления, о чем ты говоришь. Ведь тот, имя которого ты упоминаешь, был красавцем, состоятельным, одетым”. Я отвечал: “О, казий! Я — тот самый; я отощал от невзгод и ранений, лицо мое стало безобразным”. “Вставай, — сказал он, — не причиняй мне головной боли. Уходи подобру поздорову”. Я ответил: “Постой, побойся бога, ведь после этого мира придет другой мир, за всякий поступок следует награда и возмездие. Пусть будут твоими пять тысяч из этих двадцати тысяч динар”. Он ничего не ответил. “Пусть будет, — воскликнул я, — из этих двух афтабэ один твоим, законно и правильно, один же возврати мне, [81] ибо я нахожусь в очень затруднительном положении; я закреплю это своей подписью на расписке, в свидетельство и в отказ от каких-либо требований с моей стороны”. Он ответил: “Тебя мучит безумие, ты, очевидно, добиваешься, чтобы я вынес решение о твоем безумии и приказал запереть тебя в больницу, наложить оковы, от которых ты не освободишься, пока жив”. Я испугался, понял, что он решил ничего мне не возвращать; а ведь какое бы он ни сделал приказание, люди так и поступят; тихонько-тихонько поднялся и вышел от него, рассудив сам с собой: “Когда мясо портится, его посыпают солью, но что делать, когда портится сама соль? Все судебные дела подлежат судье, а когда судья совершает несправедливость, кто на него подаст жалобу? Если бы Азуд ад-даулэ был правосуден, мои двадцать тысяч динар не остались бы в руках судьи и я, голодный и лишенный средств к существованию, не отчаивался бы в своем имуществе, царе, городе и родине”. И вот я ушел”. Когда фискал выслушал все, что произошло, сердце его воспылало и он сказал: “О, благородный человек! всегда надежды следуют за безнадежностью. Прилепись душой к богу, который устрояет дела своих рабов”, затем фискал добавил: “у меня в этой деревне есть один друг, благородный человек, гостеприимец. Я направляюсь к нему в гости. Ты мне весьма понравился. Сделай милость, проведем день и ночь в доме этого друга, а завтра видно будет”. И он его повел к дому этого друга. Им принесли то, что имелось, они поели и направились в комнаты. Фискал же описал все это дело на бумаге и передал одному поселянину: 146 “Отправляйся к воротам дворца Азуд ад-даулэ, позови такого-то слугу, отдай ему письмо, чтобы оно сейчас же дошло до Азуд ад-даулэ”. Когда Азуд ад-даулэ прочел, он поразился и сейчас же послал кого-то сказать фискалу: “Приведи ко мне в этот же вечер того человека”. Узнав об этом, фискал сказал: “Собирайся, пойдем в город. Азуд ад-даулэ призывает меня и тебя. Он прислал гонца”. Тот человек спросил: “Это к добру?” “Ничего не должно быть, — отвечал фискал, — кроме хорошего. Возможно, что до его слуха довели то, что ты мне рассказывал дорогой. Питаю надежду, что ты добьешься своей цели и освободишься от этого горя”. Он встал и отвел его к Азуд ад-даулэ. Азуд ад-даулэ приказал, чтобы все ушли из [82] собрания, расспросил у того человека о его деле. Тот снова рассказал все, как было, с начала и до конца. Азуд ад-даулэ почувствовал к нему жалость и сказал: “Будь спокоен. Это дело со мной случилось, а не с тобой. Он мною поставлен и мне надлежит принять меры по этому делу. Всевышний сотворил меня для того, чтобы я заботился о людях, не допускал, чтобы кого-либо постигло несчастье, хотя бы и от судьи, ведь это я его поставил над имуществом и состоянием мусульман; я ему даю содержание и ежемесячную плату, чтобы он устраивал дела мусульман по правде, не делал бы пристрастия и лицеприятия, не брал бы взяток. Если же в моей столице происходит этакое от человека старого и ученого, какое же должно происходить вероломство от опрометчивых молодых судей. Поначалу этот судья был человеком бедным, семейным, тот размер ежемесячной платы, что я ему положил, должен быть только достаточен ему. Теперь же у него в Багдаде и по округам столько земельных владений, пальмовых рощ, 147 садов, огородов, домов, торговых помещений, предметов роскоши и ценных вещей, что всему этому нет границ. Он не мог все это добыть от своей ежемесячной платы. Следовательно, он все это добыл от имущества мусульман”. Затем он обратился к тому человеку и сказал: “Не буду, как следует спать и есть, пока не удовлетворю тебя в твоем праве. Возьми от меня необходимые издержки, уезжай из этого города в Исфахан, побудь у такого-то человека, а мы напишем ему, чтобы он хорошенько тебя содержал до тех пор, |73| пока мы не потребуем тебя от него”. Итак, он вручил ему двести золотых динар, пять одеяний и отправил его тою же ночью в Исфахан. Всю ночь до наступления дня раздумывал Азуд ад-даулэ, что сделать, чтобы это имущество вытащить из рук судьи. “Если я схвачу казия, — раздумывал он сам с собой, — силою и султанской властью, буду пытать, он, конечно, не сознается, не откроет своего вероломства. Это имущество погибнет, а люди будут упрекать меня, дескать, Азуд ад-даулэ мучит человека старого, ученого из жадности и корыстолюбия; они повсюду разнесут обо мне дурную славу. Мне надо подстроить так, чтобы казий сам отдал имущество тому человеку”. Таким образом прошел один два месяца. Не видя более никакого следа хозяина денег, [83] казий так рассуждал сам с собою: “Двадцать тысяч динар — мои, однако, потерплю год, может услышу от кого-нибудь известие о его смерти; ведь в таком виде, как я его видал, он скоро умрет”. Так прошло два месяца. Однажды, во время, предназначенное для полуденного сна, Азуд ад-даулэ послал позвать судью, уединился с ним и спросил: “О, судья! знаешь ли ты, ради чего я потревожил тебя?” Судья ответил: “Царь лучше знает”. “Задумался я о будущем, — сказал Азуд ад-даулэ, — и от этих мыслей сон убежал у меня; нет определенности в этом мире и государстве, нет уверенности в длительности существования. Одно из двух, или поднимется из какого-нибудь уголка соперник, вырвет из наших рук царство, так же как мы отобрали его из рук других, — глянь, сколько было невзгод, прежде чем я смог открыто сесть на престол, или же придёт божий приказ и, хотя бы мы и не желали, разъединит нас с этим государством; ведь ни у кого нет средств против смерти. Итак, в оставшееся для жизни время, будем добрыми, будем делать добро божьим рабам, чтобы были довольны мир и люди, — тогда нас хорошо вспомянут, в день восстания из мертвых мы удостоимся спасения, войдем в рай, а если же будем плохими, плохо обращаться с народом, тогда до дня восстания из мертвых будут поносить наше имя, всякий, кто вспомнит о нас, будет проклинать нас и в день восстания из мертвых с нас будет взыскано, а нашим местопребыванием будет ад. Надо стремиться, насколько возможно, делать добро, творить справедливость народу, совершать благодеяния. |74| А цель моего разговора с тобой следующая: в моем дворце находится некоторое количество женщин и детей; дело мальчиков легче; они как перелетные птицы могут двигаться из одной страны в другую; дело женщин хуже — они слабые и беспомощные. Хочу теперь позаботиться о них, не откладывая до завтра, а не то вдруг застигнет смерть или переменится счастье, хочу им сделать добро. Полагаю я, что во всем государстве нет никого набожнее, богобоязненнее, бескорыстнее, честнее и надежнее тебя, и желаю, положить у тебя на сохранение два раза тысячу тысяч золотых динар, в наличности и в сокровищах, но чтобы знали об этом только ты, я и всевышний; если завтра случится что-либо со мной и положение их станет таким, что они будут нуждаться в дневном пропитании [84] созови их тайно, чтобы никто не знал, раздели между ними это имущество, выдай каждую из них замуж, чтобы не случилось им бесчестия и чтобы они не стали нахлебницами людей. И вот как надо поступить в этом деле: в своем дворце выбери внутренние покои и там под землей сделай крепкую стройку из обожженных кирпичей, когда будет окончено, дай мне знать, я прикажу тогда привести ночью из тюрьмы двадцать кровников, долженствующих быть казненными, это имущество положат на их спины, они отнесут во дворец, сложат в том подвале, замуруют двери погреба, а потом их приведут обратно, я прикажу, чтобы их всех казнили, таким образом, все это дело останется скрытым". Судья ответил: "Повинуюсь приказу, сделаю все, что возможно для исполнения этого поручения". Затем царь сказал тихонько слуге: "Встань и пойди незаметно в казначейство, принеси двести магрибских динар и положи в мешок". Слуга отправился, принес деньги. Азуд ад-даулэ взял их, положил перед судьей и сказал: "Эти двести динар истратишь на тот подвал. Если не хватит, еще прикажу". Судья отвечал: "Ей-богу, ей-богу, это поручение я исполню на свои деньги". Азуд ад-даулэ сказал: "Я тебе запрещаю тратить свои деньги ради моих насущных дел; твои деньги законные, на это дело не годятся, их не следует тратить на это дело. Постарайся, |75| чтобы исполнить то, что тебе доверено, и совершить все порученное". Судья отвечал: "Царю — приказ". Он положил двести динар в рукав и вышел радостный, рассуждая сам с собой: "На старости лет со мной сдружились удача и счастье; наш дом будет заполнен золотом. Если с царем что приключится, ведь ни у кого не будет расписки на меня или доказательства; все достанется мне и моим детям. Владелец того золота и двух афтабэ — жив, и то не может ничего взять у меня, а если царь умрет, кто у меня возьмет?" Он направился домой и принялся за устройство погреба. Построив в течение одного месяца очень крепкий погреб, он собрался и пошел к Азуд ад-даулэ во время ночного намаза. Азуд ад-даулэ остался с ним с глазу на глаз и спросил: "По какому делу ты пришел в это время?" Ответил: "Хочу довести до сведения царя, что погреб, о котором он распорядился, готов". "Очень хорошо, — сказал Азуд ад-даулэ, — я знал, что ты старателен в делах. Слава [85] богу, что я не ошибся в тебе. Ты освободил мое сердце от этой важной заботы. Как я тебе уже говорил, я приготовил тысячу тысяч и пятьсот тысяч динар в золоте и в сокровищах. Следует к этому добавить еще пятьсот, да еще много одежд, алоэ, мускуса, камфары. Я полагаю, через некоторое время придут продавцы и продадут; 148 все будет кончено на этой неделе; тогда сразу все доставят туда, а я завтра вечером приду в твой дом, дабы убедиться своими глазами, как все устроено. Я не хочу, чтобы ты как-нибудь тратился, ведь я тотчас же возвращусь". Отпустив казия, он сейчас же послал в Исфахан гонца за хозяином того золота. На другой день вечером он отправился во дворец судьи, осмотрел тот погреб, одобрил и сказал судье: "Тебе следует притти во вторник, посмотреть, что приготовлено". Тот ответил: "Повинуюсь". Возвратившись из дворца судьи, он приказал казначею поставить в казнохранилище сто сорок афтабэ с золотом, три куррабэ с жемчугом, золотую чашу, наполненную алыми яхонтами, чашу с лалами, чашу с бирюзой, все это положить перед афтабэ.

Когда казначей исполнил все это и наступил вторник, Азуд ад-даулэ позвал судью и, взяв его за руку, отвел в то помещение, |76| где находилось имущество. Судья удивился этому имуществу и сокровищам. Азуд ад-даулэ сказал: "На этой неделе как-нибудь в полночь жди моего извещения относительно переноски имущества". Они вышли из того помещения. Судья пошел обратно домой; радость заставляла его сердце трепетать в груди. А на другой день случилось, что прибыл владелец афтабэ. Азуд ад-даулэ сказал ему: "Пойди сейчас же к судье и скажи: “Уже долго, как я терпел и сохранял уважение к тебе, больше не будут переносить; весь город знает, какое было имущество у меня и моего отца, удостоверит мои слова; если отдашь мои деньги, — ладно, а не то я сейчас же отправлюсь к Азуд ад-даулэ, пожалуюсь на тебя, навлеку позор на твою голову, так что мирянам будет пример”. Посмотри, какой ответ даст тебе судья. Если он возвратит твои деньги, — значит все хорошо устроилось, а иначе извести меня о том, что произойдет". Человек отправился к судье, подсел к нему и таким образом с ним поговорил. Судья пораздумал: "Если этот человек устроит мне неприятность, отправится к Азуд ад-даулэ, а у того [86] закрадется сомнение относительно меня, то он не пошлет имущества в мой дом; целесообразнее отдать человеку его имущество, в конце концов сто пятьдесят афтабэ с золотом и столько сокровищ лучше, нежели два афтаба". Он сказал человеку: "Немного погоди, ведь я всюду навожу справки о тебе". Он встал, пошел в покои, позвал его туда, обнял и сказал: "Ты — мой друг, ты для меня вместо сына. Ведь это все я делал ради предосторожности. С того дня я навожу о тебе справки. Слава богу, что снова увидал тебя и освободился от этой ответственности. Твое золото — в сохранности". Он встал, принес два афтабэ человеку и сказал: "Эти деньги — твои, возьми их теперь и иди куда хочешь". Человек вышел, привел в дом судьи двух носильщиков, положил оба афтабэ на их шеи, таким образом тащил их до дворца Азуд ад-даулэ.

Когда тот увидал афтабэ с золотом, засмеялся и сказал: "Слава богу, ты добился справедливости. Вероломство судьи очевидно. Если бы ты знал, как я добился того, что ты получил свои деньги". Вельможи начали расспрашивать, как было дело. Азуд ад-даулэ рассказал все как было. Все удивились. Затем он приказал великому |77| хаджибу: "Отправляйся, обнажи судье голову и ноги, повяжи чалму вокруг шеи и приведи ко мне". Хаджиб отправился и привел судью в том виде, как было приказано. Судью ввели, он поглядел, увидал, тот человек стоит и держит два афтабэ, сказал: "Я сгорел", так как понял, что все, о чем с ним говорил, все, что Азуд ад-даулэ ему показывал, было ради этих двух афтабэ. Затем Азуд ад-даулэ на него закричал: "Ты старый человек, ученый и судья, уже на краю могилы, а совершаешь вероломство, нарушаешь доверие. Чего можно ожидать от других? Ясно, все, что есть у тебя, это — из имущества мусульман, за счет взяток. На этом свете я дам тебе наказание, на том — ты сам получишь возмездие. Так как ты человек старый и ученый, я дарю тебе жизнь, но все твое имущество и собственность принадлежат казнохранилищу". От него отобрали все имущество и собственность, которыми он владел, после того никогда ему не приказывали должность. А два афтабэ возвратили тому благородному человеку. 149

Рассказ. Подобное этому случилось с султаном Махмудом сыном Себуктегина: пришел один человек, дал султану прошение и сказал: [87] "Две тысячи динар я вручил на хранение городскому судье в хорошо закрытом кошеле, а сам отправился путешествовать. То, что взял с собою, у меня отняли грабители по дороге в Индию, то, что вручил судье, получил обратно. Но когда я принес домой и раскрыл кошель, нашел там медные дирхемы. Пошел обратно к судье. "Я тебе отдал кошель с золотом, а теперь получаю наполненным медью, как это случилось?" Он ответил: "Ты не показывал мне, что передавал. Разве ты не принес мне закрытый кошель с наложенной на него печатью? Таким же я тебе его и отдал. Я спросил у тебя: “Этот кошель твой?” Ты ответил; “Мой”. А теперь хочешь обмануть меня". "Боже, боже, — воскликнул я, — о господин наш! приди на помощь твоему рабу! я не имею средств на один хлебец". Султан опечалился и сказал: "Будь спокоен. Мне следует принять меры относительно твоего золота. Принеси ко мне тот кошель". Человек отправился, принес кошель. Махмуд осмотрел кругом кошель, не нашел и следа отверстия, сказал: "Оставь кошель у меня, получай ежедневно три мана хлеба, один ман мяса и ежемесячно один динар от моего управляющего, пока |78| я не приму меры относительно твоего золота". В полдень, во время, назначенное для полуденного отдыха, Махмуд положил перед собой тот кошель и принялся раздумывать, как могло все это случиться.

Наконец, он решил, что, возможно, было так: этот кошель распороли, золото вытащили, и снова заштопали. У него было золототканое покрывало, 150 очень красивое, брошенное на тюфяк. Он поднялся в полночь, вытащил нож, разрезал приблизительно один гяз этого покрывала и возвратился на свое место. На другой день утром он отправился на охоту, пробыл три дня. Приближенный фарраш, который прислуживал, пришел утром, чтобы почистить тюфяк, увидал изрезанное покрывало, опечалился, испугался, заплакал. А в фаррашханэ был старик-фарраш. Он увидал того фарраша и спросил: "Что случилось с тобой?" Тот ответил: "Не осмеливаюсь сказать". "Не тревожься, — сказал, — сообщи мне". "Кто то, питая ко мне вражду, — рассказал фарраш, — вошел в летнюю опочивальню 151 и разрезал покрывало султана приблизительно на один гяз; если султан увидит, он убьет меня". Тот спросил: "Видел, кроме тебя, кто-нибудь еще?" Ответил: "Нет". [88]

Сказал: "Итак, будь спокоен, я знаю как помочь, научу тебя: султан уехал на охоту, а в городе имеется один штопальщик, пожилого возраста, у него в таком-то месте лавка, имя его Ахмед, большой мастер в штопальном деле, все штопальщики в этом городе его ученики. Отнеси к нему покрывало, заплати ему столько, сколько он потребует. Самый лучший мастер не найдет места, которое он заштопал". Фарраш взял сейчас же покрывало, отнес в лавку Ахмеда-штопальщика и сказал: "Мастер, сколько ты хочешь за то, чтобы заштопать это, но заштопать так, чтобы никто не заметил?" Тот сказал: "Половину динара". Сказал: "Возьми целый динар, но примени все умение, что у тебя есть". Тот сказал: "Благодарю, будь спокоен". Фарраш дал ему один динар и сказал: "Сделай только скоро". Сказал: "Приходи завтра во время дневного намаза и забирай". Тот пришел днем в назначенное время. Мастер разложил перед фаррашем покрывало и тот не мог отыскать места, где заштопано. Фарраш обрадовался, отнес домой, |79| расстелил так, как оно было на тюфяке. Султан Махмуд возвратился с охоты, пошел в полдень в летнюю опочивальню, чтобы предаться полуденному отдыху, посмотрел, увидел исправное покрывало, сказал: "Позовите фарраша". Когда фарраш пришел, он сказал: "Это покрывало было разрезано, кто исправил?" Сказал: "О господин! оно никогда не было разорвано, лгут". Сказал: "Эй, дурак, не бойся! Разрезал его я. У меня был кое-какой умысел. Скажи же, какой штопальщик исправил это покрывало, кто так прекрасно работает?" Сказал: "О, господин, такой-то штопальщик; твой раб чуть заметил, испугался; такой-то фарраш мне посоветовал". Султан Махмуд сказал: "Приведи его сейчас же ко мне, скажи: тебя султан зовет. Когда придет, доставь его сюда". Фарраш отправился, привел штопальщика. Увидев один на один султана, штопальщик сильно испугался. Султан спросил его: "Эй, мастер, не бойся, подойди, это покрывало ты заштопал?" Сказал: "Да". Сказал: "Очень умело ты сделал". Сказал: "Хорошо устроилось благодаря счастью владыки". Спросил: "В этом городе нет другого мастера, кроме тебя?" Ответил: "Нет". Сказал: "Мы у тебя кое-что спросим, отвечай по правде". Ответил: "Чего лучше того, чтобы говорить государю правду". Спросил: "В течение этого года [89] не штопал ли ты в доме кого-либо знатного кошель из зеленой дибы". Ответил: "Штопал". Спросил: "У кого?" Ответил: "В доме городского судьи. Он дал мне два динара платы". Спросил: "Если этот кошель увидишь, узнаешь?" Ответил: "Узнаю". Махмуд сунул руку под тюфяк, вытащил кошель, дал штопальщику и спросил: "Этот кошель?" Ответил: "Да". Спросил: "В каком месте ты заштопал?" Тот показал пальцем и ответил: "Здесь штопал". Махмуд поразился добротности штопки и спросил: "Если понадобится, можешь ли дать показание перед судьей?" Ответил: "Почему не дать?". Махмуд сейчас же велел кому-то позвать судью и послал за хозяином кошеля. Судья явился, поздоровался и по обычаю присел. Махмуд обратился к нему и сказал: "Ты — человек старый, ученый, я дал тебе судейство, вручил тебе имущество и кровь мусульман, оказал тебе доверие, а ведь в этом городе и стране имеется две тысячи людей более ученых, чем ты, и все они пропадают втуне. Допустимо ли, чтобы ты совершал вероломство, нарушал оказанное доверие, захватывал достояние мусульман, обездоливал |80| их. Судья сказал: "О, господин! Что это за слова. Кто говорит, что я так сделал?" Сказал: "Это ты сделал, лицемерный пес". Затем он показал ему кошель и сказал: "Вот то, что тебе было доверено, а ты распорол, вынул золото, положил медь вместо золота, кошель же отдал заштопать и передал хозяину денег закрытым и запечатанным. Таковы твое поведение и честность!" Судья сказал: "Никакого кошеля я никогда не видал, ни о деле этом ничего не знаю". Махмуд приказал: "Приведите этих обоих людей". Один из слуг отправился, привел хозяина кошеля и штопальщика. Махмуд сказал: "Эй, лгун, вот хозяин золота, а вот — штопальщик. Он этот кошель заштопал вот здесь". Судья смутился, так задрожал от страха, что не мог вымолвить ни слова. Махмуд сказал: "Возьмите этого пса и смотрите за ним, пусть он отдаст сейчас же деньги этому человеку, а не то порублю ему шею". Полумертвого судью увели от султана, поместили в караульне, потребовали денег. Судья сказал: "Позовите моего управляющего". Управляющий пришел. Судья дал ему указания; тот принес две тысячи полновесных золотых нишапурских динар. Их передали хозяину золота. На другой день Махмуд во время разбора жалоб всенародно огласил [90] вероломство судьи. Потом приказал привести судью и повесить вверх ногами на зубце дворцовой стены. Вельможи заступились, человек, дескать, старый, ученый. Судья предложил выкупить себя за пятьдесят тысяч динар. Это имущество с него взяли и сместили с должности. 152

Подобно этому много рассказов. Это количество приведено для того, чтобы владыка мира знал, каким образом старались государи о правосудии и справедливости, какие меры они принимали, чтобы удалить злодеев с лица земли. Сильный разум для государя лучше сильного войска. Слава богу, у господина есть и то и другое. Эта глава относительно лазутчиков и доверенных: надо, чтобы люди, выполняющие это дело, были этакими и надо их посылать повсюду.

Глава четырнадцатая.

О постоянном рассылании скороходов и птиц. 153 |81|

Следует устанавливать скороходов на нескольких известных путях; им следует определять ежемесячную плату и жалование. Когда все будет устроено, то в одни сутки дойдет известие о происшествии, что произойдет за пятьдесят фарсангов пути. По прежнему обычаю у них должны быть накибы, которые должны заботиться, чтобы не уклонялись от работы. 154

Глава пятнадцатая.

О проявлении внимания к приказам в опьянении и в трезвом состоянии.

Приказы идут в диван и казнохранилище. Они касаются важных дел правления, икта и даров. По некоторым из этих указов требуется иногда немедленное решение. Это дело тонкое. В этом деле надо проявлять всю внимательность. Бывает так, что скажут, а в том случится противоречие или не будет должным образом расслышано. Следует, чтобы эти поручения совершались кем-нибудь одним, и это лицо говорило бы само, а не через заместителя. Необходимое условие таково: всякий раз как доставят указ, пусть он не идет к подписи, пока о нем в другой раз из дивана не доложат до высочайшего сведения, и тогда уже исполняют, если захочет всевышний.

Глава шестнадцатая.

О приближенном вакиле и успешности его дела.

В наше время должность вакиля 155 сильно упала. Всегда на этом деле был человек доверенный и известный. Тому лицу, до которого касаются дела кухни, винного погреба, конюшни, дворцов государя и его детей, а также лиц, принадлежавших ко двору, следует |82| ежемесячно, а то, пожалуй, и ежедневно бывать в высоком собрании государя, говорить с ним, являться во всякое время, сообщать о делах, осведомляться о мнении, о том, что случается, извещать и доводить до высокого сведения, что отдает и что получает. Ему должно оказывать полное уважение и почет, чтобы он мог выполнять свою обязанность и дела его преуспевали.

Глава семнадцатая.

О надимах, о приближенных и о порядке их дел.

Государю нельзя обойтись без того, чтобы иметь достойных надимов и с ними откровенно и непринужденно обходиться, так как частые сидения с вельможами, эмирами и сипах-саларами войска наносят ущерб величию и достоинству государя, они делаются слишком смелыми. И вообще кому приказали государственную службу, тому не следует приказывать должность надима, тому же, кому приказали быть надимом, не следует приказывать должность, ввиду близости к государю он может проявить своевольство, причинить несчастие людям. Амил должен быть всегда боящимся государя, а надим должен быть непринужденным в обращении с государем, чтобы государь от него получал удовольствие, и природа государя была открыта перед надимом. Их время — определенное; когда государь дал прием и все вельможи разошлись, наступает их очередь службы. От надима несколько польз: одна та, что он бывает близким другом государя, другая та, что, находясь с государем день и ночь, он бывает вместо телохранителя и в случае необходимости еще та польза, — удали ее господь! — если предстоит какая-нибудь опасность, он жертвует своим телом, заменяет своим телом щит против той опасности, четвертая та, что тысячу родов слов можно сказать с надимом, ибо они суть владельцы должностей и работники государя, 156 пятая та, что они сообщают ему о делах царей, как и лазутчики, шестая та, что они ведут всякого рода |83| разговоры без принуждения о добром и плохом, в пьяном и в трезвом виде, в чем много полезного и целесообразного. Надо, чтобы надим был от природы даровит, добродетелен, пригож, чист верой, хранитель тайн, благонравен, он должен быть рассказчиком, чтецом веселого и серьезного, помнить много преданий, всегда быть добрословом, сообщителем приятных новостей, игроком в нард и шахматы, если он может играть на каком-либо музыкальном инструменте и владеть оружием — еще лучше. Надим должен быть согласным с государем. На все, что произойдет или скажет государь, он должен отвечать: "Отлично, прекрасно"; он не должен поучать государя: "Сделай это, не делай того; почему поступил так?"; он не должен так говорить, а то государю станет тягостно и произойдет отвращение.

Надимам приличествует устраивать все, что имеет отношение к вину, развлечениям, зрелищам, дружеским собраниям, охоте, игре в човган и тому подобному, так как они для того и нужны. Все же, что имеет касательство до царства, сражения, нападения, начальствования, запасов, даров, походов, остановок, войска, народа и тому подобного, предпочтительно устраивать с вазиром, вельможами и видавшими виды старцами, чтобы дела шли надлежащим образом.

Многие из государей делали своими надимами врачей и астрологов, чтобы знать, каково мнение каждого из них, что следует государю что надо делать, они берегли природу и здоровье государя. Астрологи же наблюдают за временем и часом; во всяком деле, которое будет предпринято, они дают уведомление и выбирают благоприятный час. Многие из государей отказываются от этих обоих, заявляя: "Врач запрещает нам прекрасные кушанья и любимые удовольствия, когда мы не больны, он дает нам беспричинно лекарства, стесняет нас. Астролог также ставит препятствия к совершению всякого дела, отвращает нас от важных дел, докучает. Целесообразнее призывать этих обоих во время надобности". Надим тем ценнее, чем он более опытен житейски, чем более он побывал всюду, чем более услуживал вельможам. Когда люди хотят узнать о характере и нраве государя, они судят по его надиму. Если надимы государя с хорошим характером, приятные, даровитые, скромные и терпеливые, можно заключить то же самое и о государе, становится известным, что государь не славится ни плохим характером, ни злонравием, ни неучтивостью, ни скупостью. Еще следует, чтобы у каждого из |84| надимов были свои сан и чин; одним уместно сидеть, другим уместно стоять; таков обычай был с древности в собраниях царей [96] и у халифов; этот обычай остался и до наших дней в старинном роде халифов. Всегда у халифа столько надимов, сколько было у его предков. У газнинского султана постоянно было двадцать надимов, десять сидели, а десять стояли; этот обычай и устройство они, газнинские султаны, переняли у саманидов. Следует, чтобы надимам государя был предоставлен достаток и полное уважение среди всей свиты; они должны быть благоразумными, искренними, любящими государя.

Комментарии

82 Михрджан — арабизированная форма персидского Михрган; так назывался шестой день месяца Михра — праздник осеннего равноденствия. Науруз — весенний праздник, начало нового года, в настоящее время празднуемый 21 марта. Согласно доисламскому преданию праздник Михрджана был установлен царем Аферидуном в память победы над Захаком. Науруз был установлен Джемшидом ("Фарс-намэ", 32, 33 и 36; подробную библиографию см.: К. А. Иностранцев. Древнейшие арабские известия о праздновании Науруза в сасанидской Персии, ЗВО, XVI, 20—45 и "Материалы из арабских источников для культурной истории сасанидской Персии, Приметы и поверья", ЗВО XVII, 249—282).

83 ТИ, 30 дает иной вариант всенародного приглашения: "объявите, пусть приходят ко мне в такой-то день по своим делам, пусть каждый, написав заявление, разрешит свою нужду".

84 Основное значение термина *** (главный мубад) в сасанидское время было первосвященник, глава зороастрийского духовенства (Табари Noldeke. 450-452).

85 Иездеджерд — арабизированная форма персидского Иездегерд, шах из династии Сасанидов (399—420 г. н. э.), получивший прозвище Грешник. Ардашир — основатель династии Сасанидов (ум. 241 г. н. э.).

86 См. Введение в изуч.. Г, 29 (38—40).

87 См. Введение в изуч., Г, 30 (40).

88 О роли и значении мухтасиба в административной системе арабского халифата см.: W. Behrnayer. Memoire sur les institutions de police chez les Arabes, les Persans, et les Turks. JA 1861. В Бухаре, в период саманидской династии, существовало специальное полицейское управление мухтасиба *** (Нершахи, 24).

89 ТИ, 31: то ли таджику.

90 См. Введение в изуч.. В, 32 (41); Г, 32 (41—42).

91 Применение к обоим командирам войск Махмуда чина сипах-салара, т. е. главнокомандующего, исторически неправдоподобно, не указывает ли сам факт подобной неточности на то, что значение термина сильно изменилось в сельджукский период? Весьма характерно, что употребление термина сипах-салар во множественном числе встречается также и у Равенди.

92 В тексте ***, а не ***, что мы переводим: бодрствовали.

93 Текст ИШ непонятен. Слово *** производное от *** означает усталый, утомленный, испуганный. *** (?) если это производное от ***, то следовало бы ***.

94 ТИ, 32: упоминание о пехотинцах отсутствует.

95 См. Введение в изуч., В, 33 (42); Г, 33 (42).

96 В ТИ, 2—4 отсутствует упоминание шихнэ; ПБ, 7 перечисляет следующие должностнче лица: шихнэ, раис, амид.

97 Абу-л-Аббас Абдаллах б. Тахир б. ал-Хусеин (ум. 230 = 844 г.) — основатель династии аббасидских наместников Хорасана — тахиридов.

98 В известной школьной хрестоматии А. Гаффарова, где приведен данный текст из СН, слово *** заменено словом ***, что может означать "раскладка налога" (Dozy. Supplement). В случае такой замены вся фраза переводится следующим образом: "а от себя никакой раскладкой налога не занимался, так что получался законный налог, и подданных обида не постигала".

99 См. Введение в изуч.. Г, 36 (43).

100 См. Введение в изуч., В, 37 (44).

101 *** — молитвы, которые набожные люди читают после обязательных во время намаза молитв.

102 См. Введение в изуч., Г, 37 (44).

103 Коран, 42, 16.

104 Абу-Али Фузейл б. Наз аз-Фундини ал-Талакани, суфий, современник халифа Харун ар-Рашида; ум. в 187 (= 803) г.

105 В последующем за арабским изречением персидском переводе (тафсире) добавлено: в раю.

106 Время правления халифа Абу-Исхака Мухаммеда ал-Мутасим биллах — 218—277 (= 833-841) гг.

107 Буквально: скажи мне, ибо — *** — бывают причины.

108 ТИ, 37 и далее: ***, вместо ***.

109 ТИ, 37: и шьют карбас. Карбас (***) — бумажная ткань, производство которой было распространено по всему мусульманскому востоку, но особенно славилось бухарское производство (Нершахи, 11, 13, 34, 80).

110 В тексте ИШ *** читаю как ***. Смешение этих двух слов довольно часто (см. "Кабус-намэ" ТИ, 83 и глоссу).

111 ТИ, 39: джуббэ и дастар; дастар (***) чалма, платок, отличный от иммамэ, наиболее известными центрами производства дастаров в Х в. были на западе Оболла, на востоке табаристанский Амуль ("Худуд-ал-Алем", 30а, 31б). Диба — (***) — сорт парчи, производством которой особенно славились Хорасан и Ср. Азия ("Худуд-ал-Алем", 29б; Нершахи, 39; Хилал б. Мухассин III—VI 396; К. А. Иностранцев, ЗВО XIV, 109 и XVII, 42). Касаб (***, ит. boccasino) — хлопчатобумажная цветная материя, шедшая главным образом на чалмы. В фатимидском Египте вырабатывали особо ценный касаб (Dozy. Diсt. des vetem. chez les Arabes; Е. Kuhnel. Islamische Stoffe aus Aegypt. Grabern, 1927, I, 13).

112 В ТИ, 40 добавлено: ночью.

113 ТИ, 40: *** — стариков и хозяев.

114 *** формула, которою мусульманину предписывалось добро и запрещалось зло.

115 Термин хаджиб (***) согласно известного отрывка о прохождении чинов гулямом в ИШ, 95—96 определял высший чин гуляма-гвардейца, следующий после чина хейл-баши. При военной организации феодального мусульманского двора та или иная должность в гвардии одновременно определяла положение носителя этой должности при дворе. Таким образом, упомянутый в рассказе хаджиб ворот (***) являлся генералом-начальником охраны, комендантом дворца государя. Эта двузначимость положения гвардейца-гуляма, одновременно офицера гвардии и придворного, объясняет и ту роль, которую играют в нашем памятнике высшие гвардейские командиры, например хаджиб двора (***), или великий хаджиб (***). Выступая в качестве придворного чина, хаджиб двора исполняет функции церемониймейстера (ИШ, 111), в качестве военного — великий хаджиб может быть назначен на пост наместника-губернатора провинции (ИШ, 206).

116 ТИ, 41 добавляет: в сопровождении старика.

117 См. Введение в изуч., Г, 41 (45—54).

118 Абу-л-Абдаллах Суфиан ас-Саури, традиционалист, р. 95 (= 713(14) — ум. 161 (= 777/8) г.

119 См. Введение в изуч., В, 45а.

120 Абу-Саид Хасан Басри, традиционалист, ум. 110 (= 728) г.

121 Греческий? сирийский?

122 Омар б. Абд-ал-Азиз, халиф из династии омейядов, 99—101 (= 717—719) гг.

123 См. Введение в изуч., Г, 49 (56—57).

124 Название главы по ТИ, 2—4: "о мушрифах держаны и достатке их"; ПВ, 7: "о мушрифах и мустауфи державы".

125 О мушрифе см. прим. 64; ишраф — исполнение функций мушрифа.

126 Название главы по рук. ПБ, 7: "о сахиб-хабарах, фискалах и беридах", показывает на забвение во времена копировки рукописи ПБ всей системы аббасидской почтово-осведомительной службы, когда сахиб-хабар (***) — начальник известий или сахиб берид (***) — начальник курьерской службы отличались от прочих чинов осведомительной службы именно тем, что они были явными, никоим образом не засекреченными, как бы мы сказали теперь, агентами правительства. Содержание главы тоже говорит лишь об явных чинах почтово-осведомительной службы.

127 См. Введение в изуч., Г, 52 (58—65).

128 Ш. Шефер в примечании к стр. 89 фр. пер. идентифицирует названный рибат (ПБ, 155: ***; ТИ, 45: ***)) с рибатом Дейр-Джисс арабских географов (BGA, I, 230—231; II 290—291; III 490, 491, 493).

129 В тексте ИШ, по-видимому, испорченное ***, что означает: крытый переход между двумя домами.

130 В ТИ, 47 и далее отсутствует в рассказе упоминание о Рее.

131 В ТИ, 47 отсутствует упоминание об Иезде.

132 Достойное внимания указание на организацию обслуживания каравана в путь: бар-салар — начальник над грузами, караван-салар, — очевидно, ведавший самими перевозочными средствами.

133 В тексте ИШ ***, *** читаю как ***.

134 См. Введение в изуч., Г, 52 (58—65).

135 Абу-л-Фазл Наср б. Халаф — правитель Систана (отсюда прозвище Сагзи); ум. в 465 (= 1072) г. (Бондари, 263, 278; прим. Ш. Шефера к стр. 99 фр. пер.).

136 Султан-сельджукид; время правления 456—465 (= 1063—1072) гг.

137 Читаю находящееся в тексте вместо *** вслед за Ш. Шефером (прим к стр. 99 фр. пер.), как ***.

138 Хосров II Парвиз, шах из династии сасанидов, правивший с 590 по 623 г. н. э. (Табари Noldeke, 437a).

139 См. Введение в изуч., В, 58 (67).

140 См. Введение в изуч., Г 58 (67).

141 *** — джу'л, в мусульманском юридическом толковании: плата за исполнение поручения.

142 В тексте ИШ: ***.

143 ИШ: *** б. м. следует читать *** — кривда, кривизна.

144 В Ср. Азии под афтабэ разумеется сорт кувшина с длинным, горлом, без ручки ("Протоколы Турк. кружка любителей археологии", т. XII, 60).

145 ТИ, 54: ***, читаю так вместо находящегося в ИШ ***.

146 *** — рустаи производное от руста, рустак, означавшего в средневековой арабо-персидской исторической литературе группу селений, составлявших одно целое в хозяйственном и налоговом отношении.

147 *** данном случае — пальмовая роща. См. прим. 74.

148 ***, как можно видеть в "Фарс-намэ", 146, выполняли роль оценщиков н перепродавцов-комиссионеров.

149 См. Введение в изуч., Г, 61 (69-77).

150 ТИ, 60 дает более полную характеристику ***: "он (Махмуд) обладал кружевным, золототканным, хорошим и прекрасным покрывалом". Переводя слово *** через покрывало, я следую толкованию словаря Biberstein — Kazimirsky, где это слово определяется следующим образом: piece d'etoffe carree dans laquelle on enveloppe Ie matelas, le lit. (кусок четырехугольной материи, в который заворачивают матрац, постель). Это толкование оправдывается и содержанием текста "Сиасет-намэ", где слова *** или *** требуют именно такого перевода, хотя вместе с тем следует отметить, что такой перевод, по-видимому, не вполне исчерпывает значение этого слова, подвергавшегося ранее и другим толкованиям (напр.: "завеса из зеленого шелка, шитого золотом сандуса".— К. А. Иностранцев. ЗВО, XVII, 98). Точное значение этого слова, по-видимому, в средние века означало покрывало, завесу, не тканую, а вязаную с свободно отпущенными на краях кистями нитей, откуда русск. "бахрома" (этимологически вполне допустимо *** — "бахрома"). Слово вновь приобрело известность во французском языке в конце XIX в.; macrame называется род вязанья, сохранившийся от средних веков во французских монастырях.

151 Слово ***, переводимое мною через “летняя опочивальня” отсутствует в словарях. К. А. Иностранцев (ЗВО, XVII, 60) полагает, что под словом *** следует разуметь кусок материи, опахало, натягивавшееся на потолок и приводимое в движение. Бейхаки ТИ, 116 следующим образом описывает ***: "он приказал устроить помещение для послеобеденного сна... повесить в нем *** так, чтобы вода, выходя из бассейна, шла бы автоматически *** на крышу помещения... и орошала ***. Издатель тегеранского варианта Бейхаки на полях издания замечает: *** зеленый терновник, ***, который кладут в жарких краях поверх деревянных помещений и поливают на него воду, так что, когда дует ветер, становится прохладна. Лето проводят в таком помещении и его зовут *** ".

152 См. Введение в изуч., Г, 62 (77—80).

153 Название главы по ТИ, 63: "об установлении дела скороходов и бегунов (***)", по рукописи ПБ, 212:" о посланцах и скороходах".

154 См. Введение в изуч., В. 64 (81). О почтовой службе на востоке имеется ряд фундаментальных работ (обзор этой литературы см. в Энциклопедии Ислами под словом barid). Абу Шуджа рассказывает о том значении, которое придавали почтовой службе в Х в.; если почта запаздывала, наступало сильнейшее расстройство, сейчас же принимались расследовать причины е задержки.

155 Как явствует из ряда мест нашего памятника (ИШ, 33, 45—46, 77 и т. д.), вакил — чиновник, который заведовал хозяйством дворца того или иного феодала. Опираясь на соответствующее свидетельство Гардизи, В. В. Бартольд установи л высокое значение этой должности при саманидах ("Турк. в эпоху монг. наш.", 238). В данном разделе наш памятник, говоря о падении значения должности вакиля, очевидно, имеет главным образом в виду сельджукский двор: слово *** в Сиасет-намэ, как и в других одновременных с ним памятниках, означает исключительно принадлежность государю и переводится нами через государев коронный, приближенный и т. д.

156 *** Текст неясен. Смысл фразы, казалось бы, должен иметь такое значение: четвертая (польза) то, что с надимом можно разговаривать на тысячу ладов более (свободно), чем с теми, кто является исполняющим должность амилей и чиновников государя.

Текст воспроизведен по изданию: Сиасет-наме. М. АН СССР 1949.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.