Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ТОМАС МОР

ИСТОРИЯ КОРОЛЯ РИЧАРДА III

(неоконченная),

НАПИСАННАЯ ГОСПОДИНОМ ТОМАСОМ МОРОМ,
ОДНИМ ИЗ ПОМОЩНИКОВ ЛОНДОНСКОГО ШЕРИФА,
ОКОЛО 1513 ГОДА.

СОЧИНЕНИЕ ЭТО БЫЛО НАПЕЧАТАНО РАНЕЕ
В ХРОНИКЕ ХАРДИНГА И В ХРОНИКЕ ХОЛЛА,
НО С БОЛЬШИМИ НЕТОЧНОСТЯМИ ВО МНОГИХ МЕСТАХ-
ИНОГДА С УБАВЛЕНИЯМИ, ИНОГДА С ПРИБАВЛЕНИЯМИ,
С ПЕРЕМЕНОЮ СЛОВ И ЦЕЛЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ,
ЧТО ВЕСЬМА ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ЕГО СОБСТВЕННОРУЧНОЙ КОПИИ, С КОТОРОЙ НАПЕЧАТАНА ЭТА КНИГА

Король Эдуард IV, жизни которого было 53 года, 7 месяцев и 6 дней 1, а царствованию 22 года, 1 месяц и 8 дней 2, скончался в Вестминстере 9 апреля в лето господне 1483-е, оставив весьма многочисленное потомство, а именно: Эдуарда, принца, от роду 13 лет; Ричарда, герцога Йорка, на 2 года моложе 3; Елизавету 4, которой впоследствии выпало на долю счастье быть королевою, супругой короля Генриха VII и матерью Генриха VIII (В латинской версии 1565 года (далее будем указывать только 1565) после этого слова добавлено: «королевой, известной своей красотой и талантами»); Сесиль, не столь счастливую, как прекрасную; Бригитту, которая по достоинству той, чье имя она носила, приняла обет и жила для господа в Дертфорде, в обители монахинь-затворниц; Анну, которая впоследствии с честью вышла замуж за Томаса, лорда Говарда, ставшего позднее графом Серри 5; и Катерину, которую долгое время судьба то бросала к счастию, то чаще к несчастию и которая, наконец (если это конец, ибо она и поныне жива) по милости своего племянника, короля Генриха VIII, обретается ныне в благополучии, соответствующем ее рождению и достоинству. Вышеназванный благородный правитель почил в Вестминстерском дворце (В 1565 добавлено: «который расположен близ бенедиктинского монастыря в одной миле на запад от Лондона») и с пышными погребальными почестями, средь великого народного горя, был оттуда вынесен и доставлен в Виндзор 6. И таков был этот государь 7 в своем правлении и поведении в мирные времена (в военное же время сторона стороне поневоле враг), что никогда в этом краю не было другого правителя, с бою захватившего венец и после этого столь сердечно любимого народом; причем при кончине его любовь эта была больше, чем когда-либо при жизни, а после кончины и любовь и приверженность к нему сделались еще того сильнее вследствие жестокости, злодейств и смут последующего бурного времени. [86]

К тому времени, как он скончался, совсем уже утихло и улеглось негодование тех, кто питал к нему ненависть за низложение короля Генриха VI, потому что многие из злобствовавших уже умерли за двадцать с лишним лет его правления, немалый срок любой долгой жизни, а многие другие за это время сами оказались у него в милости, потому что он никогда никому в ней не отказывал. Он был добрым человеком и держался очень царственно, сердцем — смел, рассудителен — в совете, никогда не падал духом при несчастии, при успехе скорее бывал радостен, чем горд, во время мира — справедлив и милостив, в годину войн — жесток и беспощаден, на поле брани — отважен и смел, перед опасностями — дерзок, однако же не сверх разума. Кто внимательно рассмотрит его войны, тот не меньше подивится его благоразумию при неудачах, чем доблести в победах. Лицом он был красив, телом складен, крепок и силен, хотя в последние дни своей жизни немного потучнел и обрюзг от неумеренности в еде (В 1565 добавлено: «и снисходительности к телу») и не менее того от великого смолоду пристрастия к плотской похоти: кто телом здоров и благополучием, цветущ, того от такой беды едва ли сохранишь без особой на то милости. Но эта страсть не очень отягчала народ, ибо не может наслаждение одного человека пробудить и вызвать неудовольствие в столь многих; к тому же это совершалось без насилия (В 1565 добавлено: «у него было в обычае либо получать за деньги то, что ему хотелось, либо добиваться этого посредством убедительных просьб»), а в последние дни эта страсть и вовсе уменьшилась и совершенно оставила его.

К концу его дней королевство пребывало в покое и процветании: ни враг не страшил, ни война не велась и не предвиделась, разве что никем неожиданная; а народ к государю питал не вынужденный страх, а добровольное и любовное послушание. Общины между собой жили в добром мире, а лордов, чьи раздоры были ему ведомы, он сам помирил на своем смертном одре. Он отказался от всех денежных поборов (а поборы — единственная вещь, которая удаляет сердца англичан от их короля), ибо обложил в свое время данью Францию 8; и он ни на что не посягал, что бы вновь могло его к этому принудить; а за год до своей кончины он завоевал Бервик 9. Во все время своего правления был он так милостив, учтив и внимателен к людям, что ни одно из его достоинств не было людям милей; и даже под конец его дней (когда многие государи, закоснев в долговременном всевластии, оставляют прежнее свое любезное поведение и впадают в гордыню) эти качества продолжали в нем удивительным образом расти и усиливаться. Так, в последнее лето, которое ему довелось видеть, его величество, находясь на охоте в Виндзоре, послал за мэром и олдерменами Лондона — не для какого-либо поручения, но лишь для того, чтобы поохотиться и повеселиться с ними, а принял он их здесь не с величавостью, но с таким дружелюбием и радушием, и оленину с той охоты послал в город с такою щедростью, что никакой другой поступок за многие прежние дни не принес ему так много сердечного расположения среди простого люда, который часто дороже ценит и выше ставит малую учтивость, чем большую выгоду. [87]

Так почил (как мною сказано) этот благородный государь в то самое время, когда жизнь его была всего желаннее. И народная к нему любовь и бесконечная преданность явились бы дивной твердыней и надежной броней для его благородных сыновей (в которых столько было королевских доблестей, столько даров природы, столько добрых склонностей, сколько мог вместить их юный возраст), если бы распри и раздоры друзей не оставили их одинокими и безоружными, а проклятая жажда власти не принесла бы им гибель от руки того, кто сам был должен стать их главным защитником (В 1565 добавлено: «должен был бы собственным телом заслонить их от врагов»), будь в нем хоть немного родственного чувства или доброты. Ибо не кто иной, как Ричард, герцог Глостер, по крови их дядя, по должности их протектор, обязанный их отцу, связанный с ними самими присягой и вассальной зависимостью, порвал все узы, связующие человека с человеком, попрал законы мирские и божеские и решился вопреки естеству лишить их не только сана, но даже жизни. И вот поскольку действия названного герцога и составят истинный предмет этой книги, то нелишним будет, прежде чем мы пойдем дальше, пояснить вам, каков был этот человек, в сердце своем сумевший зародить столь ужасное злодеяние.

Ричард, герцог Йорк, муж благородный и могущественный, некогда начал не войной, а законным путем добиваться короны, заявив о своем требовании в парламенте. По закону ли, по расположению ли к нему (В 1565 добавлено: «поскольку король был скорее невинен, чем мудр»), но иск его был так хорошо принят, что отпрыск короля Генриха (хоть был он хорошим принцем) был совершенно отстранен от наследования, корона же властью парламента (В 1565 добавлено: «чья власть в Англии является безусловной и окончательной») передавалась в вечное владение герцогу Йорку и его мужскому потомству немедленно после смерти короля 10. Но герцог не собирался так долго ждать, а вознамерился под предлогом распрей и споров, происходивших в королевстве, предварить события и захватить власть при жизни короля Генриха, однако был со многими дворянами королевства убит при Уэйкфилде, оставив троих сыновей — Эдуарда, Георга и Ричарда. Все трое рождены были в великой знатности и потому обладали великой гордыней, властолюбием и жаждой славы, не терпя никаких соперников. Эдуард, мстя за смерть отца, сверг короля Генриха и присвоил себе корону. Георг, герцог Кларенс, принц добрый и благородный, был бы счастлив во всех отношениях, если бы собственное честолюбие не толкнуло его на борьбу с братом, а козни его врагов не восстановили брата против него 11. Случилось ли это по вине королевы 12 и лордов ее крови, которые люто ненавидели родственников короля (ибо ведь женщины обычно не по злобе, но по природе своей ненавидят тех, кого любят их мужья), или же вследствие заносчивых посягательств самого герцога, вознамерившегося стать королем, — как бы то ни было, он был обвинен в государственной измене и, виновный или невинный, был в конце [88] концов объявлен виновным в парламенте и осужден на смерть, а затем поспешно утоплен в бочке мальвазийского вина (1565 иначе излагает этот факт: «парламент в полном составе присудил ему суровейшую казнь. Но король смягчил этот приговор и позволил ему умереть самой легкой смертью: его окунули головой в бочку с критским вином, и тогда, не в силах дышать, он испустил дух»). И хотя король Эдуард сам отдал приказ совершить эту казнь, но когда он узнал о его смерти, то жалостно оплакивал ее и горько раскаивался.

Третий сын, Ричард, о котором сейчас мы поведем речь, был умом и духом равен каждому из них, но в телесной мощи и доблести далеко уступал им обоим: мал ростом, дурно сложен, с горбом на спине, левое плечо намного выше правого, неприятный лицом 13 — весь таков, что иные вельможи обзывали его хищником, а прочие и того хуже. Он был злобен, гневлив, завистлив с самого своего рождения и даже раньше. Сообщают как заведомую истину, что герцогиня, его мать, так мучилась им в родах, что не смогла разрешиться без помощи ножа, и он вышел на свет ногами вперед (В 1565 добавлено: «подобно тому, как был рожден Агриппа») (тогда как обычно бывает наоборот) и даже будто бы с зубами во рту. Так гласит молва; то ли это люди по злобе своей говорят лишнее, то ли само естество изменило свое течение при рождении того, кто в течение жизни совершил столь многое против естества.

На войне он был весьма недурным военачальником, ибо к ней он был куда более расположен, нежели к миру. Часто он побеждал, иногда терпел поражения, но никогда из-за недостатка личного мужества или рассудительности (В 1565 эта мысль изложена иначе: «даже его соперники не приписывали это неспособности или трусости с его стороны»). Говорили, что он легко тратит деньги и порой не по возможностям щедр: богатыми дарами он приобретал себе непрочную дружбу, но ради этого был вынужден разбойничать и грабить в других местах, навлекая прочную ненависть. Он был скрытен и замкнут, искусный лицемер (1565 более пространен: «Он никогда не доверял никому своих планов, кроме тех, в ком нуждался для их выполнения; но даже им он не открывался ни раньше, ни больше, чем требовало дело. Любую роль мог он принимать, играть и старательно выдерживать: веселье, суровость, важность, распущенность принимал он на себя и хранил по мере надобности»), со смирением в лице и высокомерием в сердце: внешне льстивый перед теми, кого внутренне ненавидел, он не упускал случая поцеловать того, кого думал убить; был жесток и безжалостен, не всегда по злой воле, но чаще из-за честолюбия и ради сохранения или умножения своего имущества.

К друзьям и врагам относился он с равным безразличием; если это вело к его выгоде, он не останавливался перед убийством любого человека, чья жизнь стояла на пути к его цели. Люди упорно говорят, что он собственными руками 14 убил заключенного в Тауэре короля Генриха VI (В 1565 добавлено: «после того, как он был лишен власти», «злобно погрузив кинжал ему под ребро, он пронзил его и зарезал»), причем даже без приказа и ведома короля, который, несомненно, решившись на такое, поручил бы это палаческое дело кому-либо другому, а не [89] родному брату (В 1565 добавлено: «которого он, быть может, считал выгоднее держать в своих руках живым»). Некоторые разумные люди полагают также, что без его тайного содействия 15 не приключилась бы и смерть его брата Кларенса (В 1565 подробнее: «Хотя он выступал и возражал против этого открыто, но если вникнуть в дело, то кажется, что протестовал он слабее, чем человек, серьезно взявшийся защищать родного брата»): хотя он и выступал открыто против нее, однако же (как люди отметили) далеко не так настойчиво, как если бы сердечно о нем заботился. И они, которые это думают, полагают также, что еще при жизни короля Эдуарда он замыслил, что сам будет королем в том случае, если королю, его брату (чья жизнь, он видел, должна укоротиться от недоброго питания), случится умереть, оставив детей малолетними (как это в действительности и произошло). Оттого-то, полагают они, и был он рад смерти своего брата, герцога Кларенса, чья жизнь неизбежно должна была помешать его намерениям в обоих случаях: сохранил бы герцог Кларенс верность своему племяннику, юному королю, или попытался бы сам стать государем. Все же твердой уверенности в этом нет, а кто в своих подозрениях опирается лишь на догадки, тот легко может угадать невпопад, а в перелет или в недолет. Как бы то ни было, я по достоверным сведениям узнал, что в ту самую ночь, когда умер король Эдуард, некий Мистлбрук еще до рассвета прибежал к дому некоего Поттиера 16, что на Ред-Кросс-Стрит 17 за Крепл-Гэйт, и когда на частый стук его быстро впустили, то он сообщил Поттиеру, что король Эдуард почил (В 1565 добавлено: «Услышав весть, Поттиер едва не подпрыгнул от радости»). «Клянусь честью, приятель, — сказал на это Поттиер, — теперь мой господин, герцог Глостер, будет королем!» По какой причине он так думал — то ли он по своей близости к герцогу что-то знал о таком его замысле, то ли еще почему-нибудь возымел такое подозрение, — это едва ли возможно решить (В 1565 добавлено: «Я помню, что узнал об этом разговоре от человека, который сам слышал собеседников и сообщил об этом моему отцу еще тогда, когда никаких подозрений об измене Ричарда не возникало»), так как более он не хотел говорить об этом ни слова.

Вернемся, однако, к ходу нашей истории. Давно ли герцог Глостер предвидел такой исход, впервые ли он возымел теперь такую мысль и надежду, видя, как малы еще принцы, его племянники (ибо ведь скорая возможность и вероятность побуждают человека посягать даже на то, о чем он и помышлять не смел), — заведомо известно лишь то, что он задумал их погубить и захватить королевскую власть. И поскольку он хорошо знал и сам помогал разжигать (В 1565 пространнее: «которую он старательно поддерживал, поскольку это было ему выгодно») давнюю вражду и пылкую ненависть между родней королевы и семьей короля, завидовавших могуществу друг друга, то теперь он думал, что раздоры их послужат хорошим началом для выполнения его замысла и надежным основанием для всей [90] его постройки (как оно и случилось на самом деле), если только он сперва сумеет под предлогом мести за старые обиды усилить злобу и непримиримость каждой стороны на погибель другой стороне и затем привлечет на свою сторону всех, кого сможет, а кого не сможет привлечь, тех погубит раньше, чем они спохватятся (1565 излагает эту мысль лучше: «затем он мало-помалу в удобное время привлечет на свою сторону тех, кто останется; если же он столкнется с неподатливыми, то сокрушит их посредством обмана раньше, чем они заподозрят дурное»). Но знал он твердо еще и другое: если его замыслы окажутся раскрытыми, мир между обеими партиями будет быстро установлен ценой его крови.

Пока жив был король Эдуард, эти распри между его друзьями порой досаждали ему, но, находясь в добром здравии, Эдуард мало обращал внимания на них; что бы ни происходило между двумя партиями, он всегда (так он думал) сам сумел бы с ними управиться. Но во время своей последней болезни 18, когда он почувствовал, что жизненные силы в нем иссякли и надежды на выздоровление нет (В 1565 добавлено: «и когда доктора потеряли всякую надежду на спасение»), он начал размышлять о юном возрасте своих детей. И хотя ничего подобного тому, что произошло, он не предчувствовал, однако он ясно видел, как много зла может случиться из-за придворных раздоров, если дети его по молодости лет и сами будут неосмотрительны, и доброго совета друзей лишены (В 1565 добавлено: «посредством которого (совета друзей) только и возможно было их поддержать; если же друзья будут разделены между собой разногласиями и враждой, то заботиться они будут только о своих партиях и интересах, а на то, что на самом деле нужно, не найдется у них ни дум, ни забот), ибо каждая партия станет в своих советах искать лишь собственной выгоды, чтобы скорее вкрасться в милость угодливою подсказкою, чем оказать принцам услугу полезным предложением. Поэтому (В 1565 добавлено: «думая об этих и подобных вещах») он призвал к себе некоторых из тех, которые были в ссоре 19, и прежде всего лорда-маркиза Дорсета 20, сына королевы от первого мужа, и Ричарда, лорда Гастингса 21, барона и тогдашнего лорда-чемберлена, которого королева особенно ненавидела за то, что он был в великой милости у короля, а также подозревая, что он был тайным поверенным короля в его любовных похождениях. Ее родня тоже его не терпела как за то, что король назначил его капитаном Калэ (а эту должность требовал от короля лорд Риверс, брат королевы 22, ссылаясь на его давнее обещание), так и за другие богатые дары, которые они искали, а он перехватил. И вот когда эти лорды вместе с другими из обеих партий явились перед ним, то король приподнялся и, опершись на подушки, обратился, говорят, к ним с такими словами:

«Милорды, любезные мои родственники и друзья! В каком бедственном состоянии лежу я здесь, вы это видите, а я чувствую. Поэтому чем меньше времени осталось мне прожить с вами, тем больше тревожусь я о том, в каком взаимном расположении я вас оставляю, — ибо какими я вас оставляю, такими же мои дети вас найдут. Так, если они (избави бог) [91] найдут вас в распрях, то может случиться (В 1565 добавлено: «и они сами примкнут к вашим партиям и затеют между собою новые распри»), что они окажутся ввергнуты в войну ранее, чем собственный их разум поможет им держать вас в мире. Вы видите юный их возраст; единственную его опору полагаю я в вашем согласии. Много ли пользы, что вы все любите их, коль скоро каждый из вас ненавидит другого? Будь они уже мужчинами, быть может, им было бы довольно и вашей верности; но детство должно быть поддержано мужской заботой, а нетвердая юность должна опираться на совет старшего, — а это они могут получить лишь от вас, а вы это можете им дать, лишь обретя согласие. Ибо где каждый старается разрушить то, что делает другой, где из ненависти друг к другу все оспаривают мнения друг друга, там долго придется ждать, чтобы прийти к любому разумному решению. И пока каждая партия рвется к первенству, там будет больше лести, чем советов верных и прямых (В 1565 добавлено: «так как добрые советы не могут быть даны без вашего взаимного согласия»); а неизбежным следствием этого будет дурное воспитание правителя, ум которого, смолоду развращенный (В 1565 добавлено: «дурной лестью»), легко впадет в злодейство и беззаконие, и тем приведет себя и все королевство к гибели, если только милость господня не обратит его на путь мудрости. Если же умудрит его бог, тогда те, кто прежде умел угождать ему дурными средствами, окажутся дальше всего от почета, ибо всегда в конце концов дурные умыслы ни к чему не ведут, а лишь пути прямые и добрые сулят торжество.

Долгое время между вами жила вражда, не всегда по важным причинам. Иногда намерения, направленные на благо, неверное наше понимание обращает во зло; порой малую обиду, причиненную нам, раздувает в большую либо собственное наше самолюбие, либо злые людские языки. Мне же ведомо одно: никогда у вас не было столько причин для ненависти, сколько есть для любви. Что все мы люди, что все мы христиане, об этом пусть говорят вам проповедники (хоть и думается мне, что больше любых проповедных слов должны бы вас тронуть слова человека, который вот уже отходит в те места, о которых и гласят эти проповеди). Я. же лишь хочу вам напомнить, что одни из вас — мои родственники, а другие — мои свойственники и что каждый из вас связан с другим либо кровным родством, либо брачным свойством; духовное же родство, приобретаемое через брак, если таинства христовой церкви действительно имеют ту силу, какую они имеют по воле божьей, должно не в меньшей степени побуждать нас к любви, чем кровные узы. Господь запрещает вам враждовать из-за того, из-за чего должны вы, напротив, еще более любить друг друга. Но что случилось, то случилось: нигде мы не найдем столь жестоких разногласий, как среди тех, кто и по природе, и по закону должен действовать заодно. Гордыня и жажда суетной славы и власти — вот та ядовитая змея, которая, раз проникнув в вельможные сердца, внедряется в них [92] до тех пор, пока разобщением и рознью не сокрушит всего, что есть: ибо каждый стремится быть сначала вторым после первого, потом — равным первому и наконец — главным и выше первого. А от этого неумеренного стремления к почету и от вызываемых им споров и разногласий — какие потери, какое горе, какие смуты недавно лишь царили в нашем королевстве! Я молю господа бога, чтобы он настолько же забыл о них, насколько мы о них будем помнить.

Если бы сумел я предвидеть эти события прежде, чем довелось мне их самому испытать, скорей на горе мое, чем на радость, то, клянусь пречистой божьей матерью (так он всегда клялся), я бы никогда не стал рубить столько голов, чтобы поставить перед собой на колени столько людей. Но поскольку прошедшего не вернуть, нам следует тем более остерегаться, как бы причина стольких наших бед не стала для нас причиною новых бед. Благодарение богу, что сейчас невзгоды прошли и все спокойно, и благотворный этот мир может процветать и далее при ваших кузенах, моих сыновьях, если бог даст им жизнь, а вы свою любовь. Если же не суждено сбыться и тому, и другому, то меньшею потерею будут дети мои — ибо, коли будет на то божья милость, королевство всегда бы нашло королей, и даже, быть может, не хуже, чем они; если же они будут царствовать, а вы при них затеете усобицу, то много погибнет добрых людей, а меж ними, быть может, и ты, и он, прежде чем земля эта вновь обретет спокойствие (1565 излагает эту мысль иначе: «прежде чем народ, истерзанный усобицами, вновь вернется к миру и согласию»).

Поэтому вот мои, как видно, последние слова, с которыми обращаюсь я к вам: я убеждаю вас и требую от вас всех ради вашей ко мне любви, ради моей к вам любви, ради господней к нам любви: с этого часа впредь забудьте о всех обидах и любите друг друга. Я твердо верю: вы сделаете это, если здесь, на земле, вам хоть что-нибудь дорого — бог или ваш король, родство или свойство, отечество или собственная ваша безопасность».

И с этими словами король, не имея более сил сидеть, опустился на правый бок лицом к ним, и не было там никого, кто бы мог удержаться от слез. Но лорды ободрили его, как сумели, добрыми словами и ответили тотчас, что они готовы поступить, как ему угодно; и затем на глазах у него они простили друг друга и соединили руки вместе (как это явствовало по их словам), однако сердца их оставались друг другу далеки и чужды (как это позднее стало явно по их делам).

Как только король испустил дух, благородный принц, его сын, направился к Лондону (В 1565 добавлено: «королевскому городу») из Ладлоу в Уэльсе 23, где в дни болезни отца держал он свой двор. Дело в том, что этот край, далекий от закона и надлежащего правосудия, начинал развращаться и дичать: даже разбойники и грабители там безнаказанно разгуливали на свободе. По этой причине еще при жизни отца принц был послан туда, чтобы своим присутствием [93] обуздать злонамеренных лиц в их привычных злодеяниях. Для наставления и наблюдения при юном принце перед отправлением его был поставлен сэр Энтони Вудвиль, лорд Риверс, брат королевы, весьма почтенный человек, доблестный в бою и мудрый в совете 24; а при нем находились и другие лица из той же партии, так что по существу в окружении принца оказались все ближайшие родственники королевы.

Этот план, хитроумно выдуманный королевою, чтобы укрепить свою родню в милости у принца с молодых его лет, и послужил для герцога Глостера орудием к их сокрушению и основой всех его злоустроений. Всех, о ком он знал, что с этими лицами они во вражде, а к нему благорасположены, он либо устно, либо письменно через тайных гонцов стал убеждать, что неразумно и неосновательно было бы терпеть, чтобы юный король, их господин и родственник, был в руках и под охраной своей материнской родни, удаленный тем самым от их общества и забот, — хотя каждый из них обязан столь же верно служить ему, как и те, и хотя многие из них гораздо знатнее по крови, чем его материнская родня, чья кровь (говорил он), не будь на то королевской прихоти, была бы вовсе недостойна сочетаться с кровью короля. «И если теперь достойнейшие удалены от короля, а менее благородные оставлены при нем, то это (говорил он) не к чести ни его величеству, ни нам: для его милости небезопасно быть вдали от сильнейших своих друзей, а для нас весьма рискованно позволять заведомым нашим недоброжелателям безмерно увеличивать влияние свое на юного принца, пока он легковерен и податлив. Я уверен, что вы помните (говорил он), как сам король Эдуард, человек и взрослый, и разумный, тем не менее во многих делах позволял этой банде управлять собою в большей степени, чем то служило его чести, нашей выгоде или чьей угодно пользе, кроме разве непомерного их возвышения. И трудно сказать, чего они более жаждут: собственного успеха или нашей погибели. Так что не будь королю дружба некоторых из нас ближе любого родства, они давно уже, вероятно, могли бы нас легко опутать и погубить так же легко, как уже погубили они некоторых других, не менее близких королю по крови, нежели мы. Но господь проявил свою волю, по милости его опасность пока миновала. Однако она вырастет еще больше, если мы оставим юного короля в руках наших врагов, которые без его ведома смогут злоупотребить его именем, приказав расправиться с любым из нас, чего да не допустят бог и разумная ваша бдительность. Разумная эта бдительность всем нам теперь нужнее всего, поскольку недавнее соглашение скорее было заключено в угоду королю, чем по желанию сторон. Никто из нас, я думаю, не настолько глуп, чтобы опрометчиво поверить, будто старый враг сразу стал новым другом или будто ненадежная доброжелательность, торопливо налаженная за один час и живущая не больше двух недель, могла глубже проникнуть в их сознание, чем давняя привычная злоба, укоренявшаяся в течение многих лет».

Такими и другими подобными речами и письмами герцог Глостер скоро сумел раздуть огонь в тех, кто и сам уже горел, особенно же в двоих — в Эдуарде, герцоге Бэкингеме 25, и в Ричарде, лорде Гастингсе и [94] королевском чемберлене 26. Оба были мужи видные и могущественные, один вследствие древней своей родословной, а другой благодаря своей должности и милости короля. Было в них не столько взаимной любви, сколько ненависти к приверженцам королевы: оба были согласны с герцогом Глостером в том, что надлежит совершенно удалить из королевской свиты всех друзей его матери, представивши их врагами. Так и было решено.

Так как герцог Глостер понимал, что лорды, окружавшие короля, вознамерятся привезти его на коронацию в сопровождении такого толпища своих приверженцев, что едва ли ему удастся достичь своей цели, не собравши множества народа и не начав открытую войну, — а в такой войне победа, полагал он, будет сомнительной, да и все предприятие представится и прослывет простым мятежом, поскольку король будет на стороне противников, — то по этой причине он тайным образом постарался разными средствами убедить королеву и внушить ей, будто большая свита для короля вовсе не нужна и даже опасна. Поскольку отныне все лорды возлюбили друг друга и ни о чем не помышляют, кроме как о коронации и о служении королю, то если сейчас лорды ее рода соберут королевским именем много людей, это внушит лордам, еще недавно с ними враждовавшим, страх и подозрение, что народ этот собран не для охраны короля, которому ни один человек не угрожает, а единственно для того, чтобы их уничтожить, потому что лучше помнятся давние распри, чем недавнее соглашение. По этой причине и они со своей стороны тоже должны будут собирать людей для своей охраны, а королеве небезызвестно, что сил у них много больше. И таким образом все королевство окажется охвачено смутой; а за все то зло, и, должно быть, немалое, которое за этим воспоследует, величайший позор постигнет тех, кого позорить ей вовсе не хочется: все начнут обвинять и ее, и ее родственников, будто они вероломно и по-глупому нарушили дружбу и мир, которые король, ее супруг, так разумно положил, умирая, меж своей и ее роднёю и которые противною стороною верно блюлись.

Королева, поддавшись на эти увещания 27, послала своему сыну и сопровождавшему его брату соответствующее послание; да и сам герцог Глостер и другие лорды его группы писали королю так почтительно, а “друзьям королевы так дружелюбно, что те, не подозревая ничего низкого, торопливо, но нерадиво повезли короля в Лондон, сопровождаемого лишь малым отрядом.

И вот едва только в своем пути король отбыл из Нортгемптона, как тотчас туда прибыли герцоги Глостер и Бэкингем. Там еще оставался дядя короля лорд Риверс, намереваясь утром следовать за королем, чтобы догнать его через 11 миль в Стони Стаффорд, раньше чем тот направится далее 28. Вечером герцоги устроили долгий и дружеский пир с лордом Риверсом 29. Однако тотчас после того, как они открыто и весьма любезно распрощались и лорд Риверс отправился к себе, герцоги с немногими из наиболее доверенных друзей уединились на совет, который продлился до поздней ночи. А встав на заре, они тайно послали за своими слугами, расположившимися поблизости в гостиницах и на [95] квартирах, с приказом быстро приготовиться, потому что господа уже готовы в путь (1565 дает иную версию событий: «На пути короля лежал город Гемптон, который, хотя был расположен почти посредине королевства, тем не менее называется Нортгемптон (т. е. Северный Гемптон) в отличие от другого города, который лежит на южном берегу. В тот самый день, когда король покинул этот город, герцоги Глостер и Бэкингем вошли в него. Случилось так, что Вудвиль, брат королевы, о котором мы уже говорили, задержался там же, намереваясь следующим утром отправиться к Стаффорду, где король проводил эту ночь. Поэтому Вудвиль учтиво вышел из Гемптона, чтобы встретить герцогов, и они приветствовали друг друга самым дружелюбным образом. Проведя за разговором и пиром достаточное время, Вудвиль был отпущен и пошел спать, польщенный милостью герцогов, исполнившись великих надежд, счастливый и успокоенный. Но герцоги, у которых на уме было совсем не то, что выражалось на лицах, приказали всем удалиться, кроме сэра Ричарда Рэтклифа и других ближайших участников их замысла, и, усевшись с ними подле стола, всю ночь напролет обсуждали свои планы. Когда же, наконец, они поднялись, то послали разбудить без шума своих спутников, чтобы они были наготове, так как сами они уже садятся на коней»). Благодаря этому приказу многие их люди оказались наготове, тогда как большинство слуг лорда Риверса еще не собрались. Затем герцоги поставили стражу к ключам от гостиницы, чтобы никто не мог оттуда выйти без их дозволения; кроме того, на большой дороге к Стони Стаффорд, где остановился король, они расставили своих людей, которые, должны были задерживать и возвращать всякого, кто направлялся из Нортгемптона в Стони Стаффорд, пока не последует нового распоряжения. Это делалось якобы потому, что герцоги намеревались показать свое усердие, первыми явившись в этот день к его величеству из Нортгемптона, — так объявили они людям.

Когда лорд Риверс узнал, что ворота заперты, все пути отрезаны и ни ему, ни его людям не позволено выходить, он сразу понял, что такое важное дело не началось бы по пустякам и без его ведома, а сравнив такое поведение герцогов со вчерашним пиром, он был поражен столь удивительной переменой за столь немногие часы. Как бы то ни было, поскольку выйти он не мог, а сидеть взаперти не хотел, дабы не показалось, будто он скрывается, чувствуя тайный страх за какой-либо свой проступок (а он ничего подобного за собой не знал), то он решил, полагаясь на чистую совесть, смело выйти к герцогам и спросить, что все это значит. Но те, едва его увидев, тотчас стали осыпать его попреками, утверждая (В 1565 добавлено: «что он возбуждает распри между вельможами»), будто он собирается отдалить их от короля и потом погубить, но ему это будет не под силу. Когда же он начал пристойным образом оправдываться (1565 начинает фразу по-другому: «Удивленный такими словами и пытаясь себя оправдать», но замечание о его красноречии опущено) (а был он человеком, умевшим убедительно говорить), то они не дождались конца его ответа, а тут же схватили его и заключили под стражу. Сделав так, герцоги тотчас вскочили на коней и направились к Стони Стаффорд.

Здесь они нашли короля и его свиту готовыми сесть на коней и двигаться дальше, а ночлег оставить для них, поскольку дом был мал для двух отрядов. И вот как только герцоги появились перед королем, они тотчас [96] спешились со всею свитой (В 1565 добавлены важные детали: «Сойдя с коней, предшествуемые длинным строем слуг, они приблизились к королю, и здесь слуги встали двумя рядами, а герцоги прошли по проходу между ними»); герцог Бэкингем сказал: «Идите вперед, джентльмены и йомены, займите ваши комнаты!»-а затем герцоги достойным образом подошли к королю и приветствовали его милость почтительнейшим коленопреклонением. Король их принял любезно и радостно, ничего еще не зная и не подозревая. А они тотчас затеяли ссору с лордом Ричардом Греем 30, одним из сводных братьев короля по матери, утверждая, будто он с лордом-маркизом, своим братом, и лордом Риверсом, своим дядей, замышляли подчинить себе короля и королевство, перессорить дворянство, подавить и искоренить знатнейшие роды в стране. Именно ради этого, говорили они, лорд-маркиз ворвался в лондонский Тауэр (В 1565 добавлено: «как только умер король») и увез оттуда королевскую казну, а моряков выслал в море (В 1565 детальнее: «и истратил королевскую казну на жалованье солдатам, которых он (Дорсет) послал во флот, чтобы усилить этим свою партию») (между тем они хорошо знали 31, что все это было сделано на благо и по необходимости, как решил весь лондонский совет, кроме разве что их самих) (В 1565 точнее: «герцоги клеветнически извратили это дело, чтобы им было на что ссылаться»). На эти слова король (В 1565 добавлено: «опередив Грея, который приготовился говорить») ответил: «Что сделал мой брат-маркиз в Лондоне, я сказать не могу (В 1565 добавлено: «поскольку его нет с нами, хотя я надеюсь, что ничего злого»); но о дяде моем Риверсе и об этом моем брате, присутствующем здесь (В 1565 добавлено: «которые никогда не отлучались от меня надолго»), я по чистой совести решаюсь утверждать, что они ни в чем подобном не виновны». — «Да, мой сеньор, — сказал герцог Бэкингем (В 1565: «сказал герцог Глостер»), — они отлично умели скрывать свое участие в таких делах от вашей милости!» И тотчас на глазах у короля они взяли под стражу лорда Ричарда и сэра Томаса Вогена 32, рыцаря (В 1565 добавлено: «Грей, который был крепок телом и пылок душой, при виде опасности взялся рукою за меч; но кто-то с попреком сказал ему, что теперь уже поздно что-либо сделать, и он, смирясь, сложил оружие»), а короля со всеми спутниками доставили назад в Нортгемптон.

В Нортгемптоне они вновь стали совещаться. Они отослали от короля тех, кто был угоден ему, и приставили к нему новых слуг — таких, которые были милее им, чем ему. При виде этого король заплакал, выражая свое несогласие, но все оказалось бесполезным. Во время обеда герцог Глостер послал лорду Риверсу блюдо со своего стола, убеждая его не печалиться, потому что все обойдется благополучно (В 1565 подробнее: «приказав слуге ободрить его от имени герцога и сказать ему, чтобы он мужался и не сомневался, что эти неприятности кончатся благополучно»), а тот поблагодарил герцога и просил слугу отнести это блюдо его племяннику лорду Ричарду, ободрив его теми же словами, — он полагал, что племяннику такая [97] поддержка нужней, потому что такие превратности судьбы ему еще внове (В 1565 добавлено: «и поэтому он к ним чувствительней»). Сам же лорд Риверс за свою жизнь к этому привык и переносил это легче. А герцог Глостер, хоть и выказал ему столь любезную учтивость, тем не менее выслал лорда Риверса и лорда Ричарда с сэром Томасом Вогеном на север страны, заточив их по разным местам, а затем доставил всех их в Помфрет 33, где они и были обезглавлены в тюрьме. Так герцог Глостер принял на себя охрану и распоряжение юным королем; оказывая ему великие почести и смиренное почтение, он сопровождал его дальше и дальше к городу Лондону.

Не прошло и суток, как вести о случившемся дошли до королевы 34, и вести эти были самые скорбные: король, ее сын, схвачен; брат ее, сын ее и другие друзья арестованы и отправлены неизвестно куда, а что с ними будет, знает только бог (В 1565 добавлено: «все переменилось, все смешалось и рухнуло; нельзя было терять времени, следовало, пока не поздно, позаботиться о себе и о своем добре, чтобы стремительно надвигавшиеся враги не захватили и всего остального»). Услыхав такую весть, королева в великом страхе и горести стала оплакивать гибель сына, несчастье друзей и собственное свое злополучие, проклиная тот день, когда она согласилась распустить королевскую охрану. Как можно быстрее она перешла с младшим сыном и дочерьми из Вестминстерского дворца, где они жили, в святое убежище, расположившись со своею свитою в покоях аббата.

В ту же ночь, вскоре после полуночи, к канцлеру Англии архиепископу Йоркскому 35 в его резиденцию близ Вестминстера пришел от лорда-чемберлена гонец. Он объявил слугам, что принес такое важное известие, что господин его велел не пожалеть даже архиепископского сна. Слуги, не колеблясь, разбудили архиепископа, а тот допустил гонца к своей постели. От него он услышал, что герцоги с его королевской милостью вернулись из Стони Стаффорд в Нортгемптон. «Тем не менее, сэр, — сказал гонец, — мой господин дает слово вашей светлости, что бояться нечего: он заверяет вас, что все будет хорошо». — «Я же заверяю его, — ответил архиепископ, — что как бы все хорошо ни стало, никогда оно не будет так хорошо, как было». И поэтому тотчас, как гонец ушел, архиепископ спешно поднял всех своих слуг и так, окруженный свитою, в полном вооружении, взяв с собой большую государственную печать, еще до рассвета явился к королеве.

Там все было полно страхом, шумом, беготней и суетней: королевское добро доставляли и перетаскивали в убежище. Сундуки, ящики, короба, узлы, тюки — все на спинах людей, ни одного человека без дела: кто грузит, кто носит, кто разгружает, кто возвращается за новой ношей, кто ломает стену, чтобы расчистить прямой путь, кто хлопочет, чтобы помочь на окольном пути; а сама королева одиноко сидит на соломе, покинутая и растерянная (В 1565 добавлено: «стиснув пальцы и оплакивая участь свою и своих близких»). Архиепископ ободрил ее как мог, сделав вид, что все [98] не так уж плохо, как ей кажется (В 1565 пространнее: «убеждая ее не отчаиваться в происходящем и не оставлять надежду на лучшее: у него еще есть надежда, что дело обернется не так ужасно, а ей от страха все представляется в ложном свете»), и что послание лорда-чемберлена обнадежило его и избавило от страха. «О будь он проклят! — воскликнула на это королева, — он и сам из тех, кто стремится погубить меня и мой род!» — «Государыня, — ответил ее собеседник, — не падайте духом: клянусь вам, если они коронуют кого-то другого вместо вашего сына, который сейчас у них в руках, то мы завтра же коронуем его брата, который при вас. А вот и большая государственная печать: как мне ее вверил благородный государь, ваш супруг, так я теперь вручаю ее вам для блага и пользы вашего сына». С этими словами он отдал ей большую печать и отправился обратно домой.

Уже занимался день, и из окна архиепископской палаты видна была Темза, полная лодок со слугами герцога Глостера, сторожившими, чтобы ни одна душа не проникла в королевское убежище и чтобы даже мимо никто не смог проплыть бы незамеченным. Великое волнение и ропот были и здесь, и всюду, и особенно в городе: всякий по-своему гадал о событиях; иные лорды, дворяне и джентльмены из преданности королеве или из страха за себя собирались группами там и сям и ходили, сгрудившись, с оружием в руках; а многие поступали так потому, что думали, будто такие действия герцогов направлены не столько против других лордов, сколько против самого короля, чтобы помешать его коронации (1565 излагает эти события иначе: «Тотчас пошли слухи, новость была у всякого на устах, все недоумевали, все волновались гневом, страхом и скорбью; одни собирались тут и там вооруженные, ходили отрядами, угрожали друг другу, объединяемые общими заботами или страхом опасности. Движимые враждою или верностью, одни старались скрасить словами ненавистные дела, другие обличить их красноречием. Чтобы Лондону не было причинено какого-либо вреда, горожане расставили караулы. А так как лорды по большей части находились или в столице, или поблизости, то все это смятение и слухи побуждали их к самым различным догадкам»).

Между тем лорды съехались в Лондон. Накануне их собрания архиепископ Йоркский, страшась, что его обвинят в чрезмерном легкомыслии (как оно и случилось на самом деле) за то, что он без особого на то приказа короля вдруг отдал большую печать королеве, которой она никогда не доверялась, послал к королеве за печатью и стал опять держать ее, как обычно. А в собрании лордов лорд Гастингс, в чьей верности королю никто не сомневался и не мог сомневаться, сумел всех убедить, что герцог Глостер предан государю верно и твердо и что лорд Риверс и лорд Ричард с остальными рыцарями, выступившие против герцогов Глостера и Бэкингема, взяты под стражу только ради безопасности последних (1565 излагает иначе: «потому что существовала уверенность, что они угрожали безопасности герцогов, — так это или нет, предстоит решить вам: для вашего разбирательства их и задержали герцоги, жалуясь на такую нимало не заслуженную обиду с их стороны») и без всякой угрозы королю; а под стражей они будут не долее, чем пока дело их не будет беспристрастно рассмотрено всеми лордами королевского совета (а не одними только герцогами), по усмотрению которых они и будут либо [99] осуждены, либо оправданы. Однако же, предостерегал он, о таком деле не следует судить опрометчиво, не выяснив всю истину, не следует обращать личные обиды на общую беду, не следует смущать умы и разжигать злобу и тем самым препятствовать коронации, ради которой направляются сюда герцоги, так как иначе они сумеют, вероятно, довести раздоры до такой степени, что уже ничего нельзя будет уладить. А если, как можно предвидеть, в такой борьбе дело дойдет и до оружия, то хоть силы сторон и равны, но перевес будет за теми, с кем король.

Подобные доводы лорда Гастингса (отчасти он в них сам верил, отчасти же думал совсем иначе) до некоторой степени успокоили брожение умов, тем более что герцоги Глостер и Бэкингем были уже близко, спеша доставить в Лондон короля не иначе, как с целью его коронования, — ни на что другое они не указывали ни словом, ни видом. Зато они старательно раздували молву, что те лорды и рыцари, которые были схвачены, действительно замышляли погубить герцогов Глостера и Бэкингема и других знатнейших особ королевства с той целью, чтобы самим держать в руках короля и распоряжаться им по своему усмотрению. А чтобы это казалось правдоподобнее, слуги герцога, сопровождавшие телеги с добром арестованных, по всем дорогам показывали его народу с такими словами: «Вот полные бочки оружия, которое эти изменники тайно везли в обозе, чтобы погубить благороднейших лордов!» (Между тем решительно ничего не было удивительного, что средь этого их добра имелось и оружие, вынесенное или выброшенное, когда громили их дворы). Умных людей такая выдумка только укрепляла в их сомнениях, так как они хорошо понимали, что для такой цели заговорщики скорее будут носить оружие при себе, чем прятать в бочки; однако большей части простого люда этого было вполне достаточно (В 1565 добавлено: «чтобы поверить, что явная и несомненная измена угрожала безопасности герцогов со всех сторон»), и даже слышались крики, чтоб их повесить.

Когда король приблизился к городу, мэр Эдмунд Шей, ювелир, вместе с Уильямом Уайтом и Джоном Мэтью, шерифами, со всеми остальными олдерменами, одетыми в алое, и в сопровождении 500 горожан, одетых в фиолетовое и верхом на конях, встретили его почтительно близ Горней 36 и оттуда сопровождали его в город, куда они и прибыли 4 мая 37 в первый и последний год его правления 38. Герцог Глостер у всех на глазах держался по отношению к государю очень почтительно и с видом крайней скромности, так что тяжкое подозрение, лежавшее на нем совсем недавно, вдруг сменилось таким великим доверием, что на совете, вскоре собравшемся, именно он был признан и избран, как наиболее пригодный человек быть протектором короля и королевства 39. Вот как случилось, что по неразумию или по воле судьбы ягненок был отдан под охрану волка. На этом же совете великим упрекам подвергся архиепископ Йоркский, канцлер Англии, за то, что он выдал королеве большую печать; печать у него была отобрана и вручена доктору Расселу, епископу Линкольна, [100] человеку мудрому, доброму, многоопытному и, несомненно, одному из самых ученых людей, которых имела тогда Англия 40. Различным лордам и рыцарям были назначены различные должности; лорд-чемберлен и некоторые другие сохранили за собой прежние свои посты.

Протектор страстно желал довершить то, что начал, и каждый день казался ему годом, пока это не было достигнуто; но он не отваживался на дальнейшие попытки, так как в руках у него была только половина добычи: он хорошо понимал, что если он низложит одного брата, то все королевство поддержит другого, останется ли он заточен в убежище или его сумеют благополучно вывести на вольную волю (В 1565 пространнее: «или скорее, чего он весьма опасался, его увезут куда-нибудь за пределы Британии»). Поэтому вскоре же он заявил в ближайшем собрании совета лордов 41, что королева поступает гнусно и оскорбительно для королевских советников, стараясь удержать королевского брата в своем убежище, хотя король более всего был бы рад и счастлив видеть брата рядом с собой; а сделала это она только затем, чтобы вызвать недовольство и ропот народа против всех лордов, — разве нельзя доверить королевского брата тем, кто по решению всего дворянства страны назначен охранять самого короля как ближайшие его друзья ? (В 1565 пространнее: «Она как будто завидует радостям их взаимной любви; а всего преступнее то, что выставляет она — как главную свою заботу — то, что сына своего она лишила свободы, лишила света и блеска славной его доли и, увлекши его в убежище, словно столкнула его в убожество, мрак и грязь. А единственная всему этому причина — желание возбудить лютую народную ненависть против вельмож королевского совета: сама же она ненавидит их с таким пылом, что готова им отомстить даже ценою родных детей, как Медея в сказании. Ибо зачем держать дитя в убежище, как не затем, чтобы показать народу, будто попечение ваше о государе то ли ненадежно, то ли неразумно, будто опасно доверить мне даже королевского брата, тогда как вы доверили моему воспитанию и призрению самого короля?») «Благополучие же короля, — говорил он, — это не только охрана от врагов или от вредной пищи, это также и отдых, и скромные развлечения (В 1565 добавлено: «которые удивительным образом освежают и укрепляют детскую душу»), которых ему в его нежном возрасте не может доставить общество пожилых людей, а может доставить лишь дружеское общение с теми, кто не слишком моложе его и не слишком старше, а по знатности достойны быть рядом с его величеством, — с кем же, короче говоря, как не с собственным своим братом? (В 1565 добавлено: «которого теперь родная мать, хуже чем мачеха, не пускает к нему») А если кто подумает, что все это мелочи (впрочем, я надеюсь, ни один человек, любящий короля, этого не подумает), то пусть он вспомнит, что порой без малых дел не вершатся и великие. Поистине великий позор и для его королевского величества, и для всех нас, близких к его милости, слышать, как и в нашей земле, и в других краях (дурная весть далеко бежит!) из уст в уста разносится молва, что королевский брат должен изнывать в убежище! Слыша это, всякий подумает, что без причины такое не делается; и дурная мысль, поселясь в сердцах [101] людских, уж не скоро их покинет, а какая из этого может вырасти беда — и предугадать трудно. Поэтому, мне думается, для поправления дела неплохо бы послать к королеве человека почтенного и верного, который пользуется ее любовью и доверием, но печется и о благе короля, и о чести его совета.

По всем этим соображениям представляется мне, что нет для этого дела более подходящего человека, чем присутствующий здесь досточтимый наш отец кардинал, лорд-канцлер 42, который тут может больше всех принести добра, если только будет ему угодно принять на себя эту заботу. Я не сомневаюсь, что он не откажется как по доброте своей, так и ради короля, ради нас и ради блага юного герцога, высокочтимого королевского брата и моего племянника, который мне дороже всех после государя. Этим тотчас укротятся рассеваемые ныне клевета и злословие и устранятся все грозящие от них бедствия, — мир и тишина воцарятся в королевстве. Если же, паче чаяния, королева будет упорствовать и непреклонно стоять на своем, так что ни его преданный и мудрый совет ее не поколеблет, ни чьи-либо иные человеческие доводы не убедят, тогда, по моему мнению, мы именем короля выведем герцога из заточения и доставим к государю, находясь при котором неотлучно будет он окружен такой заботой и таким почетом, что к нашей чести и ее позору весь мир поймет, что только злоба, упрямство или глупость вынуждали ее держать его в убежище. Таково мое нынешнее мнение, если только кто-нибудь из ваших светлостей не полагает иначе; благодарение богу, я не настолько привержен к собственному суждению, чтобы не изменить его по вашим разумнейшим советам».

На такие слова протектора весь совет подтвердил, что его предложение было и добрым, и разумным, и почтительным перед королем и герцогом, королевским братом, и что если королева подобру на это склонится, то великому ропоту в королевстве наступит конец. И архиепископ Йоркский 43, которого все сочли удобным туда послать, взялся убедить ее и этим выполнить первейший свой долг.

Тем не менее и он, и другие присутствовавшие там священнослужители полагали, что если ничем не удастся убедить королеву освободить герцога по доброй воле, то никоим образом не следует пытаться захватить его ей наперекор, — ибо если будут попраны права святого места, то все люди на это возропщут, а всевышний господь прогневается. Права эти блюлись много лет. Пожалованы они были по милости королей и пап, подтверждены были многократно, а священным основанием их было то, что более чем за пятьсот »лет до того сам святой апостол Петр, явившись ночью в образе духовном и сопутствуемый несметными ангельскими силами, освятил это место 44, предназначив его всевышнему (в доказательство чего и доселе в обители св. Петра сохраняют и показывают плащ сего апостола). С тех самых пор и доныне не было еще ни одного столь безбожного короля, чтобы посмел осквернить божие место, и не было столь святого епископа, чтобы осмелился его освятить. «И потому (сказал архиепископ Йоркский) никакому человеку ни для каких земных причин не дозволяет господь [102] посягать на неприкосновенность и свободу святого убежища, которое сохранило жизнь столь многим добрым людям. Я надеюсь (продолжал он), что по милости божией нам это и не понадобится; но даже если понадобится, мы отнюдь не должны этого делать. Таково мое мнение; я уверен, что королева склонится к доводам разума, и все уладится по-доброму. Если же не случится мне достигнуть цели, то и тогда я сделаю все, что могу, чтобы всем было понятно: не моя нерадивость, но лишь женский страх и материнская тревога были тому причиной». — «Женский страх? Нет, женское упрямство! — возразил герцог Бэкингем. — Я смело и по совести говорю: она отлично знает, что ей нечего бояться ни за сына, ни за себя. Право же, здесь нет ни одного мужчины, который стал бы воевать с женщиной! И если бы господу угодно было иных мужчин из ее рода сделать женщинами, тогда бы все успокоилось очень скоро. Да и то ведь ее родственников ненавидят не за то, что они ее родственники, а за то, что у них дурные умыслы. Но если мы и не любим ни ее, ни ее родню, то из этого совсем не следует, что мы должны ненавидеть благородного брата короля, которому мы и сами все приходимся родственниками. Если она ищет ему чести так же сильно, как нашего бесчестия, если заботится о его благе не меньше, чем о собственной воле, то она так же не захочет отрывать его от короля, как не хочет этого каждый из нас (MS Arundel иначе: «Если бы действительно забота о его здоровье руководила ею не меньше, чем ее своеволие или ее ненависть к нам, она сама бы поспешила вызволить его из этого заточения, она бы так же горевала, видя сына взаперти, как сейчас стремится заточить его и сковать»). Если же есть в ней хоть немного рассудительности (а ведь дай ей бог столько доброй воли, сколько у нее тонкого ума!), то она бы не считала себя умнее некоторых, здесь присутствующих. В верности нашей она не сомневается, зная и вполне понимая, что мы о его беде тревожимся не менее, чем она, но тем не менее отнимем его у нее, если она останется в убежище. Право же, все мы были бы рады оставить обоих при ней, если бы она вышла оттуда и поселилась в таком месте, где не позорно им жить. Если же она откажется освободить герцога и последовать совету тех, чья мудрость ей известна и верность испытана, то легко будет понять, что владеет ею упрямство, а не страх. Но пусть это будет даже страх (можно ли помешать ей бояться собственной тени?), — тогда чем больше она боится выпустить герцога, тем больше мы должны бояться оставить его при ней. Если сейчас она в праздных своих сомнениях боится, как бы его не обидели, то потом она будет бояться, как бы его и оттуда не похитили: ведь она подумает, что если люди решились на такое великое злодеяние (от какого избави нас бог), то и священное убежище им не помеха. Думается мне, что добрые люди без греха на душе могут с таким страхом считаться меньше, чем они считаются. Ведь если она будет опасаться, что сына у нее отнимут, то разве с нее не станется отправить его куда-нибудь прочь из королевства. Воистину я не вижу ничего другого; и я не сомневаюсь, что она сейчас так же упорно над этим думает, как мы думаем над тем, чтобы этому помешать. И если ей удастся [103] достигнуть своего (а это ей не трудно, если мы оставим ее одну), то весь мир о нас скажет: хороши, мол, мудрые королевские советники, что позволили из-под носа у себя увезти королевского брата!

Поэтому я со всей решимостью заявляю вам, что наперекор королеве я охотнее бы отнял герцога, чем оставил при ней, пока ее упрямство или праздный страх не умчат его прочь. И все же ради этого я не стану осквернять убежище. Священные права этого и других подобных мест блюдутся исстари, и я не стану нарушать их; но скажу по совести, если бы они утверждались сегодня, то я не стал бы утверждать их. Пожалуй, я не сказал бы и «нет», но разве лишь из жалости, потому что, конечно, те люди, которых море или тяжкие долги (В 1565 добавлено: «или иные удары судьбы») довели до разорения, должны иметь хоть какое-то место, где бы свободе их не грозила опасность от злобы заимодавцев. И когда идет борьба за корону (как это бывало) и каждая партия обвиняет другую в измене, то хотелось бы, чтобы обе располагали какими-то убежищами (В 1565 добавлено: «где они находились бы в безопасности, пока победа еще не решилась, а обстоятельства сомнительны и тяжелы»). А вот что касается воров, которыми кишат такие места и которые, предавшись своему ремеслу, уже от него не откажутся, то очень жаль, что убежище служит им защитой. И еще того прискорбнее, что спасаются там и убийцы, которых сам бог повелел брать от алтаря и умерщвлять, если убийство было совершено ими предумышленно. А когда убийство непредумышленно, то нет нужды и в убежище, которое бог установил в Ветхом Завете: кого понудили к такому делу необходимость, самозащита или несчастье, тот получит прощение или в силу закона, или по милости короля. Но давайте посмотрим, как немного в этих убежищах людей, понужденных к тому уважительной необходимостью; и посмотрим, с другой стороны, как обычны там такие люди, которых довело до беды собственное и сознательное распутство. Что это за банды воров, убийц и коварных мерзостных предателей! А больше всего их в двух местах: одно бок о бок с городом, другое в самых его недрах 45; и если бы взвесить то благо, которое эти убежища приносят, и то зло, которое от них происходит, то смею думать, вы и сами сказали бы, что лучше не иметь ни одного убежища, чем иметь целых два. Я сказал бы то же самое, даже если бы они не были так обесчещены, как обесчещены сейчас, обесчещены давно и, боюсь, так и останутся обесчещены, пока люди не решатся собственными руками исправить такой порядок, — словно бог и святой Петр покровительствуют людским порокам! Распутники бесчинствуют и разоряются, надеясь на убежище в этих местах; богачи бегут туда, захватив добро бедняков; здесь они строят жилье, тратятся на пиры, а заимодавцам предлагают посвистеть под стеной. Замужние жены бегут сюда, прихватив столовое серебро своих супругов, и заявляют, что не хотят жить с мужьями потому, что те их бьют. Воры бегут с награбленным добром, здесь они привольно его проживают, здесь замышляют новые грабежи, отсюда выходят по ночам красть, грабить, обирать и убивать, словно эти места [104] не только охраняют их от расплаты за старые преступления, но дают им право и на новые. А ведь многие из этих зол можно было бы исправить с божьей помощью и без нарушения священных прав, если бы только умные люди приложили к этому руки.

Ну, что ж! Если уж некогда какой-то папа и какой-то король, больше из сострадания, чем из благоразумия, установили права этих мест, а другие люди из-за некоего священного страха не осмеливались их нарушать, то будем терпеть их и мы, и пусть они с богом остаются как есть, но только до тех пределов, пока это позволяет здравый смысл, и уж никак не настолько, чтобы помешать нам вызволить благородного человека к его чести и благополучию из такого убежища, которое ему никак не к лицу и не может быть к лицу. Ведь убежище всегда служит человеку для защиты не просто от большой беды, но еще и от заслуженной беды. А для защиты от незаслуженных обид ни папа, ни король никакому месту не собирались давать никаких особых прав (В 1565 иначе: «не существует причин предоставлять особые привилегии какому-либо одному месту»), ибо таких прав ни одно место не лишено. Неужели хоть где-нибудь позволяет закон человеку человека обижать безнаказанно? На противозаконную обиду и король, и закон, и сама природа кладут повсеместный запрет, и в этом всякому человеку всякое место служит убежищем. Только когда человека преследует закон, то приходится ему искать покровительства от особых прав; только на этом основании и по этой причине и возникли убежища. Но наш благородный принц от такой необходимости далек; о его любви к королю свидетельствует природа и родство, о его невиновности перед всем миром свидетельствует нежный его возраст. Стало быть, убежище ему не нужно, убежища для него и быть не может. Человек не приходит в убежище, словно на крещение, по воле крестных родителей, — он должен сам о нем молить, и тогда лишь он его получит. Но если из всех людей право на убежище имеет только тот, кто знает за собою вину, понуждающую его просить об этом, то какое же право на убежище может иметь маленький мальчик (В 1565 добавлено: «с какой стати ему требовать от убежища бесполезной охраны для себя?») ? Даже если бы он был уже достаточно разумен, чтобы просить о нем в случае нужды, то сейчас, осмелюсь сказать, он мог бы только негодовать на тех, кто держит его в этом убежище. Поэтому я буду утверждать без всякого угрызения совести и без всякого нарушения священных прав, что даже с теми, кто по праву укрылся в убежище, обращаться надо попроще (1565 излагает эту мысль иначе: «Нет ничего страшного в том, чтобы освободить из убежища того, кто сам не против этого; я настолько в этом уверен, что, полагаю, нелишним быть посмелее обычного и с теми, кто действительно нуждается в убежище»). В самом деле, если кто скрылся в убежище с чужим добром, то почему король не может, не посягая на его свободу, отобрать часть этого добра даже и из убежища (1565 четче: «отобрать у беглеца и вернуть хозяину похищенное, не нанося никакого оскорбления святыне») ? Ведь ни король, ни папа не могут дать никакому месту такой привилегии, [105] которая освобождала бы человека, способного платить, от уплаты его долгов.»

С такими его словами согласились многие присутствовавшие духовные лица, то ли стараясь угодить говорившему, то ли и вправду так думая: «Действительно, — говорили они, — что по закону бога и святой церкви имущество человека, находящегося в убежище, должно быть отдано для уплаты его долгов, а ворованное добро возвращено их владельцу; самому же ему довольно и свободы поддерживать свою жизнь трудом собственных рук.»

«В самом деле, — сказал герцог, — вы сказали, мне думается, истинную правду. А если замужняя жена захочет уйти в убежище, дабы избавиться от своего мужа, то и тут, я бы полагал, он мог бы законно и не оскорбляя святого Петра взять ее из Петровой церкви силою — в том случае, конечно, если она не сумеет привести никакой другой причины. Если же считать, что ни один человек, желающий остаться в убежище, не может быть оттуда взят, то, должно быть, и ребенок, которому страшно идти в школу, может укрыться в убежище, и учитель не посмеет его тронуть? А ведь наш случай так же прост, но еще менее оправдан: там хоть был детский страх, но все-таки страх, а здесь нет совершенно ничего. Честное слово, я часто слышал о мужчинах из убежища, но никогда не слышал о детях из убежища. Поэтому, заканчивая свою мысль, скажу: кто по проступку своему нуждается в убежище и думает найти в нем защиту, тот пусть укроется в нем; но не может укрываться в убежище человек, не столь разумный, чтобы этого желать, не столь преступный, чтобы этого заслужить, и чьей жизни или свободе не грозит никакое законное преследование (В 1565 добавлено: «Беззаконного же преследования здесь еще меньше можно опасаться, поскольку высшей властью владеет его брат, у самого у него также немало сил, у друзей его еще того более, а светлейший его дядя и все мы вместе с ним, усерднейше печемся о его жизни и безопасности»). И тот, кто вызволит такого человека из убежища для его же собственного блага, истинно говорю, не нарушит ничем священных прав убежища.»

Когда герцог кончил, то все светские лорды, а также многие из духовных лиц, полагая, что никто на свете не замышляет зла против малолетнего ребенка, постановили, что если его не отпустят добровольно, то он должен быть выведен насильно. Однако, во избежание всякого рода слухов, они почли за лучшее, чтобы лорд-кардинал попытался сначала вызволить его с согласия королевы. И поэтому весь совет явился в Звездную палату Вестминстера 46; и лорд-кардинал, оставив протектора со свитою в Звездной палате 47, вошел в убежище к королеве. При нем было несколько других лордов: либо из уважения к ее сану, либо для того, чтобы она по присутствию многих поняла, что он говорит не от единственного лица, либо потому, что протектор не считал здесь возможным довериться одному человеку, либо же, быть может, если бы она все-таки решила оставить сына при себе, то кое-кому из свиты было тайно поручено, не считаясь [106] с нею, взять ее сына силой, не дав ей времени отослать его прочь, хотя она, вероятно, услышав, в чем дело, и попыталась бы просить для этого выгодной ей отсрочки.

Когда королева и лорды предстали друг другу, то лорд-кардинал сообщил ей, что, по мнению протектора и всего совета, укрывши королевского брата в таком месте, она этим самым вызывает не только сильнейший ропот и злословие в народе, но также и великую печаль и неудовольствие его королевского величества. Единственной утехой его милости было бы иметь родного брата при себе; а когда он томится здесь, в убежище, то это позор и для них обоих, и для нее самой: как будто брат брату грозит бедою и опасностью!

Далее он сообщил, что совет прислал его просить, чтобы она освободила сына и чтобы из этого места, которое они считают тюрьмой, принц был доставлен на волю к королю, где он будет жить, как подобает его сану. Такой ее поступок будет великим благом для королевства, услугой для совета, выгодой для нее самой, помощью для ее друзей в беде, а сверх того (что, конечно, для нее всего желаннее) большим удовольствием и почетом не только королю, но также и юному герцогу: ведь для них обоих лучше всего быть вместе, хотя бы ради совместного их отдыха и забав, не говоря о многих более важных причинах. Это могло бы показаться пустяком, однако лорд-протектор и к этому относится серьезно, хорошо понимая, что отроческий их возраст нуждается в развлечениях и играх, а по возрасту и сану никто посторонний не подходит им в товарищи лучше, чем сами они друг для друга (В 1565 сцена встречи кардинала с Елизаветой изложена иначе: «Поэтому когда они предстали друг другу, кардинал заявил, что баронам представляется варварством, что единственный брат оторван от короля и чуть ли не заточен в тюрьму; этим она. навлекает на обоих лишь бесчестие, а во всех заморских землях вызывает и раздувает лишь неприязнь к правителю, чей единственный брат, как гласит молва, изнывает в убежище, и дурные толки о такой стране, где живет народ столь жестокий и дикий, что даже брат не безопасен от брата. Потому и прислали его король и вельможи, чтобы со всею преданностью и любовью подать ей добрый и спасительный совет. Прежде всего следует освободить герцога из этого темного узилища и вернуть к державному двору, в сладостное общество его брата. Сделав так, она покажет, что правильно судит и предо всеми о государственных делах, и пред друзьями об общих, и сама с собою о частных, а более всего доставит удовольствие королю и герцогу, которым так приятно и удобно жить друг при друге»).

«Милорд, — ответила королева, — я не смею отрицать: благородному отроку, за которого вы просите, и впрямь было бы всего уместнее жить вместе с королем, его братом; и, сказать по совести, им обоим покамест было бы очень на пользу находиться под материнским присмотром, так как даже старший из них еще в нежном возрасте, а младший и тем более: он дитя, ему нужен хороший уход, недавно он очень ослабел от тяжелой болезни и до сих пор еще не столько выздоровел, сколько чуть-чуть поправился, так что я никому на свете не могу его доверить, а должна ухаживать за ним сама, тем более что и врачи говорят и мы сами знаем, что повторение болезни вдвойне опасно, так как природа человека, истомленная, потрясенная и ослабленная от первого приступа, уже почти не в силах [107] вынести второй. И хотя, быть может, найдутся и другие, которые сделают для него все, что могут, однако никто не умеет лечить его так, как я, выхаживавшая его так долго, и никто не будет лелеять его нежнее, чем собственная мать, носившая его во чреве.»

«Государыня, — сказал кардинал, — ни единый человек не станет отрицать, что ваша милость вашим детям нужней, чем кто бы то ни было (В 1565 добавлено: «пока вы живы, чтобы заботиться о жизни ваших детей, особенно в этом нежном их возрасте»); и весь совет будет не только согласен, но даже рад, если вы изъявите желание поселиться в месте, соответствующем их сану. Но если вы решили оставаться здесь, тогда совет полагает, что было бы пристойнее, чтобы герцог Йорк находился вместе с королем на свободе и в почете к обоюдному их удовольствию, а не ютился, как изгнанник, в убежище к обоюдному их бесчестью и стыду. Не всегда ведь столь неизбежно для ребенка быть при матери, иногда случается и так, что ему удобнее жить в другом месте. Это хорошо видно из того, что когда ваш любезный сын, тогда еще принц, а ныне король, для чести и блага страны должен был держать свой двор вдали от вас, в Уэльсе, то ваша милость сами это одобрили.»

«Не так уж я это одобрила, — отвечала королева, — да и случай был совсем не такой, так как тот был тогда здоров, этот же сейчас болен. Оттого я так и удивляюсь, почему милорд-протектор так жаждет принять его под свою опеку? Ведь болезнь, постигшая дитя по немилости природы, может навлечь на него самого клевету и подозрение в обмане! (1565 пространнее: «Ведь если бы волею судьбы невинное дитя погибло (чего не дай бог!), он легко бы оказался сам под подозрением в злодействе? А сейчас он подвергает злобным инотолкованиям (это ведь ни для кого не трудно!) мой поступок, который и невынужденный ничуть не постыден, а в нынешней моей вынужденности тo, подавно, простителен, даже если бы в нем и было чего стыдиться. Гнусными речами он порочит мою материнскую заботу о благе сына и тревогу мою выдает за злокозненность, будто я не спасения ищу для себя и сына, а ненависть разжигаю к нему и вельможам! Я и так уже слишком терпелива: ах, если бы могла я возмущаться словами и не тревожиться худшими бедствиями! Даже последовательности я не вижу в его речах: ибо он утверждает, что меня никто ни в чем не трогает, и он же не хочет мне оставить даже родного сына; он уверяет, будто мне нигде не грозит опасность, но не дает мне покоя даже там, где и разбойник чувствует себя в безопасности. Если я действительно свободна, тогда почему нельзя мне жить, где это позволено? И почему позорно моему ребенку быть при матери?») И напрасно лорды уверяют, будто для чести моего сына и для них самих такой позор, что он находится здесь, в этом месте: наоборот, дело чести для них именно в том, чтобы он оставался там, где за ним, без сомнения, будет лучший уход. А такой уход за ним будет только здесь, пока я здесь, я же отсюда уходить не собираюсь, чтобы не попасть в беду вслед за другими моими друзьями, — право, лучше бы, с божьей помощью, им быть в безопасности здесь, при мне, чем мне быть в опасности там, при них».

«Государыня, — заметил другой лорд 48, — почему вы предполагаете, будто ваши друзья в опасности?»

«Не предполагаю, а знаю, — ответила она, — и не только в опасности, а уже и в тюрьме. Поэтому я и не удивилась бы, если бы те, кто решились [108] бросить их в тюрьму без повода, столь же легко решились бы и казнить их без вины.»

Кардинал сделал знак упомянутому лорду, чтобы он больше не задевал этой струны. А королеве он сказал, что с этими лордами из ее почтенной родни, которые пока еще под стражею, несомненно, по рассмотрении дела будет поступлено с полной справедливостью; что же касается ее собственной благородной особы, то ей ни малейшая опасность не угрожает и не может угрожать.

«С какой стати могу я в это поверить?— отвечала королева. — Не с того ли, что я невиновна? Как будто они были виновны! Не с того ли, что их враги ко мне мягче? Да они как раз из-за меня их и ненавидят! Не с того ли, что я близкая родня королю? А разве далеки от него они? Если бы это помогало, это бы их спасло; однако, дай бог, чтобы это их не погубило. Вот почему сама я не намерена уходить отсюда, и сыну моему, благородному отроку, лучше быть при мне, пока я не увижу, что будет дальше. Поверьте мне: чем больше я смотрю, как некоторые лица, без всяких на то причин, рвутся заполучить его в свои руки, тем больше и больше мне приходится бояться его освобождения.»

«Подумайте, государыня, — последовал ответ, — ведь чем больше вы боитесь его освободить, тем больше остальные боятся вам его оставить, чтобы вы в беспричинном вашем страхе не решились отправить его отсюда куда-нибудь еще дальше. А много есть и таких, кто считает, что это место не дает ему никакой защиты (), ибо у принца не было ни намерения просить ее, ни вины, чтобы заслужить ее; и поэтому они думают, что могут взять его отсюда, не нарушив священных прав. Если вы решительно откажетесь освободить его сами, я уверен, они его и возьмут, — так боится в своей нежной любви к принцу мой господин, а его дядя, чтобы ваша милость при случае не отправила его отсюда прочь».

«Вот как, сэр! — воскликнула королева. — Стало быть, протектор оттого лишь так пылко любит принца, что его тревожит, как бы тот не ускользнул от него! Уж мне ли отправлять отсюда принца прочь, если у меня к тому и возможности нет? (В 1565 пространнее: «Есть такие, которые считают, что у вас и права нет разлучать короля и его брата, так как простота и невинность отроческого возраста не имеют никакого отношения к убежищу») И где же мне считать его в безопасности, если он не в безопасности даже здесь, в этом убежище, чьих прав ни разу не нарушал доселе ни один тиран, даже обуянный самим дьяволом? Впрочем, я уповаю, что господь как прежде, так и ныне властен охранить свое убежище от недругов (В 1565 добавлено: «Разве есть на свете место святее этого?»). Но, оказывается, мой сын не имеет права на убежище и поэтому не должен пользоваться им! Да, недурное придумано толкование: стало быть, святое место может защитить грабителя, а невинного ребенка не может! Говорят, мой сын вне опасности, а значит [109] убежище ему и не нужно. Дай бог, чтобы стало так! Но неужели же протектор (господи, покажи нам, что это за протектор!) думает, будто я не понимаю, к чему ведут все его хитрости, шитые белыми нитками? Недостойно-де, чтобы герцог находился здесь (В 1565 добавлено: «это навлекает-де позор на дворян и ненависть на правителя»): было бы удобнее обоим, чтобы он находился вместе с братом, потому что у короля нет хорошего товарища для игр. Дай бог им обоим лучшего товарища для игр, чем тот, кто для дальних своих замыслов приискивает такой пустяковый предлог! Будто бы некого найти, чтоб играть с королем (В 1565 добавлено: «(если-Только у короля есть время для этого!)»), если только его брат, которому в его болезни и вовсе не до игры, не выйдет для этого из-под защиты своего убежища! Как будто правители в пору детства могут играть лишь с равными! Как будто дети умеют играть лишь с родственниками! Да с родственниками-то они обычно куда больше ссорятся, чем с чужими.

Кто сказал, что ребенок не может требовать убежища? Пусть он послушает, и он сам услышит его мольбу! Но все это смешные пустяки: пусть мальчик не может, пусть мальчик не хочет просить убежища, пусть он даже просится уйти отсюда, — но если я сказала, что он отсюда не выйдет, и если я сама испросила для себя убежище, то всякий, кто против моей воли уведет отсюда моего сына, нарушит этим священные права этих мест. Разве убежище охраняет только меня, а не все мое добро? Или вы не вправе увести у меня лошадь, но вправе увести у меня ребенка? Нет, он также находится под моей охраной: мой ученый совет заверил меня, что пока он по малолетству не принят на рыцарскую службу 49, закон велит матери быть над ним опекуном. Поэтому, я полагаю, ни один человек не может взять у меня отсюда моего подопечного, не нарушив этим прав убежища. Но даже если мое право убежища не может охранять сына, а сам он для себя убежища не просит, то все равно: так как закон поручает мне охранять его, то я вправе сама для него потребовать убежища. Разве закон дает опекуна ребенку только для охраны его земли и движимости, а не для заботы и попечения о нем самом, кому должны служить и земли и движимость? Если же нужны примеры 50, чтобы получить для мальчика право убежища, то мне незачем искать их далеко. Вот в этом самом месте, где мы сейчас стоим и о котором спорим, может ли мой ребенок пользоваться его правом убежища, — в этом самом месте родился когда-то мой другой сын, нынешний король, здесь он лежал в колыбели, здесь он был сохранен для лучшей своей доли, дай бог, чтоб на долгие годы! Вы ведь знаете, что я не впервые в этом убежище: было время, когда супруг мой был разбит и изгнан из королевства, а я на сносях бежала сюда и здесь родила принца. Это отсюда я вышла приветствовать супруга, вернувшегося с победой, это отсюда я вынесла младенца-сына, чтобы отец впервые принял его в объятия 51. И сейчас, когда царствует он, дай бог ему столько безопасности в его дворце, сколько было в этом убежище в те дни, когда царствовал враг! [110]

Вот почему я намерена держать его здесь. Людской закон предписывает опекуну охранять несовершеннолетнего; закон природы велит матери беречь свое дитя; божий закон дает священные права убежищу, а оно моему сыну. Я боюсь отдать его в руки протектора, который уже завладел его братом: ведь если оба погибнут, то он сам станет наследником короны. Откуда этот страх, пусть никто не допытывается; во всяком случае я боюсь не больше, чем на это дает основание закон, который ведь недаром (как сказали мне ученые люди) запрещает человеку принимать опеку над теми, чья смерть сделает его наследником даже малого клочка земли, не говоря уж о королевстве. Больше я ничего не могу сделать; но кто бы ни был осквернитель этого святого убежища, я молю бога, чтобы он и сам вскорости почувствовал нужду в убежище, но не смог бы его достичь. А достичь его и быть силой выведенным оттуда, — этого я не пожелаю даже моему смертельному врагу» (В 1565 пространнее: «Против этой опасности вернейшею, если не единственною, защитою служит неприкосновенность этого места; с моего согласия мой сын никогда его не оставит, а кто против моей воли возьмет его отсюда (хоть не думаю, что дело дойдет до этого), тот осквернит великую святость убежища, и тогда я молю небеса, его блюдущие: пусть этот человек вскоре сам испытает нужду в неприкосновенном убежище, но пускай его схватят раньше, чем удастся ему войти в святую сень, — потому что укрывшемуся быть выведенным я и врагу не пожелаю»).

Лорд-кардинал увидел, что королева чем дальше, тем больше раздражается, что она уже пылает и неистовствует и даже начинает говорить резкие слова против самого протектора; а так как этим обвинениям он не верил и не хотел их слушать, то он сказал ей наконец, что дольше об этом спорить он не намерен: если она согласна доверить герцога ему и другим лордам, здесь присутствующим, то он готов отдать и тело, и душу в залог его безопасности и сана; если же она решительно им откажет, то он тотчас уйдет отсюда со всеми спутниками, и пусть тогда, кто хочет, занимается этим делом. У него нет и не было никакого желания вовлекать ее в такое дело, в котором, как видимо ей кажется, всем, кроме нее самой, не хватает то ли ума, то ли честности: ума, если они по своей тупости не понимают намерений протектора, и честности, если они понимают его к принцу зложелательство, а все-таки хотят выдать мальчика в его руки.

Королева после этих слов стояла некоторое время в глубокой задумчивости. Ей показалось, что кардинал вот-вот уйдет, а остальные останутся, и что сам протектор (В 1565 добавлено: «с вооруженными слугами») ждет вблизи и наготове; поэтому она и вправду подумала, что не сможет удержать сына при себе, и он немедленно будет взят отсюда; а чтобы отослать его еще куда-нибудь, не было уже ни времени, ни условленного места, ни приготовленных помощников, — ибо посольство застало ее врасплох, ничто не было заранее устроено, не искали даже, кто вывел бы принца из убежища, которое, полагала она, уже окружено со всех сторон, так что принцу не миновать быть схваченным по пути. Еще она подумала, что страхи ее могут [111] оказаться и напрасными, а действия бесполезными или ненужными (В 1565 добавлено: «как обычно думают даже в безнадежных случаях»); поэтому если уж суждено ей лишиться его, то лучше будет, решила она, отпустить его самой. А в верности кардинала и других присутствовавших лордов она не сомневалась, полагая, что хоть обмануть их и можно, но подкупить нельзя. Затем она подумала, что они будут бережнее наблюдать за ним и зорче следить за его безопасностью, если она доверит его им собственными руками 52. И тогда она взяла юного герцога за руку и сказала лордам:

«Милорд-кардинал и вы все, милорды, я не настолько глупа, чтобы не доверять вашему уму, и не настолько подозрительна, чтобы сомневаться в вашей верности. И я хочу представить вам доказательство моего доверия: ведь если того или другого достоинства в вас не окажется, то мне это будет тяжким горем, королевству большой бедой, а вам великим позором. Вот перед вами этот благородный отрок (В 1565 добавлено: «мой сын и сын Эдуарда, еще недавно вашего обожаемого монарха»), которого, несомненно, что бы там ни говорили, я могла бы здесь держать в безопасности. Несомненно и то, что там, за этими стенами, есть люди, которым так ненавистна моя кровь, что окажись ее частица в их собственных жилах, они выпустили бы ее своею рукой. А опыт учит нас, что жажда королевской власти не считается ни с каким родством: брат губит брата (В 1565 добавлено: «сыновья умерщвляют изгнанников, ближайшие родственники ссорятся из-за власти»), и могут ли племянники полагаться на дядю? Каждый из этих детей защита другому, пока они находятся порознь, и жизнь одного — залог жизни другого. Уберегите одного, и спасены будут оба; а вместе им быть опаснее всего. Какой разумный купец доверит все свои товары одному кораблю? И вот, несмотря на все это, я сейчас передаю в ваши руки и его, и в его лице — его брата, и я буду просить вас за них перед богом и людьми. Верность вашу я знаю и мудрость вашу тоже; сил и средств для его защиты у вас при желании довольно, в поддержке у вас также не будет недостатка. Если вам трудно защищать его в другом месте, то оставьте его здесь; об одном только заклинаю вас, во имя доверия, которое всегда питал к вам его отец, и во имя доверия, которое теперь питаю к вам я сама: вы говорили, что страх мой слишком силен; постарайтесь же, чтобы ваш страх не оказался слишком слаб!» После таких слов она обратилась к сыну: «Прощай, мое милое дитя, и дай бог тебе заботливый присмотр! Дай мне поцеловать тебя перед уходом, потому что бог знает, когда придется нам поцеловаться вновь». С этими словами она поцеловала его, осенила его крестом, повернулась к нему спиной, заплакала и пошла прочь, оставив ребенка плачущим так-же горько.

Когда лорд-кардинал и сопутствовавшие ему лорды получили таким образом юного герцога, они доставили его в Звездную палату 53, где протектор взял ребенка на руки, поцеловал его и промолвил так: «Рад [112] приветствовать моего господина всем своим сердцем!» И он выразил этим то, что думал. Тотчас затем они доставили его к королю, его брату, в епископский дворец у собора св. Павла, а оттуда через весь город с почетом препроводили детей в Тауэр 54, откуда с этого дня они никогда уже не вышли (В 1565 пространнее: «вступили в Тауэр среди радостных, криков со всех сторон и в сопровождении тех, кому суждено было сделать тщетными пожелания кричащей толпы, так как больше они уже никогда отсюда не вышли»).

Теперь, захватив в свои руки обоих детей 55, протектор стал уже смелее раскрывать свои намерения доверенным людям, более же всего герцогу Бэкингему. Правда, многие думают, как известно, что герцог был тайным участником этого заговора с самого начала, а некоторые из друзей протектора даже говорят, будто герцог первый и толкнул протектора на такое дело, послав к нему с этой мыслью тайного гонца сразу же после смерти короля Эдуарда; однако те, кто лучше знают хитрый ум протектора, твердо заявляют, что он открыл дальнейшее не раньше, чем исполнил предыдущее. Только заключив в тюрьму родственников королевы и прибрав к рукам ее обоих сыновей, открыл он уже смелее дальнейшие свои замыслы тем, кому считал нужным открыть их для дела, более же всего герцогу, чья поддержка, полагал он, удваивала его силу. Дело было открыто герцогу через хитрых людей, мастеров своего дела; они сообщили ему, что юный король в обиде на него за свою родню и при случае будет ему мстить; и если узники будут отпущены, то они сами станут подстрекать короля, памятуя свою тюрьму и оковы, если же их казнят, то король, пожалевший их в тюрьме, не простит их смерти. Раскаяние не поможет, никакими услугами уже не искупить преступления; герцог скорее погубит, чем спасет короля, который вместе с братом и родственниками, как ему известно, уже заключены в такие места, где протектор может одним кивком головы уничтожить их всех. Несомненно, тот так и сделает, едва только задумает что-то новое; к этому, как видно, дело и идет, так как протектор уже завел тайную охрану для себя, уже шпионит за герцогом и схватит его при малейшем противодействии, — опасность грозит ему даже от тех, кого он меньше всего подозревает, ведь и положение дел, и настроение людей таковы, что невозможно быть уверенным, кому доверять, а кого бояться.

Измученный такими мыслями, герцог решил наконец, что на какую дорогу он вступил, хоть и против совести, по той и должен идти дальше. Раз начав, нужно обдуманно действовать до конца; так и здесь, не в силах будучи ничему воспрепятствовать, он связал себя сочувствием и помощью злодейскому замыслу протектора, порешив, что раз уж общей беде не помочь, то надо хоть обратить ее, сколько можно, к личной выгоде.

Тогда-то и было решено, что герцог поможет протектору сделаться королем, что единственный законный сын протектора 56 вступит в брак с дочерью герцога и что протектор должен предоставить герцогу в полное владение графство Герифорд, которое он требовал по праву наследства 57 и не мог получить во времена короля Эдуарда. Вдобавок к этим [113] притязаниям герцога протектор по своей доброй воле обещал ему немалую часть королевской казны и дворцового имущества. И когда на этих условиях они вступили в свой сговор, тотчас же для отвода глаз и умов начали они, ни дня не медля, усерднейше хлопотать о торжественной коронации нового короля. Были созваны во множестве лорды со всех концов королевства; было повелено лорду-кардиналу, канцлеру, архиепископу Йоркскому, епископу Эли 58, лорду Стенли 59 и лорду-чемберлену лорду Гастингсу со многими другими вельможами собираться и совещаться о коронации; сами же протектор и герцог (В 1565 добавлено: «с теми, кого они вовлекли в свой заговор») в то же время, но в другом месте, обдумывали противоположное — как бы сделать королем протектора. И хотя к этому второму совету допущены были очень немногие и в большой тайне, все же здесь и там уже пошли в народе разные толки, будто скоро всему благополучию конец; и хоть люди сами не знали, чего боятся и почему, однако так бывает, что накануне таких великих событий человеческие сердца по природе своей тайным чутьем предчувствуют их приближение. Как безветренное море само приходит в волнение перед бурей, так подчас один-единственный человек, случайно что-то заметив и не многим об этом сказав, многих заражает своим подозрением. Как бы то ни было, хоть заговор был и тайным, само поведение заговорщиков заставляло людей догадываться, в чем дело. Мало-помалу люди все покинули Тауэр и пришли в дом Кросби на улице Бишопсгейт, где расположился двор протектора 60. К протектору приходили, короля покидали. Некоторые по роду своих занятий обращались туда, где велись настоящие дела, другие были тайно предупреждены друзьями, что не к добру им может быть чрезмерное усердие к королю без приказа протектора, а некоторых старых слуг сам протектор отстранил от принцев, заменивши новыми 61. Такое стечение многих событий, отчасти случайное, отчасти намеренное, привело наконец к тому, что не только простой народ, который колеблется, как трава на ветру, но и разумные люди, а также некоторые лорды стали обращать внимание на происходящее и задумываться о смысле его.

Так, даже сам лорд Стенли, будущий граф Дерби (В 1565 добавлено: «уже поседелый средь многих важных дел»), испытывал разумное недоверие и говорил лорду Гастингсу (В 1565 добавлено: «с которым они доверяли друг другу во всех тайных делах»), что ему очень не нравятся эти два разных совета. «В одном месте мы говорим об одном деле, — сказал он, — но много ли мы знаем, о чем они говорят в другом месте?»

«Милорд, — отвечал ему на это лорд Гастингс, — клянусь жизнью, вам не о чем беспокоиться! Там есть один человек, и пока он там, ни единое дело не будет у них обсуждаться без моего ведома: каждое слово их будет в моих ушах раньше, чем на их устах».

Говоря гак, он имел в виду Кэтсби 62. Это был один из ближних его тайных советников, и Гастингс очень ему доверял: в самых важных делах он полагался на него, как ни на кого другого, считая, что для Кэтсби [114] он дороже всех, и зная, что Кэтсби ему обязан больше всех (В 1565 иначе: «поскольку он пожаловал Кэтсби большие богатства и помог занять высокое положение. Впрочем, выдвинуть его было нетрудно, так как, кроме редких познаний в английских законах, он обладал статным телом, красивым лицом, блестящей внешностью и был способен не только вести тяжбы, но и вершить дела поважней. Можно было только пожалеть, что такое дарование выпало человеку столь вероломному, ибо его-то коварство и стало причиною того поветрия всех бед, которое распространилось в самом скором времени. Если бы и Гастингс, и Стенли, граф Дерби, и другие его сторонники не питали к Кэтсби такого доверия, то они бежали бы при первом подозрении в обмане и своим бегством расстроили бы все тайные и преступные замыслы»). Был этот Кэтсби большим знатоком законов государства и, по милости лорда-чемберлена, пользовался великим влиянием и властью во всем графстве Ленстер, которое и было главною опорою лорда-чемберлена. Но поистине было бы лучше, если бы у этого человека было или побольше честности, или поменьше тонкости ума, — ибо только его двуличие и стало причиною всех дальнейших несчастий. Если бы лорд Гастингс не доверял столь безмерно этому человеку, он мог бы бежать вместе с лордом Стенли и остальными лордами, расстроив всю затею; ибо он сам замечал многие недобрые знаки, хоть и перетолковывал их для себя к лучшему, — настолько был он уверен, что не может быть ему опасен тот совет, где находится Кэтсби.

Протектор и герцог Бэкингем очень искусно выражали притворное расположение к лорду Гастингсу и часто разделяли его общество. Несомненно, протектор и вправду относился к нему хорошо и неохотно пошел на то, чтобы потерять его, однако он боялся, что, пока тот жив, они не достигнут своей цели. По этой причине он поручил Кэтсби замолвить издали несколько слов, чтобы дознаться, возможно ли залучить Гастингса на их сторону? Но Кэтсби — неизвестно, беседовал ли он с ним или нет, — сообщил им, будто Гастингс оказался так тверд и в суждениях своих так резок, что он не решается продолжить переговоры. И действительно, лорд-чемберлен вместо доверия высказал Кэтсби свое недоверие к его участию в этом деле; поэтому-то Кэтсби, опасаясь, как бы лорд Гастингс с друзьями не подорвал своими действиями его доверенного положения (к чему уже клонилось все дело), побудил протектора поскорее избавиться от него, тем более что он надеялся после его смерти получить немалую долю той власти, какой пользовался лорд Гастингс в своем графстве (В 1565 иначе: «Все случилось наихудшим образом, потому что Гастингс В дружественной беседе, похваставшись своей самоуверенностью, открыл опасения других. Поэтому Кэтсби из страха, что многие могут выступить и помешать его обману, сорвавши этим весь их замысел, уже, казалось, продвинувшийся вперед, решил, что преступление следует ускорить и колеблющихся схватить, а лорда-чемберлена казнить, коль скоро его нельзя привлечь на свою сторону. И он это доказывал, тем усерднее, что сам намеревался получить должности Гастингса в графстве Ланкастер, где тот был всего сильней»). Одной этой надежды было достаточно, чтобы сделать его участником и даже главным зачинщиком этого ужасного предательства. [115]

Вскоре после сказанного, а именно в пятницу, 13 июня, многие лорды собрались в Тауэр на совет 63 и здесь обсуждали, какими торжествами отпраздновать королевскую коронацию, срок которой был уже так близок, что процессии и фигуры для этих торжеств готовились в Вестминстере день и ночь, а скота было забито столько, что мясо потом пришлось выбрасывать. И вот когда эти лорды заседали там, совещаясь о подобных делах, протектор в первый раз вышел к ним лишь около девяти часов, приветствовал их почтительно и просил извинения за то, что отсутствовал так долго, сказавши просто, что в это утро он проспал. Поговоривши с ними немного, он обратился к епископу Эли с такими словами:

«Милорд! В вашем саду в Холберне растет отменная земляника. Я прошу вас, позвольте мне взять оттуда корзину ягод!» (В 1565 добавлено: «как знак вашего доброго расположения»)

«С радостью, милорд, — отозвался тот, — и дай бог, чтобы я мог с такою же готовностью преподнести вам на радость что-нибудь и получше». И тотчас он со всей поспешностью послал своего слугу за корзинкой земляники.

Протектор предложил лордам продолжать обсуждение, а сам попросился отлучиться ненадолго и удалился. А час спустя, между десятью и одиннадцатью, он вернулся к ним в палату, весь изменившись, с удивительно раздраженным и злым выражением лица; насупив брови, нахмурив лоб, с пеной на искусанных губах, он прошел и сел на свое место. Все лорды были тяжко изумлены и испуганы столь внезапной переменой, не зная, что она предвещает. И вот, посидевши немного молча, он начал так:

«Какого наказания заслуживают те, кто замышляет и готовит гибель мне, — мне, столь близкому родичу короля и протектору его королевской особы и всего королевства?»

На такой вопрос все лорды хранили молчание, в тяжком изумлении гадая, кто же здесь имеется в виду, ибо каждый знал, что он-то чист от подозрений. Наконец лорд-чемберлен, которому дружба с протектором придавала смелости, дал ответ и сказал, что такие люди, кто бы они ни были, заслуживают казни как гнусные изменники. И все остальные подтвердили его слова.

Комментарии

1 Возраст Эдуарда IV указан Мором неточно: он родился в Руане 28 апреля 1442 г. Следовательно, к моменту смерти ему еще не исполнился сорок один год.

2 Инсценировка избрания Эдуарда IV королем толпой лондонских горожан произошла на «большом поле» у Клеркенвелл 1 марта (WW, р. 777). 3 марта совет знати, собравшийся в Байнард Касл, принял решение избрать Эдуарда королем (ChWR, р. 7—8; WW, р. 777). 4 марта состоялась торжественная процессия в Вестминстер, где Эдуарду вручили корону и скипетр (WW, р. 777). Итак, «Эдуард начал править королевством на четвертый день марта» (Stow. Summary, fol. 283).

3 Историки установили точную дату рождения первого сына Эдуарда IV — 2 ноября 1470 г. Второй сын родился (предположительно) 17 июня 1473 г. Разница в возрасте детей, таким образом, больше двух с половиной лет (RIII, р. 158).

4 Елизавета родилась 11 февраля 1466 г., вступила в брак с Генрихом VII 18 февраля 1486 г., была коронована через год и десять месяцев — 25 ноября 1487 г. Она умерла в 1503 г.

5 Томас Говард (1473—1524) — сын того Джона Говарда, о котором Т. Мор упоминает в связи с переговорами о выдаче, прннца Эдуарда в Вестминстере между делегацией лордов и вдовствующей королевой Елизаветой. О его семье см. прим. 48.

6 Похороны Эдуарда IV состоялись 19 апреля 1483 г.

7 Вот что пишет об Эдуарде IV Доменико Манчини: «Эдуард был по природе благороден и приветлив, но когда ему случалось разгневаться, он казался окружающим ужасным. Он был доступен как друзьям, так и другим людям, даже наименее благородным... Он охотно встречался с теми, кто желал его видеть,-и использовал любую возможность привлекать внимание к своей величественной фигуре уличных зевак. Он был настолько равнодушен к придворному этикету, что когда он видел вновь пришедшего, смущенного его внешностью и королевским величием, он, положив руку ему на плечо, случалось, ободрял его. Истцов и тех, кто жаловался на несправедливость, он охотно выслушивал. Не будучи жадным, он все же так жаждал денег, что в погоне за ними приобрел репутацию скупца... В еде и питье он отличался полной невоздержанностью: у него была привычка, как я узнал, принимать рвотное ради удовольствия еще раз наполнить желудок... Он волочился без разбора за замужними и незамужними, за дворянками и особами низкого происхождения, однако добивался их не силой. Он подчинял их деньгами и обещаниями, но когда они были завоеваны, он прогонял их» (р. 78, 80, 82).

8 По договору в Пикиньи, подписанному 29 августа 1475 г., Эдуард IV должен был получать от Людовика XI ежегодно 50000 крон золотом (10000 фунтов стерлингов) в виде «откупных» за отказ от прав на французскую корону. В 1482 г. Людовик XI, сломив мощь своих бургундских вассалов, отказался выполнять договор. Поэтому правительство Эдуарда IV оказалось вынужденным вновь прибегнуть к сбору обычных субсидий.

9 Бервик был сдан приверженцами Генриха VI шотландцам в 1461 г. В августе 1482 г. войско, возглавляемое Ричардом Глостером, сумело овладеть крепостью.

10 Ричард Йорк родился в 1411 г., за четыре года до казни его отца, носившего то же имя и почетный титул графа Кембриджа. Казнь последовала после провала так называемого саутгемптонского заговора, призванного свергнуть ланкастерскую ветвь династии Плантагенетов в пользу других наследников многодетного Эдуарда III (1327—1377). По праву своего деда, Эдмунда Ленгли (1341—1402), пятого сына Эдуарда III, «второй» Ричард, унаследовавший от убитого при Азенкуре бездетного дяди Эдмунда титул герцога Йорка, становился наследником престола в том случае, если бы вымерли потомки Джона Ланкастера (четвертого сына Эдуарда III). По линии своей матери Анны Мортимер он был связан с третьим сыном Эдуарда III — Лионелем, носившим титул герцога Кларенса (1336—1368). Бабушкой Анны была дочь и единственная наследница герцога Кларенса — Филиппа, выданная замуж за Эдмунда Мортимера, третьего графа Марча.

Все потомки Эдмунда Мортимера и Филиппа погибли в начале XV в.— большинство благодаря действиям сторонников ланкастерского дома. Следовательно, по материнской линии Ричард Йорк имел преимущественное право наследования перед своим соперником, правнуком Джона Ланкастера — Генрихом VI.

Потомки первых двух сыновей Эдуарда III уже не принимали в XV столетии участия в споре за корону, так как единственный отпрыск первенца Эдуарда III — Эдуарда Черного принца (1330—1376) — Ричард II (1366—1400) был свергнут с трона и убит приверженцами его племянника Генриха IV Ланкастера. Что касается Уильяма, второго сына Эдуарда III, то тот умер еще ребенком.

Борьба Ричарда Йорка и Генриха VI, начавшаяся уже в 40-х годах XV в., достигла своего апогея в 1460 г. Выиграв ряд сражений летом этого года, в их числе генеральное при Нортгемптоне (WW, р. 773; Gregory, p. 207), закончившееся пленением Генриха VI, йоркисты заставили парламент в октябре 1460 г. принять постановление (RP, v. V, p. 380) о передаче короны наследникам Ричарда Йорка (Whethamsted, p. 108; Gregory, p. 208; WW, р. 774). В ответ последовал мятеж дворян английского севера, поддерживавших Маргариту, супругу Генриха VI, и их сына Эдуарда (1453—1471) (Gregory, p. 210;' WW, р. 774). Попытка Ричарда Йорка усмирить бунтовщиков закончилась неудачно. Он был убит в бою под Уэйкфилдом (Йоркшир) 30 декабря 1460 г. (Gregory, р. 210; WW, р. 775).

11 Георг, герцог Кларенс (21 октября 1449 г.—18 февраля 1478 г.), был поддержан графом Уорвиком (см. прим. 80) и его многочисленными сторонниками как претендент на английскую корону весной 1469 г., после того как он сочетался браком с дочерью Уорвика Изабеллой (Warkworth, p. 4 ff.).

Отстранение Эдуарда от престола мыслилось под двумя предлогами: во-первых, он не сын своего отца — герцога Йорка, а во-вторых, он женился на вдове Елизавете Грей (см. прим. 82) в нарушение существующего обычая (Mancini, p. 74). «Даже его мать впала в такой гнев (по поводу брака с Елизаветой), что выразила готовность подтвердить общественное мнение и заявила, что Эдуард не является сыном ее мужа — герцога Йорка, а был зачат в результате нарушения супружеской верности и поэтому недостоин чести править королевством» (Ibid.). Судя по этой фразе Манчини, мать Эдуарда и Георга — Сесиль, урожденная Невиль, одноутробная сестра Уорвика, также была на стороне заговорщиков.

Весной 1470 г., после провала организованного Кларенсом и Уорвиком линкольнширского путча (см. подробнее «An English Chronicle of the Rebellion in Lincolnshire. 1470». London, ed. J. G. Nickols. The Camden Miscellany, 1847), они бежали во Францию, где договорились с Маргаритой Анжуйской, супругой томившегося тогда в Тауэре Генриха VI, о совместной борьбе против Эдуарда. Их объединенные усилия привели осенью 1470г. к временной потере Эдуардом IV короны (Fabyan, p. 658; Warkworth, p. 9).

В 1471 г. Кларенс перешел на сторону брата и помог ему в разгроме соперников. В награду он получил как наследство Изабеллы половину громадного состояния ее отца, погибшего в битве при Барнете (см. прим. 80) (RP, VI, р. 124— 127). Другая половина земель Уорвика досталась Ричарду Глостеру, женившемуся на второй дочери покойного графа Анне. Таким разделом Кларенс остался недоволен, в с этого времени он вновь берет на себя роль лидера придворной оппозиции, группируя недовольные элементы.

Трения между Кларенсом и Эдуардом увеличились еще больше в связи с вопросом о браке наследницы погибшего при Нанси бургундского герцога Карла Смелого. Претендентом на ее руку выступил Кларенс, у которого только что умерла жена. Однако король добился расторжения намечавшегося брачного контракта, предложив в качестве жениха Энтони Вудвиля, графа Риверса, послушного ему брата своей супруги. Увидев в этом происки королевы Елизаветы (см. прим. 82), Кларенс поспешил ей отомстить. Без санкции судебных органов он схватил служанку королевы Энкеретту Твинихо и казнил ее, назвав виновницей преждевременной кончины своей жены Изабеллы (RP, v. VI, р. 174).

Тотчас же последовали ответные действия королевского двора. Приближенные Кларенса Стэси и Бардет были казнены по решению суда за чародейство против Эдуарда IV. А вскоре и их хозяин оказался за толстыми стенами Тауэра. В январе 1478 г. нижняя палата парламента единогласно приняла обвинительный билль. Георг Кларенс обвинялся в посягательстве на корону и в непослушании королевской воле. Палата лордов утвердила билль и признала Кларенса виновным в государственной измене. 17 февраля в парламенте было объявлено, что Георг случайно утонул в бочке с вином (ChWR, р. 250—256; RP, у. VI, р. 195).

12 Имеется в виду Елизавета, урожденная Вудвиль, вдова рыцаря Грея (см. прим. 82). Манчини так описывает ее действия: «...королева припомнила оскорбления ее семьи и клевету, которой шельмовали ее, а именно, что согласно установленному обычаю она не является законной супругой короля. Отсюда она пришла к выводу, что ее потомство от короля никогда не вступит на трон, пока не будет устранен герцог Кларенс» (р. 76).

13 Портрет Ричарда Глостера, нарисованный Т. Мором, в основном совпадает с тем, как изображают его другие современники и хронисты. У Полидора Вергилия, например, мы читаем: «Он был маленького роста, уродливый телом, одно плечо выше другого, с таким кротким и чувствительным выражением лица, что, казалось, ему не свойственны н совершенно чужды хитрость и обман. В то время, как он думал о каком-нибудь деле, он постоянно кусал свою нижнюю губу... Также имел он привычку то и дело наполовину выдергивать из ножен своей правой рукой кинжал, который повсюду носил с собой, а потом засовывать его в ножны снова. Воистину, он имел острый ум, предусмотрительный и тонкий, склонный к притворству и лицемерию; его отвага была такой неистовой и лютой, что не покинула его до самой смерти» (Three Books, p. 226—227).

Д. Манчини также отмечает его скрытность, уменье притворяться. В последние годы, пишет этот очевидец, «он не выезжал за пределы своих собственных владений; всячески подчеркивал свое расположение к народу. Добрая молва о его жизни распространилась среди иностранцев. Он прославился в военных делах в такой степени, что когда бы ни приходилось предпринимать какое-либо трудное и опасное дело, оно поручалось ему. Так Ричард завоевал уважение народа, а зависти королевы избежал благодаря тому, что от нее его отделяло большое расстояние» (р. 76—78).

П. Вергилий и Л. Манчини ничего не пишут о том, что у Ричарда был горб. Не сообщает о горбе и силезский рыцарь Николай фон Поппелау, посетивший Великобританию весной 1484 г. (Mancini, p. 163—164; Rous, p. 216). Нельзя заметить горба и на известных портретах Ричарда Глостера.

14 Жизнь Генриха VI оборвалась в Тауэре 21 мая 1471 г. между 11—12 часами ночи. Уоркуорт (р. 21), Фабиан (р. 63), Росс (р. 125), Андрэ (Memorials, p. 23), анонимный хронист (Vitellius, fol. 133), Вергилий (Three Books, p. 155—156) единодушно свидетельствуют, что его убийцей был Ричард Глостер.

15 Манчини изображает дело иначе: «... Ричард, герцог Глостер, был так удручен печальной вестью о своем брате, что не мог на этот раз искусно притворяться; а однажды подслушали, как он сказал, что настанет день, когда он отомстит за смерть своего брата» (р. 76). Историческая наука не располагает сведениями, которые позволили бы правильно оценить эти взаимно исключающие друг друга версии. Однако Кора Скофилд в своей фундаментальной биографии Эдуарда IV обратила внимание на то, что за три дня до гибели Кларенса юный сын Ричарда Глостера Эдуард получил титул графа Солсбери. Земли графства Солсбери принадлежали тогда, по праву покойной жены, Георгу Кларенсу и должны были быть переданы их сыну Эдуарду. Не прошло и трех суток после «утопления» Георга, как король пожаловал Глостеру находившийся ранее в руках умершего брата немаловажный пост «великого чемберлена» (High Chamberlaine) Англии (не путать с должностью лорда-чемберлена королевского двора, принадлежавшей тогда Гастингсу). (Scofield, v. Il, p. 209—210). Как объяснить эти пожалования? Являются ли они платой за «услугу» или вознаграждением за молчание?

16 Как установил Р. С. Сильвестер, имя Мистлбрука — Уильям. При Эдуарде IV, Ричарде III и Генрихе VII он занимал различные должности в ведомстве, управлявшем коронными землями и владениями ланкастерского герцогства. Поттиер, предположительно Ричард, служил в администрации ланкастерского герцогства (RIII, p. 170).

17 Эту улицу, как указывают комментаторы, только четыре квартала отделяли от Милк-Стрит, где жила семья Т. Мора.

18 Характер болезни Эдуарда IV источники определяют отнюдь не одинаково. Холл полагает, что малярия, приобретенная королем во время похода во Францию 1475 г., подорвала его крепкое здоровье (Hall, p. 338). Холиншед утверждает, что равно возможны две причины: «меланхолия и злоба», вызванные действиями Людовика XI, и «чрезмерные излишества». По мнению Манчини, два обстоятельства вызвали смерть короля Эдуарда IV: «меланхолия» из-за разрыва между ним и «фламандцами», подписавшими мир с Людовиком XI, и простуда во время рыбной ловли (р. 70—72). Мир с Людовиком его бургундские вассалы подписали в Аррасе 23 декабря 1483 г. Это позволило Людовику порвать договор в Пикиньи (см. прим. 8). Если вспомнить строки, написанные Т. Мором по повoду расстройства здоровья Эдуарда IV вследствие невоздержанности в еде и беспорядочной половой жизни, то напрашивается предположение о каком-то. смертельном сердечном или желудочном заболевании. Подробнее об этом изложено в комментарии Армстронга к изданному им отчету Манчини (Mancini, p. 13t).

19 О свидании соперников возле постели умирающего короля и его речи пишет не только Мор. Сведения об этом можно найти у Манчини (р. 84) и у продолжателя кройлендского летописца (СС, р. 564).

20 Маркиз Дорсет — почетный титул, полученный Томасом Греем (1456—1501), первым сыном Елизаветы Вудвиль, рожденным ею в первом браке (прим. 82).

21 Лорд Уильям Гастингс (1431 г.—13 июня 1483 г.) — ближайший друг и сподвижник Эдуарда IV. Занял пост лорда-чемберлена в 1461 г., в 1471 г. ему был пожалован другой ответственный пост в королевской администрации — губернатора Кале, крепости, в которой находился сильнейший в Англии гарнизон наемных солдат. Д. Манчини, как и Т. Мор, видит в Гастингсе не только государственного советника Эдуарда IV, но и соучастника его «развлечений» (р. 84).

22 Лорд Риверс — титул Энтони Вудвиля (1442—1482). Он потомок Ричарда Вудвиля (убит в 1469 г.), первого графа Риверса и герцогини Бэдфорд. Известен как переводчик произведений античных писателей на английский язык. Был близок к гуманистам, покровительствовал Кэкстону, создавшему первую типографию в Лондоне (см. прим. 82). Манчини пишет, что «лорд Риверс всегда считался добрым, серьезным и справедливым человеком, тем, кто испытал все превратности жизни. Как хорошо ни шли бы его дела, он никогда никого не обидел, но многих облагодетельствовал» (р. 82).

23 Эдуард, сын короля Эдуарда IV, получил титул принца Уэльсского 26 июня 1471 г. (RP, v. VI, р. 9). 3 июля этого же года лорды принесли ему клятву верности как наследнику престола (ВР, v. VI, р. 23). В ноябре 1473 г. его двор был переведен из Лондона в Ладлоу. Наследник престола, если верить Манчини, получил широкое образование, знания его намного превышали обычные в его возрасте. Он имел «особенно глубокие познания в литературе, которые позволяли ему вести беседу с изяществом» (р. 193).

24 Об Энтони Вудвиле см. прим. 22. Манчини инициатором заговора считает Гастингса, который в своих письмах советовал «герцогу поспешить к столице и отомстить за оскорбления, нанесенные ему врагами. Он может легко совершить эту месть, если, прежде чем он прибудет в город, он возьмет под свою опеку молодого короля Эдуарда...» (р. 86—88).

25 Герцога Бэкингема звали не Эдуард, а Генрих (1454—1483). Он внук Гемфри Стаффорда (1402—1460), одного из ближайших сподвижников Маргариты Анжуйской, первого герцога Бэкингема (титул был получен в 1444 г. в связи с торжеством по поводу бракосочетания Генриха VI и Маргариты Анжуйской). Погиб в сражении при Нортгемптоне. Его отец, граф Стаффорд Гемфри, был убит 21 мая 1455 г. в битве при Сент-Олбенсе, сражаясь за ланкастерскую династию. Генрих с 1461 г. находился под опекой Эдуарда IV, был им женат на сестре королевы Екатерине (1466). Он участвовал в судебном процессе над Кларенсом. Манчини так характеризует мотивы, побудившие Генриха Стаффорда примкнуть к заговору Ричарда: «Бэкингем, поскольку он принадлежал к самой высокой знати, был склонен симпатизировать другому аристократу, особенно потому, что у него имелись свои причины ненавидеть родню королевы, так как, когда он был моложе, его заставили жениться на ее сестре, которую он считал недостойной брака с ним из-за ее низкого происхождения» (р. 90).

26 О Гастингсе см. прим. 21.

27 Продолжатель кройлендского хрониста (СС, р. 564—566), Манчини (р. 86) и некоторые другие летописцы отмечают упорные дебаты в Совете, заседавшем в Лондоне, между сторонниками Гастингса и родственниками королевы по поводу численности эскорта принца Уэльсского во время его путешествия из Ладлоу в Лондон. Итогом споров явился компромисс. Королева написала в Уэльс, чтобы

28 Стони Стаффорд лежит в 50 милях (меньше 80 км) от Лондона.

29 Встреча с Риверсом была 29 апреля. Арестовали же его 30 апреля утром (СС, р. 565).

30 Ричард Грей — второй сын Елизаветы Вудвиль от первого брака. Родился около 1460 г.

31 Эдуард Вудвиль ушел со своими судами в море либо 30 апреля, либо 1 мая (Mancini, p. 144—146). Р. С. Сильвестер совершенно справедливо замечает, что трудно представить себе, откуда об этом стало известно герцогу Глостеру 30 апреля (RIII, р. 182). Как сообщает Росс, Томас Грей, маркиз Дорсет, и Эдуард Грей, его дядя со стороны отца, бежали за море (Rous, p. 213). Согласно Манчини, маркиз Дорсет, Томас Грей и рыцарь Эдуард Вудвиль, четвертый сын Ричарда Вудвиля, первого графа Риверса, младший брат Энтони Вудвиля, разделили с королевой сокровища Тауэра между собой (р. 146).

32 Томас Воген, «рыцарь в старческом возрасте» (СС, р. 564—565), — один из видных военачальников, участвовал в 18 сражениях на стороне Эдуарда IV, стал канцлером уэльсского принца в 1473 г., в 1475 г. удостоен рыцарского звания.

33 О Помфрете см. прим. 64. Местами их заточения, как доказал Армстронг, стали для Эдуарда Вудвиля — Шериф-Хэттон, для Ричарда Грея — Миддлхем (Mancini, р. 142—152).

34 Известие об аресте членов совета принца Уэльсского достигло Лондона на следующую ночь — с 30 апреля по 1 мая (СС, р. 565).

35 Архиепископом Йоркским был Томас Роттерхем. Он сын йоркширского рыцаря, выдвинулся благодаря поддержке королевы. В 1468 г. становится епископом Рочестера, затем получает линкольнскую епархию. Архиепископ с 1480 г.

36 Горней — это Горнси-парк, теперь Гэррингей-парк, северо-западная часть Лондона.

37 В город принц Уэльсский вошел, сопровождаемый свитой из 500 человек (Mancini, р. 101). Кройлендский летописец указывает, что к столице Глостер привел 600 своих дружинников, а Бэкингем — 300 (СС, р. 565). 4 мая назвал днем прибытия в столицу кортежа не только Мор, но и Фабиан (р. 668), и автор «Большой хроники Лондона» (GrCh, p. 220), и продолжатель кройлендского хрониста (СС, р. 568). Из лондонской летописи мы узнаем, что на Эдуарде V была одежда из черного бархата, на Глостере — из грубого черного сукна. В черных нарядах двигалась к Лондону и их свита. Народ по этому поводу пророчествовал: «Когда придет черный флот норвежцев, стройте ваши дома из надежно скрепленного камня» (GrCh, p. 220).

38 Принц Уэльсский был помещен в епископский дворец, расположенный на северозападной стороне площади перед собором св. Павла (СС, р. 565).

39 Вопрос, был ли Ричард Глостер назван протектором в завещании или устно на смертном ложе Эдуардом IV, до сих пор остается спорным. Историкам известен только ранний вариант королевского завещания, составленный в 1475 г. Манчини, Вергилий, Андрэ утверждают, что предсмертная воля Эдуарда IV облекала Ричарда властью протектора. Продолжатель хроники монастыря в Кройленде соглашается с Мором, что Глостер был назначен протектором майским советом знати (СС, р. 565—566).

40 Большая печать была отобрана у Йоркского архиепископа 2 мая (Mancini, p. 102). Джон Рассел (умер 30 декабря 1494 г.) получил печать только 27 июня 1483 г. До этого ее хранителем являлся архиепископ Кентербери. Рассел стал епископом Линкольна в 1480 г., когда Рэттерхем был переведен из Линкольна на место архиепископа в Йорк. Манчини, как и Мор, положительно оценивает способности Рассела (р. 102).

41 Вероятно, совет протектора не раз дебатировал вопрос о том, как заставить Елизавету освободить младшего сына из вестминстерского убежища. Дж. Армстронг опубликовал отрывок из протокола, найденного им в архиве лондонского Гилд-холла, в котором речь идет о переговорах с вдовствующей королевой. Протокол имел дату 24 мая 1483 г.

42 Архиепископом Кентербери . являлся тогда Томас Буршье (1404—1486), младший отпрыск одной из аристократических семей Англии. Он сделал блестящую карьеру: в 1435 г. стал епископом Эли, в 1454 г. — архиепископом Кентербери, в 1465 г.— благодаря хлопотам Эдуарда IV—получил кардинальскую мантию.

43 Как указывалось выше, архиепископ Кентербери, а не Йорка, возглавлял делегацию в Вестминстерское аббатство. Здесь Т. Мор (или его издатели) допустили элементарную описку.

44 Легенда возникла в VII в, Св. Петра и его ангельскую свиту якобы видел рыбак Эдрик,

45 Убежищем внутри городских стен Лондона являлась церковь св. Мартина.

46 Когда произошло это событие? У Мора нет точной даты, но порядок изложения фактов подтверждает, что это случилось раньше расправы с Гастингсом, т. е. до 13 июня. По мнению продолжателя кройлендского аббата, свидание с королевой в Вестминстере произошло позднее-- в следующий после 13 июня понедельник. Одно из опубликованных писем коллекции дворянской семьи Стоноров принадлежит перу Симона Столуорта, слуге епископа Рассела, и имеет дату 21 июня. В нем также говорится, что взятие Ричарда произошло в ближайший понедельник к 21 июня (Stonor Letters, p. 161). Этим числом являлось 16 июня. Р. С. Сильвестер обратил внимание на запись, сохранившуюся среди бумаг Джона Говарда, герцога Норфолька, об уплате 6 шиллингов за 8 лодок, доставивших его и сопровождавшую его свиту из Лондона в Вестминстер и обратно. Платеж произведен 16 июня (RIII, р. 202—203). Манчини помещает это событие до убийства лорда-чемберлена (р. 108—110). Все позднейшие летописцы принимают точку зрения Т. Мора, хотя, судя по приведенным документальным данным, без должных к тому оснований.

47 В «Большой хронике Лондона» говорится, что Ричард вместе с архиепископом вошел в покои королевы н «здесь вел себя так приветливо по отношению к королеве, давая различные притворно-любезные обещания, что ни у нее, ни тем более у архиепископа не закрались какие-либо подозрения в предательстве» (GrCh. p. 230—231).

48 Этим другим лордом, если верить позднейшим хронистам, являлся Томас Говард. Полидор Вергилий сообщает, что отец Томаса — Джон Говард, герцог Норфольк, также находился в Вестминстере («Three Books», p. 543). Томас Говард имел большой вес при дворе молодого Генриха VIII, поэтому назвать его имя Мор опасался (RIII, Introduction, p. LXIX). О Говардах см. прим. 5.

49 Согласно средневековому праву Англии, дворянский сын в 15 лет мог получить феодальное держание, за которое он обязан был нести военную службу — рыцарскую службу. До этого события дворянин считался несовершеннолетним и находился под опекой родственников или назначенных королем лиц (F. Pollock and F. W. Maitland. The History of English Law, v. I. Cambridge, 1923, p. 318).

50 От этого места до конца абзаца текст «не был написан господином Мором в его истории, писанной по-английски, и переведен здесь из его истории, писанной по-латыни» (прим. Рэстела). Русский перевод сделан прямо с латинского текста.

51 События, о которых рассказывает Елизавета, происходили в 1470—1471 гг. 7 сентября вооруженные отряды баронского дома Невилей, Георга Кларенса и французские наемники Маргариты Анжуйской высадились в Плимуте и Дортмуте. Основные их силы двинулись на Лондон. Эдуард IV, подавляя бунт одного из сторонников графа Уорвика — лорда Фитцгу, находился далеко на севере подле шотландской границы. Его советники, оставшиеся в Лондоне, и городской совет не сумели защитить столицы. Их действия оказались парализованными хотя и лишенным ясной цели и четкой организации, но массовым мятежом, который искусно спрово-цировали агенты Уорвика. Толпы бунтовщиков состояли из представителей городских низов. К ним присоединилось немалое число бедняков из Кента. «Большие отряды кентцев» овладели Саусворком, разгромили находившуюся здесь тюрьму Маршалси. И внутри Лондона, и в предместьях горели дома богачей, пивные, трактиры. Особенно неистово преследовались жившие в Лондоне и его окрестностях фламандцы. Своей кульминации эти события достигли 1 октября. В тот же день королева с семьей бежала в Вестминстер. 3 октября отряды Уорвика заняли Лондон и помогли ополчению столичных горожан обуздать мятеж, а Эдуард, Ричард Глостер и лорд Гастингс с небольшой свитой бежали в Зеландию искать помощи у бургундского герцога Карла Смелого (Warkworth. p. 11—12; Fabyan, p. 658; Vitellius, fol., p. 18"2—-184; ThFCh. p. 183). Уместно заметить, что супругой правителя Бургундии являлась сестра Эдуарда IV Маргарита (WW, р. 787; Gregory, р. 236).

Эдуард IV вернулся в Англию 14 марта 1470 г. 11 апреля благодаря успешным военным операциям н переходу на его сторону Георга Кларенса столица вновь оказалась в руках первого короля . Йоркской династии. Еще через три дня.

14 апреля, в сражении при Барнете Эдуард IV разбил армию Уорвнка. 3 мая армия ланкастерцев терпит поражение на западе Англии, у Тьюксбери. В этих боях погибли граф Уорвик, большинство членов его семьи, единственный сын Генриха VI Эдуард; Маргарита Анжуйская попала в плен. Судьба короны была определена на 12 лет (ChwR, р. 56—60; Warkworth, p. 15—16). О судьбе самого Генриха VI см. прим. 14.

52 Манчини, описывая эту сцену, сообщает, что протектор «с согласия совета» окружил убежище войсками. Поэтому, «когда королева увидела, что она осаждена и все приготовлено для насилия, она выдала сына, поверив словам архиепископа Кентербери, что ребенок будет возвращен после коронации...» (р. 108). Указание на такое обещание не содержит ни один другой источник. В кройлендской хронике также подчеркивается, что герцоги прибыли в Вестминстер на судах с большим количеством вооруженных людей (СС, р. 566).

53 Симон Столуорт также сообщает, что протектор принял мальчика на пороге Звездной палаты (Stonor Letters, v. II, p. 161).

54 Знакомясь с фрагментом «История Ричарда III», сохранившимся в MS. Harley 433, П. Кэндел установил (р. 544), что Эдуарда перевели из епископского дворца в Тауэр значительно раньше — 9 мая. Продолжатель кройлендского хрониста также говорит, что второй сын Елизаветы «был доставлен господином кардиналом в указанный Тауэр Лондона» (СС, р. 566). В «Большой хронике Лондона» факт перевода принца Эдуарда в Тауэр предшествует переговорам в Вестминстере (GrCh, p. 230). Монастырский хронист рассказывает о совете, состоявшемся через несколько дней после прибытия принца Уэльсского в Лондон. На совете было принято предложение герцога Бэкингема о переводе ребенка из тесного епископского дворца в «более просторное место» — лондонский Тауэр (СС, р. 566). Столуорт сообщает, что юный Ричард из Вестминстера был отправлен кардиналом в Тауэр (Stonor Letters, v. II, p. 161). Но Фабиан (р. 688) и Полидор Вергилий (Three Books, p. 178) поддерживают версию Т. Мора, что оба ребенка после их встречи в епископском дворце были эскортированы в Тауэр.

55 От этих слов до слов «со многими другими дворянами» (стр. 59) английский текст переведен Рэстелом с латинского. Русский перевод сделан непосредственно с латинского.

56 Сыну протектора Эдуарду было тогда десять лет. Он умер 9 апреля 1484 г. Других детей от Анны Невиль Ричард Глостер не имел, хотя известны, по крайней мере, два сына и одна дочь от любовниц. У герцога Бэкингема было три сына и две дочери.

57 Этот спор имел к тому времени столетнюю историю. Один из богатейших феодалов XIV в., граф Герифорда, Эссекса и Нортгемптона Гемфри Боген не имел мужского потомства. Ему наследовали две дочери — Элеонора и Мария. Элеонора стала супругой шестого сына Эдуарда III, герцога Глостера, Томаса, прозванного по месту рождения Вудстоком, и принесла ему в приданое половину отцовских земель. Томас был убит по приказу Ричарда II в 1397 г. Дочь Томаса и Элеоноры Анна вышла замуж за Эдмунда, графа Стаффорда, прадеда соратника Ричарда Глостера.

Вторая половина состояния Богена вместе с дочерью Марией, женой Генриха IV Ланкастера и матерью Генриха V, оказалась в руках ланкастерского дома. В состав этой половины входили земли графства Герифорд. После гибели прямых наследников Генриха IV и Марии в 1471 г. создались условия для того, чтобы Генрих Стаффорд заявил о своих правах на вторую половину состояния Богенов. С притязаниями на «долю Марии» в какой-то форме он выступал еще при жизни Эдуарда IV, но был отвергнут. Возможно, здесь следует искать один из мотивов, побудивших его мстить семье покойного короля, а позднее вступить в конфликт с Ричардом. Наиболее подробно пишет об этом П. Вергилий (Three Books, p-. 191— 193; Ramsay, v. II, p. 563—564).

58 Джон Мортон (1420—1500) — выходец из дворянской семьи, окончил Оксфордский университет, до 1471 г. активно поддерживал ланкастерскую группировку, но после Тьюксбери перешел на сторону Эдуарда IV, вошел в его тайный совет, стал одним из виднейших советников (Mancini, р. 82—84). В 1474 г. получил одну из богатейших епархий — Эли. При Генрихе VII — архиепископ Кентербери, кардинал. В 90-х гг. XV столетия возглавлял в качестве лорда-канцлера правительство первого Тюдора. Он был покровителем таланта юного Томаса Мора. Восторженную оценку Д. Мортону Мор дает в первой книге «Утопии». Она не расходится с мнением о Мортоне Манчини. Тот пишет: «Что касается епископа Эли, он был изобретателен и смел, так как обучился искусству придворных интриг во времена Генриха VI, и поэтому когда после разгрома партии Генриха он был приближен Эдуардом, то приобрел большое влияние» (р. 40).

59 Лорд Стенли — Томас Стенли (1435—1504), глава одной из богатейших и знатнейших семей Западной Англии, сын Томаса, первого барона Стенли (1406—1459). В 50-х гг. XV в. сражался на стороне Генриха VI и Маргариты Анжуйской. В 1461 г. перешел к йоркистам, получив титул главного судьи Честера и Флинта. После женитьбы на сестре графа Уорвика Элеоноре Невиль (умерла ранее 1473 г.) поддерживал могущественного «создателя королей» в его борьбе с Эдуардом IV. После гибели графа Уорвика (1471), подобно Джону Мортону, становится приверженцем Эдуарда IV и получает от него в 1475 г. почетную должность стюарда королевского двора. Поддерживал Гастингса до его казни 13 июня. Был арестован вместе с ним, но вскоре выпущен на свободу. В декабре 1483 г. Ричард III пожаловал ему один из ключевых постов королевской администрации — великого констебля Англии. Это не помешало Томасу вступить в заговор с приверженцами Генриха Тюдора и активно содействовать поражению Ричарда III на поле Босворта (1485). Контакты с тюдоровской группой были установлены им не без помощи его второй супруги, Маргариты, урожденной Бьюфорт, вдовы Оуэна Тюдора и матери будущего короля Генриха VII. На поле Босворта ему удалось подобрать потерянную Ричардом корону и водрузить ее на чело первого Тюдора. В октябре 1485 г. Стенли был дарован почетный титул графа Дерби. Он удостоился чести быть крестным отцом первенца Генриха VII, принца Артура. Холл называет Томаса Стенли «хитрой лисицей».

60 Дом Кросби был построен рыцарем Джоном Кросби в 1466 г. В 1483 г. продан его вдовой Ричарду Глостеру. В 1523 г. Томас Мор приобрел этот дом у рыцаря Джона Реста. Несколькими месяцами позже Мор перепродал его Антонио Бонвизи, «своему старому другу» (?. М. Routh. Sir Thomas More, p. 139; RIII, p. 213).

61 Манчини говорит, что слуги были удалены от Эдуарда после казни Гастингса (Р. 112).

62 Кэтсби Уильям (1450—1485) — профессиональный законовед, управляющий поместьями Гастингса. Как плату за измену следует рассматривать различные доходные государственные посты, пожалованные ему Ричардом III после убийства Гастингса. Кэтсби был спикером единственного парламента Ричарда III (январь 1484 г.). В сатирических стихах,-написанных в 1484 г. Уильямом Коллинборном, мы читаем: «Кот, Крыса и Лувел, наша собака, заправляют всей Англией под руководством вепря». Кот — cat — начальные буквы фамилии Catesby, Крыса — rat — начальные буквы фамилии Ratcliff. Что касается вепря, то это животное наряду со львом было геральдическим знаком герцога Глостера — намек более чем прозрачный.

Ричард Рэтклиф, доверенное лицо Ричарда, в апреле 1483 г. собрал ополчение дворян севера для похода к Лондону, чтобы помочь Ричарду в захвате престола. 25 июня он казнил Р. Грея, Э. Вудвиля и Т. Вогена. Погиб при Босворте. Фрэнсис Лувел командовал флотом Ричарда III, получил титул виконта 4 января 1483 г., земельные пожалования с годовой рентой в 400 ф. ст. Как и Рэтклиф, .он —член Тайного совета, сражался против Генриха Тюдора даже в 1486 г., организовал мятеж в Йоркшире, участвовал в путче Ламберта Симнела (1487). После битвы при Стоуке исчез. Судьба его остается неизвестной.

63 Совет в Тауэре 13 июня упоминается всеми летописцами событий 1483 г., хотя иаображается ими неодинаково. Ближе всех к тексту Мора повествование П. Вергилия (Three Books, p. 180). Кройлендский летописец говорит, что протектор разделил накануне 13 июня совет на две части: одна часть должна была собраться в Вестминстере, другая — в Тауэре. Совет в Тауэре происходил утром. Далее коротко сообщается об отсечении головы Гастингсу, аресте и высылке в Уэлс Мортона и Роттерхема (СС, р. 566).

У Манчини также речь идет о трех репрессированных — Мортоне, Роттерхеме и Гастингсе. «Однажды эти трое и несколько других пришли в Тауэр, как обычно, в 10 часов утра, чтобы приветствовать протектора. Когда их впустили во внутренние покои, протектор, как это было заранее условлено, начал кричать, что он попал в засаду, что они пришли с оружием, что они готовятся первыми напасть на него. Поэтому солдаты, оставленные заранее их господином поблизости, тотчас ворвались в помещение во главе с герцогом Бэкингемом и убили Гастингса. Остальные были взяты под арест (Mancini, p. 111).

Более подробен рассказ «Большой хроники Лондона»: «13 июня он (Ричард.— Е. К.) назначил совету собраться в Тауэре, на который пригласил графа Дерби, лорда Гастингса и многих других, из них большинство, как он знал, благожелательно относятся к его делу. И в этот день лорд Гастингс обедал с ним, а после обеда прискакал в Тауэр вместе с ним. Здесь, когда они вошли в палату советов и время пришло заняться делами, которые были намечены прежде, внезапно кто-то у двери палаты громко закричал: «Измена! Измена!» И тотчас привратники распахнули дверь, и туда ворвались те, которые находились здесь в засаде, и силой схватили графа Дерби и лорда Гастингса. И немедленно, без какого-либо судебного процесса и законного расследования, вывели названного лорда Гастингса на лужайку около часовни и здесь, положив голову на квадратный обрубок дерева, не дав времени для исповеди, отсекли ему голову...» Как и Т. Мор, этот хронист указывает, что Томас Стенли получил рану в лицо, однако не ограничивается этим и пытается объяснить, почему ему была сохранена жизнь. Оказывается, Ричард боялся, что сын Стенли Уильям, лорд Стрендж, поднимет мятеж среди дворянства Западной Англии (GrCh, p. 231).

Расхождения между хронистами в изображении убийства Гастингса отражают слабую осведомленность современников о деталях драмы, разыгравшейся за крепкими стенами Тауэра. Рассказ Т. Мора кажется нам более правдивым хотя бы потому, что в числе его информаторов, несомненно, был участник тауэрского совета Джон Мортон, будущий архиепископ и покровитель таланта Мора.

Текст воспроизведен по изданию: Томас Мор. История Ричарда III. М. Наука. 1973
Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.