Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ДНЕВНИК МАРИНЫ МНИШЕК

ПРЕДИСЛОВИЕ

“ДНЕВНИК МАРИНЫ МНИШЕК” — ПАМЯТНИК СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

РОССИЯ И РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ В “СМУТНОЕ ВРЕМЯ” НАЧАЛА XVII ВЕКА.“Смута”, начавшаяся с появления в пределах Московского государства самозваного “царевича Дмитрия Ивановича”, изменила направление российской истории, сломала многие сложившиеся в Древней Руси представления и стереотипы. “Смута” породила свою мифологию. Борьба с иностранными врагами, поляками и литовцами, подданными Речи Посполитой — государства, объединявшего Королевство Польское и Великое княжество Литовское, создала один из самых стойких образов массового исторического сознания — героической защиты Отечества против иноземного нашествия. Ее олицетворением в памяти потомков стали Кузьма Минин, Дмитрий Пожарский и Иван Сусанин, самые известные теперь деятели Смутного времени. Их, не задумываясь, назовет каждый, отвечая на вопрос, что он знает о Смуте в России в начале XVII века. Но эту эпоху нельзя рассматривать только как “польско-литовскую интервенцию” и борьбу с ней русских патриотов. Она сложнее такого упрощенного толкования. В Смутное время прежде всего подвергся испытанию государственный порядок, созданный при Иване Грозном, с его жестокой централизацией, ликвидацией самостоятельности огромных территорий, закрепощением целых сословий и превращением всех жителей Московского государства в царских “холопей”. За всеми сложностями и хитросплетениями большой государственной политики (соседние государства, такие как Речь Посполитая и Швеция, не были сторонними наблюдателями) нельзя упускать из виду, что уже современники Смуты искали возможности справедливого общественного устройства.

Появление самозванца впервые многим позволило сделать осознанный выбор в пользу своего царя, а его обещания “жаловать” подданных давали надежду всем, от крестьянина до дворянина, на устранение прежнего, не устраивавшего их государственного порядка. Поэтому прав выдающийся русский историк Василий Осипович Ключевский, когда он говорил в “Курсе русской истории” о Лжедмитрии I: “Винили поляков, что они его подстроили, но он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве”. 1 Напротив, самозванный московский “царевич” не получил в Речи Посполитой достаточной поддержки, хотя и сумел заинтересовать своей персоной некоторых польских магнатов — Вишневецких, Мнишков, а через них даже самого короля Сигизмунда III. От Лжедмитрия I в Речи Посполитой требовался недюжинный политический расчет, умение идти на компромиссы в преодолении разногласий на почве религии. [6]

Но при этом он не стал игрушкой в чужих руках, сохранил человеческое достоинство и искренность, что и стало залогом успеха в овладении московским престолом.

Сколь свободен и уверен был в проявлении своих чувств самозваный “царевич Дмитрий Иванович”, достаточно свидетельствует история его знакомства с Мариной Мнишек. Хорошо зная традиционализм московских порядков, религиозную нетерпимость к католикам, видя значительные различия в поведении, одежде, вкусах польской шляхтенки и московских боярышен, он сделал свой выбор, поставив на карту все — власть и жизнь. Рассчитывая свои шаги, он не мог не понимать, какой козырь давал в руки врагам. И все же Лжедмитрий решительно порывает с традицией, заключает с Ю. Мнишком брачный договор о женитьбе на его дочери, обещая Марине Мнишек отдать во владение Новгород и Псков, а тестю — Северские города и половину Смоленска.

Короткое царствование Дмитрия Ивановича оставило больше вопросов, чем дало ответов о направлении его государственной политики. Во взаимоотношениях России и Речи Посполитой, на первый взгляд, тогда намечалось сближение. В это время происходил интенсивный обмен посольствами. 23 августа 1605 года из Кракова в Москву отправлен послом Александр Гонсевский. В свою очередь, от Лжедмитрия I к Сигизмунду III выехал Афанасий Власьев, о миссии которого подробно рассказывается в публикуемом “Дневнике Марины Мнишек” и приложении к настоящему изданию. На аудиенции у короля Афанасий Власьев говорил о коронации Дмитрия Ивановича, союзе против турок и просил разрешения на брак его государя с Мариной Мнишек. П. Пирлинг, автор исследования “Дмитрий Самозванец”, писал: “Такая миссия являлась прекрасным случаем показать себя во всем блеске и вызвать, если не симпатии, то хотя бы удивление поляков. Эта тенденция сказывалась во всей организации посольства. Московские послы окружили себя величайшей роскошью; они сыпали щедрыми подарками, выставляя напоказ богатство своего государя... Изобилие этих подарков поразило присутствующих. Самые взыскательные сочли их вполне достойными истинно царской щедрости; не мудрено, что разорившиеся магнаты предались самым фантастическим мечтам”. 2 Афанасий Власьев, получив благословение короля, исполнил роль жениха на обручении с Мариной Мнишек в Кракове.

Кульминацией сближения России и Речи Посполитой стало путешествие почти двухтысячной свиты Марины Мнишек, ее отца и их приближенных через русские земли в Москву на коронацию и последовавшее брачное торжество. В составе этой свиты был и автор “Дневника”, писавший, что интерес русских к такому диковинному зрелищу казался назойливым, приготовленные для поляков жилища — неприспособленными. Но многое искупила в их глазах пышная встреча в Москве...

Вся первая половина мая 1606 г. прошла в непрерывных празднествах, пирах, балах. Звучала музыка, разноязыкие речи, лилось вино, яства сменялись одно другим. Очевидцы отмечают необычайную оживленность царя Дмитрия Ивановича, переодевавшегося [7] то в гусарское, то в московское платье и в веселье забывшего о многом: о столкновении с польскими послами Николаем Олесницким и Александром Гонсевским, не пожелавшими именовать Дмитрия Ивановича императором (а именно этого домогался самозванец от Сигизмунда III), о глухом ропоте, как оказалось — не случайном, московской толпы, подогревавшейся боярами-заговорщиками.

На вершине могущества и счастья, 17 мая 1606 г., окончилась жизнь этого загадочного человека, скрепившего своей кровью мертвый узел противоречий, завязавшихся между Россией и Речью Посполитой. Пришло время платить по счетам, и все промахи Лжедмитрия были беспощадно использованы. Особенно же — те случаи, когда вчерашний царь пытался изменить привычный московский порядок. Едва ли не основным его преступлением было сочтено стремление разрушить православную веру, а главным аргументом обвинения — женитьба на Марине Мнишек. Четыре дня спустя после переворота в рассылавшихся во все города грамотах от имени матери царевича Дмитрия, бывшей царицы Марии Федоровны, о самозванце писали: “Был на Московском государстве, и церкви Божий осквернил, и веру христианскую хотел попрати, взял девку из Польши латинския веры и не крестил ее, венчался с нею в соборной церкви Пречистыя Богородицы, и помазал ее миром, и венчал ее царским венцом, и учинити хотел в Российском государстве люторскую и латынскую веру, и, по своему злокозненному умыслу, всех хотел от Бога отвести”. 3

Марина Мнишек и ее отец случайно уцелели во время мятежа 17 мая 1606 г., хотя и их жизни угрожала реальная опасность. Правительство нового царя Василия Ивановича Шуйского взяло их под свою защиту, так как понимало, сколь нежелательны были бы последствия их гибели в Москве.

Неожиданно правительство столкнулось с непризнанием его власти в землях, ранее активно поддерживавших Лжедмитрия I. Содержание поляков в Москве провоцировало москвичей на новые грабежи. Чтобы обеспечить безопасность “интернированных” поляков, было принято решение разослать их по разным городам под присмотром специально назначенных приставов. Местом ссылки стали замосковные города Тверь, Кострома, Ростов, Ярославль.

В августе 1606 г. из Москвы отправили караван почти в 400 человек с оружием, лошадьми, сохранившимся скарбом, — увозивший из столицы неудачливую царицу Марину Мнишек и ее отца. Местом их конечной остановки был выбран Ярославль. На полтора года этот город стал их пристанищем. В это время оба правителя, Василий Шуйский и Сигизмунд III, столкнулись с серьезнейшими внутренними проблемами, с выступлениями своих подданных: в России — под знаменами Ивана Болотникова, в Речи Посполитой — под хоругвью краковского воеводы Николая Зебжидовского. Но даже занятые внутренними распрями, монархи не могли забыть о межгосударственном кризисе, во многом влиявшем на настроение московских служилых людей и польской шляхты. [8]

Летом 1607 г. Сигизмунд III отправил в Москву посольство С. Витовского и Я. Соколиньского, чтобы решить судьбу попавших в ссылку поляков и заключить перемирие с царем Василием Шуйским. Одновременно на юге России появился новый самозваный “царь Дмитрий Иванович”. В конце 1607—начале 1608 г. он собрал целое войско, в него входили бывшие сторонники Лжедмитрия I и бежавшие из Речи Посполитой участники рокоша (восстания) Николая Зебжидовского. Поскольку в глазах Сигизмунда III они были изменниками и ушли в Россию вопреки его воле, в отношении этого периода нельзя говорить об открытой интервенции Речи Посполитой в русских землях.

Согласно заключенному в июле 1608 г. перемирию, все задержанные в Московском государстве поляки должны были отправиться на родину. Однако Марина Мнишек, выехавшая вместе с отцом из столицы к польским границам, была перехвачена отрядом Лжедмитрия II и доставлена в его подмосковный лагерь Тушино. Не без скандала при встрече с так называемым “мужем” и под давлением со стороны отца Марина Мнишек приняла навязанную ей роль. Появление Марины Мнишек в лагере “Тушинского Вора” (так называется самозванец в русских источниках) стало, образно говоря, козырной картой в игре Лжедмитрия II и еще более упрочило его положение. “Смута” ширилась и проникала в замосковные города, в том числе и те, которые еще недавно были местом ссылки поляков — Кострому, Ярославль, Вологду. Вчерашние пленники въезжали туда как лучшие гости. Правда, продолжалось это недолго, и уже в конце 1608—начале 1609 г. по многим присягнувшим Лжедмитрию II городам и уездам прокатилась волна восстаний из-за недовольства непомерными поборами и откровенными грабежами. В Тушинском лагере разгоралась усобица между польскими сторонниками самозванца. На выручку царю Василию Шуйскому из Новгорода спешил молодой талантливый полководец Михаил Васильевич Скопин-Шуйский с отрядом наемников из Швеции. Но об этом событии мы уже не прочитаем в “Дневнике”, т. к. его автор, как и воевода Ю. Мнишек, покинул Россию еще в январе 1609 г.

Осенью 1609 г. король Сигизмунд III, нарушив перемирие, открыл прямые военные действия против России и осадил Смоленск. По существу, это означало победу той части польско-литовской шляхты, которая требовала чуть ли не крестового похода в Россию, призывала завоевать ее, как конквистадоры Испании индейцев в Новом Свете. Именно с этого момента началась открытая интервенция поляков в Московское государство. Но Сигизмунд III вынужден был считаться и со значительной оппозицией в среде шляхты, существовавшей, как это показано в работах польского историка Яремы Мацишевского, 4 в течение всего Смутного времени и протестовавшей против вмешательства в русские дела. Поэтому до поры король воевал под Смоленском, который в Речи Посполитой считали своей исконной территорией, и в то же время искал путей сближения с [9] русскими боярами и дворянами, особенно в среде сторонников Лжедмитрия II, обещая им права и вольности.

Появление еще одного претендента на русский престол в лице представителя польской династии раскололо Тушинский лагерь. В начале 1610 г. сначала Лжедмитрий II, а потом и Марина Мнишек бежали из-под Москвы в Калугу. Бывший тушинский патриарх Филарет Никитич Романов, отец будущего царя Михаила Федоровича, а также боярин М. Г. Салтыков и другие, чтобы способствовать сближению России и Речи Посполитой, в феврале 1610 г. заключили договор о призвании на русский престол королевича Владислава. Это означало продолжение политической линии “царя Дмитрия Ивановича”, но уже без самозванца с его непомерными претензиями на императорский титул (или тех, кто пытался возобновить сыгранную Лжедмитрием роль). Поражения, нанесенные русскому войску польским гетманом С. Жолкевским, заставили бояр сделать выбор в пользу королевича Владислава. В июле 1610 г. царь Василий Шуйский был насильно пострижен в монахи, а противоборствующие политические группировки в России объединились в своем решении передать престол сыну короля Сигизмунда III.

В работах большинства советских историков это соглашение трактовалось как “акт национальной измены”. 5 Но призвание иностранного монарха на престол вполне укладывалось в представления людей того времени о царской власти. Никому не приходило в голову обвинить “в измене” национального героя Дмитрия Пожарского, некоторое время спустя пославшего посольство в Новгород для переговоров о призвании в 1612 г. на русский престол шведского королевича. Да и подавляющее большинство тех, кого мы увидим в ополчениях против польско-литовских войск, присягнули Владиславу во второй половине 1610 г. Единственным препятствием мог быть вопрос веры, но в договоре о призвании польского королевича специально оговаривалась необходимость принятия им православия.

Для Марины Мнишек все это означало крах ее честолюбивых замыслов. 15 января 1610 г. Марина, гордо именовавшая себя “императрицей”, еще питала какие-то надежды на помощь короля Сигизмунда III в возвращении ей русского престола и обращалась к своему бывшему монарху со следующими словами: “Всего лишила меня превратная фортуна, одно лишь законное право на московский престол осталось при мне, скрепленное венчанием на царство, утвержденное признанием меня наследницей и двукратной присягой всех государственных московских чинов. Теперь я все это представляю на милостивое и внимательное рассмотрение вашего королевского величества. Я убеждена, что ваше королевское величество после мудрого обсуждения обратите на это внимание и по природной доброте своей примете меня, а семью мою, которая в значительной мере способствовала этому своей кровью, храбростью и средствами, щедро вознаградите. Это будет служить несомненным залогом овладения Московским государством...”. 6 Однако спустя несколько месяцев, в [10] ситуации, когда польский король находился под Смоленском, а под Москвою стоял с войском гетман С. Жолкевский, Боярская дума предпочла королевича Владислава самозваному Лжедмитрию II и его супруге. Самозванца к этому времени поддерживали лишь “вольные казаки”, в которых служило немало бывших холопов, крестьян и посадских людей, да немногие приближенные дворяне. Боярское правительство, заключая договор, рассуждало так: лучше “государичю (Владиславу) служите, нежели от холопей своих побитыми быти и в вечной работе у них мучитися”.

Обретенное Московским государством равновесие политических сил было зыбким. Добавляло напряженности размещение в Москве польского гарнизона во главе с Александром Гонсевским, контролировавшим все действия управлявших страною бояр — так называемой “Семибоярщины”. Вскоре выяснилось явное нежелание Сигизмунда III отпустить юного сына в опасное путешествие в Москву, что дало основание подозревать самого короля в претензиях на русский престол.

Неожиданно из Калуги пришли вести о гибели в декабре 1610 г. Лжедмитрия II от рук его бывших сторонников — татар, отомстивших за убийство касимовского царя. Через несколько дней Марина Мнишек родила сына, названного Иваном, получившего у русских людей стойкое прозвище “воренка”. Так стремительно развивались события.

В московских землях началось брожение — не все были довольны выбором Владислава, многие смирялись по принуждению. Да и сами бояре оправдывались потом, что они “живы не были” в столице. В начале 1611 г. составилось ополчение под руководством П. П. Ляпунова, Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого. Оно, в основном, объединило две политические силы: бывших сторонников царя Василия Шуйского и ту часть тушинцев, которые до конца оставались с Лжедмитрием II. Но этот союз, включавший разные социальные силы, оказался неустойчивым, и, в результате возникших в ополчении противоречий между дворянами и казаками, главный воевода Прокопий Ляпунов был убит в казачьем кругу в июле 1611 г. С этого времени главенствующее положение в ополчении перешло к предводителю казацких таборов Ивану Мартыновичу Заруцкому, делившему власть с другим тушинским боярином — Трубецким.

С Заруцким же связаны и последние годы жизни в России Марины Мнишек. 7 Еще год после гибели П. Ляпунова И. М. Заруцкий безуспешно осаждал Москву, но при приближении к ней нового ополчения К. Минина и Д. М. Пожарского бежал из-под столицы. Его путь лежал в рязанские земли, где ему присягнули на верность. Взяв с собою Марину Мнишек и ее сына, Заруцкий попытался оживить идею са-мозванчества, традиционную для казаков на протяжении всей Смуты. Уже была освобождена Москва, избран в феврале 1613 г. новый царь Михаил Федорович Романов, а Заруцкий, несмотря на поражение от правительственных войск, сумел укрепиться осенью 1613 г. в Астрахани и продержаться в ней с казаками целую зиму. Драма, [11] начавшаяся в 1604 г. с появлением самозваного царевича Дмитрия в России, завершилась десять лет спустя на Яике, куда бежали, теснимые правительственными войсками воеводы И. Н. Одоевского, Иван Заруцкий, Марина Мнишек и ее сын — “царевич” Иван Дмитриевич. Выданные своими бывшими сторонниками, они были привезены в Москву, где их ожидала ужасная казнь. Заруцкий был посажен на кол, а ребенок повешен. Марина Мнишек вскоре умерла в заточении. Отвергая закономерные подозрения в насильственной смерти жены самозванца, московский посол Ф. Г. Желябужский говорил в начале 1615 г. в Речи Посполитой: “А Маринка на Москве от болезни и с тоски по своей воле умерла; а государю было и боярам для обличенья ваших неправд надобна она жива. И ныне... воровская смута вся поминовалась”. 8

Такова история Лжедмитрия I и Марины Мнишек, на долгое время предопределившая полосу взаимных столкновений, претензий и даже войн двух государств — России и Речи Посполитой. Вопреки словам московского посла, Смута еще продолжалась несколько лет, но время для возможного сближения двух государств и их унии было безвозвратно потеряно. Не более, чем анахронизмом оказался поход польского королевича Владислава в сентябре 1618 г. с целью “вернуть” себе русский престол. Деулинское перемирие, заключенное 11 декабря 1618 г. между Россией и Речью Посполитой, несмотря на тяжелые последствия для Московского государства — потерю Смоленска и Северских городов, — стало поворотным моментом в истории страны. Московские люди, пройдя через испытания, ошибки и прозрения Смутного времени, сделали свой выбор в пользу исконного государственного порядка 9 Один из самых авторитетных историков Смуты Сергей Федорович Платонов в книге “Москва и Запад в XVI—XVII веках” оставил глубокое и еще не достаточно оцененное наблюдение: “Московский народ вышел из Смуты материально разоренным и духовно потрясенным... Падение старых общественных устоев, вторжение массы иностранцев в московскую жизнь, междоусобия и связанные с ними „измены" — расшатали старое мировоззрение, поколебали прежнюю уверенность в том, что Москва есть богоизбранный народ, „новый Израиль", и открыли дорогу сторонним влияниям на русские умы. Казалось необходимым вернуть общественное сознание на старые пути древнего благочестия и национальной исключительности. Во всех своих мероприятиях новая московская власть стремилась к тому, чтобы вернуться к старому порядку, „как при прежних великих государях бывало". Она пока не чувствовала, что Смута уже навсегда опрокинула этот старый порядок и что грядущая жизнь должна строиться заново, на сочетании старых основ с новыми элементами”. 10 [13]

“ДНЕВНИК МАРИНЫ МНИШЕК”, ЕГО ИЗДАНИЯ И ПЕРЕВОДЫ. Сохранилось немало свидетельств о Смутном времени, оставленных современниками. Среди авторов повестей и сказаний о Смуте — келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын, князья Семен Шаховской и Иван Хворостинин, дьяк Иван Тимофеев и безымянные составители летописей и хронографов. Интереснейшим и малоисследованным комплексом источников являются записки и дневники поляков, участвовавших в походах в Московское государство, — С. Борши, С. Немоевского, Я. П. Сапеги, С. Маскевича, С. Жолкевского и других, в которых выражен взгляд на Россию и русских того времени “со стороны”. Эти авторы — представители иной европейской культуры с иными образом мышления, религией, вкусами, привычками. К сожалению, их описания в большинстве своем не лишены снобизма, московские жители в них показаны варварами, не знающими лучшей формы правления и вольностей Речи Посполитой. Но любой взгляд участников исторических событий по-своему интересен.

В настоящем издании публикуется один из памятников этого рода — “Дневник Марины Мнишек”, рассказывающий о жене самозванца. “Дневник Марины Мнишек” известен в науке уже более полутора веков. Впервые он был издан в 1834 г. в знаменитой серии “Сказания современников о Димитрии Самозванце”, составленной Н. Г. Устряловым. 11 “Дневник” представляет собой записки поляка, находившегося в свите Марины Мнишек, о событиях 1604—1609 гг. Следовательно, название “Дневник Марины Мнишек” — условно, оно утвердилось после публикации записок в 1834 г. Однако оно имеет долгую традицию употребления в исторических работах о Смутном времени, поэтому в настоящем издании название сохранено.

“Дневник” содержит известия о свадьбе Марины Мнишек и Лжедмитрия I, московском восстании 17 мая 1606 г. и последовавших за ним событиях, в том числе о пребывании в ссылке в Ярославле в 1606—1608 гг. воеводы Ю. Мнишка с дочерью и отъезде ссыльных поляков в Речь Посполитую. Несмотря на занимательность затронутых в тексте этого памятника сюжетов, он почти не изучен. Достаточно сказать, что до сих пор нет ни одной полной публикации его текста на русском языке, остается открытым и вопрос об авторе произведения.

Н. Г. Устрялов положил в основу своего издания неполную рукопись “Дневника”, считая, что его известия идут только до конца 1607 г. По его словам, текст был заимствован “из манускриптов ученого Албертранди”. 12 Ян Албертранди (1731—1808) занимался историческими трудами и, главным образом, сбором источников по истории Польши. 13 Сделанные им в конце XVIII в. по повелению польского короля Станислава Августа копии документов Ватиканской библиотеки, “имеющих отношение к истории России и [14] Польши”, были подарены русскому послу в Варшаве, а сын посла, в свою очередь, подарил их А. И. Тургеневу. Так эти материалы стали известны в России Н. М. Карамзину и Н. Г. Устрялову. 14

В свою очередь, А. И. Тургенев по копии, снятой Я. Альбертранди и имевшейся в его распоряжении, издал польский текст “Дневника Марины Мнишек” под названием “Описание польских дел в Москве при Дмитрии, от одного из там бывших”. 15 Так в научный оборот была введена достаточно поздняя копия “Дневника”, восходящая к рукописи Ватиканской библиотеки.

Краткое описание “Дневника Марины Мнишек” было помещено Ф. Аделунгом в обзоре известий иностранцев о России. Вероятно, ориентируясь на польскую историографию, он впервые указал имя автора “Дневника”, который, по его мнению, “написан не этою, столь замечательною своей судьбою женщиной, но одним из поляков, прибывших в Москву с нею, именно Диаментовским”. Ф. Аделунгу был известен список этого сочинения, использовавшийся Н. Г. Устряловым и А. И. Тургеневым. Верно указав, что текст “Дневника” распадается на два отдела, хронологической гранью которых является смерть самозванца, составитель обзора вынес слишком суровый приговор: “Вообще все сочинение представляет гораздо меньше новых данных и событий, нежели сколько можно было бы ожидать, принимая в соображение положение сочинителя”. 16

Казалось бы, такую оценку подтверждает и то, что В. О. Ключевский, автор единственной в своем роде в XIX в. специальной монографии “Сказания иностранцев о Московском государстве” (1866), вовсе не упоминает рассматриваемых записок. Однако Д. П. Бутурлин, Н. И. Костомаров и С. Ф. Платонов, изучавшие историю Смутного времени, принимали во внимание этот источник и неоднократно (особенно Д. П. Бутурлин) использовали его известия в своих работах.

Заслуга введения в научный оборот полного текста памятника на языке оригинала принадлежит профессору Львовского университета Александру Гиршбергу (1847—1907) — автору монографических работ о Дмитрии Самозванце и Марине Мнишек. В составленном историком сборнике под названием “Польша и Московия в первой половине XVII века” текст “Дневника” не обрывался 1607 годом, как в предшествующих публикациях, а продолжался до января 1609 г. А. Гиршберг приписал авторство дневниковых записей Вацлаву Диаментовскому. Исследователь, проделав большую текстологическую работу, выявил наиболее полную рукопись произведения — № 1654 из библиотеки кн. Чарторыйских в Кракове. В конце этой копии сделана приписка, позволившая А. Гиршбергу решить для себя вопрос о том, кто же был автором “Дневника”: “Переписывал Войцех Добецкий, хенцинский хорунжий, в мае 1774 года в [15] Варшаве в иезуитском пансионе со старой оригинальной рукописи, писанной Диаментовским, который присутствовал при той революции”. 17 Кроме полного текста, исследователю удалось выявить в польских архивохранилищах еще два достаточно больших фрагмента в ранних рукописях, одна из которых относится к первой половине XVII века и сохранила, по замечанию А. Гиршберга, “особенности современного языка”. 18

А. Гиршберг выявил также редакцию “Дневника”, приписывавшуюся другому современнику и участнику событий в России начала XVII века — коронному подстолию Станиславу Немоевскому. В заголовках всех рукописей этой редакции “Дневника Марины Мнишек” содержится указание на авторство Немоевского, а в тексте ее проведена редакторская правка с целью изменить все выражения, которые могли бы вызвать сомнения, что записки созданы этим лицом. Проведенное А. Гиршбергом сравнение показало, что по своему составу эта реакция близка к копии, которой пользовались Н. Г. Устрялов и А. И. Тургенев. 19

Еще одна публикация “Дневника” — вторая на русском языке — была осуществлена в 1907 году А. А. Титовым по рукописи № 1633 из библиотеки кн. Чарторыйских в Кракове. 20 Как выясняется из хранящейся в Ярославском архиве переписки ростовского купца-историка, собирателя рукописей А. А. Титова с профессором Новороссийского университета А. А. Кочубинским, ими была задумана, по образцу устряловской, публикация сказаний современников по истории первого и второго Лжедмитриев, куда должны были войти “Записки” Станислава Немоевского, “Дневник Марины Мнишек” и “Дневник” Яна Петра Сапеги. 21 Однако из-за смерти переводчика в 1907 г. полностью исполнить этот план не удалось. Имя А. А. Кочубинского как автора перевода в издании А. А. Титова указано не было.

Краковская рукопись, положенная в основу публикации, в первой своей части почти дословно повторяла текст, известный по русскому переводу Н. Г. Устрялова, поэтому А. А. Титов опубликовал лишь не изданное до тех пор на русском языке продолжение “Дневника” за декабрь 1607 — январь 1609 гг. По замечанию А. А. Титова (оно основано на сведениях хранителя библиотеки кн. Чарторыйских Луки Голембовского, переписывавшего в 1817 г. рукопись, с которой и делался перевод), автором “Дневника” был Авраам Рожнятовский. 22 [17]

Даты рождения и смерти А. Рожнятовского неизвестны, он происходил из шляхетского рода, в 1595 г. учился в Виленской академии. В более позднее время он известен как дворянин и предводитель хоругви сандомирского воеводы Юрия Мнишка. В этом качестве Рожнятовский участвовал в походе первого самозванца, а далее разделил судьбу своего патрона и находился в ссылке в Ярославле и Вологде. По возвращении из России Рожнятовский опубликовал ряд литературных произведений. 23

В работах наших историков, в которых упоминается “Дневник Марины Мнишек”, встречаются разногласия по вопросу о его авторе. Чаще всего к этому источнику обращались историки восстания И. Болотникова, особенно И. И. Смирнов, использовавший издание А. Гиршберга. 24 Под редакцией И. И. Смирнова в 1959 г. единственный раз в советское время были опубликованы фрагменты “Дневника”, подготовленные к печати историками А. И. Копаневым и А. Г. Маньковым, с указанием на авторство Вацлава Диаментовского. 25 Это издание носило учебный характер, поэтому в нем были переведены и откомментированы лишь те сведения, которые имели отношение к теме сборника — “Восстание И. Болотникова”, другие же известия, касающиеся пребывания в ссылке в Ярославле Марины Мнишек и ее отца, были опущены без всяких оговорок. К мнению об авторстве А. Рожнятовского предложил вернуться Н. П. Долинин. Ученый раскрыл сложную историю текста “Дневника”, сравнил имеющиеся русские переводы с изданием А. Гиршберга, указал на их неточности и лакуны. 26 Теперь, как следует из авторитетного указателя дневников и воспоминаний современников о России, изданного под редакцией П. А. Зайончковского, 27 и из последних работ Р. Г. Скрынникова по истории восстания И. Болотникова, 28 автором “Дневника Марины Мнишек” принято считать А. Рожнятовского.

Таким образом, для изданий и переводов “Дневника Марины Мнишек” использовались копия рукописи из Ватиканской библиотеки, сделанная Я. Альбертранди, и две рукописи краковского музея кн. Чарторыйских (№ 1633 и 1654), переписанные в конце XVIII—начале XIX в. Из них наиболее полной является рукопись № 1654, положенная в основу польского издания А. Гиршберга. Но другая редакция “Дневника”, представленная списками Альбертранди и Л. Голембовского и известная в русских переводах, сохраняет свое значение. [18]

В настоящем издании перевод основан на копии краковской рукописи № 1633, снятой по заказу А. А. Титова и хранящейся в Ростово-Ярославском музее-заповеднике. 29 Текст переводов изданий Н. Г. Устрялова и А. А. Титова был заново сверен с этой рукописью. 30 Одновременно титовская рукопись была сопоставлена с публикацией А. Гиршберга и выявлены фрагменты “Дневника”, никогда не появлявшиеся в русском переводе. Фрагменты, впервые переведенные для настоящего издания, набраны курсивом.

Обратимся к изучению структуры “Дневника” и его значимости для исторических исследований. В используемой рукописи “Дневника” отсутствует общий заголовок, в других рукописях встречаются разные названия. Перед всем текстом помещено сочинение общего характера “О Дмитрии Ивановиче”, излагающее предысторию появления царевича Дмитрия в Речи Посполитой и описывающее завоевание им русского престола. Первая книга, заголовок которой в используемой рукописи отсутствует, начинается с известий за ноябрь 1605 г., четырнадцатый раздел в ней приходится на декабрь 1606 г. Вторая, третья и четвертая книги начинаются каждая с нового года, и далее изложение идет по разделам, нумерация их совпадает с номером месяца, именем которого эти разделы и называются.

По сравнению с опубликованным А. Гиршбергом текстом титовская рукопись имеет следующие лакуны (кроме пропуска отдельных слов и выражений): 1) ответы Ю. Мнишка на вопросы думных бояр в июне 1606 г.; 2) известия за 21 сентября 1606—21 марта 1607 гг.; 3) известия за 23 августа 1607 г.—25 октября 1607 г.; 4) известия за 16—26 февраля 1608 г. 31

При изучении известий “Дневника” необходимо помнить, что в публикуемом источнике условно можно выделить две части. Первая — до событий 17 мая 1606 г. и последовавшей затем высылки задержанных в Москве поляков по разным городам, а вторая — со времени начала ссылки в Ярославле Ю. Мнишка, его дочери и их свиты. Первая часть напоминает своеобразный отчет о событиях, вероятно, записанный в более позднее время или, по крайней мере, подвергшийся редактированию. О личности автора и о том, что с ним происходило, “Дневник” почти не дает сведений. Иногда автор проговаривается о себе, и всякий раз мы видим, что эти записи сделаны человеком, хорошо знающим последующий ход событий. В известии за 22 апреля 1606 г. читаем, что во время остановки свадебного поезда Марины Мнишек в Смоленске, по словам автора “Дневника”, его слуга “запалил... несколько фунтов пороха, которым себе выжег глаза и лицо”. А далее в “Дневнике” следует интересное суждение: “И то-то, видно, и было первое худое предзнаменование дальнейших наших неудач, — замечает автор, — как и того несчастного человека, [19] ибо он потом в Москве умер, а нас все-таки Господь Бог спас по милости своей”.

Регулярный и точно датированный характер записи приобретают лишь с рассказа о приезде в Краков 9 ноября 1605 г. царского посла Афанасия Власьева. Здесь основное внимание автора “Дневника” занимает перечень подарков (по сути, их делопроизводственный реестр), привезенных от “царя Дмитрия Ивановича” его невесте Марине Мнишек и ее семье. В этом разделе скрупулезно, с большой степенью точности фиксируется приезд царских гонцов, торопивших воеводу Ю. Мнишка с отъездом в Москву. Записи здесь коротки и создают впечатление не цельного текста, а, скорее, компиляции из отдельных заметок, сделанных “по горячим следам”, и каких-то документов, находившихся в распоряжении автора. Таковы, например, “Последовательность пути в Москву” и “Список свиты, поезда, который переехал границу”, тщательно фиксировавшие все населенные пункты, где останавливался свадебный поезд, и точно указывавшие имена и чины людей в свите, число их слуг и количество лошадей.

Подробно описаны в “Дневнике” все майские события 1606 г., начиная с въезда в Москву воеводы Ю. Мнишка, в свите которого находился в то время автор. Он сообщает любопытные бытовые подробности, поразившие его: о диковинном мосте без опор, о гусарской одежде встречавшего поляков П. Ф. Басманова, о затейливых пирогах и других кушаньях, присланных приехавшим в знак царского расположения. Только очевидец мог записать свои гастрономические ощущения: “Потом оказалось, что все было невкусно, ибо несолено”.

Автор “Дневника” присутствовал на церемонии первого приема воеводы Ю. Мнишка “царем Дмитрием Ивановичем”, описал царский трон, порядок приема, причем обмолвился о реакции царя на обращенную к нему речь Мнишка, записав, что Дмитрий Иванович “плакал, как бобр” (до настоящего времени сохранившийся польский эквивалент русского выражения “лить слезы в три ручья”). Записал автор “Дневника” и то, что он был допущен в числе других слуг Мнишка к царской руке. С упоминания об этом приеме (где нашлось также место для описания царского пира и прибытия во время него лапландцев с данью) начинаются обстоятельно записанные известия “Дневника”, сделанные, вероятно, сразу же после событий. В этой части “Дневника” приводятся дословно речи послов Н. Олесницкого и А. Гонсевского и описано их знаменитое столкновение с Лжедмитрием по поводу императорского титула. Текст их совпадает полностью с известиями другого источника — “Дневника польских послов” 1606—1608 гг., автором которого, как предполагают, был А. Гонсевский. 32 Каким образом и когда в “Дневник Марины Мнишек” попали речи польских послов, установить трудно, но это еще раз подтверждает предположение о последующем редактировании первой части рукописи. 33 [20]

Со многими достоверными подробностями описан в “Дневнике” трагический день 17 (27 по новому стилю) мая 1606 г., когда в ходе восстания в Москве погибло не менее 500 поляков, в том числе вполне мирные священники, музыканты, слуги, а также немало москвичей, принявших участие в нападении на дворы, где был расквартирован Ю. Мнишек и его приближенные. Автор “Дневника” как будто успевает побывать во всех горячих точках столичного города, описывая разбои московских жителей и оборону поляков в разных местах. Однако известно, что сам он в этот день находился с воеводою Ю. Мнишком (“тогда немного нас было во дворе”) и не смог бы описать без расспроса очевидцев бои на Никитской улице, где находилась Марина Мнишек, во дворах Вишневецкого, Тарло, ксендза Помасского и многих других. Он торопился записать имена известных ему убитых поляков, подробности о гибели и глумлении над телами Лжедмитрия I и П. Ф. Басманова, создавая, таким образом, рассказ о событиях того памятного дня, отнюдь не похожий на впечатления случайного очевидца.

Начиная с заголовка “Новый Царь” в тексте “Дневника” записаны события, происходившие во время царствования Василия Шуйского, который упоминается как “этот царь теперешний”. Стиль записей меняется, они становятся короче и в них отражено все сколько-нибудь значительное, происходившее с автором, что только можно было доверить бумаге. В этой части “Дневника” содержатся известия о нескольких месяцах, проведенных воеводой Ю. Мнишком с дочерью в Москве до конца августа 1606 г., когда они были отправлены в ссылку в Ярославль, о внутренней истории польской колонии, жившей там под присмотром до лета 1608 г., о переезде оставшихся поляков в Вологду, после того как Марину Мнишек и ее отца проводили в Москву, о положении в Тушинском лагере под Москвой.

Изменившийся образ жизни автора “Дневника” повлиял на то, что он стал записывать приходившие слухи и известия, сознавая иногда их недостоверный характер. В текст источника заносилось описание происшествий и происходивших разговоров, то есть сама повседневная жизнь. Для современника эти записи не могли иметь большого значения, но со временем они превратились в уникальный источник, так как ни по каким другим делопроизводственным материалам не восстановить того, что знал автор. Всего один пример. Внимание историков давно привлекает известие “Дневника”, как через Ярославль провозили плененного Ивана Болотникова, вождя восстания против царя Василия Шуйского. Поскольку везли его в Каргополь, можно было предположить, что дорога эта проходила через Ярославль. Но никакая фантазия не помогла бы исследователю восстановить фразу, брошенную Болотниковым в ответ на придирки встретивших его ярославских служилых людей, которым показалось, что “разбойника” везут слишком вольно: “Я вас самих скоро буду заковывать и в медвежьи шкуры обшивать”.

Особенностью “Дневника” является включение в его текст полностью или в изложении по “пунктам” некоторых писем, приходивших [21] к воеводе Ю. Мнишку, например, от монаха-августинца Николая де Мелло, находившегося в ссылке в Ростовском Борисоглебском монастыре, и пана Кемеровского. В “Дневник” включены также письма самого воеводы Ю. Мнишка (после его отъезда из Ярославля) и польских послов из Москвы в Ярославль с известием о заключенном перемирии и отправке всех ссыльных из России в Польшу. Текст последнего письма сохранился в дипломатической переписке 34 и дословно совпадает с переданным в “Дневнике”. Это позволяет с доверием относиться к другим приведенным в тексте “Дневника” документам из архива воеводы Ю. Мнишка и, более того, предположить, что автор памятника имел какое-то отношение к ведению воеводского архива. Иначе трудно объяснить, каким образом попадали к нему письма, адресованные Ю. Мнишку, и почему при всеобщей нужде, о которой не раз свидетельствует автор “Дневника”, из всех поляков в Ярославле лишь у него, кроме стремления записать происходившее, нашлись бумага и чернила, бывшие в глазах приставов “заповедным” товаром.

Вторая часть “Дневника” содержит достаточно много деталей для восстановления облика его автора. Он часто употребляет латинские и, на что обратила внимание А. Л. Хорошкевич, немецкие выражения, слова, обороты речи. Это свидетельствует о его знакомстве с языком или о том, что он жил среди немцев. Несомненно, это ревностный католик, упоминающий в “Дневнике” о всех значимых католических праздниках, глубоко скорбящий о потере в Ярославле духовного отца Бенедикта Анзерина. Текст “Дневника” позволяет проследить смену отношения его автора к русским, “москве”: в то время, когда судьба была более благосклонна к нему, записки носят относительно беспристрастный тон, автор проявляет искреннее любопытство к обычаям страны, ее древностям. Однако в основном мы видим резкое неприятие “москвы”, основанное как на религиозных разногласиях, так и на другом видении мира и общественного устройства. В “Дневнике” подчеркиваются варварские обычаи и варварское поведение людей в России. Досталось и мужикам —автор “Дневника” два раза упоминает свою любимую поговорку о том, что “мужику присягнуть, что ягоду проглотить”, досталось и московским панам, его собратьям по благородному сословию, за отсутствие у них европейского лоска. Так, описывая пир у ярославского воеводы князя Федора Барятинского, служившего тушинцам, гость снисходительно замечает: “Было смешно глядеть, как сам князь ел без тарелки и клал кости на скатерть”. И как приговор всему образу правления в России звучит следующая сентенция автора “Дневника”: “Ибо и всегда там больше мир может, нежели сенат, а особенно когда случаются избрание царя или бунты”. 35

Комментарии

1. Ключевский В. О. Курс русской истории // Соч.: В 9 т. М., 1988. Т. 3. С. 30.

2. Пирлинг П. Дмитрий Самозванец. М., 1912. С. 300—301.

3. Бутурлин Д. П. История Смутного времени в России в начале XVII века. СПб., 1839. Ч. 1. Прил. 16. С. 111.

4. См.: Maciszewski J. Polska a Moskwa, 1603—1618. Opinie i stanowiska szlachty polskiej. Warszawa, 1968; см. также: Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI—начале XVII в. М., 1978. С. 268—285.

5. Например, акад. Л. В. Черепнин писал: “Признание царем Владислава явилось актом антинациональной политики московских правителей” (Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI—XVII вв. М., 1978. С. 168).

6. Цит. по: Гиршберг А. Марина Мнишек. М., 1908. С. 180—181.

7. Многие новые факты о казацком движении И. М. Заруцкого и последних годах жизни Марины Мнишек в России были открыты А. Л. Станиславским. См.: Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII века. М., 1990.

8. Сборник Русского исторического общества. М., 1913. Т. 142. С. 528.

9. Об этом хорошо сказано в последней работе В. Б. Кобрина. См.: Кобрин В. Б. Смута // Родина. 1991. № 3. С. 67—73.

10. Платонов С. Ф. Москва и Запад в XVI—XVII веках. Л., 1925. С. 56.

11. Дневник Марины Мнишек и Послов польских // Устрялов Н. Г. Сказания со временников о Димитрии Самозванце. СПб., 1834. Ч. 4. С. 1 —109.

12. Там же. С. 11.

13. См. о нем: Яковенко С. Г. Переписка папских нунциев в Речи Посполитой (вторая половина XVI в.). Изучение и публикация источников // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1989. С. 80.

14. См.: Аделунг Ф. Критико-литературное обозрение путешественников по России до 1700 года и их сочинений. М., 1864. Ч. 2. С. 47.

15. Акты исторические, относящиеся к России, извлеченные из иностранных архивов и библиотек... А. И. Тургеневым. СПб., 1842. Т. 2. С. 155—196.

16. Аделунг Ф. Критико-литературное обозрение... С. 126.

17. Hirschberg A. Polska a Moskwa w pierwszej polowie wieku XVII. Lwow, 1901. S. 5.Фрагмент “Дневника” за 9 декабря 1607 г.—21 октября 1608 г. был опубликован еще раньше в приложении к статье И. Шуйского: Marina Mniszchowna i obaj samozwance // Dziete Jozefa Szujskiego. Ser. II, t. 5. Opowiadania i Roztrzasania. W Krakowie, 1885. T. 1. S. 274—296.

18. Hirschberg A. Polska a Moskwa... S. 6. Это были рукописи вроцлавской библиотеки Оссолинских № 196 и № 2414.

19. Ibid. S. 8.

20. Титов А. Дневник Марины Мнишек (1607—1609 г.). По рукописи Краковского музея кн. Чарторыйского № 1633 / С предисл. А. А. Титова. М., 1908.

21. См.: Государственный архив Ярославской области, фонд А. А. Титова (пере писка с А. А. Кочубинским). В переводе А. А. Кочубинского были изданы “Записки” Станислава Немоевского. См.: Записки Станислава Немоевского. 1606—1608 // Титов А. А. Рукописи славянские и русские, принадлежащие И. А. Вахрамееву. М., 1907. Вып. 6. С. 12.

22. Титов А. Дневник Марии Мнишек.

23. Bibliografia literatury polskiej: “Nowy Korbut”. 1965. T. 3. S. 184—186.

24. Смирнов И. И. Восстание Болотникова. 1606—1607. М., 1951. С. 30—31 и сл.; Овчинников Р. В. Некоторые вопросы крестьянской войны начала XVII в. в России // Вопросы истории. 1959. № 7. С. 76.

25. Восстание И. Болотникова. Документы и материалы / Сост. А. И. Копанев и А. Г. Маньков. М., 1959. С. 165—175.

26. Долинин Н. П. К изучению иностранных источников о крестьянском вос стании под руководством И. И. Болотникова // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 465—471.

27. История дореволюционной России. Аннотированный указатель дневников и воспоминаний / Под ред. П. А. Зайончковского. М., 1976. Т. 1.

28. Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII в.: Иван Болотников. Л., 1988. С. 245. Титов А. Дневник Марины Мнишек... С. 11.

29. Ростово-Ярославский музей-заповедник. Коллекция рукописей. Р-653. 415 л. Польск. яз. Л. 106—182 утрачены. Недостающий в титовской копии текст был восстановлен по микрофильму краковской рукописи № 1633, любезно присланному нам профессором Варшавского университета Г. К. Люлевичем. Выражаем ему искреннюю благодарность за присылку микрофильма, а также ценные консультации при подготовке русского перевода “Дневника”.

30. Составитель благодарен рецензенту книги А. Л. Хорошкевич, просмотревшей рукопись и сделавшей немало ценных замечаний.

31. Hirschberg A. Polska a Moskwa.... S. 7—8.

32. Дневник Марины Мнишек и Послов польских. С. 32—42, 128—139. Об авторстве “Дневника польских послов” см.: Аделунг Ф. Критико-литературное обозрение... С. 123.

33. Условно выделенная нами первая часть “Дневника” была также использована для составления компиляции, приписываемой Мартину Стадницкому. См.: История Димитрия, царя Московского и Марины Мнишек...// Русский архив. 1906. Кн. 2. № 5. С. 129—174. См. также: Ketrzynski W.Diariusze Wactewa Dyamentowskiego i Marcina Stadnickiego о wyprawie cara Dymitra // Przeglаd Historyczny. 1908. T. 7. N 3. S. 272—274.

34. Сборник Русского исторического общества. М., 1907. Т. 137. С. 725.

35. Когда книга была готова, удалось установить имя переводчика “Дневника” в публикации А. А. Титова. “Дневник” перевела Ядвига Яворская. См.: Государственный архив Ярославской области, фонд А. А. Титова. Оп. I. Д. 2070.

Текст воспроизведен по изданию: Дневник Марины Мнишек. М. Дмитрий Буланин. 1995

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.