Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ХРИСТОФОР МАНШТЕЙН

ЗАПИСКИ О РОССИИ ГЕНЕРАЛА МАНШТЕЙНА

Глава V

Преобразование кавалергардов и образование двух новых гвардейских полков. — Кончина фельдмаршала князя Голицына. — Размолвка графа Ягужинского с Бароном. — Принц дон Эмануил, инфант португальский, приезжает в Москву. — Принцесса Анна переходит в православную веру. — Присяга по поводу назначения преемника. — Двор переезжает из Москвы в Петербург. — Примеры строгости императрицы. — Семейство Меншикова и некоторые другие вызваны из ссылки. — Граф Миних пожалован в фельдмаршалы. — Основание кадетского корпуса. — Образование трех кирасирских полков. — Увеличение жалованья русским офицерам. — Новый военный штат. — Союз дворов петербургского и копенгагенского. — Китайское посольство. — Возвращение завоеванных у Персии областей. — Раздор с Польшей по поводу герцогства Курляндского. — Путешествие двора по Ладожскому каналу и описание канала.

1731-1732 гг.

Императрица Анна преобразовала кавалергардский корпус, сформированный Петром I по случаю коронования Екатерины, и на место его образовала конногвардейский полк, в который вступила большая часть офицеров кавалергардского корпуса, а прусский король [37] прислал несколько офицеров и унтер-офицеров для введения прусского учения. Императрица пожелала также увеличить гвардейскую пехоту и с этою целью велела сформировать новый полк из трех батальонов, дав ему название Измайловского (по имени подмосковного дворца). Полковником полка назначен граф Левенвольде, подполковником — Кейт, а майором — Густав Бирон. Офицерами были большей частью иностранцы, или лифляндские дворяне. Эти два гвардейских полка должны были служить противодействием остальным старым и сдерживать народ от попыток к мятежу.

В декабре Россия лишилась лучшего полководца из своего народа, фельдмаршала князя Голицына, умершего на 56 году от рождения. Это был человек с большими достоинствами, выказавший во всех случаях истинное мужество и величайшие военные способности. Ему обязаны победой над шведами при Лесном.

После услуги, оказанной графом Ягужинским императрице, как я рассказал выше, он надеялся, что его отличат преимущественно перед другими вельможами империи. Напротив того, ему некоторое время не возвращали прежних его должностей и, может быть, и совсем оставили бы без внимания, если бы ему не удалось расположить в свою пользу графа Левенвольде. Вот по поводу какого дела это случилось.

При заключении Ништадтского мира со Швецией Петр I утвердил привилегии лифляндцев со следующей оговоркой: “насколько они (привилегии) совместны с системой правления”. Эта оговорка внесена также в патенты преемников Петра. Когда Анна вступила на престол, обер-шталмейстер граф Левенвольде, пользовавшийся ее вниманием, вздумал воспользоваться ее милостью, чтобы освободить свое отечество от упомянутого ограничения. Но граф Остерман, как верный министр, не допускал никакой перемены. Ягужинский воспользовался этим случаем, намекнув Левенвольде, что если ему, Ягужинскому, возвратят его прежнюю должность обер-прокурора Сената, то он берется окончить дело по желанию Левенвольде. Обер-шталмейстер без труда исходатайствовал у императрицы восстановление Ягужинского, а этот со своей стороны тоже сдержал слово и выхлопотал, чтобы подписали привилегии Лифляндии. После счастливого окончания этого дела Ягужинский, некогда один из первых любимцев Петра I, вообразил, что он может распоряжаться делами в такой же мере, как бывало при том государе, когда он в Сенате имел значение, почти равное императору; однако Кабинет не одобрил и не допустил этого притязания, да еще сделал ему по этому поводу довольно колкие замечания. Ягужинского взорвало; полагая, что всему причиною Бирон, который и без того не оказывал достаточного уважения его особе, он разгневался на любимца и в разных случаях стал довольно дурно отзываться о нем. Но так как [38] ему показалось, что он этим не довольно выместил Бирону, он решился и на большее. Находясь однажды за столом у гр. Бирона, Ягужинский, выпив лишнего, не удержался и насказал ему грубостей. Ссора дошла до того, что Ягужинский вынул уже шпагу против хозяина дома; их разняли, а Ягужинского отвезли домой.

Для всякого другого, кроме Ягужинского, это приключение окончилось бы весьма худо. Но императрица, не забывая оказанной им услуги, сделала ему только выговор за его проступок, а чтобы дать обер-камергеру время успокоиться, она отправила Ягужинского послом в Берлин. Когда, спустя несколько лет, умер великий канцлер гр. Головкин, то на его место в Кабинет был вызван Ягужинский. Так как в то время гр. Бирон за что-то сердился на гр. Остермана, то он примирился с Ягужинским, чтобы умалить значение Остермана, потому что оба министра никогда не были большими

друзьями: их взаимная неприязнь возникла на Ништадтском конгрессе.

Когда Петр I в 1721 г. послал туда гр. Остермана, он предписал ему в инструкции настаивать на уступке Выборга, но не до того, чтобы прервать для этого переговоры. Остерман, постигая всю важность этой крепости, во всех своих реляциях не переставал представлять необходимость удержать ее за Россией и головою отвечал, что шведы в крайности уступят. Говорят, что на этот счет у него были верные сведения через измену одного шведского министра, который за то получил восемьдесят тысяч рублей. Действительно, в таком смысле были по этому предмету даны инструкции шведским уполномоченным. Остерман, знакомый со складом ума своего государя и зная о желании Ягужинского присутствовать на конгрессе, боялся, чтобы Ягужинский не воспользовался нетерпением Петра I покончить с войной и не заставил его уступить, а как в таком случае Ягужинскому же пришлось бы привезти с собою окончательные условия, то он сговорился со своим другом гр. Шуваловым, комендантом Выборга, и просил его, если Ягужинский туда приедет, угостить и задержать его у себя сколь возможно долее, а его уведомить с курьером.

Как он предвидел, так и случилось. Ягужинский, падкий на гульбу, не отказался от приглашения и пробыл целых два дня в гостях. Предваренный Шуваловым, Остерман воспользовался этой неосторожностью. Он велел сказать шведам, что ему дан приказ покончить с делом в одни сутки, а не то прервать переговоры. Хитрость удалась; доведенные до крайности шведы согласились на уступку Выборга, и договор был заключен и подписан до приезда Ягужинского. Последнего это поразило как громовым ударом, и тем сильнее, что он не посмел и придраться ни к кому; это еще пуще его раздражило. Он не мог простить Остерману этой проделки. [39] Впрочем, надобно отдать ему справедливость: когда он был назначен кабинет-министром, то находился, по крайней мере наружно, в ладах с Остерманом. Это согласие может быть приписано и болезненному состоянию обоих, не позволявшему им видеться друг с другом за стаканами, потому что, как скоро Ягужинскому приходилось выпить, уже ничто на свете не в силах было сдержать его запальчивость.

В начале 1731 г. в Москву прибыл принц дон Эмануил, инфант португальский, с намерением жениться на императрице Анне. Этот проект был делом имперского посланника, гр. Вратислава, писавшего о том в Вену, где в то время находился инфант. Имперский двор одобрил план и отправил принца в Россию. Здесь он был принят с подобающим отличием и всевозможными почестями, но о браке не хотели и слышать. Пробыв несколько месяцев в Москве, инфант возвратился в Вену.

Граф Бирон нисколько не одобрял проекта гр. Вратислава и в продолжение нескольких месяцев относился к нему очень холодно. К счастью, в то время венский двор не имел надобности в помощи России, иначе искательства его были бы безуспешны, потому что любимец не поддерживал интересов этого двора. Но вскоре дела приняли другой оборот, и во все время царствования Анны венский кабинет имел большое влияние на дела России.

Несмотря на то что лета позволяли императрице Анне вторично выйти замуж, она не хотела об этом и слышать, но зато позаботилась о выборе себе преемника. Первым делом ее в этом смысле было усыновить свою племянницу, дочь герцога Карла-Леопольда Мекленбургского и сестры ее Екатерины Ивановны. Эта принцесса отреклась от протестантства и имя Екатерины, полученное ею при крещении, переменила на имя Анны. В то время ей было только двенадцать лет, а между тем императрица уже выбирала ей супруга. Сначала выбор ее остановился на прусском доме, именно на маркграфе Карле; начались переговоры, и дело уже довольно подвинулось, как находившийся при берлинском дворе министр императора, маршал Секендорф, сообщил о том своему двору; этот, встревожившись, приказал Секендорфу всеми силами стараться расстроить дело. Это удалось благодаря многим интригам. А в супруги принцессе Анне двор предложил принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Люнебургского, племянника римской императрицы. С согласия русского двора этот принц приехал в Петербург в 1733 г. Когда он предпринимал это путешествие, казалось, счастие открывало ему свои объятия и его ожидало высочайшее благополучие, а между тем последующие события доказали, что он приехал в Россию как для своего собственного несчастия, так и для несчастия многих других лиц. [40]

В конце 1731 г. ведено было приводить весь народ к клятвенному обещанию признать того законным преемником царства, кого назначит императрица. Анна в этом случае поступала по примеру Петра I, приводившего к такой же присяге в 1722 г. Но последствия доказали, что подобная присяга не препятствует революциям. По случаю этой присяги все находившиеся в Москве полки ночью были расставлены по улицам, и при них пушки в предупреждение могущего возникнуть по поводу присяги мятежа.

Около этого времени императрица намеревалась заключить цесаревну Елизавету в монастырь, чтобы отнять у нее надежду вступить когда-либо на русский престол и утвердить корону на главе избранного ей преемника. Анна не без основания опасалась, что порядок престолонаследия, ею установленный, не удержится, покуда существует и находится при дворе дочь Петра I, потому что партия Елизаветы могла противопоставить ее тому преемнику, которого избрала бы императрица. Если б не граф Бирон, Елизавета была бы, без сомнения, принуждена постричься.

В январе 1732 г. двор выехал из Москвы в Петербург. Для этого путешествия выбрана была зима, так как в этой стране летние путешествия очень неудобны по причине обширных болот и комаров. Зимою из Москвы в Петербург, т. е. расстояние в 200 французских лье, можно очень удобно проехать в санях в трое суток. В свете нет страны, где бы почта была устроена лучше и дешевле, чем между этими двумя столицами. Обыкновенно везде дают на водку ямщикам, чтобы заставить их скорее ехать, а между Петербургом и Москвой, напротив, надобно давать на водку, чтобы тише ехали. За несколько дней до своего отъезда императрица пожелала поручить ведомство финансов генерал-поручику Румянцеву. Так как этот генерал всегда служил в армии, то он и извинился перед ее величеством, сказав, что он всегда готов служить своей государыне в военных делах, но для письма он, должен признаться, неспособен. Этот отказ оскорбил императрицу; она приказала Румянцеву сдать свои должности генерал-поручика и подполковника гвардии, отняла у него красную ленту св. Александра и сослала его в его казанскую деревню. В 1735 г. его вызвали из ссылки. Императрица возвратила ему ленту и назначила губернатором в Казань. В следующий за тем год ему дали управлять Украиной. Он участвовал в турецких походах 1737—1739 гг. под начальством фельдмаршала Миниха, как это будет изложено ниже.

Ссылка Румянцева напоминает мне двух лиц, испытавших ту же участь около того же времени. Первый из них был г. Фик, которого Петр I посылал в 1716 г. в Швецию для собрания сведений по многим предметам относительно управления этой страны. Этот государь имел намерение ввести в своих владениях те же постановления [41] относительно полиции и финансовой экономии, что употребительны в Швеции, но так как тамошние учреждения не имеют ничего общего с русским управлением, то спустя несколько лет Петр I бросил это намерение. Между тем г. Фик в бытность свою в Швеции успел пристраститься к республиканскому правлению, и когда после смерти Петра II Верховный совет занялся ограничением царской власти, он вздумал выказаться и завязал переписку с кн. Дмитрием Михайловичем Голицыным, предлагая ему советы о том, как утвердить новую систему. По объявлении императрицы Анны самодержавною государынею переписка Фика была обнаружена, к тому же он позволил себе отзываться слишком вольно о любимце. За все это он был арестован и без всякого суда отправлен в Сибирь, где оставался до восшествия на престол императрицы Елизаветы.

Другой был адмирал Сивере, человек очень сведущий в мореходстве. От излишней осторожности он попал в беду. Я уже говорил, что Верховный совет приводил всех к присяге в том, чтобы служить императрице не иначе как в соединении с советом. Когда же императрица приняла самодержавие, она приказала привести всех к новой присяге. Так как посланный в Адмиралтейство курьер еще не успел приехать в одно время с тем, который был отправлен к военной коллегии, то Сивере не решался приводить флот к присяге, желая сперва узнать обо всем происшедшем в Москве, и как скоро он получил ожидаемые приказания, то и исполнил все то, чего требовали от него. Хотя в его образе действия не было ничего достойного порицания, однако нашлись люди, сумевшие очернить его в мнении императрицы, объясняя его осторожность пренебрежением к приказаниям ее величества и как бы явным неповиновением; он впал в немилость, и ему приказали выехать из Петербурга в четыре часа. Жалованья его лишили и велели жить в небольшом своем поместье в Финляндии. Там он и умер в нищете после десятилетнего изгнания. У него было два сына: один служил во флоте, другой — в армии; обоих отставили от службы. Виновником несчастия Сиверса, как и Фика, считали графа Миниха.

После этих примеров строгости императрицы следует сказать и об оказанных ею милостях. Она вызвала из ссылки несколько семейств, сосланных в царствование Екатерины и Петра II, между прочим семейство Меншикова, которому она велела возвратить большую часть конфискованного имущества, несмотря на то что она имела причину быть недовольной князем Меншиковым, который в царствование Екатерины делал ей возможные неприятности.

Когда двор прибыл в Петербург, императрица усердно принялась за дело. Она хотела, чтобы во всей ее обширной империи все было приведено в лучший чем когда-либо порядок. Она начала с войска. Граф Миних, назначенный ею президентом военной коллегии, [42] после опалы фельдмаршала князя Долгорукого был пожалован в звание фельдмаршала и поставлен во главе всего военного ведомства. Императрица не могла сделать лучшего выбора, потому что благодаря стараниям этого генерала русская армия приведена в такой стройный порядок, какого прежде не бывало, и в войске водворилась дотоле столь чуждая ему некоторая дисциплина.

В видах образования хороших младших офицеров для армии Миних с самого начала 1731 г. предлагал устроить им рассадник посредством основания кадетского корпуса для юношей русского и лифляндского дворянства, также и для сыновей иностранных офицеров, которые согласились бы вступить на службу в корпус. Этот проект понравился и был одобрен. Миниху поручено главное управление корпусом, а в помощники ему дан генерал-майор барон де Люберас. Прусский король прислал офицеров и унтер-офицеров для первого устройства этого корпуса и обучения прусским военным приемам. Помещением для кадет был выбран дом Меншикова. Это здание обширно, и в нем удобно размещены 360 человек кадет и все офицеры и учителя корпуса. Это заведение — одно из лучших в России; молодые люди получают здесь очень хорошее воспитание, и обучают их не только телесным упражнениям, но, по желанию и по способностям, учат наукам и литературе. Выпущенные из корпуса офицеры оказываются, бесспорно, лучшими между остальными офицерами из русских.

По совету же графа Миниха императрица приказала образовать три кирасирских полка. До того времени в России такого рода войска не существовало, да она, я полагаю, могла бы и обойтись без него; эта кавалерия стоила больших издержек, а государство до сих пор почти не воспользовалось ею. Первый из этих полков был лейб-кирасирским, второй был дан графу Миниху, а третий — принцу Брауншвейгскому. Так как в России не водятся лошади настолько крепкие, чтобы они годились для тяжелой кавалерии, то пришлось их закупать в Голштейнском герцогстве, а для того чтобы привести эту кавалерию в порядок и устроить на прусский лад, король прусский прислал многих офицеров и унтер-офицеров для этих полков. Но король не ограничился тем только, что снабдил войско императрицы офицерами и унтер-офицерами как для кадетского корпуса, так и для кавалерии; спустя несколько времени он прислал ей инженерных офицеров, которые должны были войти в состав инженерного корпуса. Взамен этого он получил 80 человек рослых солдат для своего лейб-гренадерского корпуса.

Около этого времени императрица одобрила другой проект графа Миниха, состоявший в том, чтобы увеличить весьма скудное до того жалованье офицеров из природных русских. Петр I при образовании армии учредил три оклада жалованья: иностранцы, вновь [43] поступавшие на службу, получали высшее жалованье; те, которые родились в России — так называемые старые иноземцы, — получали меньшее, а природные русские — наименьшее; прапорщик имел не больше восьми немецких гульденов в месяц. Миних представил, что таким жалованьем невозможно содержать себя и что несправедливо было давать иностранцам большее жалованье против своих; и так уравняли всех, и жалованье русских было удвоено.

По совету же фельдмаршала Миниха предпринято было составление нового военного штата, которым армия была бы поставлена в более правильный против прежнего порядок. Двор назначил комиссию из нескольких генералов армии, которым было поручено составить этот штат под руководством Миниха. В 1733 г. штат был публикован и введен в армию.

Императрица не довольствовалась тем, что привела в порядок свою армию; она хотела, чтобы и торговля процветала в ее государстве. Она уменьшила на треть ввозную пошлину на многие товары и возобновила все прежние торговые договоры.

Несогласие, господствовавшее уже несколько лет между петербургским и копенгагенским дворами, кончилось заключением в Копенгагене союзного трактата при посредничестве императора. Несогласия обоих дворов начались еще при ПетреI. Еще будучи союзником датского короля, Петр I был недоволен им, а когда он решился выдать свою старшую дочь замуж за герцога Голштейнского, Петр вступился за интересы своего зятя против того двора. В том же духе действовали Екатерина и Петр I, так что согласие обоих дворов окончательно расстроилось. Когда же Анна вступила на престол, интересы герцога Голштейнского уже не возбуждали сочувствия ее двора, так что легко было согласить обе стороны. Этим трактатом король датский признал впервые императорский титул за русскими государями, а императрица обязалась ограждать все без исключения области, входящие в состав владений короля.

Около этого же времени в Петербург прибыло китайское посольство. Это было вообще первое при европейском дворе. Оно состояло из трех послов и многочисленной свиты. В прежние времена китайские дипломаты отправлялись только к губернатору Сибири и все торговые дела решали в Тобольске. Ни нравы, ни воспитание китайское не оказались поучительными в этом посольстве, хотя послы были из числа мандаринов второй степени, следовательно лица высшего звания. Один из них был украшен двумя павлиньими перьями — знак высокого отличия в Китае. Привезенные ими петербургскому двору подарки состояли из большого количества фарфора, из коралловых и перламутровых фигур. Они же увезли с собою в большом количестве меха и серебряную модель военного корабля. [44] Последним подарком хотели дать китайскому императору понятие о морских силах России.

Петербургский двор давно уже искал удобного случая с честью отделаться от областей, завоеванных Петром у Персии и стоивших государству более расходов, нежели было от них выгоды, особенно как в них погибло множество народу. Наконец средство было найдено. Двор вступил в переговоры по этому предмету с испаганским двором и уступил области взамен многих разных льгот по торговле. Но так как Тамас-Кули-хан намеревался возобновить войну с турками, то одною из статей договора Россия обязывалась содержать в крае свои гарнизоны еще несколько лет; таким образом императрица оставила некоторые города за собою до 1734 г. Россия принуждена была содержать в этих областях до 30 человек гарнизонного войска, и не проходило года, чтобы не встретилась надобность пополнять их более чем наполовину, потому что непривычный для русских климат страны производил между ними такую смертность, что они умирали как мухи. Рассчитано, что с 1722 г., когда Петр начал войну, во время выхода войск из Персии погибло до 130000 человек. Спустя несколько времени по заключении договора Шах-Надир объявил войну туркам и осадил город Ардебиль, но осада его не подвигалась. Тогда главнокомандующий русскими войсками в Персии генерал Левашев по приказанию двора послал шаху нескольких артиллерийских и инженерных офицеров для управления осадой; город хотел уже сдаться, когда Левашов предложил свое посредничество; обе стороны приняли его. Он выхлопотал свободный выход турецкому гарнизону и отправку его в принадлежащую Порте крепость Шамаху. Этим генерал Левашев заслужил большую благодарность обеих сторон. Во все время, что русские офицеры находились в персидском лагере, они носили персидское платье, чтобы турки их не узнали.

Около этого времени у России возник спор с Польшей. Эта республика решила разделить герцогство Курляндское на воеводства после смерти владетельного герцога, и это дело предстояло обсудить сейму. Однако императрица велела объявить, что она ни за что не потерпит этого разделения, а так как она имела притязание на Курляндию относительно своей вдовьей части, то располагала сохранить за тамошним дворянством право выбирать герцога в случае смерти царствующего, если бы этот умер бездетным. Ее посланник в Варшаве представлял там несколько записок по означенному предмету, но так как русскому двору казалось, что на представления его не обращают должного внимания, то и было приказано нескольким полкам двинуться к границам Польши для поддержки требований посланника. Однако после некоторых переговоров дело это уладилось; войска были вызваны обратно в квартиры, но не слишком [45] удалились от границы. Еще по другой причине войско было двинуто к границам Польши. Примас и фамилия Потоцких опасались покушения короля на польскую вольность, так как он во многих случаях поступал в противность Pactis conventis (Заключенным соглашениям (лат.)); между прочим, он хотел назначить графа Понятовского коронным гетманом до открытия сейма. Поэтому они послали бельского воеводу из фамилии Потоцких же к русскому двору просить защиты императрицы против короля. Когда же, спустя несколько месяцев, этот государь умер, то те же войска, которые двинулись было к границе против него, теперь вступили в Польшу, чтобы утвердить сына его на престоле.

В сентябре императрица со всем двором посетила Ладожский канал. Это путешествие совершено было водою на 80 судах, галерах и буерах. Государыня проехала весь канал от начала до конца и выражала большое удовольствие об окончании этого сооружения. Петр I начал его в 1717 г. При основании Петербурга этот государь имел в виду сделать его не только столицей своею, но и первым торговым городом империи. Для последней цели необходимо было способствовать перевозке товаров и припасов из внутренних губерний, так как страна около Петербурга не в состоянии была прокормить такой значительный город. А лучшим средством для торговли представлялись каналы. Великий во всех своих предприятиях, Петр задумал соединить моря Балтийское и Каспийское. Казалось, этот проект было легко выполнить посредством прорытия небольшого канала близ Вышнего Волочка (городка или посада на пути из Москвы в Петербург) для соединения двух речек, из которых первая соединяется с Волгой посредством Тверцы, а вторая впадает в Мету, тоже сливающуюся у великого Новгорода с рекою Волховом; Волхов втекает в Ладожское озеро, из которого вытекает Нева, впадающая в море ниже Петербурга. Между тем Ладожское озеро, как постоянно бурное и наполненное подводными камнями, не представляло удобного сообщения: ежегодно в нем погибало большое число судов. Необходимо было более обширное сооружение. Стали исследовать местность вдоль берега озера, и как она не представляла больших затруднений, то Петр I поручил дело кн. Меншикову и генералу Писареву. Но оба они не имели ни малейшего понятия о подобных работах; при них два года рыли землю, но без всякого успеха, и вероятно, этому каналу не суждено было бы видеть конец, если бы в то время не вступил в русскую службу Миних. Император поручил ему работы, и он имел честь их окончить и привести канал в то состояние, в котором он теперь находится.

Канал начинается у Шлиссельбурга, где он сообщается с Невой и тянется потом вдоль озера до города Ладоги, где соединяется с [46] Волховом. Длина его 104 версты, или 26 французских лье. Ширина 70 футов, а глубина 16 футов. Берег обложен бревнами, только одна часть его выложена камнем. Вдоль всего канала поделаны 24 шлюза для подъема и спуска воды.

Глава VI

Ссора графа Миниха с Бароном. — Дело, бывшее у принца Гессенского с крымскими татарами. — Смуты в Польше. — Станислав приезжает в Польшу и избран в короли. — Попытки петербургского двора. — Русские войска вступают в Польшу. — Курфюрст Саксонский избран королем под именем Августа III. — Блокада и осада Данцига. — Фельдмаршал Миних приходит к Данцигу. — Другие экспедиции русских войск в Польше. — 10000 русских отправлены на Рейн. — Проект паши Бонневаля относительно турецкой милиции.

1732-1734 гг.

По возвращении двора из путешествия между Бироном и Минихом произошла ссора, которая едва не погубила последнего. Так как эти два лица вместе с Остерманом играли самые значительные роли на сцене России, то я не могу упустить ничего, что должно разъяснить их чувства и образ мыслей; вот почему я расскажу эту ссору в подробностях.

Когда двор только что расположился в Петербурге, граф Миних нашел способ вкрасться в доверенность графа Бирона. Последнему он сделался наконец так необходим, что без его совета тот не предпринимал и не решал ни одного даже незначительного дела. Граф Миних только того и хотел, чтобы всегда иметь дело, и, в честолюбии своем, стремился стать во главе управления. Он пользовался всеми случаями, которые могли открыть ему доступ в министерство и в Кабинет. Но как он этим захватывал права графа Остермана, то встретил в нем человека, вовсе не расположенного уступать, а напротив, старавшегося при всяком случае возбудить в обер-камергере подозрения к фельдмаршалу наговорами, что этот честолюбивый генерал стремится присвоить себе полное доверие императрицы и что если он этого достигнет, то непременно удалит всех своих противников, начиная, разумеется, с обер-камергера. То же повторял граф Левенвольде (обер-шталмейстер и полковник гвардии, большой [47] любимец Бирона), и будучи смертельным врагом графа Миниха, он всячески раздувал ненависть.

Прежде чем открыто действовать, Бирон подослал лазутчиков подсматривать действия Миниха относительно его. Прошло несколько дней, как любимцу передали неблагоприятные речи о нем фельдмаршала. Тут он убедился в его недобросовестности и понял, что если Миних будет по-прежнему часто видеться с императрицей, то ему, Бирону, несдобровать. Ум Миниха страшил его, так же как и то, что императрица могла к нему пристраститься и тогда, пожалуй, первая вздумает отделаться от своего любимца. Надобно было опередить врага. Первой мерой было дать другое помещение Миниху, назначив ему квартиру в части города, отдаленной от двора, тогда как до сих пор он жил в соседстве с домом Бирона. Предлогом этого перемещения Бирон представил императрице необходимость поместить туда принцессу Анну Мекленбургскую. Миниху внезапно было дано приказание выезжать и поселиться по ту сторону Невы. Тщетно просил он Бирона дать ему срок для удобного вывоза мебели; он должен был выехать не мешкая. Из этой крутой перемены к нему Бирона Миних заключил, что ему придется испытать еще худшую беду, если не удастся в скором времени смягчить графа. Он употребил всевозможные старания, чтобы снова войти в милость Бирона, и приятели, как того, так и другого, немало старались помирить их, но успели в этом только наполовину. С этого времени Бирон и Остерман стали остерегаться Миниха, который и со своей стороны остерегался их.

В конце 1732 г. русские войска под командой принца Гессен-Гомбургского имели жаркое дело с крымскими татарами в завоеванных персидских областях, куда этот принц был послан для начальствования над частью войск. Я уже выше упомянул о заключенном с Шах-Надиром договоре. Будучи в войне с турками, шах хотел с помощью русских гарнизонов оградить себя с тылу, чтобы беспрепятственно поражать неприятеля. Он осадил Вавилон, или Багдад, сильно наступал. Порта, беспокоясь об участи этого города, приказала крымскому хану идти ему на помощь с лучшими своими войсками, взяв кратчайшую и удобнейшую дорогу в Персию, где и произвести диверсию. Хан немедленно отправил свои войска в поход, приказав им, не спросясь позволения, пройти через русские владения. Тогда принц Гессен-Гомбургский послал сказать начальнику татар, султану Тертигирею, чтобы он не покушался приходить по русской земле, а не то он не допустит его и встретит как неприятеля. Султан, не обращая внимания на это предостережение, настоял на проходе через провинцию, да кроме того старался взбунтовать татарские орды, обитающие в этой покоренной Россией местности. Он посылал им письма, возбуждая их к мятежу, но [48] старшины татар, не слушая этих предложений, самые письма отсылали нераспечатанными к принцу Гессенскому. Тем не менее султан, пройдя через реку Терек, стал лагерем со своею армией близ деревни Чеченеи и располагал пройти дальше. Русские лазутчики дали знать принцу, что султан решился двинуться до другой деревни, Горячей; а как туда вели две дороги через два не отдаленные друг от друга ущелья, из которых одно было шире другого, то принц разделил свое войско на три отряда. Одного полковника с 500 драгун он послал занять более опасное ущелье; в другое отрядил генерал-майора Еропкина с несколькими сотнями казаков. С остальным войском, 400 драгунами и таким же числом пехоты, он остался сам, заняв такой пост, откуда мог идти на помощь туда, где бы оказалась наибольшая опасность.

Сначала татары подавали вид, будто хотят атаковать позицию генерала Еропкина, но внезапно отрядили наибольшие свои силы к другому ущелью и храбро атаковали его. Командовавший там полковник долго отбивался, и ему, наверное, пришлось бы уступить, если бы не быстрая помощь принца, который при первом известии об опасности поспешил к месту с резервным корпусом, приказав направиться туда и генералу Еропкину с частью его войска. Едва успели они выстроиться, как татары ринулись на них с саблями наголо. Их встретили сильным мушкетным огнем и залпом из полевых пушек, что немного охладило их горячность. Они удалились из-под выстрелов, потом, пришедши в порядок, напали вторично; на этот раз правое крыло, командуемое Еропкиным, принуждено было отступить на 500 шагов. Тогда открыли огонь из пушек, расставленных принцем для защиты большого дефилея.

Выстрелы, попадая во фланг неприятелю, заставили его немедленно прекратить бой. Они уступили одержанную было победу и удалились в большом смятении, оставив 1000 убитых на поле сражения. Русские потеряли 400 человек убитыми и ранеными; генерал Еропкин, бывший в деле, был ранен в лицо ударом сабли, а принц Гессенский, окруженный неприятелем, отделался от плена только благодаря быстроте своей лошади. Татары были в числе более 25000, русских же было не более 4000, включая сюда и казаков.

Смуты начались в Польше с начала 1733 г. Король Август II, прибывший в Варшаву для собрания чрезвычайного сейма, умер там 11 февраля. Архиепископ Гнезенский, примас королевства, принял регентство и созвал соборный сейм, на котором было единогласно решено — не выбирать иностранного принца, а только лицо из дома Пястов или туземного дворянина. Сначала дворы петербургский и венский вполне одобрили это решение сейма и поручили своим послам выразить республике свое удовольствие по этому случаю, но с прибавлением, что они никак не допустят избрания сеймом [49] короля Станислава, который был признан сеймом не способным управлять. В то время оба двора далеко не были расположены в пользу курфюрста Саксонского. Напротив, между ними господствовало сильное несогласие, которое могло бы окончиться войной, если бы не случилась смерть короля, потому что он не только отказался подписать прагматическую санкцию, но еще вошел в тесный союз с Францией в противность интересам Австрии.

Неудовольствие России возникло вследствие того, что король в делах Курляндии поступил не в пользу русских интересов, а примас с частью дворянства, подозревая короля в намерении ограничить польскую вольность, обратился к России с просьбою о защите в случае, если король предпримет что-либо против республики. Вскоре дела приняли другой оборот. Курфюрст Саксонский нашел возможность успокоить венский двор, подписав прагматическую санкцию, а России обещал соображаться с волей императрицы касательно Курляндии. Таким образом оба двора соединились, чтобы доставить ему польскую корону. Посланникам их были даны повеления совершенно противоположные первым, а именно, объявить примасу напрямки, что их дворы не признают никакого другого короля польского, как только курфюрста Саксонского, и что русская императрица будет поддерживать избрание этого принца всеми силами, если республика не примет его добровольно.

Петербургский двор собрал два корпуса войска: один в Украине, на литовской границе, другой в Лифляндии, на курляндской границе. Между тем Франция не щадила ни денег, ни труда, чтобы заставить избрать королем Станислава. Примас и большая часть шляхты, видя, что русские хотят господствовать над ними, что дело шло о подчинении себя иностранным державам, после чего они должны будут утратить свое liberum veto (Либерум вето, свободное вето (лат.)), составляющее самую существенную часть польской свободы, соединились в пользу Станислава. Написали во Францию, чтобы он поспешил прибыть в Польшу и присутствовать при своем избрании. Собравшийся для выбора сейм начал свои действия 25 августа и продолжался, невзирая на сильные противоречия, до 12 сентября — дня, в который Станислав Лещинский был вторично провозглашен королем польским общим голосом всей собравшейся в Коле (выборном поле) шляхты. Станислав прибыл в Варшаву 9-го числа того же месяца и жил инкогнито в доме французского посланника. Примас и его партия из шляхты считали торжество свое совершенным в той надежде, что как бы ни были недовольны петербургский и венский дворы таким исходом дела, а им все-таки не удастся расстроить решение почти всей нации. [50]

В Петербурге и в Вене были известны интриги Франции и примаса. Императрица приводила в действие всевозможные пружины с целью отвратить избрание Станислава и надеялась проволочками дать партии курфюрста возможность увеличиться, так что он будет избран в короли без открытого разрыва. Ее посланники в Варшаве имели приказание не скупиться ни деньгами, ни обещаниями для ослабления французской партии. Она писала литовским чинам, выражая свою готовность поддержать свободу республики. Цель ее была склонить всех сенаторов великого княжества к отторжению от Польши. Но она не успела в этом вполне. Только небольшое число отделилось и перешло за Вислу, в деревню под названием Прага. В том числе, крайне незначительном в сравнении с остальной шляхтой, находились епископы Краковский и Познанский, князь Вишневецкий и некоторые другие. А между тем они-то и дали ход всему делу и посадили Августа III на польский престол. Некоторые из удалившихся знатных лиц имели сами для себя виды на корону; когда же убедились в несбыточности своих ожиданий, они согласились между собою лучше отдать ее курфюрсту Саксонскому, нежели допустить спокойное обладание ею королем Станиславом. Они писали в Петербург, прося защиты России против примаса и французской партии.

Искав уже прежде предлога для отправки войска в Польшу, императрица не могла придумать ничего лучше того, о чем просили ее сами поляки. Она приказала графу Ласи вступить в Литву с 20-тысячной армией. Усиленными переходами спешил он в Варшаву, надеясь поспеть вовремя, чтобы помешать провозглашению Станислава королем, однако примас уже сумел принять свои меры. Между тем недовольные паны отправились навстречу графу Ласи и вместе с ним 30 сентября прибыли к берегам Вислы. Они хотели переправиться через реку и немедленно отправиться на выборное поле, но противная партия поляков разрушила мосты тотчас после того, как Станислав отправился с целью овладеть городом Данцигом. Не теряя времени, приступили к избранию курфюрста Саксонского близ деревни Комиец на том же самом поле, на котором был избран Генрих Валуа. Это великое дело кончилось 5 октября, накануне дня, в который назначено было закрыть сейм. Присутствовали 15 сенаторов и до 600 человек шляхты.

Покуда граф Ласи со своими русскими войсками занимался дарованием короля полякам, последние намекали посланникам дворов петербургского и дрезденского, чтобы они в определенный срок выезжали из Варшавы. Когда же срок этот, 29 сентября, миновал, а посланники не выезжали, то поляки стали грабить дворец графа Левенвольде-младшего, второго русского посланника, а на саксонский дворец напали с шестью пушками; сделано было 20 или 30 [51] выстрелов, прежде нежели пробили ворота, после чего хотели штурмовать дом, но потеря 40 человек убитыми охладила их порывы, и они предложили капитуляцию остававшимся в доме. Министры же за несколько дней перед тем удалились к графу Вильчеку, имперскому посланнику.

После провозглашения короля Августа граф Ласи перешел через Вислу и разместил несколько полков по квартирам в Варшаве. Императрица отправила в Польшу и Литву еще несколько отрядов под начальством генерала князя Барятинского и генерала Кейта. Численность всех этих войск простиралась до 50000. Генералам неоднократно повторялось от двора не оставаться в бездействии, а беспрестанно стараться поддерживать партию Августа, партию же Станислава уничтожать. В Петербурге желали покончить с польскими делами до начала нового похода, но это было невозможно. Почти вся Польша была на стороне Станислава, а шляхта слишком дорожила свободою выбирать себе короля, чтобы так легко отступиться от собственного своего дела. Убедились наконец, что не будет спокойствия в стране, покуда будет оставаться в ней Станислав. Вот почему графу Ласи ведено собрать сколько возможно более войска, идти прямо на Данциг и тем заставить Станислава выйти из города и даже совсем из Польского края. Это предприятие представляло немало затруднений. Несмотря на значительные силы России, находившиеся в Польше, Ласи мог собрать только 12000 человек для действия в этой стороне, потому что большая часть войска была размещена по разным областям как для собственного ее легчайшего продовольствия, так и для необходимого обуздания всего края. С этим корпусом Ласи двинулся в Польскую Пруссию и 16 января вступил в Торн. Этот город покорился новому королю без труда и принял русский гарнизон. Распорядившись здесь устройством магазина, Ласи продолжал путь.

6 февраля войска впервые расположились по квартирам в местности около Данцига, а 22-го подошли к городу и заняли соседние деревни. Генерал остановился в местечке Пруст, в полумиле от Данцига. Он отправил в город трубача, пригласить сенат отстать от короля Станислава и его приверженцев и покориться законному королю Августу III, впустив русский гарнизон; в случае же отказа ожидать дурных последствий. Однако жители Данцига решили по-своему. Присутствие короля и разные обещания маркиза де Монти от имени Франции побуждали их лучше всем рисковать, нежели покинуть короля, искавшего у них убежища и положившегося на их верность. Правда, что ни король, ни обыватели города не предвидели того решительного оборота, который приняли дела. Между тем взяты были все меры для продолжительного и сильного сопротивления. Сформировано несколько новых полков; сами обыватели [52] стали в ряды для службы на стенах города. Франция выслала им инженеров, и из Швеции прибыли более 100 офицеров с запасом ружей и разных других боевых принадлежностей и с обещанием скорой, еще большей помощи. Все это укрепило жителей в верности Станиславу. Весьма вероятно, что если бы между ними случились люди решительные и офицеры с головою, которые предприняли бы что-нибудь, то русские принуждены были бы отказаться от намерения завладеть Данцигом еще до проведения первой траншеи, потому что вначале их силы состояли только из 12 000 человек, тогда как у осажденных было втрое больше; к тому же осаждающим нужно было оберегать большие расстояния, что принуждало их размещаться по деревням более чем на две мили кругом. Следовательно, весьма было бы легко с превосходными силами напасть на некоторые стоянки, разбить их по частям и таким образом расстроить все их планы. Партия Станислава имела тоже в поле более 50000 человек войска под начальством нескольких польских панов. Но эти господа, вместо того чтобы помышлять о помощи королю, только грабили да разоряли свою же родину. Этим временем русские воспользовались и так устроили дела, что поставили город в весьма жалкое положение.

Так прошел февраль без какого-либо предприятия и со стороны графа Ласи. Не только время года не позволяло начать осаду, но и средств на это еще не было у графа. Покуда он занимался устройством магазинов и ставил препятствия продовольствию города, задерживая подвоз провизии из сел и деревень. Он приказал отвести воду реки Радауна, которою снабжалась лучшая или, скорее, единственная мельница в Данциге.

Осажденные сделали несколько небольших вылазок, и не проходило дня без стычки с казаками, причем то одна, то другая сторона брала верх. Таково было положение дел, когда 9 марта прибыл к Данцигу фельдмаршал граф Миних в сопровождении прусского конвоя. Граф Бирон, не переставая подозревать графа Миниха, желал его удаления от двора и добился того, что Миниху поручено было главное начальство над всеми войсками в Польше с приказанием действовать решительно для скорого покорения Данцига; но Бирон и его клевреты вовсе не желали ему успеха. Фельдмаршал нашел, что для столь важного предприятия слишком мало людей, и вызвал к себе несколько полков. Первым делом его было отправить в Данциг прокламацию с увещанием жителей отступиться от Станислава, покориться королю Августу III и впустить русский гарнизон; он давал на размышление только 24 часа срока. Но по прошествии срока, видя, что жители не одумались, Миних приказал открыть траншею и построить редут со стороны Циганкенберга. [53]

В ночь с 19-го на 20 число осаждающие атаковали укрепление Ору, в которой находилось 400 человек гарнизона, и овладели им после двухчасового сопротивления. 21-го числа раздались первые выстрелы, направленные на город, но почти без результата, потому что в лагере находились только полевые орудия, из которых самые крупные были восьмифунтовые, да две мортиры, те и другие взятые в Оре. Город обложили еще теснее. Осаждающие взяли форт, называемый головою Данцига, и заняли пространство между городом и морем. Миних полагал, что взятие города Эльбинга послужит в пользу дела, и для того отрядил туда полковника с 500 драгун и 400 пехотинцев, чтобы заставить город сдаться. Город сдался без затруднений; находившийся в нем в гарнизоне польский полк присягнул королю Августу, и в город вступил русский гарнизон. Найденные в городе орудия и боевые припасы отправлены в лагерь под Данцигом.

Графу Миниху донесли, что многочисленный корпус конфедератов под начальством графа Тарло и кастеляна Черского перешел Вислу и направляется на помощь городу. Миних тотчас же отрядил ему навстречу генерал-поручика Загряжского и генерал-майора Карла Бирона с 2000 драгун и 1000 казаков.

Этот отряд встретил под городом Швецом корпус кастеляна Черского, состоявший из 33 рот, или около 3000 человек польской шляхты на коне и до 2 000 пехотинцев регулярного войска, которые заняли позицию за рекою Бредой, разрушив на ней мост. Генерал Загряжский прежде всего послал людей исправить мост, и 200 драгун спешились с целью защищать работы. Так как поляки первыми открыли огонь, то русские отвечали им выстрелами из полевых пушек; это так напугало неприятеля, что он начал отступать. Только что мост был исправлен, как русские перешли через него и стали преследовать отставших. В магазине в Швеце найдено было 80 четвериков овса, столько же ржи и большое количество сена и соломы.

Спустя несколько дней пришло известие, что граф Тарло приближается со 130 ротами поляков, двумя пехотными полками и остатками побитого корпуса; что он намеревался напасть на генерала Загряжского, пробиться к Данцигу и заставить снять осаду. Тогда граф Миних 17 апреля отрядил генерала Ласи с 1500 драгун в помощь генералу Загряжскому, поручив ему прогнать неприятеля из окрестности. Ласи сделал усиленный переход, в тот же день присоединился к Загряжскому и принял начальство над всем войском. 18-го и 19-го числа корпус был в походе, а 20-го настиг, наконец, неприятеля близ деревни Вичезины, лежащей у моря, недалеко от границы Померании. Неприятель выстроился тут в боевом порядке, имея перед собою два затруднительных дефилея, один позади другого, сквозь которые надобно было пройти, чтобы атаковать [54] его. Сперва два полка драгун спешились и прошли через первый дефилей, а чтобы заставить думать неприятеля, что у них есть и пехота, барабанщикам ведено было играть пехотный марш. Пройдя первый дефилей, русские выстроились и стали направляться ко второму, очень близкому к неприятелю; несколько сотен казаков были посланы вперед тревожить неприятеля и тем дать время регулярному войску развернуть фронт; сначала казаков отбили, но когда другие войска подоспели к ним на помощь, неприятель был атакован и рассеян. Благородная шляхта первая стала спасаться бегством, бросила регулярное войско, и последнее, видя себя оставленным, последовало их примеру. Поляков было по крайней мере 10000, тогда как русских было всего 3200 драгун и 1000 казаков. Это была единственная попытка поляков-конфедератов помочь Станиславу и городу Данцигу.

В последних числах марта осаждающие устроили редут на берегу Вислы, с тем чтобы отрезать сообщение между городом и крепостью Вейксельмюнде; это дело вышло довольно удачно благодаря тому, что в этом месте река очень узка; суда могли проходить только с большим трудом. Все-таки графу Миниху трудно было усилить осаду в той мере, в какой он этого желал, за недостатком тяжелой артиллерии. Король прусский сначала даже противился пропуску осадной артиллерии через его владения, но после убедительных представлений позволил, наконец, высадить орудия в Пиллау и перевезти их водою до армии.

Не могу здесь умолчать об одном странном и, может быть, единственном в этом роде случае. Дело в том, что несколько мортир были привезены из Саксонии по почте; телеги, на которых они были сложены, были прикрыты и под видом экипажей герцога Вейсенфельского перевезены через владения прусского короля. Эти мортиры прибыли к Данцигу 29 апреля, а как почти в то же время прибыла и прочая артиллерия, отправленная из Пиллау, то фельдмаршал распорядился усилить осадные действия против города.

30-го числа брошены были в него первые бомбы, и в нескольких местах загорелось, но без важных последствий. В ночь с 6 на 7 мая фельдмаршал приказал штурмовать форт Зомершанц, который и был взят после часовой атаки. Командовавший в нем офицер и с ним 70 человек успели удалиться в Вейксельмюнде. Взятие этого укрепления было тем важнее, что только через эту местность город мог еще иметь свободное сообщение с Вейксельмюнде.

Я выше сказал, что у графа Миниха было слишком мало войска для такого значительного дела, как осада Данцига. А как войска, стоявшие в Варшаве и в окрестностях ее, были там бесполезны, то он и послал приказание генерал-майору Люберасу, командовавшему одною частью войска, выступить с полками и присоединиться к нему. [55] Но Люберас находил, что квартиры в Варшаве лучше, нежели под Данцигом, и под каким-то предлогом отказался идти. Миних послал ему вторичное приказание, которого Люберас также не послушался, как и первого. Тогда Миних приказал его арестовать, передал начальство старшему по нем из офицеров; войска были посажены на суда, на которых по реке Висле и прибыли в лагерь под Данцигом. Тем не менее Люберас благодаря поддержке обер-шталмейстера графа Левенвольде представил двору свои извинения и был освобожден. Левенвольде не было бы неприятно, если бы Миних не успел в своих предприятиях.

Взятие Зомершанца с весьма слабой потерею людей внушило Миниху уверенность, что ему так же легко удастся овладеть Гагельсбергом, а как в это время курьер привез ему из Петербурга приказание ускорить осадные действия, то он и надеялся взятием того укрепления принудить жителей Данцига сдаться на капитуляцию. 8 мая в сопровождении графа Ласи и генерала Бирона Миних отправился на рекогносцировку укреплений этой горы; справа, со стороны ворот Оливы, крутизна почти неприступная; на вершине ее правильный кронверк с равелином, контрэскарпом и гласисом; все это исправно обнесено палисадом и штурмфалами и снабжено несколькими орудиями.

Но слева, в стороне Шейдлица, есть только одно земляное укрепление без прикрытого пути и без гласиса, ров сухой и без палисада; только одна берма снабжена изгородью. Итак, было решено с этой стороны начать атаку. В течение 9-го числа делались приготовления. Откомандированы были 8000 человек; из этого числа 3000 должны были штурмовать укрепление, прочие же поддерживать их. К вечеру они собрались в тылу траншеи. Около 10 часов войска выступили тремя колоннами; отрядили еще 1500 человек для производства трех фальшивых атак; первой — по ту сторону Вислы, второй — против Бишофсберга и третьей — против правой стороны Гагельсберга. Назначенные для штурма войска двинулись вперед, в удивительном порядке и тишине, до того места, где надлежало им подниматься на гору. Атака началась около полуночи; пройдя через ров, солдаты пошли на штурм с твердостью, какую только можно себе вообразить, и завладели батареей в 7 пушек. Но по какому-то странному несчастию при первом залпе неприятеля начальники трех колонн, почти все штаб-офицеры и инженеры, были кто убит, кто ранен. Колонны смешались, вместо того чтобы действовать каждой отдельно, так что за отсутствием начальников, которые сумели бы воспользоваться добытым преимуществом, дальше не пошли, а между тем хотели удержаться на местности, которой они овладели; они пробыли тут три часа кряду, выдерживая страшнейший огонь от осажденных. Граф Миних и прочие генералы, стоя [56] во главе траншеи, заметили беспорядок в войске и послали своих адъютантов с приказанием людям удалиться. Но солдаты не повиновались, объявляя, что они скорее согласны быть убитыми на месте, нежели отступить хотя на один шаг. Граф Ласи принужден был сам идти к солдатам увещевать их, и тут они послушались.

В этой атаке русские потеряли более 2000 человек солдат — убитыми и ранеными — и 120 офицеров. Со стороны осажденных потеря была менее чем вполовину. Если бы гарнизон сумел воспользоваться неудачей этого штурма и тотчас же сделал бы вылазку с большею частью своего войска, он этим принудил бы русских снять осаду. Произведенная этою неудачей убыль в русском войске заставила графа Миниха приказать, чтобы выведенные из Варшавы полки спешили к месту. Также вытребовал он в лагерь несколько отрядов, размещенных по соседним городам. В это время более чем когда-либо ходили слухи о французской помощи, и даже пришло известие, что на данцигский рейд прибыло несколько судов. С целью отнять у французов в случае их высадки все средства к продовольствию, Миних приказал сжечь все приморские деревни, а чтобы отнять у них возможность помогать городу со стороны моря, он приказал преградить ход по реке, так что всякое сообщение с Вейк-сельмюнде было прервано и пустившиеся было по реке суда должны были воротиться.

14-го числа часть варшавских войск вступила в лагерь, а остальные прибывали в следующие дни, до 20-го числа.

22-го числа вследствие неоднократных представлений магистрата фельдмаршал согласился на двухдневное перемирие. Магистрат желал призвать все сословия города на совещание по поводу предложения графа Миниха покориться милосердию русской императрицы и признать короля Августа III.

Перемирие кончилось, не приведя ни к чему, и враждебные действия возобновились с большею против прежнего силою. В тот же день прибыл французский флот из 16 кораблей и высадил 3 полка французской пехоты, а именно: Блезуа, Перигорский и Ламарш под начальством бригадира де ла Мот Перуза, всего их было 2400 человек. Они прибыли слишком поздно, и число их было слишком недостаточно для того, чтобы заставить русских снять осаду.

25-го числа в лагерь пришли саксонские войска под начальством герцога Вейсенфельского. Они состояли из 8 батальонов и 22 эскадронов. Они стали лагерем: правое крыло в стороне Нейшотланда, левое — по направлению к Оливе, квартира герцога была в Лангфуре.

Расположившись вдоль берега между каналом и морем, французские войска вышли из лагеря и тремя колоннами двинулись [57] прямо на русские ретраншементы. Они подавали сигналы городу, приглашая осажденных вылазкой помочь им в предприятии. Действительно, из города вышел большой отряд пехоты и направился к левому крылу русских, покуда французы атаковывали их с другой стороны с необычайной отважностью. Перейдя через засеки, прикрывавшие ретраншемент, французы подошли к нему на расстояние 15 шагов, прежде нежели русские сделали один выстрел, но потом, открыв огонь как раз кстати, продолжали его с большою силою. Французы несколько раз пытались овладеть ретраншементом, то как это им не удавалось, то они удалились, оставив на месте 160 человек убитыми, в числе которых был и граф де Плело, посланник французского короля в Копенгагене. Городские, увидав, что французы отбиты, удалились за свои стены; их преследовали вплоть до гласиса.

Граф Миних издержал все пули, бомбы и прочие снаряды в том огне, которым он забросал город; он надеялся, что саксонцы доставят ему новые запасы, однако они ничего не привезли. Это обстоятельство ослабило бомбардирование, и с тем большим нетерпением стали поджидать русский флот, который вез порядочное количество боевых припасов.

В ночь с 28-го на 29 саксонцы в первый раз сменили русских в траншеях. До 12 июня осаждающие занимались только продолжением траншейных работ и приведением в порядок батарей, чтобы с большею силою атаковать город по прибытии артиллерии.

12 июня наконец показался русский флот, состоявший из 16 линейных кораблей, 6 фрегатов и 7 других судов. Он вошел в данцигский рейд; тотчас же принялись за загружение артиллерии и прочего, необходимого для осады.

14-го числа уже возобновили огонь, который был очень силен во все остальное время осады.

Три французских полка расположились лагерем под выстрелами Вейксельмюнде, на острове Плате, где они оставались спокойно, не тревожимые осаждающими. Но по прибытии флота решено было не оставлять их дольше в покое. Бомбардирские суда приблизились к берегу и начали бомбардировать вейксельмюндский форт и лагерь; 15-го взорвали пороховой магазин крепости, а французы очень страдали от корабельной артиллерии. 19-го числа граф Миних требовал от французского бригадира и от командующего фортом сдачи. Они просили трехдневного перемирия, которое и было даровано. В это время были начаты переговоры с французами. Они хотели, чтобы их посадили на суда и отправили в Копенгаген, в чем им отказали. Наконец после многих хлопот было дозволено войску выйти из лагеря со всеми военными почестями и сесть на русские [58] суда, где они положат оружие, затем их отвезут в один из балтийских портов, по соглашению с русскими адмиралами. Вследствие этой капитуляции их отправили на судах 24-го числа, но как в капитуляции не было сказано, в какой именно порт их везти, то вместо нейтрального порта их привезли в Кронштадт. Потом их отправили в

Лифляндию на квартиры, а оттуда, уже через несколько месяцев, возвратили во Францию.

24-го числа сдался также Вейксельмюндский форт. На другой день выступил из него с обычными почестями гарнизон из 468 человек и присягнул королю Августу III.

28-го числа данцигский магистрат выслал к графу Миниху парламентеров. Но предложение их не хотели принять иначе, как с предварительным условием выдать короля Станислава, примаса, маркиза де Монти и других. 29-го числа магистрат известил фельдмаршала письмом, что король Станислав тайно выехал из города. Это до того рассердило Миниха, что он велел возобновить бомбардирование, прекращенное за два дня перед тем.

Наконец 30-го числа дела уладились; город сдался на капитуляцию и покорился королю Августу. То же сделали и находившиеся в городе польские паны, которым дозволено было отправляться куда им угодно. Только примас королевства, граф Понятовский, и маркиз де Монти были арестованы и отвезены в Торн-

Осада Данцига продолжалась 135 дней, начиная с 22 февраля, когда граф Ласи подошел к городу. Она стоила русским более 8 000 человек солдат и около 200 офицеров. Вред, нанесенный городу 4000 или 5000 брошенных туда бомб, не был так велик, как бы следовало.

На город была наложена контрибуция в два миллиона ефимков в пользу русской императрицы; из этих двух миллионов один был наложен в виде наказания за то, что не помешали побегу Станислава. Однако императрица уступила половину этой суммы.

Покуда одна часть русской армии была занята осадою Данцига, остальные разбросанные по польским областям войска дрались с партией короля Станислава. Я уже выше сказал, что почти все паны королевства и большая часть мелкой шляхты пристали к партии этого государя. Они набрали много войска, которым наводнили весь край; но главным их делом было грабить и жечь имущество своих противников, принадлежавших к партии Августа, а не воевать с русскими. Все их действия клонились к тому, чтобы беспокоить войска бесполезными походами, к которым они их время от времени принуждали. Они собирались большими отрядами в нескольких милях от русских квартир, жгли поместья своих соотечественников и распространяли слух, что намерены дать сражение, как скоро завидят [59] неприятеля, но как только неприятель показывался вдали, не успевал он сделать по ним два выстрела из пушки, как поляки обращались в бегство. Ни разу в этой войне 300 человек русских не сворачивали ни шага с дороги, чтобы избегнуть встречи с 3000 поляков; они побивали их каждый раз.

Не так везло саксонцам: поляки частенько их побивали и оттого презирали их, тогда как к русским они питали сильный страх.

Большая часть польских магнатов, взятых в плен в Данциге, покорились королю Августу, это склонило почти половину королевства последовать их примеру. Но прочие все еще продолжали войну, и это удержало русских еще целый год в Польше. Не видя более надобности в содержании многочисленной армии в этом королевстве и уступая повторенной просьбе императора Карла VI прислать ему помощь на Рейн, императрица приказала отправить туда 16 пехотных полков. Начальство над ними поручено графу Ласи. Он двинулся с ними к границам Силезии, где войска были размещены на зимних квартирах и приведены в хорошее состояние. В начале весны генералу Ласи ведено идти с 8 полками, составлявшими 10000 человек, на Рейн; прочие же должны были оставаться на границах Силезии и ждать дальнейших приказаний. Генералы, командовавшие под начальством Ласи, были: генерал-поручик Кейт, генерал-майоры Бахметев и Карл Бирон.

По вступлении войск в Силезию им сделан был смотр комиссарами императора, которые были: фельдмаршал граф Вильчек и генерал-лейтенант барон Гаслингер. Войска прошли через Богемию и Обер-Пфальц и в июне пришли к Рейну. Они возбуждали общее внимание и удивление тем порядком и той дисциплиной, которую наблюдали в походе и на квартирах.

Так как господа австрийцы при всяком удобном случае любят выставлять свою надменность, то я приведу здесь один такой пример, за который генерал Кейт очень умно отплатил. Когда русские войска вступили в Силезию, императорский комиссар, как я выше упомянул, генерал Гаслингер, осматривавший полки генерала Кейта, после церемонии собрал офицеров и сказал им благодарственную речь, но в речи своей давал императрице только титул царицы. Кейт, в отместку, отвечал тоже речью, в которой совсем не упоминал об императоре, а только об эрцгерцоге австрийском, уверяя, что его государыня императрица всегда с удовольствием готова пособить эрцгерцогскому дому, когда только представится случай. Речь эта страшно смутила Гаслингера, и чтобы в другой раз не попасть впросак, от отправил в Вену курьера и оттуда получил приказание давать всегда русской государыне титул императрицы. Но и во многих случаях австрийские генералы поступали с высокомерием, и по [60] этому поводу русские генералы неоднократно имели с ними размолвки. Венский двор никогда не мог простить Кейту его речи к барону Гаслингеру и старался вредить ему, когда только представлялся к тому малейший случай.

Во время пребывания фельдмаршала Миниха в Польше его враги не пропустили случая очернить его в глазах императрицы. Он несколько подал повод к тому штурмом Гагельсберга, который будто бы был предпринят неосмотрительно. Но возвратясь ко двору по окончании похода, Миних нашел возможность оправдаться и войти снова в милость. Он участвовал во всех советах. В то время было решено объявить войну туркам, как скоро польские дела совершенно утихнут. Миних был снова отправлен в Варшаву для окончательных действий. Наконец дела приняли желанный оборот, мир состоялся и вся Польша покорилась королю, данному ей Россией.

Граф Миних выехал тогда из Варшавы в Украину, где ему было поручено начальствовать над войсками. Я хотел говорить о польских делах, не прерывая рассказа; теперь я упомяну о других замечательных событиях с 1734 по 1735 г.

Победы, одержанные Тамас-Кули-ханом над турками, очень радовали петербургский двор, так как несколько раз подтверждалось известие, что французский посол при Порте чрезвычайно старался склонить последнюю к разрыву с Россиею. Это беспокоило императрицу, хотя наружно не выказывали тревоги.

Беспокойство усилилось, когда узнали в Петербурге, что граф или, лучше сказать, паша Бонневаль успел целый корпус войска выучить военным упражнениям и эволюциям, принятым в других европейских армиях, и что он намерен все вооруженные силы Турции обратить в регулярные войска. Помощниками Бонневаля в этом деле были французы, принявшие магометанский закон, между прочими Рамсей и Моншеврель, которые выехали из Франции с аббатом Макарти. Однако проект Бонневаля не удался. Покуда он ограничивался обучением 3000 человек, турки оставались этим весьма довольны, как увеселительным зрелищем. Султан, его министры и двор были в восхищении от ловкости, выказываемой солдатами на учении. Когда же паша обнаружил намерение распространить это нововведение на остальное войско, то никаким образом не мог получить на то разрешения. Константинопольский двор опасался возбудить общее возмущение, если бы он стал вводить в войске новые порядки.

Русская императрица не довольствовалась неудачей этого проекта. Ей хотелось совсем удалить из Константинополя тех способных людей, которые могли быть полезны Порте, если бы ей вздумалось снова приняться за оставленный тогда проект. Русскому посланнику в Константинополе было поручено склонить этих [61] офицеров к отъезду из Турции и для этого обещать, что в России устроят их судьбу. Рамсей и Моншеврель поддались; несколько дней они скрывались в доме английского посольства, потом отплыли в Голландию. Моншеврель умер на пути, а Рамсей прибыл в Петербург. Его записали в службу майором. Назвавшись графом де Бальмен, он отличался во всех случаях; будучи уже полковником, он был убит в вильманстрандском деле.

В течение 1734 г. петербургский двор возобновил договор о союзе с Персией. Тамас-Кули-хан обязался не заключать мира с Портой иначе как с соображением интересов России. Императрица желала связать с этою державой самую тесную дружбу, однако шах не сдержал своего слова. Он заключил мир с Портой в то самое время, когда Россия находилась в самой упорной войне с турками.

В 1735 г. в Швеции происходил сейм, который до некоторой степени встревожил Россию. Известно было, что Франция всеми силами склоняла шведов к разрыву с русскими, а когда Станислав находился в Данциге, то многие шведские офицеры, с разрешения сената, отправились туда предложить этому государю свои услуги. При сдаче города эти офицеры были взяты в плен; императрица приказала немедленно переслать их в Стокгольм и передать некоторые жалобы, но так как для нее очень важно было сохранить с этой стороны мир, то она в то же время сделала шведскому двору такие выгодные предложения, что он согласился на возобновление заключенного прежде договора с Россией о союзе и торговле. Россия обязалась заплатить Голландской республике шведский долг в 300 или 400 тысяч гульденов и позволить шведам преимущественно перед другими нациями закупку и вывоз зернового хлеба из лифляндских портов.

В июле при петербургском дворе произошел случай, достойный занять место в числе анекдотов. Старшую воспитательницу принцессы Анны, госпожу Адеркас, обвиняли в том, что она, вместо того чтобы дать хорошее воспитание принцессе и блюсти за ее поведением, вздумала потворствовать сношениям между принцессой и одним иностранным посланником. Когда это обнаружилось, то г-жу Адеркас немедленно уволили от должности, посадили на корабль и отправили в Германию; спустя несколько времени и посланника, мечтавшего о такой блестящей победе, удалили под предлогом какого-то поручения к его двору, чтобы двор уже не возвращал его в Петербург. Кроме того, камер-юнкер императрицы, некто Брылкин, пользовавшийся добрым расположением принцессы, был удален от двора и записан капитаном в казанский гарнизон по подозрению, что он был посвящен в эти сношения. После ареста герцога Курляндского Анна Леопольдовна вызвала Брылкина из Казани, пожаловала его камергером и назначила генерал-прокурором Сената.

(пер. М. И. Семевского)
Текст воспроизведен по изданию: Перевороты и войны. М. Фонд Сергея Дубова. 1997

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.