Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

МАРИ ДАНИЕЛЬ БУРРЭ ДЕ КОРБЕРОН

ИНТИМНЫЙ ДНЕВНИК

ШЕВАЛЬЕ ДЕ-КОРБЕРОНА,

французского дипломата при дворе Екатерины II.

UN DIPLOMATE FRANCAIS A LA COUR DE CATHERINE II. JOURNAL INTIME DU CHEVALIER DER CORBERON, CHARGE D'AFFAIRES DE FRANCE EN RUSSIE

Воскресенье, 12. – К брату.

Вот и Новый Год прошел, а меня ко двору не пригласили, что очень обидно; я ожидал что к этому дню запрет будет снят.

Узнал новость, доставившую мне большое удовольствие: гр. Андрей Разумовский назначен русским посланником в Неаполь. Он давно желал перейти на дипломатическую карьеру, а опала только усилила его желание путешествовать. Еще хорошо, что опала не помешала ему получить такое назначение. Императрица выказала много такта и милосердия избирая такого подходящего к делу человека, потому что немногие обладают достоинствами Разумовского. Вообще, эта женщина совмещает в себе тактичность способного монарха с тактичностью, свойственной ее полу. Между прочим, говорят, что Потемкин много содействовал этому назначению.

Принц де-Шимэ, который всем здесь нравится, не исключая Императрицы и Великого Князя, стал предметом зависти для иностранных посланников. Говорят, что он будет назначен на место Маркиза, которого отзовут; но в этих слухах нет ничего правдоподобного. Говорят, что он сам этого добивается косвенными путями, но я повторяю, что де-Шимэ вполне честный человек и не способен на такую низость.

Понедельник, 13. – К брату.

При дворе был маскарад, и я на нем не присутствовал в силу запрета. Просил Маркиза донести де-Верженну, что, несмотря на опалу двора, я прекрасно принят во всех русских домах; действительно, ко мне все относятся с дружбой и доверием, за что я, конечно, очень благодарен.

Передавали мне одну черту характера Императрицы, которою я остался очень доволен. Принимала она депутацию из Новгорода, в котором вводится новая форма администрации, и пригласила депутатов к интимному обеду. Новгородский губернатор, граф Сиверс 138, которого она очень любит, узнав об этом сказал: «Но ведь эти господа – не особенно богатые люди». – «Извините, г. губернатор, отвечала Императрица, они очень богаты усердием». Этот прекрасный ответ вызвал слезы на глаза депутатов и порадовал их больше чем денежные подарки. Вот как действуют, мой друг, способные правители, к числу которых принадлежит Екатерина II.

Вторник, 14. – К брату.

Собирался ужинать у Голициных, но Сперидовы меня задержали, хотя это мне и было неудобно, так как я намеревался, при помощи Матюшкиной, покончить свою ссору с Нелединской. Отложу это на другое время. Спиридова показала нам опыт: намочив нитку в кислых щах (kislichi) с солью, она сделала ее нервущейся даже после сгорания, – кольцо, привязанное к этой нитке, не упало, несмотря на то, что нитка была сожжена.

Маркиз послал депешу по моему делу, но она так безцветно и неловко составлена, что я сомневаюсь в успехе; должно быть он хочет избавиться от [155] меня, но я желаю этого еще больше чем он.

Нет никакой выгоды, мой друг, состоять при людях очень ограниченных, особенно когда они не довольствуются ролью доброго человека. К счастию, де-Шимэ может быть свидетелем всего, что тут происходило. Он говорит, что у Маркиза есть проекты, которых он нам не сообщает. По правде сказать – меня это беспокоит, но не пугает.

У датского посланника, Асфельда, был сегодня обед; меня он не пригласил. Асфельд подражает другим своим коллегам. Маркиз не оправдывает такой политики по отношению ко мне, но я думаю, что он знал это заранее, что его предупреждали, так как иначе это было бы невежливо по отношению к нему. Впрочем мой патрон не отличается дальновидностью, да и не притендует на нее.

Среда, 15. – К брату.

Вот уже две недели, мой друг, как я в ссоре с Нелединской по поводу самых невинных шуток моих над нею и ее пасынком, который особенно снабжал пищей мое остроумие. Нелединская заговорила со мной таким тоном, которого я не потерплю даже от женщины. Я тотчас же ушел, но на другой день написал ей письмо, в котором сказал, что если мои отношения ко двору заставляют ее не желать меня видеть, то я подчиняюсь ее решению, не признавая, однакож, за собою никаких провинностей по отношению к ней лично. К этому я добавил, что не осмелюсь явиться иначе как по особому приглашению. Ответа не последовало и я у Нелединской не был. Сегодня мы встретились за ужином, у Головиных, и отнеслись друг к другу вежливо, но холодно.

Четверг, 16. – К брату.

Продолжаю беспокоиться по поводу моего дела, особенно в виду отношения к нему Маркиза. Несмотря на то, что все неприятности обрушились на меня только потому, что я следовал его инструкциям, он не считает этого дела своим, a всегда называет его делом шевалье де-Корберона. Это просто возмутительно! Ты знаешь, мой друг, до какой степени сердце этого человека неспособно к нежным чувствованиям; справедливо говорится, что у скупых душа бывает сухая и черствая. А у него нет даже любви к порядку и справедливости, так как иначе он высказал бы истину в моем деле и тем оправдал меня. Это нечто иное как слабый, глупый, нерешительный, человек, который навсегда останется дюжинным. Еще раз повторяю – тяжело подчиняться таким машинам. Де-Верженн – думал сделать мне добро, прикомандировывая к Маркизу, а между тем из этого выйдет, пожалуй, худо, то есть по отношению к карьере, так как философия дает мне возможность жить внутренней жизнью совершенно самостоятельно, и я даже не хотел бы, подобно Маркизу, сознавать себя прежде всего королевским посланником, а потом уже – человеком. Я, мой друг, дорожу более последним званием, и это предпочтение внесет, может быть, в мою жизнь крупицу счастья, несмотря на множество неприятностей, которыми мне угрожает излишняя впечатлительность.

Пятница, 17. – К брату.

Я говорил уже тебе, мой друг, о церемонии благословения Невы 139, поэтому теперь повторять не стану. Надо только заметить, что за последние 18 лет в этот день ни разу не было так тепло как теперь. Вообще больших морозов в эту зиму не было.

Обедал у Щербатова, был очень грустен, что все заметили и приписали моему делу. Говорили об этом по-русски, но я знаю что в сочувственном ко мне тоне. Маркиз – единственный человек в Петербурге, мнение которого на этот счет меня не утешает. Кн. Щербатов вчера говорил о моем деле с вице-консулом, который [156] отвечал, что сделал все, что мог. Передавая мне этот ответ, Щербатов прибавил: «Не может ли вам помочь гр. Иван Чернышев?» – «Если бы и мог, так я бы к нему не обратился!» отвечал я шопотом. – «Вы его знаете»: сказал Щербатов пожимая мне руку. Он его тоже знает, мой друг, и презирает, как большая часть порядочных русских. Я рассказал об этом де-Шимэ и хотел рассказать Маркизу, но принц меня отговорил. «Не следует, сказал он, бесполезно обострять свои отношения с такими людьми. Он не избавится от своего ослепления, а вам это может повредить».

Ты видишь, мой друг, до чего меня довели; но за меня разум, здравый смысл, принц де-Шимэ, мои друзья, и даже русские. Чего же мне больше?

Воскресенье, 19. – К брату.

Сегодня один человек принес мне добрую весточку о моем деле. Это – барон Мейер (Mayer), состоящий на службе и большой музыкант. Он дал мне понять, что, по отъезде Робазоми, я получу позволение являться ко двору. Не знаю откуда он получил такие сведения, хотя он часто бывает у кн. Потемкина.

Вечер провел у Голициных. Нового ничего не узнал, так как мы занимались только осуждением новой пьесы: Bureau d'esprit. Собственно говоря, эта пьеса есть критика на общество кн. Барятинской. Подозреваю, что автором ее был Катюльян (Catuellan).

Вторник, 28. – К брату.

Мои отношения к двору не изменились. Зиновьевой кто-то говорил, что отсюда писали Барятинскому, чтобы он потребовал от французского двора моего удаления, выбрав такой момент когда шансы де-Верженна будут падать. Между тем бар. Майер продолжает уверять, что дело мое кончится благополучно, и скорей чем я думаю. Кн. Потемкин будет говорить об этом с императрицею; он это обещал де-Шимэ, о чем передавал Майеру, который переходит в русскую службу чтобы состоять при Потемкине.

Молодой господин провел у меня вечер. Мы говорили об истории, и я показал мою записку о вторжении варваров в Европу. Думаю, что он хочет изложить тоже самое по-русски, покрайней мере он выразил такое намерение прочитав мою записку, которая очень ему понравилась. Его ожидания так же не исполнились как и мои – камер-юнкером он не назначен.

Мне сказали, что сибирскому Нарышкину отрубили голову в крепости (?), но это не правда – он в Москве, куда, по его делу едет фельдмаршал Голицин. Нарышкина, говорят, признали сумасшедшим и засадили в монастырь. Рассказывают, что Тобольский губернатор Чичерин (Sitfcherin) совершает такие ужасные вещи, что его бы следовало казнить, но Императрица не решается на это, сколько по гуманности, столько же из-за страха. Этот страх, мой друг, всегда живет в сердцах деспотов.

В воскресенье, обер-гофмаршалу Голицину дана отставка, с пенсией в 4000 р. Генерал Сиверс, Новогородский губернатор, получил в подарок 20000 р. Это очень хороший человек, который, будучи ливонцем, заслужил уважение русских; это большая похвала.

При дворе составляется кадриль из 16 человек, в том числе Барятинская. Нелединская, Трубецкая, Матюшкина и гг. Понятовский 140, Голицин, д'Юбен и проч. Но Великий Князь, который не выносит Понятовского ни Барятинской, старается помешать составлению кадрили. Он сказал де-Шимэ: «Я очень рад, что вас там не будет; между нами говоря, все это шуты гороховые» (polissons). Со стороны Великого Князя, мне кажется глупо и неприлично было говорить такие вещи иностранцу, которого он знает всего два месяца. Кадрильные дамы в бешенстве, но оне не смеют ничего сказать. [157]

В понедельник я был на репетиции италианской оперы, на сюжет Метастазио (Nitelli), сочиненной новым капельмейстером, два месяца тому назад приехавшим из Неаполя – г-н Паэзиэлло 141. Музыка мне понравилась. Я отправился на репетицию, потому что на придворный спектакль не попаду, но и отсюда должен был скоро уехать, так как в театр, неожиданно, прибыл Великий Князь. Но он все-таки знает, что я был там; де-Шимэ боится, как бы это не произвело дурного впечатления. А я нисколько не боюсь, и, на ужине у Щербатовой, при Остермане, прямо заявил, что был на репетиции и уехал с нее по причине прибытия Великого Князя.

Среда, 29. – К брату.

Я еще тебе ничего не говорил, мой друг, о Датском посланнике, Асфельде, и о слухах, которые здесь про него ходят. Репутация его не лучше чем других, прочих; над ним все смеются. Говорят он так скуп, что сидит, с женой и компаньонкой, при одной сальной свечке. После обеда, он сам осматривает сколько вина осталось в бутылках, затыкает их мякишем белого хлеба и запирает у себя в кабинете. Сам ходит на рынок за мясом; нигде не бывает и жену никуда не пускает, из скупости. А между тем этот человек получает 25000 р. в год. Можешь судить насколько его мозг способен производить великие идеи.

Императрица сделала прекрасные подарки артистам итальянской оперы: мужчины получили золотые табакерки, а Бонафини – бриллиантовую брошку. В тот же день, Гримм получил табакерку с портретом Императрицы, а Домашнев – 5000 р., 1000 р. прибавки к жалованью, и табакерку в 2500 рублей.

Ты знаешь, мой друг, что де-Шимэ, благодаря Лобковичу, не пустили в театральную ложу, предназначенную для лиц дипломатического корпуса, а между тем Понятовского приняли. Это не очень приятно для де-Шимэ, хотя надо заметить что Понятовский играет здесь роль польского посланника, так как прислал благодарить Императрицу за границы. Он не представил, однакоже, верительных грамот, а потому его следовало бы рассматривать только как племянника Польского Короля. Кроме того он не в больших ладах с двором, особенно Великокняжеским.

Де-Шимэ имел сегодня большой разговор обо мне с гр. Паниным, который совершенно откровенно высказался насчет Маркиза. Он прекрасно знает, так же, как Императрица, что именно Маркиз послал Рабазоми в посольский дом прежде чем я узнал об этом; что вернувшись домой в полночь, я уже застал его в своей комнате, и оставил ночевать только по приказанию Маркиза. Панин прибавил также что к нему, от имени Маркиза, приходил аббат Дефорж, который дал честное слово, что Рабазоми в посольстве нет, тогда как последний был там. Вот это то честное слово, сказал Панин, и было причиною того, что де-Корберона наказали вместо его патрона. «Не люблю я этого аббата, заметил Панин, и манеры его, и речи мне нравятся». Но против меня существуют другие обвинения. Этим летом, в Петербурге, какие-то путешествующие французы наделали грязных шалостей; Остерман получил от Императрицы приказание просить Маркиза принять против них строгие меры. Вот и меня замешали в эту историю, хотя ты, мой друг, видел из моего дневника что я в это время хворал лихорадкой, и никаких сношений с безобразниками иметь не мог.

Четверг, 30. – К брату.

Боже мой, как растут сплетни! Как оне распространяются, усиливаются, видоизменяются!

Нормандец рассказывал сегодня у Бемеров, что Императрица читала вчера нешифрованную депешу де-Верженна к маркизу, в которой он будто бы потешается над делом Рабазоми, и проч. [158] А де-Верженн, напротив того, в своей депеше, действительно нешифрованной, одобряет благоразумное поведение маркиза в этом деле и выражает убеждение, что оно не может повредить ему в глазах такой мудрой и просвещенной монархини, какова Императрица.

Я всегда думал, что дело Рабазоми не было настоящей причиной моего удаления от двора, а теперь, узнав в каком виде оно было представлено Императрице, я в этом окончательно убедился, и полагаю, что узнал настоящие мотивы моей опалы. Я тебе говорил о Пиктэ, прожившем здесь около тринадцати лет. У меня были с ним сношения, и когда Императрица его выслала, то я не мог отказать ему в рекомендательном письме к де-Верженну. Он, в свою очередь, тоже имел неблагоразумие письменно поблагодарить меня за прием, оказанный ему министром, да и сам министр написал мне по этому поводу нешифрованное письмо. Все это было прочтено и поставлено мне на счет. Ну, конечно, мой друг, они могли меня упрекать за такую переписку, но если бы я был здесь посланником, то и тогда старался бы пользоваться своими знакомствами на благо обеих стран. Таков, по моему, главный принцип политики: посланник не должен пользоваться своим знанием страны, в которую послан, к ее невыгоде, иначе он будет содействовать не сближению стран, а к усилению вражды между ними.

Мне приписывают еще другие проступки, в которых я уже решительно невиновен; таковы, например, сношения Сен-Поля и Пюнсегюра с Шампаньоло, у которой я, всего один раз, восемь месяцев тому назад, провел четверть часа, да и то против воли. Готов в этом поклясться чем угодно. Между тем, из намеков Нессельроде видно, что именно сношения с Шампаньоло являются главным против меня обвинением. Этим я, должно быть, обязан фальшивому доносу Ивана Чернышова, который, будучи низким, лживым и злым человеком, способен на все, а меня терпеть не может.

Пятница, 31. – К брату.

Шарлотта говорит, что Императрица дуется на генерала Бауэра 142, за то, что он намеревался перейти на французскую службу, как это выяснилось из нешифрованного ответа де-Верженна маркизу. Посылать такое письмо нешифрованным было, разумеется, весьма неблагоразумным поступком со стороны версальских канцелярий. Дочь Бауэра, фрейлина, тоже заслужила неблаговоление Императрицы тем, что привезя из Дармштадта письма к покойной великой княгине и не застав уже ее в живых, отправила эти письма обратно, вместо того, чтоб передать их Императрице.

Ты видишь, друг мой, как здесь относятся к свободе и чужим секретам. При такой форме правления это и не удивительно. Бауэры не хотят здесь оставаться и в текущем году уедут.

Суббота, 1 февраля. – К брату.

Сегодня я обедал по-русски, в полном смысле этого слова. Это был чисто военный обед у полковника Вяземского. Говорили о военном сословии и согласились, что в России оно не пользуется таким уважением как во Франции. Здешние офицеры не обладают корпоративным духом, потому что свободно могут переходить из одного полка в другой, что и мешает развитию прочных связей.

Молодой Нелединский, немножко подвыпивший, принялся горячо толковать о политике и морализировать. Жаль, что этот молодой человек начинает кутить. Он много читал, и голова у него хорошая, но он может погибнуть для родины и общества, если будет предаваться кутежам, даже и в них внося резонерство.

Дело мое не двигается. Спиридова говорит, что де-Шимэ значительно его подвинул; не знаю. Кстати о де-Шимэ; граф Панин, разговаривая с ним [159] о Лясси и о влиянии последнего на маркиза, сказал: «Если бы кто-нибудь собрался разрушить Империю, то не мог бы лучше приняться за это дело». А между тем не только Лясси был оракулом для нашего маркиза, но и Нормандец – тяжелый Нормандец – наследовал ему в этой роли 143. Они по два, по три часа несколько раз в неделю просиживают вместе; один только Бог знает, какую они там политику делают.

Воскресенье и понедельник, 2 и 3. – К брату.

Толки о моем деле продолжаются, но какие толки? Кн. Щербатов, например, рассказывает что я танцовал, на придворном балу, в военной форме. Да хоть бы и так! Что ж тут необыкновенного в стране, где не только все военные танцуют в мундирах, но и большинство иностранных посланников не носят другого костюма.

Затем де-Верженн ответил на вторую депешу по поводу моих отношений ко двору. Он ясно и категорически меня оправдывает, что дает мне возможность не бояться гнева моего правительства. Но Комбс говорит, что для Маркиза такой ответ не может считаться благоприятным. И он прав: Маркизу ответили на рапорт, написанный с целью самооправдания, обвиняющий Императрицу и ее министров в предубеждении. Будет ли здешний двор доволен такой постановкой вопроса? не захочет ли он оправдать свое поведение? Что касается меня, то мне обещают скорое окончание дела в мою пользу; говорят, Императрица обещала вернуть меня ко двору когда уедет Робазоми. По правде сказать – не ожидал чтобы мною так много занимались. Комбсу писали из Риги, что я уезжаю.

Вторник, 4. – К брату.

Наше положение здесь, мой друг, с каждым днем становится затруднительнее, потому что Маркиз подает поводы к толкам, весьма для него неблагоприятным, а это падает на всю нацию. Его вечные, таинственные совещания с бедным Нормандецом, возвеличивающие этого ничтожного поверенного в делах (чем он уже хвастается), никого, конечно, не пугают, но они дают повод смеяться над нами. Маркиз действует непоследовательно и неловко, является игрушкой в руках Ивана Чернышева и Лобковича, наконец стесняет решительно всех. А в домашних делах им руководит аббат Дефорж, пользующийся здесь дурной славою. Все идет к черту, а Маркиз только радуется. Де-Шимэ видит, что дело идет плохо, и сердится, но это ничему не помогает.

Принц де-Шимэ оригинальный человек. Если я до сих пор не очертил тебе его характера, так только потому, что это не легко. Не получив хорошего образования, и не обладая от природы стойким и цельным характером, он, вероятно, вырабатывал различные убеждения, противуположные наследственным предрассудкам и неподходящие к его положению, а кончил тем, что ничего стойкого и последовательного не выработал – в его-то годы, когда люди уже перестают меняться. С одной стороны, он очень высоко ставит свое происхожденье, а с другой, по привычке к придворной жизни, способен унижаться; резкий, в тех случаях когда не встречает препятствий своим мнениям, он становится мягким, когда не чувствует за собою силы поддержать их, или когда надеется выиграть променяв их на чужия. Не обладая большим самолюбием и не имея определенных целей, он постоянно колеблется между крайностями, смотря по влиянию окружающих обстоятельств. Многообразие форм, в которых он, таким образом, является, заставляет предполагать отсутствие у него и характера и ума; между тем он не глуп и не фальшив, а просто крайний эгоист, притом слепой. Непоследовательность и неопределенность его поведения заставляет иногда предполагать в нем отсутствие сердца и даже честности, а между тем он не жесток и не безчестен. [160] Исключительный эгоизм, заставляющий его все относить к самому себе, доводит его иногда до ребячества, делает мелочным и смешным. Прибавьте к этому отсутствию душевной твердости, слабость физическую, и вы не удивитесь, что принц де-Шимэ то является слишком высокомерным, то черезчур скромным; то очень доверчивым, то очень замкнутым; то подозрительным, то слепым – веселым, печальным, философом, мизантропом, беззаботным, скупым, ищущим удовольствий – одним словом самым непоследовательным, самым неуравновешенным, а потому, без сомнения, и самым несчастным человеком.

Вторник, 25. – К брату.

Я тебе часто говорил, мой друг, что любовь и дружба утешают меня в несчастии. Во главе моих здешних друзей стоят Бемеры, а за ними следуют Щербатовы, Головины и Нелединская. Я только и живу в их обществе, приятно удивленный постоянством русских в дружбе, и с своей стороны культивируя это постоянство.

В четверг 6-го я ездил, со Спиридовыми кататься на санях. Доехали мы до фарфорового завода, который я уже знаю. Нет там ничего особенно хорошего и замечательного. Фаянсовый завод лучше: там есть рисовальная школа, очень хорошо поставленная. Она учреждена для мужицких детей (petits moujiks), которые живут в очень чистеньких дортуарах, где у каждого своя постель (?). Рядом с дортуарами находится большой зал, в котором они едят, работают и разыгрывают пьесы – благодаря лишенному смысла Бецкому, театральная мания проникла всюду.

В воскресенье я обедал у тех же Спиридовых, а затем мы смотрели бега на санях, устраиваемые на Неве, в Галерной (Galernof) 144. На этих бегах всегда бывает много народа и оне довольно красивы.

В среду, 12-го (по здешнему 1-го), захворал Гарри. На другой день болезнь его усилилась. Я ужинал в этот день у Головиных и старая графиня гадала мне на картах, причем предсказала перемену к лучшему в моем положении. Кроме того она объявила что особа, которую я люблю, в свою очередь нежно меня любит; что проектам нашим, на счет брака, не суждено сбыться в близком будущем; что я, тем не менее, впоследствии буду счастлив; что скоро я узнаю новость, которая меня очень обрадует и удовлетворит; что этой радостью я буду обязан человеку, которого я мало знаю, но который мною очень интересуется и что, по окончании моего дела, этот человек уедет в Москву.

В воскресенье, 16-го, я ухаживал за Гарри, слабость которого меня очень беспокоила. Зубной врач, Дюбрейль, его друг, видимо начал отчаяваться, а Комбс, по своему обыкновению, ничего не говорил. Вошел Маркиз с саксонским посланником, бароном Сакеном. Я их встретил довольно холодно, особенно последнего, потому что не до них было. Погревшись немножко, Маркиз сказал: «Вы можете поблагодарить барона. Благодаря его дружеским стараниям, ваше дело благополучно кончилось – можете вернуться ко двору». Признаюсь, мой друг, я не был ни удивлен, ни обрадован этой новостью; даже не нашел подходящих выражений чтобы поблагодарить Сакена и обещал сделать это после. Сообщив мне, что опала снята через кн. Орлова, посетители удалились. А как только они вышли, то невозможность сообщить принесенную ими новость бедному Гарри, его тяжелое состояние, ожидание дурного исхода, до такой степени потрясли меня, что я разразился слезами. Комбс стал меня уговаривать; актер Дюгэ, бывший тут же, подумал, что мне приказано вернуться во Францию, и все мы повесили носы, вместо того чтобы радоваться. Должен отдать справедливость Маркизу – в этом случае он оказал мне услугу не ради блеска, а из дружбы. [161]

На другое утро Гарри стало лучше и у нас родилась надежда спасти его от страшной болезни, потому что у него была холера (cholera morbus).

В среду я должен был ужинать у Спиридовых, так как мать и две дочери собирались, на другой день, ехать в Москву. В десять часов вечера я вернулся посмотреть Гарри, обещав Спиридовым приехать завтра обедать и проститься с ними. Новость о моей реабилитации при дворе уже распространилась по городу; Спиридовы поздравили меня с такой простотой и наивностью, которая сохранилась только в провинции. Я был от нее в восторге. Особенно старшая Спиридова, которой, всего 16 лет, свежая как роза, наговорила мне любезностей и даже пропела в полголоса: «Какое счастье! Он прощен! Значит все мы прощены!.. И в особенности – я», добавила она шопотом. Ты понимаешь, мой друг, какое впечатление должны были произвести эти слова, сказанные молоденькой и хорошенькой девушкой потихоньку, на такого шалопая как твой брат! Я был тогда шалопаем в душе, мой друг, и стал бы им на деле, при случае... но... надо же быть нравственным.

Моей реабилитации недоставало однакож официального признания. Вечером я его получил, или, лучше сказать, получил Маркиз, в форме письма от Панина, уведомлявшего, что императрица дозволяет мне, попрежнему, бывать при дворе.

На утро я отправился благодарить Орлова, Панина, Остермана и проч. Благодарность была необходима, но я постарался сократить мою благодарность, потому что, в сущности, мне только отдали должное. Бемеры дали мне знать, что кн. Орлов говорил обо мне с генералом Бауэром, и очень меня хвалил за благоразумие и деликатность. Бауэр, именно, и посоветовал ехать благодарить его.

Воскресенье, 23, было для меня великим днем – я вновь появился при дворе, хотя ты понимаешь, мой друг, что это не особенно великая милость. Я туда приехал вместе с Маркизом, получил множество поклонов – это единственные комплименты, которые я допускал, так как всякий раз когда собирались меня поздравлять, я переставал слушать. Вышла императрица, я поцеловал ее руку как обыкновенно, без всякой аффектации. Она видимо избегала моих взглядов, для того ли чтобы меня не сконфузить или для того чтобы самой не сконфузиться. Я потом узнал от Сакена, которому много обязан в этом деле, что в первый раз, когда Орлов заговорил обо мне с императрицей, она молча отвернулась и заговорила с кем-то другим. Всякий другой, на месте Орлова, не стал бы настаивать и даже изменил бы, может быть свое собственное мнение, но князь, напротив того, стал смотреть на нее с холодным вниманием, и с той настойчивостью, которую разум имеет право употреблять против слабости.

Такая твердость заставила императрицу вновь к нему обратиться, причем он вернулся к прежнему разговору и заставил ее сказать наконец: «Ну, пусть он вернется ко двору; теперь все забыто». А между тем она писала к Панину, спрашивая, не компрометирует ли ее такая снисходительность. Министр отвечал, что напротив, эта снисходительность сделает ей честь. Таким образом, дело мое благополучно кончилось 145.

Эту черту в характере кн. Орлова, тебе полезно знать, мой друг. Он откровенен, прямодушен, честен и обладает твердой волей. Если бы он обладал государственными знаниями, да постоянством, которое необходимо для общественного деятеля, так это был бы великий государственный человек, он спас бы Россию.

Вчера утром, мой друг, в 9 часов, я отправился к кн. Орлову. Он живет в огромном доме, на Мойке (Mocka), где и я живу. Кабинет князя был полон людьми, ожидающими его выхода. Это был настоящий двор, о котором у нас, в европейских странах, не имеют понятия. Наши министры и даже принцы крови [162] принимают вполне одетые, и относятся к публике с уважением. А здесь азиатские нравы оставили еще за собою деспотическую небрежность, вследствие которой высокопоставленные люди обращаются с публикой довольно нахально. Князь вышел к нам из своей комнаты в халате, с растрепанными волосами и с длинной трубкой во рту. Все стали подходить и раскланиваться. Когда пришла моя очередь, то я сказал, что несколько раз уже заезжал к нему, но не заставал. Князь не дал мне договорить, взял за руку и сказал, что очень рад был исполнить мое желание и вперед просит пользоваться его услугами. Затем он сел в кресло, велел парикмахеру делать папильотки, а сам продолжал курить и разговаривать. Со мной он, однакож, говорил не долго. Спросив о некоторых общих знакомых, он приказал показать мне свою картинную галерею. Когда я проходил через толпу, все меня приветствовали – такую власть над людьми имеет фавор сильного человека! Осмотрев картины, среди которых есть хорошие, преимущественно фламандской школы, я вернулся опять к князю, простился с ним, и ушел очень довольный своим визитом. Орлов, в тот же вечер, уехал в Москву. Говорят, что он уже женат на своей кузине, Зиновьевой, и едет мириться с ее родителями.

Ужинал у Голициных, где Матюшкина рассказала мне в чем состоят оскорбления, нанесенные Андреем Разумовским Нелединской. Ты знаешь, что несмотря на свою связь с нею, он ухаживал за всеми женщинами, даже в ее присутствии. В день отъезда из Петербурга, он, вместе с Матюшкиной, ужинал у Нелединской. За ужином последняя плакала, а он ел за троих и требовал, чтобы Матюшкина ехала провожать его до Екатерингофа, а когда та стала отговариваться, то он заявил, что поедет один, что он ни в ком не нуждается. Бедная Нелединская уже сама стала упрашивать Матюшкину ехать, чтобы и самой как-нибудь за ними увязаться. Наконец, выехали; Андрей не захотел в карете сесть рядом с Нелединской, а сел против Матюшкиной, которая попросила только довезти ее до дому. Перед тем как ей выходить, Разумовский залился слезами, стал целовать ее руки и говорить, что только с нею ему жаль расстаться, только она привязывает его к Петербургу, и проч. Можешь себе представить положение бедной Нелединской! Она его проводила, однако, до Екатерингофа. Признаюсь, я никогда не мог понять поведения Андрея в качестве любовника и волокиты: в первой роли ему не хватает порядочности, а во второй – ловкости. Но его ослепляет тщеславие, которое, я полагаю, служит главным двигателем его поступков. Надо надеяться, что годы, а также хорошее сердце, в которое я не перестаю верить, исправят его со временем и возвратят к естественности.

Пятница, 28. – К брату.

Обедал у Лобковича. Говорили о его заместителе, Каунице. «Это – фат», сказал мне, на ухо, сидевший рядом со мной Нессельроде; «он будет делать все глупости, какие ему прикажут». Потом я был у Бемеров, у Остермана, и наконец на придворном маскараде, где очень скучал.

Понедельник, 3 марта. – К брату.

Давно не видал ни Щербатовых, ни Спиридовых, а сегодня обедал у последних. Молодая Спиридова показывала мне свои рисунки, которые очень недурны, если только действительно она их сама рисовала. Опять мне говорили об истории Брюля и Дугни, об их проектированной и несостоявшейся свадьбе. Спиридова видела дядю молодой девушки, который говорит, что Брюль приходил к нему и плакался на невозможность в данную минуту жениться на его племяннице, причем заявил, что готов сделать для нее все, чего можно ждать от него. Не понимаю я этой истории.

Вторник, 4. – К брату.

Сегодня обедал у Щербатова, с Архаровым, московским [163] полициймейстером. Его приезд сюда вызывает толки. Некоторые уверяют, что он будет любовником Императрицы.

Барон Строгонов, которого вы нам, шесть месяцев тому назад, прислали из Парижа, расшиб себе голову, при падении, и умер. Это был человек, по меньшей мере, бесполезный.

Пятница, 7. – К брату.

Сегодня писал к де-Верженну, мой друг, в ответ на его письмо, в котором он говорит о моих сношениях с Рабазоми. Я отвечал, что таковых никогда не было.

Был на придворном маскараде. Масса народу собралась, чтобы посмотреть испанскую кадриль из двенадцати пар, с великим князем и его женой во главе. Все были одеты в белое и голубое. Ничего особенного однакож; мне этот маскарад не понравился: стеснение и манерность, царствующие при Дворе, отняли у него всю прелесть. С полчаса пробыли мы у фрейлины Бауэр, помещение которой, по меблировке, напоминает квартиру уличной девицы – главным образом диваны и альковы. В половине первого я уехал.

Суббота, 12 апреля. – К брату.

Пишу тебе два слова, мой друг, только для того, чтоб уведомить о нашем переезде в другой дом. Завтра мы уже будем ночевать на Галерной, где у меня прекрасная квартира, которую я тебе потом опишу. Точно также скажу тебе тогда, почему молчал с 7 марта, а пока – прощай.

Воскресенье, 13. – К брату.

Я тебе обещал сказать, почему не писал целых пять недель. Сначала помешала карнавальная суета, а потом – нездоровье. Я простудился, а здесь ведь все болезни происходят от простуды.

Дело в том, что на первой неделе я катался с ледяных гор (partie de glisser) в Галерной гавани (Galler haven). Это – маленький городок в 3 верстах от Петербурга. Мы были на даче Ивана Чернышова, на дворе которой устроены прекрасные горы (glissoire?). Совершенно новое ощущение! Сначала быстрота движения пугает, а потом начинает нравиться. Стоял большой мороз; я был в шубе, да еще согрелся от движения, а потом должно быть и простудился. Дня через два начались боли во всем теле, с лихорадкою, а потом страшный кашель, который и теперь продолжается. Прощай, мой друг, ложусь спать впервые на новой квартире.

Понедельник, 14. – К брату.

Прекрасно выспался, но проснувшись подумал, что нахожусь в Англии. Для того, чтобы ты мог понять как это случилось, опишу тебе мою келью. Она состоит из четырех комнат, из коих самую большую, в три окна, я отдал Гарри; рядом с нею находится моя спальня, в одно окно, выходящее на двор; перед спальней – небольшая приемная, из которой, через коридорчик, заставленный шкафами, я прохожу в свой кабинет, имеющий два окна на Неву – наш дом стоит на Галерной набережной. Так вот, из окон кабинета, я вижу почти одних только англичан, так как в нашем квартале живут преимущественно английские купцы.

Пятница, 18. – К брату.

На этих днях здесь окончился оринальный процесс: умер некий граф Ефимовский, вдовец, имеющий двух дочерей, из коих одна замужем за гр. Минихом, а другая – фрейлина. Все его состояние перешло, по наследству, к этим дочерям. Между тем, месяцев через шесть после его смерти одна бывшая его любовница, крестьянка освобожденная дочерьми, начала против них процесс, доказывая что была замужем за покойным и имеет от него законного сына. Она выиграла этот процесс и завладела состоянием Ефимовского. Императрица которой делали представления по этому поводу, ничего не хочет слышать.

Суббота, 19. – К брату.

Поездка Гарри решена, мой друг, и я думаю, что она скоро состоится. Я [164] сказал Маркизу что хочу послать де-Верженну подробную записку о положении России, и что я ему эту записку покажу. «Вы можете мне ее и не показывать, но хорошо сделаете, если напишете», отвечал он. Я хочу дать общий очерк нравственных и материальных рессурсов Российской Империи. Недостаточно обладать богатствами да солдатами, нужно еще иметь государственных людей, нужна национальная связь для того чтобы науки, искусства и добродетели процветали в стране. Прежде чем пустить в ход машину, нужно подумать о принципах, которые бы ею двигали. В центре Империи, мой друг, я вижу Монархиню, женщину, стоящую выше своего пола, но ниже своей репутации; а вокруг нее толпятся слабые, низкопоклонные и лишенные гениальности министры, да рабский народ, не обладающий ни энергией, ни характером. В результате – великие проекты и плохие планы для их выполнения. Заглядывая в будущее, я вижу Наследника престола, человека слабого, безхарактерного, лишенного той высоты душевной и того жара, которые обусловливают сильную страсть и крупные таланты. Поверхностный ум при сильно развитом самолюбии заставит его в качестве монарха плохо выбирать людей, точно также как и теперь он плохо выбирает лиц, облекаемых его доверием, да из кого же ему и выбрать способных, просвещенных министров? Ленивая, необразованная, тщеславная молодежь не обещает дать ему со временем толковых и надежных подданных. Несколько ярких проблесков ума, некоторые поверхностные знания в современном русском обществе могут броситься в глаза иностранцу, при первом взгляде на это общество, но при внимательном наблюдении в нем нельзя увидеть ни силы, ни гениальности, ни энергичных и определенных вкусов, никаких решительных действий, даже ничего постоянного и последовательного. Это – люди, которые, по словам Несельроде, носят прекрасные манжеты, но не имеют рубашек. Если вы будете искать в науках и художестве тех черт, которых недостает им в политической и общественной жизни, то и там ничего не найдете. Есть у них академии, но нет ученых, есть фабрики, но нет выдающихся фабрикантов. Вот что представляет собою, мой друг, эта блестящая, по газетным отзывам, нация, если заглянуть в ее сущность. Она бедна цивилизацией, но богата – конечно богата! – рессурсами: народонаселением, качеством почвы, рудами и проч. Если бы она не старалась казаться старше чем она есть, если бы не допускала необузданной роскоши, которая погубит ее тем вернее что предметов этой роскоши она сама не производит, то богатство послужило бы ей на пользу; а продолжая как начала она неминуемо должна сделаться данницей иностранных государств.

Вот об этом я и хочу написать де-Верженну, чтобы доказать ему, что не ограничиваюсь наблюдением только тех лиц, которые меня окружают, а начинаю глубоко понимать страну, с которой мне придется иметь дело, если обстоятельства поставят меня во главе посольства.

Понедельник, 28. – К брату.

Сегодня мы были на большом торжестве во Дворце. В ночь с субботы на Пасхальное воскресенье, в дворцовой церкви, совершается богослужение, а потому в это Воскресенье выхода не бывает. Но за то сегодня мы целовали руку Императрицы и Великой Княгини. Эта продолжительная церемония не исцелила моей простуды, так что я вернулся домой с сильной головной болью. Новых назначений не было, но их ждут в будущую пятницу, в день рождения Ее Величества.

Расскажу тебе гениальную мысль Бецкого. Кто-то сожалел о том, что у великой княгини до сих пор нет детей, и приписывал это слишком горячему ее темпераменту, так как вообще пылкие женщины начинают родить лишь тогда, когда похолодеют немножко. Великий Бецкий, самым серьезным образом, тотчас же предложил непогрешимое средство против временного бесплодия великокняжеской четы: облить их холодной водою в самую горячую минуту. Ты примешь это за глупую шутку старого развратника, но [165] если бы ты знал этого человека как я его знаю, то увидал бы, что это одна из черт его гениальности. И вот такой-то человек стоит во главе воспитательных учреждений России, заведует образованием юношества обоих полов, проводит ежедневно два часа в самом близком общении с Императрицей, так как состоит при ней чтецом!

С часу на час ждем вскрытия Невы. Запоздание его причиняет большие бедствия жителям столицы, потому что, несмотря на страшную опасность перехода по льду в это время, беспрестанно находятся люди, готовые пренебречь этой опасностью во имя веры в Николая Чудотворца, во имя которого и тонут беспрестанно. Я спросил: почему же не расставят сторожей по берегам реки, мне ответили, что это средство уже испробовано, но оно только увеличило число несчастий, так как простой народ, стараясь обмануть сторожей, переходит в самых опасных местах. Меня это не убедило; я думаю, что хорошей охраной и штрафами можно спасти очень многих от гибели. Да наконец нельзя ли завести какие-нибудь сети для спасения погибающих? Должно быть все эти средства слишком просты и принесут только невинную пользу, а мы хотим блеска, шума, славы: надо помнить, что мы живем в России и нами правит женщина!

Вторник, 29. – К брату.

Весна вносит некоторые изменения в состав нашего общества: уезжает кн. Лобкович, который будет заменен Кауницем; уезжает Сольмс, но только в отпуск. Лясси вернется только через три недели; нам его очень недостает для ремонта дипломатического корпуса. Ты, должно быть, видел его в Париже, говорят, он там был хорошо принят. Не знаю, говорил ли он обо мне с де-Верженном, но надеюсь на это, так как они были знакомы еще в Швеции 146. Думаю, что могу узнать от него что-нибудь относительно настроения министра на мой счет.

Говорят, Нолькен будет отозван в июне; отъезд его не произведет особого впечатления, так как ни он, ни жена его никакой роли в обществе не играли, хотя м-м Нолькен и молода, и очень хороша. Один русский, на ужине у Голициных, сравнил ее со статуей Пигмалиона, до оживления.

При Дворе нового ничего нет. На будущей неделе Императрица едет в Царское Село, и не будет показываться в публике до июня, то есть до переезда в Петергоф. Слухи о войне продолжаются; артиллерию перевозят отсюда в Киев, а из Киева не знаю куда-то на берега Черного Моря. Думают, что в конце концов произойдет открытый разрыв с турками, чего очень желает Австрийский Император, но о нем вам лучше знать, так как он теперь в Париже 147.

Среда, 30. – К брату.

Наконец, Нева вчера в 3 часа дня, разошлась. Комендант крепости, стоящий на том берегу, тотчас спустил шлюпку и отправился донести об этом Императрице. Во все время его переезда с крепости стреляли из пушек, а комендант получил, говорят, тысячу рублей.

Обедал я, с принцем де-Шимэ, у себя в кабинете, чтобы любоваться рекою. Несчастный принц постоянно хворает и вот уже пятьдесят девять дней как не выходит на воздух. Ему уже надоело лечиться; собирается ехать в Карлсбад, куда его посылают врачи, а оттуда тоже на воды, в окрестности Неаполя.

Ты знаешь, мой друг, что я рекомендовал ему секретаря, некоего Кюсси де-Маратрэ, но он им недоволен и с собою не возьмет. Маркиз желал бы навязать ему Сен-Поля, от которого старается почему-то отделаться. Он говорит мне по поводу разговоров относительно связи Сен-Поля с [166] Шампаньало, но мне кажется, что разговоры эти уже прекратились. Я думаю, что маркиз просто не любил Сен-Поля за его лень, неаккуратность и черезчур свободные манеры. Надеюсь, что он не возьмет себе другого секретаря, если прогонит Сен-Поля – скупость тому помешает.

Воскресенье, 1 июня. – К брату.

Вот уже месяц как я тебе ничего не писал, мой друг, и ты можешь упрекать меня в лености; но если бы ты знал, сколько, за этот месяц, совершилось интересных происшествий, как мало у меня оставалось времени на размышление, и в каком возбужденном состоянии я находился, то ты бы меня извинил. Я тебе расскажу все по порядку, и тогда ты увидишь насколько я виноват.

В пятницу, 2-го мая по нашему стилю, или 21 апр. по старому, при Дворе было празднество по поводу рождения Императрицы. Ей исполнилось 48 лет. Приложившись к ее руке, мы, согласно этикету, отправились поздравлять великого князя. Я ушел из Дворца одним из первых, и поехал к Бемерам. Мы с моей милой Шарлоттой покойно разговаривали, когда вошла старшая ее сестра, Каролина, и с испуганным видом сообщила, что согласно письму, которое она держала в руках, старик Бемер захворал во Дворце. Это меня удивило, так как я сам видел как он там читал газету, сидя у камина, в ожидании выхода Императрицы. Вся семья, конечно, перепугалась. Но испуг и горе несчастных женщин еще более усилилось, когда отца семьи привезли в карете, поддерживаемого солдатами. Сначала все сочли его мертвым, но я, выбежав на двор, тотчас же убедился, что он жив, а только поражен апоплексическим ударом, заставившим его упасть в одной из зал Дворца. Мы перенесли несчастного старика в его спальню. Он вообще был очень тяжел, толст и апоплексический удар угрожал ему уже давно. Но момент его перенесения был прямо ужасен; я никогда не видывал такой тяжелой, трогательной сцены: четыре женщины, в страшном горе, с плачем и рыданиями бегали по комнатам до тех пор пока больной не был уложен на кровать, когда все столпились вокруг него, стараясь так или иначе уменьшить его страдания.

Беда, однакож, оказалась далеко не так велика: старик мог говорить и сохранил свои умственные способности. Приехал Хюттель, а я, будучи приглашен на торжественный обед к вице-канцлеру, должен был уехать, так как уже пробило два часа. В четыре я опять вернулся к моим друзьям; старику пустили кровь, он чувствовал себя лучше и сидел в креслах, только правая рука оказалась порализованной, но он уже несколько времени перед тем чувствовал в ней тяжесть.

На другой день, у бедного Бемера, удар повторился, и даже с эпилептическими явлениями. С этого дня положение его стало серьезным; надежда на полное поправление исчезла, и все заставляло опасаться смерти или чего-нибудь еще хуже. Периоды кажущегося улучшения делали положение бедных женщин еще более печальным, возбуждая в них бесплодную надежу. Вечером, в понедельник, однакоже, они убедились, что дело непоправимо. Я просидел с ними до часу ночи. Все четыре были в страшном горе. Предполагая, что больной не переживет ночи, и боясь тяжелого влияния последних его минут на семью, я пошел к Хюттелю и пробыл у него до трех часов, беспрестанно посылая к Бемерам справляться о положении больного. Так как все пока обстояло сравнительно благополучно, то в 3 часа я уехал домой, где до 6 часов писал, а потом заснул на софе. Проснувшись через полчаса, я опять отправился к Бемерам и застал их в надежде на улучшение. Несмотря на страшную усталость, оне не хотели прилечь. Только в среду, в 7 часов вечера, эта трагедия кончилась, как я и ожидал, смертью старика Бемера. Я сделал, что мог, чтобы помешать им быть свидетельницами этой смерти, так как для больного это было не нужно – он задолго до того потерял сознание. [167]

Похоронили Бемера в субботу, и я присутствовал при отпевании в протестантской церкви на Невском проспекте. Покойному было 54 года; вся семья жила его трудом – Бемеры не богаты. Он получал в Берлине 6000 германских экю за свой труд, испытанную честность и редкое знание дела. Императрица пригласила его работать над своим кодексом, и он приехал в Россию только после вопиющей несправедливости, испытанной в Берлине. Здесь он был вице-президентом юстиц-коллегии и получал две с чем-то тысячи рублей. Смерть его лишила семью всякого дохода, да еще остались кое-какие долги. Я, вместе с другими друзьями, помог им устроить дела: составил просьбу к Императрице и проч. Ее Величество приняла просьбу очень милостиво, но до сих пор ничего еще для семьи Бемеров не сделала, так что я начинаю за них бояться. Здесь ведь немного делают из чистой гуманности по требованию сердца, а все больше из-за тщеславия.

Связь Нелединской с Репниным кончилась. Нелединская променяла князя на Льва Разумовского, брата Андрея, и хорошо сделала, так как первому сорок с чем-то лет, а последнему – двадцать. Никаких колебаний быть не могло.

Отъезд Гарри задержался из-за противного ветра. Он уехал отсюда в Кронштадт еще 22 мая. Принц де-Шимэ – самый необыкновенный человек – сначала влюбился в моего лакея и хотел завести такого же, а при отъезде Гарри горько жаловался на то, что он избаловал всю прислугу. Этот бедный принц совсем не имеет характера, всеми недоволен и претендует на какую-то особенную философию, которою не обладает. Он очень любит роль опекуна молоденьких актрис, которую играл в Париже и хотел играть здесь, но без успеха. Есть у нас одна актриса, некая Мишлэ, с которою Лев Разумовский был в связи. Как только узнал об этом де-Шимэ, так написал ей письмо, предлагая свои услуги и прося это письмо сжечь; а она отослала его к Разумовскому. Затем де-Шимэ отправился к Мишлэ сам, но не с тем, чтобы ее видеть, а, чтобы только поговорить с горничной, которую засыпал вопросами. Вообще он дает много пищи сплетням в этом городе, где иностранцев не щадят; уедет он отсюда пробыв слишком долго для того, чтобы оставить по себе хорошие воспоминания. Я узнал, что он долго выпрашивал себе Мангеймскую ленту, которую носит, и даже поссорился из-за этого с женой, упрекавшей его за мелкое тщеславие. А между тем он делает вид, что не придает ордену никакого значения, и принял его лишь потому, что не мог отказаться.

Граф Лясси уже пятнадцать дней как приехал, но он не привез мне ни одного письма от моей семьи, хотя отец и обещал прислать с ним многое.

На этих днях мне показывали портреты, писанные одним русским, Мятлевым (Miatelef). Недурно для русского. Этот Мятлев не глупый молодой человек. Мне говорили, что он фальшив, и этому можно поверить судя по его поступку с ген. Мелиссино, которого Мятлев старался поссорить с Кошелевым, лучшим его другом, потому только, что приревновал, так сказать, Мелиссино к последнему. Кошелев, между прочим, очень хорошо себя вел в этой истории и выказал прямоту характера, которая внушила мне уважение к нему.

Князь Потемкин собирается учредить в Петербурге и других городах школы для солдатских детей (corps des cadets), подготовляющие образованных унтер-офицеров, которых так не достает русской армии. Это очень хорошая мысль, так как русские солдаты не умеют ни читать, ни писать. Осуществить ее поручено генералу Мелиссино и я постараюсь добыть у него письменное ее изложение. Точно тоже хотел устроить и для казаков. Я хочу собрать все постановления Екатерины II.

В июне сюда приедет, на четырнадцать дней, Шведский король, и будет называться графом Готландским.

С неделю тому назад к нам прибыл некий шевалье де-Тейссоньер, человек очень достойный, [168] рекомендованный де-Кастри 148, де-Бретейлем и другими, которые об нем хорошо отзываются. Этот человек, капитан в отставке, в 1774 г. путешествует пешком. Он прошел всю Германию, намеревается обойдти север, а затем вернется во Францию и вновь поступит на службу 149. Был он и в Америке. Он не глуп и хороший наблюдатель, как кажется. Мне очень нравится ответ, который был им дан одному прусскому офицеру. Присутствуя на параде прусских войск, он на все вопросы об их эволюциях отвечал: «Очень хорошо!» Один офицер, подъехав к нему верхом (Тейссоньер стоял в толпе), насмешливо спросил: «Так вы, сударь, находите, что наши полки маршируют хорошо?» – «Да, очень хорошо» – «не так, как вы маршировали при Россбахе?» – «Да, не так, потому, что мы тогда маршировали так же, как вы, при Франкфурте-на-Одере». Этим ответом разговор покончился.

Кн. Лобкович уехал. Ждем гр. Кауница, который должен его заместить. Гаррис (Harris) 150 тоже должен скоро приехать; говорят, он очень милый человек.

У маркиза опять началась лихорадка. В Петербурге вообще много больных и особенно скарлатиной.

В среду, 28-го, я очень боялся за Гарри, так как в 10 часов вечера разразилась сильная буря, с громом и молнией. Не знаю, в каком месте моря находится теперь мой камердинер; не знаю даже в какой день он выехал из Кронштадта. Впрочем, один приезжий из этого города сообщил мне вчера, что там урагана не было.

Понедельник, 2. – К брату.

Предстоящее прибытие Шведского короля производит впечатление. Говорят, к нему назначили двух камергеров, и проч. А между тем он путешествует инкогнито. Императрица не очень довольна его визитом, так как это влечет за собою расходы, а наша старушка становится скуповата.

Вчера пришел в Петербург голландский, трехмачтовый корабль. Так как он является сюда впервые, то салютовал Адмиралтейству четырьмя выстрелами; ему отвечали тремя, а он потом отблагодарил еще одним.

Говорят о свадьбе княжны Трубецкой с молодым ливонцем, графом Менгденом (Mingden).

Ужинал у Щербатовых, говорили о морских приготовлениях в Кронштадте. Одни думают что это делается в честь приезда Шведского короля, а другие – что флот будет отправлен в Архипелаг.

Вторник, 3. – К брату.

Ездили гулять на Каменный остров – очаровательное местечко, принадлежащее великому князю. Он там выстроил, в лесу, большой танцовальный зал с несколькими другими комнатами. Зал этот с большим вкусом убран пальмовыми деревьями, расставленными вдоль стен в разных кадках. По концам зала – четыре маленьких камина, с зеркалами. Вообще все очень красиво. Проведя там время очень приятно, мы вернулись, вечером, на шлюпке так же как и приехали.

Среда, 4. – К брату.

Я говорил тебе о семи военных кораблях, приготовляемых к плаванию; их будет всего шестнадцать, да четыре фрегата, да гильот с бомбами. Но это все ничего не значит – дело идет о простых эволюциях, как в прошлом году.

Спектакли наши отложены, не знаю, что из них выйдет. Нелединская нездорова, я ее вчера видел. Она меня [169] упрекает за то, что я постоянно бываю у Бемеров, но ведь это мне не мешает посещать и моих русских друзей. Обедал у Спиридовых, они завтра выезжают на дачу.

Бедная Протасова, фрейлина императрицы 151, сошла с ума. Во всяком случае она страдает меланхолией. Некоторые думают, что это от любви к Орлову и ревности к Зиновьевой, на которой он женился.

Четверг, 5. – К брату.

Обедал сегодня вдвоем с маркизом. Здоровье его плохо и силы не возвращаются. После обеда был у Панина, у Ивана Чернышева и у баронессы Нолькен, которая, недавно, во второй раз выкинула. Затем я ездил гулять в Екатерингоф и ужинал у Голициных. Матюшкина была очень мила и красива; я сидел рядом с нею и мы много говорили. Она дала мне понять, что может быть выйдет замуж, но продолжает любить Мальтища и другого любовника себе не возьмет. Они уже давно любят друг друга; Матюшкина отказала многим женихам по этому поводу и думала даже оставаться в девицах до тех пор пока ее не отдадут за Мальтища. Родители, однакож, запретили ей и думать о нем; поэтому она хочет выйти замуж, для того чтобы потом жить с Мальтищем.

Понедельник, 9. – К брату.

Маркиз серьезно болен. Не успев избавиться от лихорадки, он вышел слишком рано, схватил колики, ему пустили кровь, но лихорадка вернулась и если она продолжится, то может выйти плохо. К счастию, его лечит превосходный доктор, англичанин Роджерсон, врач императрицы. В городе говорят что у маркиза гангрена в желудке; это одна из сплетен, которыми так богат Петербург.

Вернувшись, от Бемеров домой я застал у себя Комбса. Он мне рассказал очень забавную историю, которая может показаться невозможной для тех, кто не знает этой страны. Я не говорил тебе что в тот день, когда мы ездили на Каменный остров, императрица обедала на Невских островах (iles de Neroski), у Потемкина, в палатке, устроенной по казачьи. Этот фаворит, который теперь сильнее чем когда-либо и играет роль, подобную той, которую играла Помпадур в конце своей жизни, представил Ее Величеству некоего Зорича (Zoritz), гусарского майора, которого сделали подполковником и инспектором легкой кавалерии. Этот новый фаворит обедал тут же. Говорят, он получит 1800 душ крестьян за свой первый опыт! После обеда Потемкин, стоя на коленях, пил за здоровье императрицы. После обеда она, в более веселом расположении духа (говорят, что старушка подвыпила) отправилась на Фарфоровый завод. А там, в это время, в одной из мастерских был новоприбывший француз, который не успел еще представить императрице своих рабочих и потому спрятался от нее в какую-то комнату, из которой, сквозь раскрывшую дверь, видел Ее Величество и слышал следующий разговор. Какой-то князь, судя по описанию – Репнин, взял неуспевший еще затвердеть сосуд, сплющил его в руках, чтобы сделать отверстие овальным, поднес к императрице, в присутствии фрейлин и спросил: «на что это похоже?» Императрица сейчас же ответила: «на три вещи: на ночной горшок, на колпак и на 24.99.330.30.50.11.60.30 152». Затем повернувшись она прибавила потише но все же довольно внятно: «76.60.300.81.68.66.95.99». Французский рабочий, отделывавший сосуд, взял его обратно и спросил как с ним поступить. «Как прикажете, Ваше Величество?» – спросил тот же князь. «Ну – отвечала императрица – раз он сделал 300.30.5.11.60.30, то остается только сделать 300.30.18.64.81». Все расхохотались, но, конечно, не привели этого в исполнение. Француз, [170] слышавший разговор, передал его Комбсу, а Комбс – мне. Не знаю посоветовал ли ему Комбс держать язык за зубами, но желаю чтобы так было, а то ведь немудрено и в Сибирь прогуляться. Я тебе рассказываю эту историю по секрету, в своем дневнике, который ты прочтешь только вместе со мною.

Четверг, 12. – К брату.

Сегодня был у меня барон Гейкинг. Он поступил на русскую службу, майором 1 Кирасирского полка. Этим путем он думает вознаградить себя за лишение старосты в Курляндии. Он хочет, между прочим, заняться торговлей и удовлетворить свою любознательность путешествиями. Если это не удастся, то он выпросит себе назначение каноником в Германии, где и будет жить на покое, развиваясь и работая для своего образования. Проект очень похвальный; я его одобрил. Затем я прочел Гейкингу некоторые места из моего дневника, которые так ему понравились, что он сам теперь хочет писать дневник. Уезжая в свой полк, он обещал сообщить мне заметки о Польше. Гейкинг не глуп, многое знает и я очень буду рад вступить с ним в сношения.

Шведского короля ждут сегодня или завтра.

Пятница, 13. – К брату.

Маркиз продолжает хворать. По вечерам у него лихорадка, хотя и не очень сильная, но все-таки изнурительная. Он худеет и бледнеет.

Шведский король прислал курьера уведомить, что противный ветер задерживает его прибытие.

Обедал у Бемеров и встретил там итальянца, маркиза Кавалькадо, который был русским поверенным на Мальте. Этот сорокалетний человек кажется очень порядочным и разумным. Как и у всех итальянцев, у него страсть к картинам; он даже сюда привез одну, не с собою, так как не хотел подвергать ее риску морского путешествия, а сухим путем. Один купец давал ему за нее тысячу дукатов, а король прусский – даже 2.000 германских пистолей, то есть 40.000 франков, а Кавалькадо все-таки не продал. Ни климата, ни общества, ни женщин Мальты он не хвалит.

Суббота, 14. – К брату.

Утро прошло у меня с пользой, мой друг, так как мне выпал случай оказать услугу хорошему человеку и я, может быть, успею в этом.

В течение последних двух месяцев моего пребывания в Париже, меня осаждали просьбами лица, имеющие какие-нибудь дела в России. По приезде в Петербург, я поручил работу об этих делах нашему консулу, Лессепсу. Консул, весьма глупый человек, ничего по ним не сделал, и я, после многих бесплодных хлопот, в виду плохой репутации французов, должен был оставить эти дела без всякого движения. Случай привел ко мне одного актера, некоего Добекура. У этого Добекура есть старый процесс с Дэмарэ, которого я знаю за негодяя; он даже бежал отсюда, будучи подозреваем в подделке таможенной печати. Между тем Добекур – друг Перро, и принес мне письмо от него. Я выслушал его дело, вполне справедливое, и обещал помочь.

Между прочим, Добекур рассказал мне о жестокостях и гадостях, совершаемых директором театра, Елагиным, который, с прирожденной глупостью и злостью, соединяет слепое отвращение к французам, проявляющееся всякого рода несправедливостями, что и служит помехой к улучшению здешней, никуда негодной, французской труппы. Этот Елагин не имеет никакого понятия о деле, а между тем во все вмешивается. Императрица ясно видит его неспособность и хотела дать ему другое место, но он упросил Ее Величество оставить его директором театра, так как очень любит это дело. Удивительно, мой друг, до какой степени Императрица подчиняется капризам этого человека! Был здесь французский актер, Дельпи, прекрасно игравший лакеев и очень нравившийся Государыне. Елагин, не испросив ее разрешения, прогоняет этого [171] актера; месяца два спустя, Императрица справляется об нем и остается очень недовольна самоуправством Елагина, а все-таки не решается сменить его, да и никогда не решится. Я подозреваю, что доверие к нему опирается на 14. 24. 11. 200. 300. 66. 68. 66. 38. 24. 80. 66.

Обедал у Бильо, чтобы поговорить об одном деле, но должно быть придется побывать у нее еще раз по тому же делу. Состоит оно вот в чем: есть здесь француз Готье, очень хороший человек, перенесший много бедствий, и между прочим пожар трактира, который он держал на Каменном Острове. Этот Готье собирался вернуться во Францию, чтобы занять место метрдотеля при аббате де-Бурбонэ, но Бильо помешала, обещав устроить его здесь. И действительно, она успела собрать в его пользу, между русскими, пятьсот рублей. Теперь она поручила мне вытянуть сколько-нибудь у Маркиза; но ты знаешь, мой друг, что это дело не легкое. Я попробовал взяться за де-Шимэ, с которым все можно сделать подстрекая его тщеславие. Он просил сказать ему когда придет Готье; из этого я заключаю, что он что-нибудь сделает.

Г-жа Рибас больна, вследствие трудных родов. А иные говорят, что у нее была жестокая сцена с братом, по поводу их матери. Эту историю приходится начать издалека.

Происхождение г-жи Рибас всем здесь известно, хотя одни думают, что она дочь Бецкого, другие – что она его любовница, и это последнее вероятнее. Хотя легко может быть, что она имеет право на оба эти почетные титула: в России все возможно, и Бецкий не лучше других. Факт тот, что отцом г-жи Рибас слывет казак, женившийся на бедной француженке, дочерью которой и является Анастасия, которая сама уже теперь не молода. Два года спустя после свадьбы чета ее родителей поступила на службу к Бецкому, отец – конюхом, а мать – служанкой. Анастасия родилась и воспитывалась в его доме. Воспитание ей было дано не соответствующее положению. Закончилось оно в Париже, под руководством м-ель Клэрон, причем воспитанница набралась резкого, решительного, даже рыночного тона, который многими считается доказательством ума, а мне всегда казался очень дурным. По возвращении в Россию Бецкий поместил ее камеристкой к Ее Величеству, где она пользовалась таким доверием, какое только может быть оказано горничной. Бецкий, заменивший ей отца, и которому она, по словам многих, заменяла нечто другое чем дочь, очень за нею ухаживал уже в виду того, что через нее можно было влиять на Императрицу. Сама Настя предпочитала слыть незаконной дочерью незаконного сына, и отказывалась от родства с бедным конюхом и его женой, служанкой. Рибас, смесь итальянца, испанца и ирландца, хитрый, фальшивый, самолюбивый, беспринципный и ничем не стесняющийся, стал низкопоклонничать перед Бецким, доставившим ему место в Кадетском корпусе (где он завел карточную игру, шпионство и содомию), и начал ухаживать за Настей, думая что за ней будет много приданого. Будучи молод и довольно красив, он без особого труда покорил сердце горничной Императрицы, тем более что они сходились по наклонностям, характеру и стремлению обобрать Бецкого. Но их тщеславие возмущалось тем, что мать одной и теща другого состояла на положении служанки в том самом доме, где они являлись хозяевами. Так как муж матери г-жи Рибас давно умер, то решено было удалить эту мать из дома, дав ей небольшую сумму денег, не как матери, а как прислуге, прогоняемой за ненадобностью. Купили ей маленький деревянный домик, и дали триста рублей, запретив показываться на глаза. После этого, г-жа Рибас стала уже открыто говорить, что она – дочь Бецкого. Выселение бедной старушки доставило последней много горя, тем более что ей угрожала нищета, так как трехсот рублей ей не выплатили. Надо заметить, что кроме Насти у нее было еще два сына, из коих один служил в таможне и не нуждался, но другой – лакей великого князя, уволенный по смерти первой его жены – находился в это время без места и жил, с большой семьей, на счет матери и брата-таможенного. [172] Однажды, когда последний был в гостях у матери, она сообщила ему, что Рибасы не отдают условленных трехсот рублей, под тем предлогом, что у них нет денег. Тогда взбешенный брат бежит к Рибасам и делает сестре страшную сцену. Вот эта-то сцена, вместе с опасениями упустить Бецкого, в виду его страсти к Алышевой, и была причиною болезни г-жи Рибас. Я даже думаю, мой друг, что вторая причина была главною, так как грязные души более страдают от нарушения их матерьяльных рассчетов чем от сердечных ран.

Ты знаешь, мой друг, что Бильо вообще много болтает; но я этим пользуюсь, так как она хорошо знает здешнее общество: от нее всегда можно узнать какие-нибудь секреты и меня это забавляет. Сегодня утром она была у Ивана Чернышова, по делу Готье; князь готов хлопотать за него. Но на это есть тайная причина, которую я тебе сейчас объясню.

Готье пользовался покровительством Великого Князя, который его, собственно говоря, и водворил здесь, заставив предпочесть содержание трактира на Каменном Острове месту у аббата де-Бурбон. Граф Панин понял, что отъезд Готье в Париж может повредить репутации Великого Князя, который мог бы допустить этот отъезд благодаря влиянию некоего Бофура, врага Готье. Решено, поэтому, задержать Готье, для чего Панин уговорил Репнина предложить ему место, но Готье отказался. Тогда Иван Чернышов взялся устроить его судьбу, и на этот раз дело будет сделано.

Кстати, по поводу Чернышовых. Бильо мне рассказала следующую легенду, всем здесь известную: Когда умирала их мать, любимица Императрицы Елизаветы, то она позвала всех трех своих сыновей, Петра, Ивана и Захара, разорвала на три части фланелевую кофту, которую долго носила, разделила им клочки и сказала: вот вам самое дорогое от меня наследство; я носила эту кофту все то время, когда была в милости; сохраните ее кусочки. Они принесут вам счастье. Два передних куска достались, при этом, Ивану и Захару, а задний – Петру. Первые двое действительно были очень счастливы, a Петр умер от пьянства.

Воскресенье, 15. – К брату.

Сегодня был в Куртое в летнем саду, или лучше сказать в летнем дворце. Императрица приехала из Царского Села на праздник Измайловского полка. В этот день она носит мундир полка, обедает вместе с офицерами и сама наливает им вино.

После церемонии целования руки, и после того, как Императрице представили молодого графа Потоцкого 153 и какого-то англичанина, имя которого я позабыл, она дала отдельную аудиэнцию новому австрийскому послу, гр. Кауницу, сменившему Лобковича. Этот наш новый коллега молод, подвижен, мал ростом, но, говорят, очень богат и любит пожить. Отец его, канцлер в Вене, дал ему тридцать тысяч рублей на обзаведение. Говорят, он очень умен.

Из дворца я вернулся с гр. Нессельроде, который обедал у маркиза. Он уверяет, что кн. Белозерский отзывается из Дрездена и больше туда не поедет, потому что очень задолжал и вообще имеет там какие-то грязные, денежные дела. Нессельроде узнал это от какого-то бригадира.

Маркиз при Дворе не был в виду своей болезни. Он спрашивал у Комбса, целовал ли я руку у Императрицы и справлялась ли она о его здоровье. На первый вопрос Комбс отвечал утвердительно, а на второй отозвался незнанием, что очень огорчило Маркиза.

После обеда было обычное катанье в Екатерингоф, через который, возвращаясь в Царское Село, проехала и Императрица. Народу было множество.

Король Шведский, иначе – гр. Готланд, приехал сегодня в 10 часов утра. Галера его стоит против наших окон; в ней нет ничего особенного. Сам Король сошел с нее в [173] Ораниенбауме и приехал оттуда, с Нолькеном, в карете. Вечером он отправился в Царское Село.

Был у гp. Брюля, который, вот уже два дня, хворает, но теперь ему лучше. Я у него справлялся зачем сюда приехал малодой Потоцкий: оказалось – просить староства в Польше. Этот малодой человек довольно красив по внешности, но, говорят, большой фат. Да и очень он еще молод. Проживет он здесь недель шесть – не знает, очевидно, что в такое короткое время здесь ничего нельзя добиться. Но отец выдал ему 1600 дукатов на эту поездку.

Часа два провел в Екатерингофе, у бар. Гейкинга. Он скоро едет в Варшаву и вернется только зимой. По его словам, Дэболи 154 происходит из очень хорошей польской фамилии и вообще человек весьма порядочный. Обо мне он говорил, что плохо меня знает, что я, по слухам, очень общителен, но что по личному опыту он этого сказать не может, так как в обществе товарищей по дипломатическому корпусу я бываю редко. Я понял, что это значит и побываю у Деболи, который, по словам Гейкинга, посвящен во все здешния интриги. Очень может быть; но ты знаешь, какую цену я придаю подпольной политике. Я не из-за этого к нему поеду; я хочу побывать у Деболи, чтобы он не думал, что я его избегаю появляясь в тех кружках, где он не бывает, и которым я сам не придаю особого значения.

Ужинал у Голицыных; было много народа. Я хотел предложить руку княжне Трубецкой и сесть за стол рядом с нею, но гр. Сергей Румянцов отбил у меня ее. Думаю, что его послала тетка княжны, Барятинская, которая не любит, чтобы я говорил с ее племянницей.

Вторник, 17. – К брату.

Ужинал у Щербатовых и узнал там новую историю про нашего аббата Дефоржа.

У Щербатовых уже десять или двенадцать лет живет аббат де-Л'Иль (de l'Isle), очень хороший человек, весьма знающий, прекрасно воспитавший их детей и служивший капелланом (aumonier) у князя Лобковича, пока тот был здесь. Этот аббат заболевает; наш Дефорж, очень любящий исповедывать, идет к нему, предлагает свои услуги, ухаживает и проч., а потом говорит одному из друзей де-Л'Иля, что последний очень плох, что ему бы надо было привести в порядок свои дела, исповедоваться, приобщиться, но что едва ли в Петербурге найдется священник, которому можно бы было поручить все это, а потому он предлагает себя. Друг де-Л'Иля ничего не ответил, но передал слова Дефоржа самому больному. На другой день этот последний заявляет Дефоржу, что сам знает, к кому обратиться, что не любит людей, которые набрасывают тень на лиц, им мало известных, и что просит Дефоржа впредь его не посещать. Несмотря на эту горькую пилюлю, Дефорж через день опять является. Тогда больной ему говорит: «Должно быть, у вас очень мало самолюбия, если вы решаетесь приходить туда, откуда вас только что попросили удалиться!» А подкладка всей этой истории та, что Дефоржу хотелось получить наследство от де-Л'Иля.

Четверг, 19. – К брату.

Обедал у маркиза и рано ушел, чтобы сделать визит г. Франку (Franc), первому секретарю шведского министерства иностранных дел, который вчера росписался у меня. Был также у Панина, которого застал за интимным разговором с гр. Шуваловым, уезжающим на этих днях за границу. Говорят, что шведский король принял его в Царском Селе очень хорошо, несмотря на его поведение в Швеции.

Узнал, что Завадовский, бывший второстепенным фаворитом Екатерины II, получил от Ее Величества 50.000 р. единовременно, 5.000 р. пенсии и 4.000 душ на Украйне. Согласись, мой друг, что ремесло фаворита здесь [174] небезвыгодно 155. Недавно он получил ленту, и дал при этом понять, что состояние его слишком недостаточно, чтобы с честью поддерживать свое положение. Намек этот был понят. Не понимаю, мой друг, каким образом шкатулка Императрицы выдерживает такие расходы. Еще недавно Ее Величество дала 30.000 р. новгородскому губернатору Сиверсу на уплату долгов, да говорят, что он еще получит столько же.

Вчера в Царском Селе, в присутствии шведского короля, состоялась свадьба княжны Белозерской с Салтыковым. Завтра или послезавтра Алымова выходит замуж за президента Медицинской Коллегии Режновского (Rejnoski?).

Шведсикй король всем здесь нравится, так как очень любезен. Инкогнито дозволяет ему заменить королевское величие приветливостью частного человека. Два дня тому назад он был у Ивана Чернышова вместе с Нолькеном, который очень близорук. Не расслышав какой-то фразы, сказанной княгинею, Нолькен попросил ее повторить; тогда граф Готланд сказал шутя: «Король шведский прислал к вам посла, сударыня, который, как кажется, и глух, и слеп». Шутка монарха всем очень понравилась и над ней много смеялись. Очень желаю узнать его покороче, мой друг, потому что людям в его положении редко и с большим трудом удается быть добрыми. Думаю, что завтра буду ему представлен.

Пятница, 20. – К брату.

Нам следовало сегодня представляться шведскому королю; он вернулся из Царского Села после обеда, и пока мы ждали известий, когда ему будет угодно нас принять, он сам, вместе с Нолькеном, приехал к маркизу и пробыл с четверть часа. Маркиз говорит, что король был очень любезен, заявил, что в качестве графа Готланда считал долгом сделать первый визит, а когда ему заметили, что этот долг фиктивный, то он ответил: «Раз план составлен, то надо его выполнить, тем более, что передо мною великий пример, которому я должен следовать». Под этим великим примером он подразумевал, вероятно, императора австрийского, путешествующего с величайшей простотою.

В нашем домашнем обиходе беспрестанные перемены. Благодаря скупости маркиза и интригам аббата, многие уже от нас ушли. Последний больше чем когда-либо оправдывает мои подозрения: это лжец и грязный интриган. Теперь его жертвою сделался Сен-Поль. Это двадцати-двухлетний молодой человек, вполне порядочный, не лишенный ни ума, ни образования, ни сердца. Ему можно сделать упрек только в лени и недостатке характера – пороках очень важных, конечно, для его будущей карьеры, но вполне исцелимых в его возрасте. Я убежден даже, что Сен-Поль, при своем уме, порядочности и тех наклонностях, которые я в нем заметил, со временем совсем исправится и будет прекрасным человеком. А теперь он от нас уходит благодаря интригам аббата, который никогда его не любил. Маркиз сам не знает, за что гонит его, а в сущности только за то, что так угодно Дефоржу, забравшему маркиза в руки. Я боюсь, мой друг, за последствия такой слабости маркиза; как бы ему не пришлось каяться в том, что он позволил управлять собой Тартюфу, влияние которого опирается на лесть и низкие услуги, оказываемые чисто из выгоды, а не из преданности маркизу. В разговорах с посторонними лицами аббат не щадит последнего. [175]

Король шведский ужинал сегодня у Ивана Чернышева; присутствовало десять женщин и двадцать мужчин. А я ужинал у Бемеров, вместе с майором Перрэ. Он вышел из Кадетского Корпуса благодаря интригам, которых здесь больше чем где-либо. Я тебе расскажу, в кратких словах, его историю.

В конце 1775 года, Перрэ, вернувшись из Крыма, где он с честью дрался в рядах русских войск, был представлен Рибасом Бецкому и получил место майора в Кадетском Корпусе. Спустя год, Рибас, будучи негодяем и боясь Перрэ, как честного человека, задумал от него избавиться и успел склонить к тому Бецкого. Затруднение состояло только в том, чтобы найти благовидный предлог. Предложить Перрэ выйдти в отставку добровольно, причем Бецкий обещал ему чин полковника или значительное вознаграждение. Перрэ принял эти условия и ждал их выполнения, но ему дали понять, что прежде следует подать в отставку; он не согласился, и тогда, несмотря на его качества, на беспорочное поведение, был, без всякой церемонии, выгнан. Ты понимаешь, мой друг, что помириться с этим он не мог. Он подал Военному Министру, кн. Потемкину, мемуар, в котором, требуя справедливости, рассказывает обо всех темных делах Рибаса и прилагает письмо последнего, написанное перед выпуском кадет первого класса. В этом письме Рибас открыто признался, что учил кадет «пускать пыль в глаза». Письмо это должно произвести неблагоприятное для Рибаса впечатление, да так следует, потому что, за уходом Перрэ, этот низкий, грязный, фальшивый игрок, развратник и мерзавец остался единственным майором кадет, единственным распорядителем их воспитания. Ты можешь судить, мой друг, до какой степени это несправедливо. Безобразия, производимые Рибасом в Кадетском Корпусе, известны всем, и я знаю многих лиц из учительского персонала, которые не захотели там оставаться в виду этих безобразий.

Доброй ночи, мой друг. Ты удивишься, вероятно, прочитав то, что мною написано. Большая разница судить на основании слухов и быть очевидцем. Если верить газетчикам, состоящим на жалованьи, то можно придти в восторг, а присмотрись поближе и придешь, пожалуй, в отчаяние.

Суббота, 21. – К брату.

Наше представление Шведскому Королю отложено на завтра. Сегодня он обедает на даче у обер-шталмейстера Нарышкина, вместе с Императрицей, Великим Князем и Великой Княгиней, Ее Величество прекрасно к нему относится. Недавно она спросила долго ли он у нее прогостит; «сколько можно дольше и все-таки не так долго как бы хотел», отвечал король. Затем, после разных любезностей, он сказал, что останется на три недели. «А я думала что вы мне подарите два месяца», сказала Императрица. – «Это невозможно, сказал король, и вы сами не похвалили бы меня если б я остался дольше». В лицо Императрица всегда называет его Вашим Величеством, но за глаза – графом Готландом. Король очень мило и весело выдерживает свою роль. Несколько дней тому назад, садясь играть в вист с Императрицей, он вынул короля. «Вашему Величеству выбирать место», сказала Императрица. «Моему трефовому величеству», отвечал король смеясь и показывая свою карту. Эти маленькие шуточки, мой друг, устраняют невыносимую натянутость, водворяющуюся там, где сходятся два величества вместе. Русских король очаровывает своей вежливостью, многие думают, что он приехал сюда не даром. Мне расказывали что недавно, за одним интимном ужином, когда речь зашла о Шведском Короле, то многие говорили: «Он приехал сюда посмотреть, нельзя ли чего-нибудь отнять у нас. Да и хорошо бы было – мы не были бы в претензии, потому что этот Государь лучше нашей Императрицы». Правда, эти слова, были ли они сказаны или нет, принадлежат скорей ливонцам чем русским, но я передаю тебе что слышал, и ты сам знаешь в какой мере можно верить слухам. Но тем не менее уверяют, что король приехал [176] сюда не без цели. Маркиз, под большим секретом, сказал мне, что король желает сгладить некоторые недоразумения возникшие между ним и Императрицею, но я не верю, чтоб из-за такой ничтожной причины можно было предпринимать целые путешествия. Политический опыт маркиза не велик, мой друг, а соображения у него еще меньше; потому то и на его суждения не особенно и полагаюсь.

Говорят, что кн. Орлов действительно женат. Свадьба состоялась, будто бы, в прошлый понедельник, в деревне. Князь задал праздник крестьянам, угостил их, дал каждому по рублю и сказал: «Веселитесь, ребята, сколько можете и все-таки не будете так счастливы как я: у меня теперь есть княгиня». Способ, которым он сообщил Императрице о своей женитьбе, весьма оригинален и вполне в его характере. Говорят он вполне развязно вошел в ее кабинет, с прехорошенькой маленькой собачкой. «Чья такая собачка?» спросила Императрица. – «Моей жены», покойно отвечал Орлов. Эта странная манера сообщить Государыне о своей женитьбе, вполне соответствует характеру князя, вся жизнь которого выходит из ряда обыкновенных. Некоторые русские осуждают его, но рано или поздно будут хвалить, потому что этот народ не имеет твердых и прочных убеждений. Делают вид, что вся нация оскорблена поступком Орлова, и что в Москву он не осмелится показаться. Но я этого не думаю. Кроме того шведский король, говорят, будет просить у Императрицы прощения супругам, она простит, а за нею простит Синод, и новоявленная княгиня Орлова будет сделана статс-дамой и получит ленту ордена Св. Екатерины.

Я говорил тебе, мой друг, об отставке Завадовского, получившего 5000 р. единовременно, 5000 р. пенсии, 4000 душ, серебряную посуду и 4000 р. на уплату долгов, а между тем этот идиот, говорят, рвет на себе волосы с досады – недоволен!

С другим бывшим фаворитом, Васильчиковым, также хорошо обошлись. Три недели тому назад, собирались ехать за границу, он откланялся Императрице, которая тотчас же написала Панину, чтобы он повидался с Васильчиковым и спросил, что тот желает получить от нее в знак дружбы, чин или орден? Васильчиков отвечал Панину, что поговорит с Императрицей лично, а она, при новом свидании, дала ему анненскую ленту и повысила на два чина сразу. Можно ли делать добро другим в более деликатной форме? Женщины вообще отличаются таким талантом, а Екатерина II – в особенности.

Сомневаюсь, чтобы ее сын и невестка унаследовали от нее этот редкий талант. Говорят, великий князь ужасно конфузился перед шведским королем, а жена его, не будучи особенно умной женщиной, постоянно вертится около высокого гостя и говорит ему пошлые фразы, в роде: как вы себя здесь чувствуете, граф? Не вредит ли вам здешний климат? и т.п.

Говорил ли я тебе, что у Императрицы пять новых адъютантов: Зарич, Левашов 156, Уваров, кн. Меньшиков 157 и Энгельгард 158?. Производить в адъютанта стоит не так дорого, как давать отставку фаворитам. Эти отставки, должно быть, не очень нравятся великому князю, который, говорят, всегда нуждается в деньгах, так как мать дает ему очень мало.

Воскресенье, 22. – К брату.

Наконец, сегодня в четыре часа, граф Готланд примет нас наверно. Это расстраивает мои планы: я собирался обедать и ужинать на даче, у Голициной, вместе со Львом Разумовским и Нессельроде. Обещал постараться. Гр. Лев поссорился с де-Шимэ и с Нелединской. Она наверное беременна, благодаря Репнину. Жаль мне эту бедную женщину, которая состоит на положении девицы, так как муж ее... плох. Что касается ее здоровья, то после родов она окончательно поправится или погибнет.

Обедал дома. После обеда прочел де-Шимэ печатное послание Лэнге [177] (Linguet) к де-Верженну, очень зло написанное. Де-Шимэ скоро едет. Перед отъездом он обещал поговорить с Дефоржем о Сен-Поле. Но слабость маркиза меня положительно возмущает! Расскажу тебе еще одну скверную историю про него.

В числе нашей прислуги был некий Фенэн (Fenin), француз, служивший прежде садовником у Захара Чернышова. Приняв его тоже на должность садовника, маркиз требовал, чтобы он, в торжественные дни, наряду с другими служителями, надевал парадную ливрею. Сначала и вся его служба только в том состояла, но впоследствии, когда мы прогнали одного лакея, он исполнял обязанности последнего. Когда маркиз решил уволить и его, то Фенэн отказался возвратить ливрею, ссылаясь на то, что ему не уплачено за манжеты, букли и шелковые чулки, которые он завел, не имея в том надобности, так как был приглашен на должность садовника, а не лакея. Ливрею эту он даже передал полиции, как залог за неуплаченные ему деньги. А когда маркиз стал настойчиво ее требовать, то этот Фенэн явился к нему и представил письмо, наполненное самой оскорбительной бранью, упреками в скупости, мелочности и проч. Маркиз, конечно, разорвал это письмо и бросил его в лицо нахалу, приказав немедленно убираться вон. Фенэн прехладнокровно собрал кусочки письма, положил их в карман и пошел показывать всем желающим, так что я узнал эту историю от посторонних. Ливрею пришлось выкупить от полиции, заплатив 50 рублей. Таким образом, за свое скряжничество и мелочность маркиз заплатил, в данном случае, не только деньгами, но и грязной сценой, которая, к несчастию, стала всем известна. Вот что значит плохо поставить свой дом, нанимая, из-за дешевизны, плохих людей, которые только шпионят за хозяином и никакой привязанности к нему иметь не могут. Я не могу упрекать себя в индифферентизме, так как часто доказывал маркизу необходимость относиться к прислуге иначе. А к чему это послужило?

Ровно в четыре часа мы с маркизом были в Летнем дворце, у графа Готланда, вместе со многими другими, представлявшимися его величеству. Он отличается благородной и величественной внешностью. После представления мы осматривали дворец и прилегающие к нему цветники, которые нашли очаровательными, а затем вышли в Летний сад, в котором набралась большая толпа народа. Граф Вахмейстер, сосостоящий, в качестве камергера, при особе короля, сказал мне, что последний спрашивал у него вчера, в каком родстве я нахожусь с де-Верженном. А маркиз, по своему обыкновению, опять меня не представил. Увы! Он неисправим. Но я не могу обижаться его неловкостями по отношению ко мне, так как он неловок и во всем, что касается его самого.

Представление королю изменило мои планы на этот день. Вернувшись домой в 7 1/4 часов, я успел только переодеться и поехал к Спиридовым, за 12 верст. У них там прехорошенький деревянный домик, с садиком и огородом, но к этой усадьбе принадлежит большое пространство земли, с которой они получают около 1.000 р. дохода, тогда как, при покупке, вся она стоила 4.000.

Спиридова говорит, что Орлов несомненно женат. Две дочери, которых он имеет, от Зиновьевой, теперь узаконены. Над Зиновьевой венец держал ее брат, а над Орловым – ординарец, простой солдат. Рассказ о собачке не верен. Спиридова, которая была в этот день дежурною, говорит, что Императрица давно знала, что эта собачка принадлежит Зиновьевой, а потому ничего об ней и не спрашивала. Она только рассказала Орлову свой сон, и спросила его, что он видел во сне, а Орлов отвечал: «Я видел, что я женился». Императрица сказала, что не ожидала такого ответа. Но верно ли все это, мой друг? Не могу ручаться, хотя и слышал от людей, близких к Императрице.

Говорят, что Олсуфьева бежала, два дня тому назад, со своим возлюбленным, камер-юнкером, кн. Голициным, взявшим заграничный отпуск. Они двоюродные между собою и потому [178] не могут обвенчаться, но Голицин говорит, что женится, во что бы то ни стало, а это можно сделать только за границей.


Комментарии

138. Яков Ефимович, голштинец на русской службе. По словам Вилишевского (Autour d'un trone), Екатерина употребляла его «на такие худые дела, подробности которых не желала знать, и на которые не могла найти ни одного русского». В 1792 г. он был послан в Польшу насилием способствовать второму разделу королевства.

139. Крещенский парад (Прим. пер.).

140. Станислав, племянник короля Польского Станислава-Августа.

141. Джиованни Паэзиелло восемь лет прожил в России, где, между прочим, сочинил свою знаменитую оперу Севильский цирюльник.

142. Дармштадтец на русской службе; говорят, он много содействовал победам Румянцова.

143. Нормандец, в это время, заведывал испанским посольством, за отсутствием Лясси, получившего отпуск.

144. Как видно будет ниже, слово Galernof обозначает именно Галерную улицу, или лучше сказать Английскую набережную, а не Галерную гавань (Прим. перев.).

145. По этому поводу Нормандец сообщал испанскому королю, что Маркиз де-Жюинье получил выговор от своего правительства за дело Корберона, и должен был довольно униженно оправдываться.

146. Где де-Верженн был послом при Людовике XV.

147. В 1777 г. Иосиф II, под именем гр. Фалькенштейна, шесть недель прожил в Париже.

148. Губернатор Фландрии, впоследствии маршал.

149. Он остался в России, при Потемкине и оказал большие услуги Франции.

150. Джемс впоследствии граф Мальмсбери. Был послом в России пять лет. Страшный интриган, не разбиравший средств, чтобы достигнуть цели – заключить оборонительный и наступательный союз с Екатериной II, в чем не успел. Корберон был самым ярым его противником. Впоследствии оба они упрекали друг друга в неразборчивости по отношению к средствам борьбы, узости взглядов и проч. В сороковых годах XIX ст. вышел в свет его «Дневник».

151. Первая камеристка и доверенное лицо Екатерины II. Ей был поручен надзор за девицей Алексеевой, дочерью императрицы и Григория Орлова.

152. Издатель «Дневника» приводит слова императрицы в цифрах, как написал их и Корберон (прим. перев.).

153. Станислава, впоследствии Министра Народного Просвещения и Президента Сената в Париже.

154. Польский резидент при Петербургском Дворе, впоследствии женившийся на княжне Екатерине Петровне Голициной.

155. Многие (Кастери, Гаррис, Ильбич и пр.) высчитывали, сколько стоят России фавориты Императрицы Екатерины, и насчитали около 100.000.000 р. Завадовский за 18 месяцев получил 6.000 душ на Украйне, 2.000 – в Польше, 1.800 в России, на 80.000 р. драгоценностей, 150.000 р. деньгами, на 30.000 р. посуды и 10.000 пенсии; Зорич получил землю в Польше, стоющую 50.000 р., землю в Ливонии, стоющую 100.000 р., 500.000 деньгами, на 200.000 р. драгоценностей и командорство в Польше, дающее 12.000 р. дохода. Все это – в один год. Но что значат эти суммы по сравнению с тем, что получили Орловы (17.000.000 р.), Потемкин (50.000.000 р.), Ланской (7.200.000 р.) и Зубовы (3.500.000 р.). В депеше своей от 14 июля 1778 г. Корберон исчисляет все суммы, издержанные до того времени на фаворитов, в 48.000.000 р. (Архив французского министерства иностранных дел, АЕ, Россия, т. 101, л. 244).

156. Василий Васильевич.

157. Сергей Александрович, внук сподвижника Петра I.

158. Лев, племянник Потемкина.

Текст воспроизведен по изданию: Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. (из парижского издания). СПб. 1907

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.