Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

МАРИ ДАНИЕЛЬ БУРРЭ ДЕ КОРБЕРОН

ИНТИМНЫЙ ДНЕВНИК

ШЕВАЛЬЕ ДЕ-КОРБЕРОНА,

французского дипломата при дворе Екатерины II.

UN DIPLOMATE FRANCAIS A LA COUR DE CATHERINE II. JOURNAL INTIME DU CHEVALIER DER CORBERON, CHARGE D'AFFAIRES DE FRANCE EN RUSSIE

1775 год.

С 14 по 20 июля.

Мы 1 выехали из Дрездена в час ночи, причем пришлось вновь упаковывать вещи, распакованные только на один день. Очень жалели, что не могли остаться подольше. Ночь была лунная. Я сидел в английской карете с маркизом. Желая завязать с ним политический разговор, я стал говорить о торговле России с Англией и о преимуществах, которыми пользуется последняя по сравнению с нами. Маркиз отвечал неопределенно, как человек, желающий скрыть свое мнение или неуспевший себе его составить; может быть даже то и другое вместе. Затем мы стали говорить о посланниках короля при разных дворах, причем маркиз хорошо отозвался только о двух: о бароне де-Бретейле и графе Монморейле. Замечательно, что маркиз де-Жюинье хвалит именно тех лиц, которые дурно об нем отзываются: де-Бретейля, открыто говорившего в Вене, что маркиз ни на что не способен, и графа Барбансона, который хотя и не был посланником, но, по мнению маркиза, больше всех других способен быть таковым.

С этого дня мы ехали не останавливаясь до самой Варшавы, так что ничего почти не могли видеть. Проехали мы через Бунцлау, где подвергались таможенному осмотру прусских властей. Я мимоходом заметил, что прусские таможни не строже прочих и что с помощью денег да некоторой ловкости от них можно благополучно отделаться. В Бреславле, где чинились наши экипажи, мне удалось заснуть часа два на кровати, хотя и не раздеваясь. В этом городе мы видели много французов, взятых в плен во время последней войны. Они очень скучают по родине и стремятся вернуться.

Из Бреславля путь идет на Вартенберг, где лежит граница между Пруссией и Польшей. По дороге к Наравичу (Narawicz) мы провели очень утомительную ночь. Почта там ходит на заморенных еврейских клячах. Эти несчастные животные все время тащили нас шагом, тем более что дорога идет лесом и ночь была настолько темна, что нам пришлось зажечь факелы из сосновых и еловых ветвей. Горят они очень ярко и мы устроили из них, ради удовольствия, очень красивую иллюминацию. Но эта ужасная ночь все же нас утомила. Часа в четыре утра, мы приехали в Вельжи (Wielgie), а оттуда, через Черновицы, пробрались в Варшаву.

Ужасная страна! Ели да песок. Городами там называются простые деревушки, состоящие из деревянных хибарок, прокопченных дымом и покрытых пылью, что, кроме убожества, придает им вид крайней нечистоплотности. Обыватели, по большинству евреи, дополняют печальную картину, тем более что, не смотря на бедность и гнет, в которых живут, они повидимому не чувствуют своего несчастия: рабы, нищие, а между тем кажутся довольными. Привычка скрашивает, должно быть, ужас невольничества, но она за то унижает [6] людей, лишает их характера. Наши служители били этих несчастных, что однакож заставило их только смеяться да удваивать свое усердие. Но в тоже время они не упускали случаев украсть у нас, что могли. Мне кажется удар палкой и мелкая монета производят на них одинаковое впечатление; они одинаково смеются и одинаково благодарят за то и за другое. Души их, угнетенные продолжительным рабством, потеряли уже способность чувствовать оскорбление. Удивительно ли после этого, что люди, настолько лишенные понятия о своих правах, могут подчиниться первой попавшейся силе?

К таким печальным философским выводам привела меня, между прочим, одна тяжелая сцена, которой я был свидетелем. Мы были в Раве (Rava), небольшом городке, больше похожем на деревню. Желая дать лошадям отдых, мы пробыли там около трех часов. Во время обеда, одна из служивших нам девушек разбила тарелку, стоющую не более четырех или пяти польских флоринов, то есть одно экю. Хозяйка гостинницы побила эту несчастную и кроме того приговорила ее к уплате стоимости разбитой тарелки. Надо знать, какое ничтожное жалованье получает польская прислуга, чтобы понять горе девушки; она пришла к нам заливаясь слезами, так что все мы были тронуты. Маркиз де-Жюинье тотчас же решился заплатить за тарелку, и когда аббат 2, по его приказанию передал девушке деньги, то я помню, какая перемена произошла в выражении ее лица: радость и удивление сделали ее неподвижной. Но скоро она пришла в себя и, бросившись к ногам маркиза, стала со слезами целовать его руки. «Чем я заслужила такую милость со стороны этого доброго господина?» – говорила она. Сам маркиз прослезился, но у меня слезы не пошли в виду следующего соображения: «Этот человек, по природе, добр» – думал я – «и остался бы добрым, если бы не был скуп. Вот он теперь заплатил экю, чтобы доставить своей душе радость, а луидора то, пожалуй, для такой цели не пожертвовал бы».

Только что я это подумал, как в комнату вошла маленькая депутация от местных школ, в лице трех монахов, принесших на поклон Его Превосходительству корзину с грушами и сказавших приветственную речь на плохом латинском языке. Маркиз вышел из этого испытания не с таким блеском как из предыдущего. Попробовав груши и задав монахам несколько пустых вопросов, он стал пить кофе, даже не предложив его им, так что депутаты принуждены были уйти с пустыми руками. Это меня очень огорчило; да и не меня одного. Я вспомнил о своем соображении и нашел его вполне справедливым.

Четверг, 20.

В Варшаву мы прибыли в десять часов утра, и часа два должны были ожидать, пока нам найдут недорогое помещение, так как маркиз, по экономическим соображениям, заранее позаботился только об одном себе. В конце концов мы поместились в доме герцога Карла Курляндского, которого в это время в Варшаве не было. Управляющий его уступил нам несколько комнат. Надо заметить, что тем, кто едет в Польшу, следовало бы заранее запасаться квартирою, так как польские магнаты относятся гостеприимно только к своим знакомым и друзьям, а гостинниц очень мало и оне дороги. За помещение нашей компании, например, с маркиза просили сто дукатов в день; как мы ни торговались – ничего не помогло и, если бы не управляющий герцога Курляндского, нам пришлось бы плохо.

Что касается самого маркиза, то друг его, великий гетман (Grand-general) Литовский, граф Огинский, прислал своего адъютанта, барона Гейкинга, с предложением поместиться у него (на что маркиз и рассчитывал). [7]

Мы с Пюнсегюром пошли прогуляться по городу, а потом отправились в театр, где давалась опера-буфф, Le Chevalier de la Vieille-Roche, доставившая мне большое удовольствие. Возвратившись домой, мы нашли приглашение графа Огинского остановиться у него, чем тотчас же и воспользовались. Маркиз представил нас, с обычной для него неловкостью. Наконец то мы получили то, чего так долго были лишены: хороший ужин и хорошую постель; за то и выспались как следует.

Пятница, 21.

У меня сегодня были с визитом очень многие и между прочим Гейкинг, которого я нашел человеком, умным и не лишенным философских идей. За обедом присутствовали две дамы, которые мне показались весьма милыми. Одну из них называли старостихой (starostica), потому что муж ее был староста, то есть губернатор. Это – молодая женщина, лет двадцати, с фигурой, достойной Роксоланы. Пюнсегюр тотчас же пристроился к ней в роли Сулеймана. Другую даму называли подскарбиной (podscarbina), что значит – жена казначея; настоящих имен этих дам я не знаю. Последняя была настолько же нежна и деликатна, насколько первая бойка и кокетлива. Говорили, что она очень добродетельна и холодна. Эти два эпитета в Польше всегда совмещаются, потому что в этой стране большинство женщин очень соблазнительны и легко доступны. Жаль только, что главным условием нежных отношений там часто является золото. Поэтому страсти в Польше так же редки, как и сложные интриги. Там не любят, в буквальном смысле слова, а сговариваются. Старостиха слыла тогда фавориткой графа Огинского; выйдя два года тому назад замуж за старосту, которому было запрещено пользоваться супружескими правами, она через несколько времени разошлась с ним и в ранней молодости стала пользоваться свободой и прерогативами вдовы.

Суббота, 22.

Утром я был у гетмана; это очень любезный человек, по вкусу и по привычке посвятивший себя свободным искуствам, к которым он очень способен, особенно к страстно любимой им музыке. Он очень хорошо играет на скрипке, на кларнете, на клавесине, на арфе и на гармонике. Мне он рассказывал об арфе, которую изобрел и к которой будет приспособлена флейта. Теперь он сочиняет оперу на польском языке, очень к тому пригодном; я с удовольствием прослушал один пассаж из этой оперы. Характер графа Огинского проявляется во всех его поступках не столько энергичным, сколько нежным и мягкочувственным. Этим объясняется склонность его к частной жизни и к музыке. Он был бы более уместен в монархии, чем в республике; поэтому то конфедераты, как мне кажется, более верят в окружающих его лиц, чем в него самого. На деле им руководит граф Коминский, человек тонкий, развязный, обладающий дельным, повелительным характером.

Перед обедом мы сделали визит вице-канцлеру. После кофе, явился русский посол, граф Штакельберг. Я видел его одну только минутку, но все-таки он мне показался человеком ловким, тонким, много пожившим и знающим людей. Затем барон Гейкинг предложил нам прогуляться в Саксонском саду, очень красивом; мы с Пюнсегюром согласились. Там было много дам, очень красивых, и в том числе, публичные женщины, более привлекательные, чем в других странах. С одной из них мы разговорились и она нас очень позабавила.

Воскресенье, 23.

В полдень, все мы, вместе с маркизом, представлялись королю, находившемуся тогда у обедни, в дворцовой церкви, очень простенькой. Да и вообще весь дворец некрасив. [8]

Есть в нем несколько довольно больших зал, как та, например, в которой развешаны портреты всех польских королей, затем – бальная или концертная, и наконец та, где мы ждали возвращения короля из церкви. Народу было много; почти столько же, сколько бывает в Ойль-де-Беф, в Версали. Когда король вернулся, то нас пригласили в соседнюю комнату, довольно большую, но темную, где мы и были представлены. Король стоял опершись на камин, он высок ростом, красиво сложен, обладает прекрасными икрами и благородным, полным достоинства и доброты лицом. Он принял маркиза весьма милостиво, а наш посол казался очень сконфуженным и смотрел в землю. Поговорив с ним несколько минут, Его Величество взглянул на нас, как бы желая, чтобы нас ему представили, но посол этого не понял и уже вице-канцлер догадался исполнить желание короля. У Пюнсегюра король спросил, не родственник ли он маршалу Пюнсегюру, писавшему о военном искустве, а у меня – не бретонец ли я (в виду первого слога моего имени).

Маркиз мог бы воспользоваться этим, чтобы сказать, что я – его племянник и родственник министра иностранных дел, сообщить о моем положении в посольстве и месте, которое занимал мой отец. Но он ничего этого не сделал, что меня, признаться сказать, очень обидело. Через несколько минут король со свитой удалился. Такое смешение французских обычаев с польскими довольно оригинально. Пышные мундиры, и при них – длинные усы, бритые головы; нам это не понравилось: точно два столетия соединены в одно. Новые моды, однакож, берут верх над старыми; дамы и иностранцы предпочитают французский костюм, да и король тоже.

Вечером мы ездили в его загородный дворец, Лазенки, где он проводит все лето; очень красивое место. Дом там маленький и окружен водою, но сады очаровательны своей без искусственностью. Есть в них цветники и много тени.

Понедельник, 24.

Мы с Гейкингом говорили о политике; он сказал, что много работал под руководством своего дяди, графа Сакена, министра иностранных дел при электоре Саксонском. А кстати Гейкинг передал мне следующую записку, с просьбой воспользоваться ею, когда представится случай:

Записка барона Гейкинга.

«Хотя принц Карл Саксонский должен был уступить герцогство Курляндское отцу ныне царствующего герцога 3, но мой отец, дроссар (drossard) Гейкинг, в виду двойной присяги принцу Карлу, захотел остаться ему непоколебимо верным. Эта верность была наказана конфискацией его имуществ и бальяжей.

«Так как законы Курляндии запрещают конфискации такого рода, то мой отец жаловался королю и всей нации. Процесс шел много лет, до тех пор пока князь Репнин 4, русский посланник, тронутый несчастным положением моего отца, не вступился за него и не убедил герцога Эрнеста-Иоганна дать ему в вознаграждение за убытки Виндавское дроссарство (drossarderie) и Нейгаузенский бальяж.

«Будучи уверен в покровительстве Ее Величества, Императрицы Всероссийской, мой отец вступил во владение этими имениями, но здоровье его, подточенное горем, не выдержало и он скончался, только что приехав в Курляндию. Герцог Эрнест-Иоганн поэтому счел себя свободным от обязательства и отнял у нас имения, лишив, таким образом, всего чем мы были обязаны покровительству Ее Величества. Живя вдали от родины и будучи слишком молод для того, [9] чтобы настаивать на своих справедливых требованиях, я вытерпел здесь все, что бедность заключает в себе тяжелаго, противопоставляя суровому року только безупречное поведение и прилежные занятия науками. Достигнув теперь чина майора, командира батальоном 1-го Литовского пехотного полка, я вижу, что получаемое мною скромное жалованье будет недостаточным для удовлетворения моих нужд, если царствующий герцог не удостоит дать мне некоторую помощь, в виде ли скромной пенсии на несколько лет, или в виде единовременного вспомоществования, или, наконец, в виде какого-нибудь бальяжа.

«Его Превосходительству, маркизу де-Жюинье было бы легко получить от графа Панина 5 рекомендательное письмо на этот счет к Его Высочеству, царствующему герцогу.

Подписано: «Барон Гейкинг, камергер и майор 1-го Литовского полка».

Вечером мы были в опере, а потом гуляли с Гейкингом, причем говорили о массонстве. Завтра он поведет меня к главе ложи «Испытанной Дружбы» который записал меня в число ее членов.

Вторник, 25.

Вечером король был с визитом у гр. Огинской. Он оставался с полчаса, а потом мы с великим гетманом были на свадьбе в одной городской семье. Было много народа. Религиозная церемония происходила в зале, где был поставлен временной алтарь. Я не заметил большой разницы с процедурой венчания у нас, кроме того что здесь она несколько короче. После венца, всем родным, высокопоставленным лицам и иностранцам роздали по цветку из букета и по куску подвязки новобрачной. Я тоже получил свою долю. Затем был большой ужин, после которого новобрачную повели в спальню, а в зале начались тосты. Их было безчисленное количество, но так как вино оказалось очень хорошим, то никто на это не жаловался, а в том числе и я. Вернулись мы домой, чтобы тот час же ехать далее, но так как Пюнсегюру хотелось остаться, то он и подстроил препятствие – лошади оказались не готовы. Поэтому нам пришлось уступить просьбам графа и графини Огинских и провести у них еще одну ночь.

От 26 до 29.

Утром в среду у меня перебыло много народа: г. Фагон, французский офицер на русской службе, пользующийся в Польше очень плохой славой; шевалье де-Сент-Круа, служивший у конфедератов, взятый в плен, сосланный в Сибирь и т.д.; г. Боно, неглупый малый, хотя немножко жеманный. Он семь лет был личным секретарем примаса, раньше того путешествовал по Италии, а теперь желал получить место секретаря посольства.

Все эти прощальные визиты предвещали наш скорый отъезд и потому были мне приятны, так как я очень был недоволен своим представлением королю и тем, что маркиз совсем не поручал мне никаких дел. Я даже только случайно узнал, что он писал о чем-то министру и что Розуа 6 снимал копии с каких-то очень важных бумаг.

Выехали мы из Варшавы в семь часов вечера, да потом еще долго провозились с переправой на [10] пароме через Вислу, которая очень широка и быстра. Страна, по которой мы затем два дня ехали, оказалась более красивой и богатой, чем по ту сторону Варшавы.

В восемь часов вечера, в пятницу, мы прибыли в Белосток, к графине Браницкой, вдове великого гетмана и сестре короля Станислава Понятовского. Жюинье и Пюнсегюр, ехавшие в английской карете, тотчас же отправились в замок, причем Пюнсегюр даже не успел переодеться, так как маркиз никого не предупредил о предстоящем визите. Меня посылали искать, но я не хотел являться к графине в дорожном костюме и тем дал маркизу почувствовать его небрежность.

Суббота, 29.

Вставши утром, я наскоро оделся, чтобы идти с визитом в замок. Дорогою осматривал город, который нашел очень красивым: широкие, прямые улицы; крытые черепицей, однообразные домики с мансардами; перед каждым из них – двор и троттуар. Дворец или замок гр. Браницкой великолепен; комнаты в нем огромные и прекрасно меблированы. Вошли мы к графине вместе с маркизом Жюинье, который забыл меня представить, так что я должен был представиться сам. Графиня приняла меня прекрасно. Затем мы у ней обедали; за обедом присутствовала одна француженка, м-м Люллье. После обеда гуляли по саду, который хорош, но ничего необыкновенного собою не представляет.

Уехали мы в семь часов вечера, обильно снабженные всякого рода провизией. Между прочим графиня велела нам дать нечто вроде железной корзины на палке; в эту корзину кладутся еловые или сосновые лучинки и зажигаются ночью, вместо фонаря. Местные крестьяне освещают такими лучинками свои дома.

С 30-го по 31-ое включительно.

Проехав ночью через Куреницу и другие городки, похожие на те, которые встречались нам перед Варшавой, в одиннадцать часов утра приехали мы в Гродно. Этот город когда-то, как мне говорили, очень богатый, теперь точно разрушен неприятелем. Он уступами поднимается Неманом, который течет внизу. У дома, занятаго маркизом, оказался почетный караул, присланный литовским подскарбием (tresorier), графом Тизенгаузом, который здесь командует. Вскоре и сам он явился пригласить нас к обеду. Этот магнат очень красив, образован и обладает живым воображением. Он нас угостил очень обильным, но плохим обедом; вино тоже было плохо. За обедом было много гостей, одетых по польски, что производит довольно внушительное впечатление. После обеда мы слушали домашний оркестр хозяина, очень хороший. Были также певцы и пели по итальянски. Всего интереснее то, что эти певцы и музыканты суть рабы, которых учили с ранних лет и успели научить всему, что дается человеку, не обладающему особой гениальностью. Затем хозяин, гордившийся своим хозяйством, показал нам устроенные им фабрики различных тканей, сукон, бархата, парчи, кружев, а также экипажей разного рода. Во главе этих фабрик стоят три француза. Но я не думаю, чтобы эти фабрики оправдывали свое назначение и приносили какую-нибудь пользу: устроены они плохо, издержек требуют громадных, доход приносят не большой, так что только одним чванством можно объяснить их существование. При осмотре хозяйства гр. Тизенгауза, я не мог не смеяться над Розуа, который ежеминутно приходил в восторг и сыпал техническими словами, за неимением настоящих технических знаний. Его все называли «господином секретарем», что заставляло его пыжиться и пить как заправский поляк, вызывая этим похвалы со стороны последних. Кончилось это, однакож, не очень красиво, так как пьяный Розуа поссорился с Пюнсегюром, пославшим его к чорту. А затем он поссорился и с аббатом, так [11] что присутствующие поляки говорили: «Однако г. секретарь не особенно вежлив, для француза».

Выехали мы из Гродно в семь часов, на лошадях Тизенгауза и с его конюхом, что заставило маркиза ворчать, так как ему пришлось давать на водку, «ни за что ни про что», как говорил маркиз. Последний и тут, впрочем, выгадал, так как заплатил меньше, чем стоила бы почта. Согласно обычаю, мы ехали всю ночь, причем выдержали сильную грозу.

С 1-го по 7-е августа.

Обедали мы на ферме Тизенгауза, на берегу Немана. Оттуда проехали через Новогрудок, Корелице и Мир. Страна довольно красивая; большие равнины, покрытые прекрасными нивами. Несчастный Розуа, благодаря которому мы едем на Смоленск, вместо того, чтобы ехать прямо в Петербург, чего мы хотели, подвергается теперь всеобщим насмешкам. Но за то он ухаживает за маркизом, которому это нравится. В Мире у меня с ним произошла стычка, кончившаяся любезным предложением с моей стороны попробовать моей палки. Не вмешайся пастор, так он бы ее и попробовал.

Из Мира мы приехали в Минск, где я встретил очень хорошеньких девушек, которых очень смешил и которые вознаградили меня за дорожную скуку. Из Минска я поехал в одной кибитке с Пюнсегюром, который также, как и я, недоволен маркизом и прямо мне это высказал. Дорогой сломалась у нас ось, исправление которой задержало нас на несколько часов в одной деревушке. Ехавши затем день и ночь, мы 6-го числа прибыли в Толочин (Tolotzin), первый русский город со стороны Польши. Тут состоялся таможенный осмотр более поверхностный, чем мы ожидали. Надо заметить, что, в виду этого ожидания, мой лакей (Гарри, занимавшийся торговлей) просил меня принять на свой счет некоторые товары, которые он вез с собою. Я беспрекословно согласился и взял более чем на пять тысяч ливров разных вещей, но эта предосторожность оказалась ненужной – нас почти не осматривали.

Замечу по этому поводу, что мы с маркизом Жюинье держались различных принципов в отношениях к прислуге. Маркиз думал, что она не должна наживаться, пользуясь его положением, что конечно очень стесняло его лакеев. А я думал наоборот, что мы должны содействовать их обогащению, насколько это совместно с порядочностью. Но мы не в одном этом расходимся с маркизом; чем более я изучаю этого человека, тем менее его понимаю. Поведение его кажется мне непоследовательным. Он, например, сочувствует принципу свободы торговли и в тоже время одобряет таможенную систему и ввозные пошлины. В Мире мы, по этому поводу, вели спор. Маркиз не любит политических споров. Мне кажется, что он вообще о многом не имеет собственного мнения, а придерживается чужих, которые часто противоречат его инстинктам. Его Превосходительство – человек довольно таки ограниченный.

Из Толочина, переправившись через Днепр, мы поехали далее. Страна здесь гораздо лучше той, которую мы только что покинули. Со всех сторон видны плодородные и покрытые всеми родами хлебов пашни. Это – одна из лучших провинций Польши, потому то ее и отняли.

Вторник, 8.

В Смоленск мы прибыли в три часа пополудни, при громе пушек. Маркизу приготовлено помещение, у ворот которого выставлен почетный караул по крайней мере в 45 человек. Губернатор тотчас же явился к нам с визитом, который мы ему отдали. Маркиз согласился здесь переночевать, но нас положили спать на сене с червями. Начали мы с плохого обеда, окрашенного только хорошим аппетитом, а затем Комбс, Пюнсегюр и я пошли осматривать город. Он представляет собою группу [12] деревянных домиков с садиками и окружен глубоким, сухим рвом, через который проложен деревянный мост. Посредине города находится огромная площадь, служащая местом для прогулок. С этой площади мы пошли в одну улицу, с которой слышалась музыка, и когда остановились перед тем домом, где она играла, то хозяин попросил нас зайти и принять участие в танцах. Бал был во всем разгаре. Я там встретил очень хорошенькую женщину, с которой много говорил. Уходя я дал себе слово разыскать ее зимою, в Москве или Петербурге.

С 9 по 12.

Из Смоленска мы выехали в пять часов утра, тоже под гром пушек – честь, которая оказывается обыкновенно послам, но не вредит и посланникам. Во всяком случае она доказывает вежливость обывателей Смоленска и служит для нас хорошим предзнаменованием.

Три последние дня мы ехали не останавливаясь и ничего необыкновенного не произошло. Страна теперь опять стала похуже, много необработанных земель, мало селений и домов. Да и холод начинает быть чувствительным – видно, что мы подвигаемся к северу.

С 12 по 26.

В Москву мы приехали в 101/2 часов вечера, сделав громадный круг по этому дьявольски большому Городу, который при лунном свете, показался мне чрезвычайно безобразным. Сомневаюсь, чтоб и днем он был красивее.

Прием, оказанный нам г. Дюраном 7, был более чем холоден. Я полагаю, что Дюрану надоело ждать маркиза, а так как последний и сам был ни любезен, ни разговорчив, то двум нашим министрам, через четверть часа, не об чем было больше и разговаривать. Хорошо, что ужин выручил их из затруднения и пришел на помощь нашему отчаянному голоду. По окончании ужина, заговорили о сне и мы с Пюнсегюром были очень удивлены, узнав, что нам отведено помещение верстах в трех или четырех от дома, занимаемого начальством. Карета, однакож, была готова, и люди г. Дюрана проводили нас в какой-то не то кабак, не то вертеп, в котором не оказалось ни одной кровати. Некий Дофинэ, содержатель этого трактира, дал нам из милости матрасы, на одном из которых я и растянулся не раздеваясь. Положим, я был привычен спать таким образом, но все же не ожидал от маркиза такой забывчивости. Было бы несколько вежливее с его стороны позаботиться о наших нуждах или хоть предупредить нас заранее. В этом и заключается настоящая вежливость, а не в том, чтобы пропускать вас первым в дверь, что маркиз постоянно делает. А когда заговоришь о кровати, то он весьма тонко замечает, что «в армии еще хуже бывает».

С приезда сюда, у меня не было времени хорошенько анализировать различных лиц, с которыми я познакомился. Первый из них г. Дюран. Он мне показался тонким наблюдателем, с первого взгляда оценивающим людей, и я сильно ошибаюсь, если он не успел уже оценить нашего маркиза. Секретарь его, Мальво, не глуп, и под холодной, вежливой внешностью скрывает свое тщеславие и желание быть тонким; но мне не нравится фатовской оттенок всех его речей. Он претендует на звание секретаря посольства, чего на самом деле нет. За обедом я видел некоего князя Одоевского, который, как большинство русских, отличается оффициальной вежливостью; в сущности это пустой, фальшивый и не пользующийся уважением человек. Он – хозяин дома, в котором живет Дюран и будет жить маркиз де-Жюинье. Приходил Ролэн, француз, [13] гувернер пажей, хотя и не говорит по-русски. Это – добрый и забавный малый, игрок и болтун. Говорят, что он приехал в Россию искать место повара; прожив тридцать лет, он, должно быть, умел себя вести и порядочно нажиться: большого богатства не нажил, но пользуется достатком и ведет приятную жизнь.

Первым иностранным посланником, которого я видел, был граф Сольмс 8. С виду холодный и простодушный, он однакож очень хитер; за пятнадцать лет пребывания в России он научился русскому языку, что дает ему возможность выходить в различные кружки. Он – кавалер прусского ордена Черного Орла и русского – Александра Невского.

Очаровательный человек, который не долго здесь останется, это великий гетман, граф Браницкий 9. Удивительно любезен; говорит о женщинах, о делах, об удовольствиях, как настоящий француз, и при том светский человек. Это один из тех милых прожигателей жизни (roues), которых все так любят! Граф Браницкий приехал сюда по делам 10 и я уверен, что он их успешно кончит: такие люди как будто созданы для этой страны.

Общественных развлечений в Москве немного. Есть комическая опера, не особенно важная, хотя театральный зал хорош. Я там видел Юлию, сыгранную довольно плохо. Есть талантливый актер, по имени Дюгэ, также как и актриса м-м Дефуа, с которой он живет. Прежде они играли в Брюсселе. А помимо их двух, талантливых актеров мало. Тоже можно сказать и о m-me Pincemaille, которая, однакоже, высока, молода и красива.

На другой или на третий день было гулянья в Вокзале, на котором я присутствовал. Вокзал, это большой сад, принадлежащий какому-то магнату и отдаваемый им внаймы антрепренеру гуляний. Сад кончается прудом, около которого играет музыка. Кроме того в отдельных боскетах помещены маленькие оркестры, из коих один состоял из духовых инструментов, дающих только один тон. Выходит нечто в роде плохого органа, напоминающего музыку савойяров на парижских улицах. По вечерам сад освещался фонариками, а в большом зале танцуют и играют в карты. Вход стоит рубль и гулянье продолжается до двух часов ночи.

Познакомился я с графом Лясси, испанским посланником, человеком очень умным и обладающим благородной осанкой. В воскресенье я у него обедал, а после обеда мы смотрели ученье гусарского полка, состоящего под командой Потемкина. Лошади в этом полку все с Украины, маленькие, но сильные и быстрые. В общем полк проделывал маневры хорошо.

Есть здесь некто шевалье де-Порталис, провансалец; он ко мне заходил, но не застал дома. Не знаю, кто это такой.

Мелочность маркиза де-Ж. все растет и растет. Даже в разговорах она проглядывает, и так как он скрывать ничего не умеет, то все видят его недостатки. Мне и Пюнсегюру он не дает ни мебели, ни постелей. Правда он не обязан делать это, но ведь нужно же быть вежливым. Что касается меня, то посмотрим, какие условия он мне предложит. Кстати он нашел средство уменьшить расходы – каретный ящик будет служить нам для хранения шифра. Одной шкатулкой меньше, и маркиз в восторге! Я помню, что он как-то раз высказал, в виде общего правила, что «в хозяйстве нет пустяков». К несчастию, это правило давно известно. Я был очень удивлен, когда Мальво мне сказал, что маркизу не повезет в этой стране, что здесь уже знают о промахах, сделанных им в Польше, о [14] нашем представлении королю и о поведении маркиза в разговоре с последним. Я был удивлен, откуда они знают такие подробности, но оказалось очень просто: в одном здешнем доме, должно быть у графа Браницкого или у князя Адама Чарторижского, за обедом кто-то рассказал, что Штакельберг видел в Варшаве французского посланника, и что это «человек невежественный, одним словом дурак». Вот как оценили человека еще до его прибытия; изменится ли эта оценка теперь?

Вот уже несколько дней как нас с Пюнсегюром поместили рядом с посольством, в трех комнатках, которые маркиз нанял для нас до отъезда г. Дюрана. У меня было на этой квартире довольно забавное приключение. По одной со мною лестнице жила там хорошенькая молодая женщина, знакомая домовладельца. Я стал ее преследовать, когда она поднималась или спускалась по лестнице, но так как мы говорили на разных языках и друг друга не понимали, то столковаться было довольно трудно. Глаза ее, однакож, доказывали, что она меня понимает. Вследствие этого, я однажды попробовал пожать ее ручку, а потом, видя, что могу объясниться только жестами, стал их разнообразить. Приходилось, однакож, быть осторожным, чтобы не погубить всего дела, так как мы были окружены аргусами. Образец моих действий, очевидно, понравился моей соседке. При следующей встрече я уже поцеловал ее довольно выразительно; она отнеслась к этому, как настоящая француженка, почему я и последовал за нею в ее комнату. Там, конечно, начались новые объятия, но дальше я идти не посмел, боясь, чтобы нас не захватили. Пришлось из благоразумия расстаться. Я уже думал, что на этот день ничего не предстоит нового, и вечером, раздеваясь, стал придумывать план на завтрашний день, как вдруг слышу, что кто-то босыми ногами спускается с лесницы, отворяю дверь и вижу мою соседку... Это приключение продолжалось два дня, а затем моя нимфа уехала в деревню, оставив меня вдовцом, не знающим даже кто она такая. Впоследствии, я узнал, что это была жена какого-то офицера.

Суббота, 26.

Маркиз был представлен Императрице в ее кабинете, а нас она в этот день принять не захотела. После обеда Пюнсегюр, Комбс и я были в Воспитательном Доме. Царствующий там порядок, выкармливание детей и проч. доставили мне большое удовольствие. Думаю осмотреть это учреждение подробно.

Воскресенье, 27.

Маркиз дал мне прошифровать депешу, последнюю от имени г. Дюрана; она датирована 28 числом.

Вечером я гулял в городском саду; он недурен. Единственная аллея, по которой гуляют, не широка; налево от нее – пруд, к которому спускаются по лестнице. Нижняя часть сада устроена на английский манер, что делает ее разнообразной и красивой. Все время прогулки было у меня занято разговором с шевалье де-Порталис; он ожидал, что граф де-Вержен 11 напишет об нем маркизу. Я узнал, наконец, зачем он сюда приехал. Сначала он служил подпоручиком в Турэнском полку и вышел оттуда, надеясь получить роту в одном из колониальных полков, что ему было обещано. Между тем имущественные дела заставили его отправиться на Мартинику или в Сан-Доминго, а по возвращении оттуда в 1774 г. он уже опоздал получить назначение, да кстати еще влюбился в жену Ивана Чернышева, за которой и последовал в Россию. Прожив здесь пять недель и не имея рекомендательного письма к Дюрану, он был у последнего только один раз [15] и остался недоволен холодным приемом. Он желал бы сойтись поближе с маркизом и быть представленным Императрице. Сомневаюсь, чтобы ему это скоро удалось.

Среда, 30.

Маркиз дал мне прошифровать депешу. Это была первая наша депеша, хотя и носила №2, потому что Жюинье еще раньше писал министру письмо, уведомлявшее о нашем прибытии в Москву. Переписывал это письмо Мальво, причем возник вопрос, должен ли маркиз, в своих письмах к министру, титуловать последнего Monseigneur'ом, как это делал Дюран? На это я стал представлять маркизу, что его положение значительно рознится от положения Дюрана, что вообще министров не принято так титуловать, и что де-Верак не давал этого титула даже герцогу д'Эгильону, предшественнику де-Вержена. Но маркиз сказал, что существует правило, по которому только одни полномочные послы имеют право не давать министру такого титула. Я не стал спорить, но боюсь, что над маркизом будут смеяться, как в канцелярии, так и повсюду, где про это узнают.

Четверг, 31.

Ночью Дюран уезжает и потому я спешу отправить с ним письма к отцу, к матери, к брату, которому посылаю шифр, к сестрам и ко многим знакомым.

Дюран заходил ко мне сегодня утром на минутку и сказал, что, при моем стремлении учиться, здесь я научусь многому. Кроме того он обещал сообщить министру о впечатлении, которое я на него произвел.

Суббота, 2 сентября.

Де-Порталис сообщил мне, что на наших лакеев жалуются, что они поколотили полицейских и дали убежище человеку, арестованному за долги. Скажу об этом маркизу. За ужином был новый французский консул, над которым все смеялись. Это некий Лессепс 12. который прежде был в Гамбурге. За отсутствием ума, он легко поддается насмешке, а здесь этим умеют пользоваться.

Воскресенье, 3.

Я обедал у князя Степана Куракина. Мы были приняты просто и любезно. Этим талантом русские обладают в совершенстве, а кроме того они больше, чем кто-либо стараются подражать нам в манерах. Возвращаясь, мы прошли через сад, где было много красивых женщин и между прочим девица Корсакова, красота которой меня прямо поразила. Пюнсегюр остался гулять с г-жей Шуваловой 13, а мы с Порталисом вернулись домой!

Суббота, 9.

Сегодня мы с маркизом являлись ко Двору, по настоянию Пюнсегюра и противно моему совету, так как я хотел подождать приглашения. И лучше бы было подождать, так как нам отказали в приеме.

Шевалье де-Порталис от меня не отходит. Он желает, чтобы я уговорил маркиза представить его Императрице, но маркиз не хочет и по причинам весьма основательным. Многие купцы, на которых Порталис ссылается, приходили к маркизу справляться, кто он такой, и говорили, что он им должен, а Порталис говорит, что он не занимал ни у кого, кроме негоцианта Грелэна.

Воскресенье, 10.

В полдень мы, Пюнсегюр и я, были представлены Ее Величеству вице-канцлером, графом [16] Остерманом 14, причем целовали ее руку. Императрица возвращалась из церкви, где слушала обедню в честь орденского праздника Александра Невского. Эта государыня очень величественна, на лице ее написаны благородство, доброта 15 и любезность.

Теперешний дворец, недавно выстроенный, представляет собою совокупность многих отдельных, деревянных и каменных домов, весьма искусно соединенных. Вход украшен колоннами; за прихожей следует большой зал, а за ним – другой, где Ее Величество принимает иностранных послов. Затем следует зал, еще больший, занимающий всю ширину здания и разделенный колоннами на две части: в одной – танцуют, в другой – играют в карты.

Маркиз представил нас графине Румянцовой 16, матери знаменитаго фельмаршала, которая в восемьдесят лет пользуется цветущей старостью, радуясь успехам своего сына и внука 17. Мы были представлены также двум графиням Чернышевым (женам Ивана и Захара), мужу последней из них, и всем фрейлинам 18.

Затем мы присутствовали при орденском обеде в тронном зале, причем Императрица и все участвовавшие были в костюмах, присвоенных ордену – зрелище очень внушительное. За обедом играла музыка и превосходно пел один кастрат.

Обедали мы у графа Лясси. Как только я вошел, хозяин отвел меня в сторону, чтобы сообщить, что он получил письмо от де-Вержена, в котором министр говорит обо мне с большим интересом. К этому Лясси прибавил, что я могу распоряжаться его домом как своим собственным и что он готов мне служить чем может. Это мне доставило большое удовольствие, так как Лясси самый лучший из здешних представителей дипломатического корпуса и я именно имел в виду сойтись с ним. Он обладает благородной внешностью, умом, непринужденностью в обращении и весьма вежлив.

Императрица его очень любит.

После обеда мы представлялись наследнику и его супруге 19. Великий князь мал ростом и худ, но весьма недурен. Фигура у него детская, а манера держаться такая, какая бывает у очень молодых людей, не отвыкших еще слушаться советов своего учителя танцев. Великая княгиня не показывалась, потому что ей сегодня, из предосторожности, пускали кровь, она беременна.

Бал начался по прибытии Императрицы; открыл его великий князь. Ее Величество, посмотрев несколько минут на танцующих, села играть в карты. Между прочим она тут же обручила девицу Волконскую 20 с князем Голицыным. Церемония обручения состоит в том, что жених с невестой меняются кольцами, причем Императрица сама снимает и надевает последния на их пальцы. Я танцовал с очень хорошенькими фрейлинами, Бибиковой 21 и Бутурлиной. Оне принадлежат к числу тех 12-15 фрейлин, которые живут при дворе и содержатся в большой строгости, с тех пор [17] как одна из них забеременила от английского посланника. Вообще фрейлины получают по 2000 р. в год, а при выходе замуж 20000 приданого. Кроме фрейлин, при дворе есть еще статс-дамы; оне замужния и носят на груди портрет Императрицы, а фрейлины – шифр. Эти знаки достоинства даются им на всю жизнь.

Понедельник, 11.

День отправки депеш; я шифровал одну. Маркиз обедал у графа Лясси, где должен был быть и Иван Чернышев, но Императрица оставила его обедать у себя. Он входит в милость и, по слухам, может заменить Панина. У нас обедал Мартин, при котором Розуа устроил сцену Фортэну и Сен-Полю, очень над ним насмехавшимся. Я забыл упомянуть об этих господах, в общем они добрые и милые люди, но Фортэн немножко ветрен. Сен-Поль был сокретарем при шевалье д'Эгремон 22, в Германии и де-Вержен рекомендовал его маркизу.

После обеда мы делали визиты Потемкину, графине Румянцевой и проч. Затем маркиз и Пюнсегюр отправились в Вокзал, а я вернулся домой, лег в постель и с, удовольствием читал письмо Клемана к Вольтеру. Ложась я слышал, как Розуа поет и хохочет с теми самыми господами, которые смеялись над ним за обедом. Чем больше я на него смотрю, тем более убеждаюсь в его низости и иезуитизме.

Вторник, 12.

День сцен и переворотов. Утром я был у маркиза для того, чтобы поговорить о предполагаемой чахотке у моего каммердинера, вследствие которой последнему воспрещен вход в посольство, что его, конечно, очень огорчает, так как неприятно же считаться зараженным. Маркиз отвечал, что ему действительно противно видеть моего лакея, потому что Розуа считает его больным. Я воспользовался упоминанием о Розуа и сообщил маркизу, что он то именно и виноват во всем, так как изобрел болезнь моего лакея из мести, в чем сам сознавался управляющему Дюрана, говоря, что намерен мстить этим своим спутникам. Для того, чтобы установить этот факт окончательно, я просил маркиза пригласить Розуа, и я при нем повторю свои обвинения. Маркиз не согласился. Тогда я стал описывать ему этого человека как низкого, фальшивого, безхарактерного шпиона, лишенного всякого образования и пользовавшегося техническими выражениями, чтобы пускать ими пыль в глаза и проч. и проч. Этот длинный обвинительный акт, подкрепленный фактическими доказательствами, не понравился маркизу.

Он слушал меня с видимой досадою и я должен был уйти, сказав на прощанье, что желал бы ему убедиться в справедливости моих слов, но на это не рассчитываю и очень жалею, что человек, всеми презираемый, пользуется его доверием. Розуа входил во время этого разговора, но маркиз его выслал, не смотря на мои просьбы. Выйдя от маркиза, я застал Розуа в зале, и сказал ему, что желал бы иметь его свидетелем моего разговора с посланником и прошу верить, что все мною сказанное последнему готов повторить, когда угодно.

Два часа спустя, у Розуа вышла схватка с Фортэном, который схватил его за горло и чуть было не задушил. По окончании обеда они оба вышли как бы для того, чтобы драться на дуэли, но Розуа, будучи вдобавок ко всем своим достоинствам еще и трусом, убежал.

Фортэн потом жаловался на Розуа маркизу; аббат и Сен-Поль были призваны в свидетели и, после долгаго разбирательства маркиз решил отослать и Розуа и Фортэна, о чем вечером мне и сообщил. Жаль бедного Фортэна, но Розуа давно следовало бы прогнать. [18]

Воскресенье, 14.

Мы были при дворе; видел Алексея Орлова, покорителя Крыма. Очень красивый человек, напоминающий бога Марса: физиономия его столь же благородна, сколь приятна.

Обедали по обыкновению у Лясси. Там я видел г. Нормандеца 23, секретаря посольства, только позавчера вернувшегося в Петербург. Это очень милый малый, простой и любезный. Он рассказывал о неудаче, постигшей Фальконэ 24 при литье статуи Петра I. Не согласившись поручить это литье страссбургскому литейщику, Фальконэ взялся отлить сам, и хотя употребил на это четырьмя тысячами ливров металла больше, чем считал нужным, но голова статуи все-таки не вышла. Говорят, растопленная масса вытекала через какую-то незамеченную щель в воронке. Фальконэ и многие из присутствовавших были слегка обожжены; но он и без того, я думаю, чувствовал себя плохо благодаря этой неудаче. Полагают, впрочем, что голову можно будет приделать после. А другие говорили, что не только голова Петра не вышла, но также и голова лошади. Теперь это еще трудно знать наверное.

Среда, 20.

Сегодня утром Порталис пришел звать меня гулять. Мы вышли в четверть девятаго и прошли до какого-то монастыря за городом. Погода была удивительная – сухо и прохладно, как у нас во Франции, в начале ноября. Дорогою мы говорили о здешнем обществе. Порталис, совершенно справедливо, считает его неустановившимся и вместе с тем надоедливо требовательным; у Шуваловых, например, надо или бывать всякий день, или уж поссориться. Затем Порталис рассказывал мне о своих любовных похождениях и о стычках в Америке с графом Гамильтоном и неким Калльер-де-ля-Туром, которые, нося мундир, занимались торговлею. Он дрался с обоими и писал об этом в иностранных газетах, в январе 1774 г. Потом он рассказывал о русском враче Соболинским (Sobolinski), очень хорошим натуралистом, с которым встретился в Любеке.

Между прочим, Порталис сообщил, что здесь есть одна дама или девица, желающая попасть на содержание к маркизу (!). Он обещает свести меня к ней и к другим (!!), но одного, потому что Пюнсегюра он считает слишком гордым.

Больше ничего интересного не произошло. За ужином был у нас барон Нолькен.

С 24 по 29.

В половине четвертаго мы выехали в Ярославль, за 280 верст от Москвы. Я не описываю этого путешествия, которому вел особый дневник 25.

Воскресенье, 1 октября.

Сегодня большой бал при дворе по поводу рождения Наследника. Императрица, однакож, не выходила, она нездорова. Я не танцовал и ушел раньше конца бала.

Вторник, 3.

День коронации. Опять большой бал и опять Императрица на нем не присутствовала по нездоровью. У нее лихорадка. Обедали мы у вице-канцлера графа Остермана. Вечером, на балу, маркиз играл в карты с великой княгиней, потом был ужин.

Пятница, 6.

Маркиз катался верхом с Лясси и обедал у него, а вернувшись сказал, что мой ярославский дневник очень нравится всем, кроме барона Нолькена (Nolken) 26, который хотя и [19] хвалил этот дневник, но заметил, что ему было бы приятнее, еслиб там не упоминалось об нем. Никто, впрочем, не нашел в этом упоминании ничего обидного.

Маркиз советовал мне повидаться с Лясси, что я тотчас и сделал. Лясси прекрасно меня принял и очень смеялся над огорчением барона Нолькена, которому не советовал ничего говорить по этому поводу, надеясь, что обида пройдет сама собой. Меня это положительно рассердило: неужели нельзя пошутить, чтобы шутку сейчас же не приняли в серьез и не заподозрили в вас желание написать эпиграмму? Я уже дорогою составил себе мнение об Нолькене; он слабохарактерен, мелочен и подозрителен. Теперь это мнение подтвердилось.

Воскресенье, 8.

Утром – большой выход при дворе и целование руки Императрицы. Вечером – музыка и карточная игра. Маркиз играл с Императрицей.

Пюнсегюр, по его словам, боится влюбиться в маленькую Нелединскую, жену каммергера, потому что в нее до сумасшествия влюблен граф Андрей Разумовский 27. Такая рыцарская заботливость о сопернике пахнет, по моему фатовством; поэтому я порядочно таки над ним посмеялся – слишком уж много претензий у голубчика.

Понедельник, 9.

Маркиз вместе с Лясси и графом Сольмом уехал сегодня в Гиэрополис имение фельдмаршала, Захара Чернышева, который пригласил великого князя. Там будут спектакли и проч.

Среда, 11.

У нас обедал Мартин. Он мне сообщил под секретом, что князь Михаил Долгорукий состоит в связи с женою фельдмаршала Чернышева, и в последнее время стал очень беспокоен; это потому, должно быть, что Лясси успел его заменить, как кажется. Я показал Мартину мой ярославский дневник, очень ему понравившийся. Он говорит, что нравы описаны верно и что Императрица прочла бы дневник с удовольствием, если бы кто-нибудь ей об нем сказал. Затем мы говорили о делах. Он вновь рассчитывал стать вице-консулом, и показывал мне письмо из Петербурга, в котором его извещают, что генеральный консул, Лессепс, примет его в свои помощники с удовольствием. Но он хотел бы получать жалованье от двора (?) и просит 2000 рублей. Дюран, считавший вице-консульство в Москве необходимым, должен показать министру докладную записку Мартина по этому поводу. Маркиз тоже будто бы собирался писать об нем де-Верженну, но от меня он это почему то скрывает.

Вечером был Порталис и прочел мне письмо, написанное им к своей возлюбленной, но письмо это никуда не годится и он желает, чтобы я ему помог.

Воскресенье, 15.

Сегодня утром я забавлялся музыкой. Маркиз вернулся ночью и очень доволен своей поездкой. Рассказывал о великом князе и его жене. По его словам, характер первого еще не сложился, что сразу видно; великая княгиня обладает большим характером, но оба не любят русских и плохо скрывают это, почему и в свою очередь не пользуются особенной любовью. Маркиз сказал еще, что не верит, чтобы графиня Чернышева была особенно хорошего мнения о Порталисе, но я думаю, что он ошибается. Он уверен также, что слухи о связи Чернышевой с князем Михаилом Долгоруким и о замене последнего испанским посланником несправедливы. Наш маркиз недоверчив в этом отношении; он судит по себе. [20]

Когда я пришел к себе, то застал аббата, очень испуганного и пришедшего спросить у меня, слышал ли я пушечный выстрел при заходе солнца. Я отвечал, что слышал что-то такое, но не обратил внимания. Он тогда сказал, что это похоже на какой-то сигнал, что в народе заметно сильное брожение, ропщут против Императрицы и Потемкина, что воры, которых ежедневно ловят, суть остатки шайки Пугачева. Это может быть и правда, но что Пугачев не пойман, как уверяет аббат, этому я не верю. Аббату кто-то сказал, что вместо Пугачева взят и казнен один из его партизанов. Говорили также аббату о проекте войны между Россией, Австрией и Швецией. Этому я также не верю. Императрица достаточно тщеславна, чтобы завидовать Марии-Терезии, но слишком горда и умна для того, чтобы начинать войну при настоящих обстоятельствах.

Понедельник, 16.

Сегодня я с утра оделся для того, чтобы идти к барону Нолькену, объясниться с ним насчет моего ярославского дневника и, если нужно, то хоть подраться, да кончить это дело. Я был готов на все. Объяснение наше, с самого начала, приняло натянутый характер, что мне не хотелось. Наконец, видя, что он начинает завираться, я сказал, что готов ему дать какое он хочет удовлетворение, но во всяком случае желаю кончить это дело шуткой или чем-либо серьезным. Не знаю, понял ли он меня, но на этом мы кончили. Я отправился к Лясси, дал ему отчет во всем происшедшем и попросил возвратить мне дневник, чтобы я мог послать его Нолькену для сожжения. Лясси не согласился. Не знаю, что из этого выйдет.

Получил депешу для шифровки. Маркиз говорит, что в воздухе носится что-то такое, чего он никак не может выяснить. Был сегодня в одном доме, где его присутствие видимо стесняло, но узнать ничего не мог.

Среда, 18.

Сегодня мы с маркизом и Пюнсегюром смотрели дом, приготовленный для турецкого посольства (гр. Бутурлиной). Он хорош и меблирован по восточному, то есть диванами и подушками. Оттуда мы отправились в дом некого Загряжского, чтобы видеть въезд посланника. Он ехал верхом, окруженный свитою. Самое замечательное – лошади, приведенные для подарка Императрице. В общем – ничего особенно великолепного; свита, однакож, человек в пятьсот по крайней мере.

Четверг, 19.

Мы с Пюнсегюром смотрели прием турецкого посла у Панина. Он приехал в придворной карете, с экспортом гусар, и вошел в комнату поддерживаемый под руки двумя турками. По лестнице всюду раставлены лакеи в ливреях министра иностранных дел; приемная также полна ими. Вторая приемная занята чиновниками министерства, а Панин был один в своем кабинете и принимал посла со шляпой на голове, так как и посол не снял своей чалмы. В глубине кабинета были поставлены два одинаковых кресла, на которых собеседники и сидели. С обеих сторон наговорено много любезностей. Турок, старик лет шестидесяти, говорил очень вежливо и даже умно; его угостили фруктами и вареньем, после чего он ушел, передав Панину два письма великого визиря – одно к Императрице, а другое к министру – и две шали (mouchoires) для тех же лиц.

За обедом у нас были гости. Вечером я отправился в театр, а оттуда в клуб, где проскучал до 11-ти часов. Сегодня была депеша к Лессепсу, но мне некогда было ее шифровать, так что этим занялся Комбс. [21]

Князь Михаил Долгорукий говорил Порталису, что маркиз Жюинье прослыл глупым и что Пюнсегюр его не уважает; никто его орлом и не считал. Не дальше как сегодня он сделал нечто, чему очень радуется – сам покупал утром рыбу на рынке. Смешно, разумеется, но вполне соответствует его характеру.

Суббота, 21.

Я вышел утром в половине одиннадцатаго, чтобы отправиться во дворец смотреть прием турецкого посла. Нам пришлось ждать довольно долго. Прием состоялся в Грановитой Палате (Salle aux Piliers du Kremlin?), в которой поставлен трон. Императрица со свитою вошла в половине второго. Посланник был введен церемониймейстером графом Брюсом (Яковом Александровичем). Войдя в зал, его турецкое превосходительство Абдул-Керим Эффенди, Бейлербей Румелийский, сделал первый поклон в шести шагах от трона, затем – второй несколько поближе, и подойдя к самому трону, стал говорить речь, продолжавшуюся минут 5-7. Толмач переводил эту речь по русски. Императрица милостиво отвечала; потом принесли подарки, то есть шали, пахучия эссенции и проч. Все это положили на стол, находившийся справа от трона. С этой стороны, на ступенях последнего стоял вице-канцлер Остерман, а с левой – обер-мундшенк Нарышкин. Потемкин стоял подальше и Императрица ему повременам улыбалась. Из дворца мы отправились к г-же Соловой (Solor) 28, но там уже пообедали, так как церемония кончилась в четыре часа.

Я забыл сказать, что на приеме турка статс-дамы и фрейлины стояли справа от трона, а рядом с ними, около Ее Величества – иностранные послы. Митрополит Московский Платон, с духовенством, стоял слева. Их Величества, Наследник с супругой, смотрели как из ложи из внутреннего окна, проделанного вверху залы.

Воскресенье, 22.

Сегодня утром я не был при дворе, пришлось шифровать одну депешу, но вечером туда отправился. Был бал и так как на нем присутствовал турецкий посланник, почему все дамы были в русских костюмах, то есть без фижм (papiers), то танцовали только контрадансы. Когда мы прибыли, бал уже начался, но, не смотря на большую тесноту, мы успели пробраться к танцующим. Я очутился около Нарышкиной (Наталья, дочь обер-шталмейстера), младшей из фрейлин, очень хорошенькой и обладающей искренностью первой молодости. Она спросила, буду ли я танцовать, я отвечал, что да, если только с нею. Она обещала. Во время танцев я заметил, что мое скромное ухаживанье нравиться, а поэтому и сам почувствовал некоторый интерес, который мог бы перейти в любовь, если бы поддерживался. К тому же воображение мое было уже подготовлено маркизом и Пюнсегюром, которые очень хвалили эту молодую девушку. А кроме того, я припомнил, что в день нашего представления Императрице и фрейлинам, Нарышкина особенно внимательно на меня смотрела и потом, на первом же или на втором балу, прислала Александра 29 Куракина пригласить меня танцовать с нею. Признаюсь, что все это заставило меня пожелать завести с нею интригу, и что эта идея разлила радость в моем сердце, печальном и ноющим, так сказать, со дня отъезда из Франции. Это сердце слишком нуждается в привязанности и женщины, я полагаю, необходимы для моего существования. Избранница никогда мною не будет позабыта; та, [22] которую я любил так нежно, никогда не покинет моего сердца!

Понедельник, 23.

Мы с Комбсом говорили о Порталисе и о его любви к гр. Чернышевой. Он хочет, чтобы я ему составил письмо и мне пришло в голову послать это письмо со своим лакеем. Этим я услужу графине, избавив ее от какой-нибудь нелепой выходки Порталиса, потому что влюбленные часто бывают нескромны по излишней горячности и неблагоразумию.

Вторник, 24.

Утром мы с Портализом были с визитом у кн. Степана Куракина и у Измайлова. Я сообщил Порталису свой план относительно его любовных дел. Он был в восторге и обещал представить меня гр. Нарышкину, отцу хорошенькой фрейлины, обер-шталмейстеру 30.

Среда, 25.

Утром мы осматривали Кремлевскую сокровищницу (Оружейную палату?). Много там богатых ваз, украшений, шитых жемчугом и драгоценными камнями. Видели превосходную чашу (потир?), которую сама Императрица поставила на престол, в виде жертвы по поводу заключения мира. Она золотая, и самый кубок греческой формы поддерживается тремя кариатидами, составляющими ножку. Все осыпано драгоценными камнями, в особенности рубинами. Видели Евангелие, покрышка которого великолепно украшена бриллиантами. Но что меня особенно заинтересовало, так это коллекция старинного оружия и сбруи. Последняя шита жемчугом и камнями, по восточному обычаю. Видели также серебрянный трон, стоящий в одной из зал. В 1862 г. он служил двум братьям, Петру и Иоанну Алексеевичам, царствовавшим вместе. В спинке трона видно отверстие, сделанное для их сестры, честолюбивой и властолюбивой царевны Софьи. Через это отверстие она шептала царям свои советы.

Обедали мы у гр. Сольма, прусского посланника. Барон Нолькен просил меня разъяснить некоторые французские обороты речи, что ему нужно для рассказа о путешествии в Гиэрополис, написанного стихами и прозой, по образцу моего ярославского дневника. Надеюсь, что его рассказ помирит нас, как мой дневник поссорил. Нолькен обещал прочесть мне его с тем, чтобы я сделал поправки, какие найду нужными. Завтра, я с этой целью отправляюсь к нему обедать.

На спектакле был турецкий посланник и задушил нас табачным дымом.

Четверг, 26.

Обедал у барона Нолькена, читали его рассказ о путешествии в Гиэрополис, который очень хорошо написан для не-француза. Я сделал некоторые маленькие поправки и с удовольствием увидал, что ссора наша кончилась.

Был с визитом у гр. Шувалова и его жены; приняли превосходно. Граф прочел мне экспромт Вольтера во сто строк и рассказ в прозе, который доставил мне большое удовольствие. Хотели оставить меня ужинать, но клуб помешал мне остаться. Танцовал до часу ночи.

Пятница, 27.

Маркиз обедал у Алексея Орлова для того, чтобы видеть Souharas (?). Вернулся он в семь часов и вошел в ложу графини Чернышевой, где я в то время находился, чтобы поговорить с графиней о делах моего камердинера. Маркиз помешал этому разговору, но, выходя из ложи, я предложил графине руку и просил ее протекции для распродажи товаров, привезенных моим лакеем. Я обещал прислать их к [23] ней. Она поблагодарила, но не обещала ничего определенного. Вернувшись домой, я сказал Порталису, что пошлю завтра к ней Гарри, который, вместе с кружевами и блондами, передаст ей и его письмо.

Затем меня потребовал маркиз, заявивший желание, чтобы я познакомился с г. Обри, французом, служащим в министерстве Панина.

Суббота, 28.

Сегодня я завтракал у князя Александра 31. Он принял меня дружески.

Перед уходом из дома, я послал своего лакея к графине Чернышевой с товарами и запечатанной в конверт книжкой романа, в которую были вложены два письма: одно – от Порталиса, а другое – от меня, с объяснениями и извинениями по поводу странной выходки, на которую решаюсь.

Когда пришел лакей, графиня садилась в карету. С товарами она велела ему придти после, но книжку взяла и лакей видел, как она читала письма, сидя в карете. Передача книжки, однакож, очень ее удивила.

Обедал у г. Панина и очень много говорил с кн. Василием Долгоруким 32, с которым мы рядом сидели за столом. После обеда представился Обри, с которым у нас оказались общие знакомые. Но я был очень осторожен и рассыпался в любезностях, говоря, что очень хотел с ним познакомиться, так как слышал об нем много хорошего.

Воскресенье, 29.

Утром был при дворе. Императрица не появлялась; народу было не много. Видел маленькую Нарышкину и говорил с ней до прибытия великого князя. Она была очень любезна и сообщила, в чьей ложе будет во время спектакля. Я не стал расспрашивать подробностей, но знаю, что это ложа директора театров 33 (directeur des spectacles), что соответствует камер-юнкеру (gentilhomme de la Chambre) у нас во Франции. После обеда был вместе с Пюнсегюром у гр. Шереметева 34, где встретил Обри, который, как говорят, часто там бывает. Я ему говорил о предупредительности, с которой здесь относятся к англичанам, и выразил мое удивление по этому поводу. Он отвечал, что это результат привычки. Маркизу очень хочется узнать, что из себя представляет этот человек.

Четверг, 2 ноября.

Клубный день. Раньше я сделал визит графине Шереметевой (comt. Pierre?), а оттуда отправился танцовать. На балу познакомился с девицей Нарышкиной, невестой кн. Александра Куракина и родственницей той фрейлины, о которой говорил выше. Порталис сообщил мне, что в последнюю влюблен Измайлов, очень красивый кавалергардский офицер, который ревнует ее ко мне, так как видел, что мы с ней много танцовали. Измайлов, в самом деле, на этом же балу говорил со мною о московских красавицах и спрашивал, какая из них мне больше нравится. Я отвечал неопределенно, но он все-таки был задумчив весь вечер. Не нравится мне это соперничество; боюсь, как бы оно не помешало моим намерениям.

Пятница, 3.

Утром мы с Порталисом отправились смотреть упражнения артиллерии, но они были отложены. Встретили гр. Чернышеву.

Вечером был на спектакле. Давали «Le Tableau parlant» и «Annette et Lubin»; первую пьесу я всю пробыл в ложе гр. [24] Чернышевой, которая приняла меня очень холодно. На вторую пьесу я поэтому вышел в зал. Порталис очень беспокоится, хотя графиня часто поглядывала в его сторону после того, как я вышел из ложи; это подает некоторую надежду и позволяет приступить к новым попыткам.

Суббота, 4.

Мы с Порталисом обедали у актеров. Дюгэ гадала ему на картах и предсказала всякие бедствия, если он останется в России, Мне она, напротив, сделала самые блестящие предсказания, но только по части самолюбия.

Вернувшись, дешифрировал громадную депешу из Версали, а потом послушал немножко концерт любителей.

Воскресенье, 5.

Утром был при дворе, но поговорить с фрейлиной Нарышкиной не мог, так как она была дежурною и ходила за Ее Величеством.

Маркиз, Пюнсегюр и я обедали у гр. Лясси. Нолькен просил меня построже проредактировать его рассказ о поездке в Гиэрополис и потом прочесть его у Шуваловых; я обещал.

Вечером опять был при дворе. Маленькая Нарышкина опять держалась около Императрицы и я говорить с ней не мог, но стоял так, чтобы она меня видела. Измайлов влюбляется все более и более. С ним раскланиваются, но ведь он же бывает в их доме. Это большое преимущество предо мною. Ужинал у Шуваловых с Андреем Разумовским. Говорили о комедиях и трагедиях, просили Шувалову играть, но я не думаю, чтобы крайняя ее застенчивость это дозволила. В ожидании, будем репетировать некоторые сцены из «Магомета»; я беру роль Зопира.

Вторник, 7.

За обедом у нас было много народа. Адмирал Барбал (Barbal) был в первый раз. Должны были присутствовать князья Михаил Долгорукий и Александр Куракин, но не явились. Последний пришел уже после обеда. Был гр. Шувалов и очень пенял мне за то, что я накануне не остался ужинать. Вновь предлагал мне распоряжаться своим домом и проч. Удивительный он человек; характер его настолько странен, что делает ненадежными всякие с ним отношения. Сегодня вы ему друг, а завтра он вас и знать не хочет. Жена его действительно милая женщина, добрая, простая, деликатная и чувствительная.

Четверг, 9.

Обедали у гр. Потемкина. Он нам показывал тульские стальные изделия, действительно превосходные как по выделке стали, так и по позолоте, украшениям и проч. Случайно меня посадили за столом рядом с обер-шталмейстером Нарышкиным, которого я не знал, но перед которым рассыпался в любезностях, когда узнал, что он отец фрейлины, так мне понравившейся. Он тоже был со мной очень любезен и пригласил бывать, чем я, конечно, воспользуюсь.

Смотрели ученье артиллерии, прошедшее очень хорошо, не смотря на сильный снег. Испытывали скорость огня одной пушки, которая давала, по часам, 29 выстрелов в минуту (!).

Воскресенье, 12.

Был при дворе, рассчитывая увидать маленькую Нарышкину, но ее не было. В субботу утром делал визит ее отцу, но не застал дома. Утром мы целовали руку Императрицы и разговаривали с великой княгиней, которая отнеслась ко мне весьма милостиво.

Обедал у Лясси. Гр. Брюль 35, герцог Ангальт и князь Одоевский [25] толковали со мною о массонстве. Последний сказал, что в Авиньоне есть особая ложа, хранящая тайны массонов. Он узнал это из бумаг барона Штейна (Steen), убитаго при осаде Бендер. Между прочим он берется разбирать иероглифы и показывал мне свое искусство.

Вторник, 14.

Обедал у Измайлова. По поводу массонства он мне сказал, что вступает в Швейцарскую ложу. Я ему намекнул, что состою на одной из высших степеней, имею право принимать в массонство и сообщать свои знания, как это есть на самом деле. Я хотел таким образом приобрести себе друга и отклонить предубеждение против себя. А кроме того репутация таинственного человека быстро распространяется и очень помогает при сношениях с женщинами.

Получил приглашение в Швейцарскую ложу. Был там с кн. Одоевским, Ангальтом и гр. Брюлем. Остался не особенно доволен, но видел прием новопосвященного. Наш пароль был «Альфа и Омега». Гр. Брюль опять говорил мне о великом делании; он в это серьезно верит.

Четверг, 16.

Утром был у Одоевского: говорили о массонстве. Он мне показал диплом (grade) барона Штейна, a также медальон, носимый последним на груди и найденный на нем после смерти. Я сниму с него модель, чтобы заказать себе такой же. Одоевский опять говорил мне об Авиньоне; диплом Штейна подписан в этом городе. Затем он мне сообщил многое, что я запишу для себя.

Был в клубе; вышел оттуда в 9 часов, чтобы идти ужинать к гр. Шуваловой. Муж ее продекламировал несколько отрывков из трагедий, но с большими претензиями. Мы согласились разучить «Смерть Цезаря»; я взял роль Антония.

Суббота, 18.

Я верно заметил, что Пюнсегюр очень переменился. Он мне признался сегодня, что тоскует и плохо себя чувствует. Причины этого не знаю, но думаю, что он влюблен в маленькую Нарышкину, так как месяц тому назад он ее очень расхваливал на придворном балу и был сильно смущен моим за нею ухаживаньем.

Ужинал у гр. Шуваловой, где была графиня Пушкина 36, очень любезная и хорошенькая. Был также кн. Голицын и рассказал нам об остроте датского посла в Неаполе: слушал он не особенно хорошую игру на скрипке какого-то артиста, и кто-то, чтобы похвалить последнего, сказал, «не правда ли какая трудная соната?» – «Да, отвечал посол, но я бы желал, чтобы она была совсем неисполнима».

Воскресенье, 19.

Утром был при дворе. По случаю праздника св. Мартина, Императрица слушала обедню в большой церкви, а не в часовне. Маленькая Нарышкина была дежурной; я с ней раскланялся, она ответила.

Вечером был бал при дворе; я сделал вид, что не танцую и поместился против стола Императрицы, за которою стояла Нарышкина. Отец ее говорил со мною и спрашивал, почему я не танцую; я ответил, что не хочется. Нарышкина прекрасно заметила, что я на нее смотрю, и сама на меня часто взглядывала; кн. Михаилу она потом говорила, что я, должно быть, над кем-нибудь насмехаюсь, потому что я действительно смеялся, разговаривая с Порталисом.

Граф Иван Чернышев тут же представил меня фельдмаршалу Разумовскому, Кириллу Григорьевичу 37, [26] который пригласил меня ужинать. Я согласился и к великому моему удивлению, а также удовольствию, встретился с Нарышкиной. Она спросила, танцовал ли я, я ответил, что нет; затем мы сели рядом. Князь Ангальт упорно за нею ухаживает. Начались танцы; она много с ним танцовала, а меня попросила взять ее сестру, что я и сделал. За ужином, Ангальт сидел рядом с ней; я пошутил над этим и совсем не сел за стол, чтобы сохранить возможность подходить к ней. Ангальт это заметил и сказал Нарышкиной. Они стали шутить на мой счет, а я рекомендовал им не потешаться над отсутствующим.

Четверг, 23.

Был в клубе; встретил там чудака, адъютанта фельдмаршала Чернышева. Это человек страшно самолюбивый, злой с виду, сплетник по привычке и никого не любящий, потому что слишком уж любит себя самого. Он мне наговорил много дурного обо всех, даже о присутствующих, за исключением фельдмаршала, которого очень хвалил за доброту, но в таких выражениях, чтобы заставить считать его глупым и во всем подчиняющимся своему адъютанту. Имя этого господина – шевалье де-Мезбер.

Пятница, 24.

Обедал у гр. Лясси, а вечером сделал визит князю Волконскому, отцу невесты кн. Голицина, который был убит каким-то Лавровым и которого завтра хоронят. Это очень запутанная и странная история. Несколько времени тому назад, кн. Голицин побил палкой, в строю, одного офицера Шепелева. Тогда этот господин смолчал, но через несколько месяцев вышел из полка, в котором служил, и приехал в Москву к кн. Голицыну требовать от него удовлетворения, причем дал ему пощечину. Князь вытолкал его вон, на том дело и остановилось. Все удивлялись, почему князь в свою очередь не требует удовлетворения, но он говорит, что не может драться с субалтерн-офицером. По этому поводу состоялся суд, приговоривший Шепелева к удалению от двора, а Голицына – к выходу в отставку. Последний стал распространять слухи, что потребует отчета от Лаврова, который будто бы подстрекал Шепелева на драку. Лавров явился к нему за объяснением, а князь отвечал так невежливо, что получил вызов на дуэль, которая должна была быть на пистолетах. Перед дуэлью, во время заряжания, почему-то тянувшегося очень долго, Лавров стал оправдываться и отрицать обвинения кн. Голицина, а последний, взбешенный медленностью процедуры, не вытерпел и бросился на Лаврова с обнаженной шпагой, но, не успев нанести удара, сам был дважды ранен, после чего и умер через некоторое время.

Принц Ангальт, рассказавший мне эту историю, совершенно справедливо заметил, что страшное общественное неравенство, обусловленное образом правления в России, душит идею чести, и что кн. Голицин, человек отличившийся в армии, не понял своих обязанностей по отношению к Шепелеву, хотя и стоявшему ниже его по рождению, но все же офицеру. Это мне напомнило черту из жизни великого Кондэ, который, оскорбив офицера, не отказал ему в удовлетворении.

Воскресенье, 26.

При дворе состоялся великолепный маскарад. Была турецкая кадриль, в которой участвовали Императрица и Потемкин; последний танцовал изнеженно и вяло. Нарышкина тоже была, и тут я убедился, что действительно влюблен: мне было очень неприятно, что она не узнала меня под маской. А когда я снял маску и она со мной раскланялась, то моя досада сразу прошла и я, как настоящий влюбленный, почувствовал себя совершенно воскресшим. Но что мне [27] еще более доставило удовольствие, так это то, что Комбс заметил, как маленькая Нарышкина долго ходила с какой-то подругой, как бы кого-то отыскивая, а когда встретила меня, то остановилась и сделала знак подруге, что та больше не нужна и может идти. Это что-нибудь да значит. Нарышкина в свою очередь тоже, должно быть, заметила, что Порталис мой поверенный, так как засмеялась, когда он меня толкнул, проходя мимо нее.

Пятница, 1 декабря, 2 ч. дня.

Мы с маркизом едем в Тулу; сейчас садимся в экипаж.

Суббота, 2.

В Тулу приехали в 111/2 часов; остановились у богатого купца, любезнейшего в мире человека. Маркизу дали кровать, а я лег на диване. В 9 часов утра, отправились с визитом к губернатору или коменданту города; это – толстый человек, не говорящий по-французски, но веселый, добродушный и искренний на старый манер. Он нас проводил на завод, занимающий большое место на берегу реки Уны (Ора), которая, как говорят, приводит в движение машины. Изделия завода очень красивы и похожи с виду на английские, но сталь менее крепка и полировка ее, при внимательном рассмотрении, недостаточно совершенна. В складе особенно хороших вещей нет, но мы все-таки видели шпагу, предназначенную для Ивана Чернышева, и превосходную по тонкости отделки. По приказанию Потемкина, маркизу самому предоставили выбрать, что ему понравится; он выбрал карабин.

По выходе из мастерских, мы были в церкви, очень хорошей и в своем роде прекрасно расписанной. Там в это время служили благодарственный молебен (Te deum) по поводу годовщины привития оспы Императрице. Был пушечный салют и проч.

Обедали у губернатора; было много народу, и между прочим епископ, при своем входе благословлявший каждого в отдельности, причем у него все целовали руку, даже две дамы, бывшие в числе приглашенных.

Хозяин любит пожить и похож на наших старых дворян, что касается добродушной веселости; но я заметил, что манеры его более изысканны, а привычки отличаются той роскошью, которая особенно свойственна русской национальности, единственной, кажется, в которой даже крестьянки белятся и румянятся.

Обед по старым обычаям сопровождался тостами за здоровье Императрицы и их Императорских высочеств. Кроме епископа, был еще архимандрит или аббат, заведующий монахами, который не сказал ни слова, но не пропустил ни одного тоста.

В пять часов мы вернулись домой, где губернатор отдал нам визит. К счастию, он просидел не долго и в 6 часов мы выехали обратно в Москву.

Понедельник, 4.

Утром мы с Порталисом гуляли, а потом обедали у итальянцев Мочениго и Мари. Первый, уж не знаю, как попал на русскую службу, но репутация его не завидна; впрочем, он родственник Дожа 38, другой – добрый малый, очень образованный и путешествующий как философ, для собственного удовольствия. Я потому стремился с ними сойтись, что они знакомы с обер-шталмейстером.

Четверг, 7.

При дворе парад, по случаю праздника св. Георгия. Императрица учредила военный орден имени этого святого, на подобие нашего ордена св. Людовика. Не знаю, сколько уже имеется вообще кавалеров, но первой степени только четыре. Императрица [28] председательствовала на парадном обеде. Принц Ангальт тоже сегодня принят в число кавалеров, чего едва ли заслуживает.

Я попал ко двору только поздно вечером, по причине отправки курьера.

Пятница, 8.

При дворе состоялся маскарад; я был с Порталисом. Он разговаривал со своей графиней, а я танцовал с Нарышкиной, которая сама об этом просила. Она видела, что я с нее глаз не спускаю на балах.

Комбс заметил, что когда я приехал, то она сделала знак даме, с которой разговаривала, та взглянула на меня и потом обе продолжали говорить, улыбаясь. За полчаса до отъезда, я говорил с маленьким Волконским, стоявшим недалеко от нее.

Мой соперник, Измайлов, видел, я полагаю, мое ухаживанье за Нарышкиной. Мы с ним разговаривали и, перед концом бала, он признался, что имеет большое горе и с чувством несколько раз повторил это.

Суббота, 9.

Утром я был у кн. Михаила Долгорукого, которому рассказал историю своего знакомства с Порталисом и про любовь последнего к графине. Князь был очень удивлен посылкой писем и проч. Затем пришел сам Порталис и Долгорукий посоветовал ему поступить на морскую службу, о чем ходатайствовать через меня у графа Андрея 39. Вечером я был у последнего, но еще не для того, чтобы просить о Порталисе, а только для того, чтобы заручиться им для своих целей. Мы очень сошлись; он говорил о своем проекте описать, в стихах любовь – в 18 лет и в 24.

Был с визитом у графини Шереметевой 40, и так как моя карета уехала в виду того, что я останусь ужинать, то мне пришлось ехать к гр. Шуваловой в санях. Там я застал принца Ангальта; он был в мечтательном настроении и спросил, что я предпочитаю, Альзиру или Заиру. Я отвечал, что первая пьеса хороша в чтении, а вторая – на сцене и кроме того я предпочитаю Заиру в качестве любовницы. Это ему очень понравилось и он вполне со мной согласился.

Понедельник, 11.

При дворе – праздник св. Андрея. Утром я там был. Нарышкина опять дежурная, как я и думал. Вечером я танцовал с ней менуэт и сказал, что нахожу его слишком коротким. Потом она заставила меня танцовать с девицей Корсаковой. Шутил с гр. Андреем по поводу его именин, говоря, что если бы знал это, то прислал бы ему поздравительные стихи.

Вторник, 12.

После обеда разговаривал с гр. Брюлем о здешнем обществе, граф говорит, что здесь трудно завязывать приятные интриги, потому что барышни тотчас же заговаривают о браке, как только вы скажете им какую-нибудь любезность. Затем он говорил о чувствительности принца Ангальта, о его любви к девице Плещеевой (Plechef), самой красивой и добродетельной во всей Москве. Однажды, у гр. Разумовского, слушая трио из Земиры и Азора, принц Ангальт стал печальным и рассеянным. Увидев это, гр. Брюль сделал ему знак, напомнивший Плещееву (?), тогда принц вдруг вздрогнул и конфузливо попросил избавить его от таких напоминаний. Эта застенчивость и конфузливость дает понятие о чувствительности его сердца и заставила меня питать к нему истинную дружбу.

Среда, 13.

Утро прошло без приключений. Вечером был у гр. Андрея [29] Разумовского, который с каждым днем становится со мною любезнее. Ужинали вместе у гр. Шуваловой, дорогой я просил за Порталиса. Граф отвечал очень любезно и откровенно, обещая сделать что может, но посоветовал мне попросить еще графа Ивана Чернышева, как морского министра, так как Порталис хочет поступить в морскую службу.

Приехав к гр. Шуваловой, мы там застали принца Ангальта. Шувалов продекламировал мне несколько стихов из сочиняемого им послания к человеку, призванному к делам из отставки. Довольно легко написано, есть хорошие стихи.

За столом я сидел рядом с принцем Ангальтом. Мы говорили о чувствах и дружбе между женщинами. По этому поводу он мне привел в пример дружбу Плещеевой и другой девицы. У одной из них случился пожар; она прежде всего бросается спасать шкатулку с письмами подруги, не обращая внимания ни на что другое; а подруга, узнав о пожаре, вскакивает с постели и, в ночном костюме, хочет бежать справиться о судьбе своего друга.

Суббота, 16.

Все утро я просидел дома, где и обедал. После обеда у меня был маленький кн. Долгорукий, а потом явился Порталис. Мы говорили о графине, я был очень весел и шутил над ним, а он отмстил мне сообщением, что, по словам Шереметева, Пюнсегюр тоже влюблен в Нарышкину. Это на меня подействовало, я стал угрюм и грустен. К довершению неудовольствия, Пюнсегюр просил меня поехать с ним к генералу Солтыкову 41. Дорогой я старался выведать от него, уедет ли он весною, но ничего не добился. Судя по многим признакам, по его склонностям и поведению, я думаю однакоже, что он влюблен в Нелединскую.

Воскресенье, 17.

Вечером мы были в театре. Порталис ничего не сказал своей графине, хотя собирался говорить с ней в последний раз перед отъездом из Москвы. Выходя из театра, он получил суровый выговор от гр. Чернышевой, жены Захара, которую нечаянно толкнул в толпе. Это самая злая женщина в мире и по временам очень нахальная. Это одна из тех мужчинообразных женщин, о которых говорит Дидро, и которые особенно противны мужчинам.

Понедельник, 18.

Сегодня, в 8 часов утра, я был у гр. Андрея, который едет с великим князем в Петербург. Мы обещали писать друг другу и расстались очень дружелюбно.

В 10 часов был у меня принц Ангальт. От имени одной дамы он просил у меня стихов, написанных мною для гр. Андрея, в день его именин. Я думаю, что эта дама подруга девицы Плещеевой. Затем он говорил о кн. Лобковиче, австрийском после, и его соперничестве с гр. Лясси, гордость которого не может перенести первенствующего положения Лобковича. Я при этом подумал о положении нашего маркиза, немножко подчиняющегося гордому испанцу и потому находящемуся между двух огней. Постараюсь сделать так, чтобы он взял верх, что вполне возможно благодаря его богатству, достаточному, чтобы держаться на высоте положения.

Принц Ангальт предложил мне обедать у гр. Панина, с кн. Екатериной Романовной Дашковой. Я сказал об этом маркизу, который был очень польщен таким вниманием; мы отправились все вместе. Я с большим интересом наблюдал эту женщину, прославившуюся той ролью, которую она играла при революции 42, своим характером и честолюбием, поссорившим ее с [30] Императрицею. За обедом она говорила мало, может быть потому, что мы тут были – она терпеть не может французов. Англичан она, напротив, очень любит. Она часто ездит в Ирландию, где проводит несколько времени с своим сыном, воспитание которого поручила Юму 43. За столом я сидел рядом с принцем Ангальтом и, говоря о вкусах княгини Дашковой, о любви ее к английской литературе, вспомнили о сантиментальном путешествии Иорика, которое ей особенно нравится. Принц обещал перевести мне несколько страниц из одного немецкого журнала, по этому поводу.

Ужинал у Нелединской, где много говорил с кн. Волконской, с которой недавно танцовал в клубе. Это – одна из близких знакомых кн. Одоевского, одна из обожаемых им женщин.

Вторник, 19.

Приходил Порталис и сказал, что был у гр. Шереметева. Они много говорили о любви и делали друг другу признания. Шереметев так расчувствовался, что плакал; такая чувствительность делает ему честь и выкупает, на мой взгляд, заметный недостаток разума. Между прочим они говорили о любовных чувствах Пюнсегюра, и Шереметев думает, что предметом их теперь является Нелединская. Известно наверное, что Пюнсегюр уедет раньше нас. Он хотел меня уверить, что нуждается в лечении, но я в этом сильно сомневаюсь. Вечером мы с ним долго толковали и он уверял, что не влюблен, но довольно слабо. Так как он должен выехать в один день с Нелединской, то я, чтобы узнать его намерения, советовал выехать днем раньше или позже. Он ничего не сказал, но, кажется, ему это понравилось.

Маркиз, с которым мы теперь в хороших отношениях, пришел ко мне поболтать четверть часика; он едет ужинать к граф. Шереметевой. Я принял его не одеваясь, запросто, у камина.

Среда, 20.

Принц Ангальт и гр. Брюль пригласили меня вместе обедать. Принц в очень горячих выражениях говорил о своей любви. Вчера он там провел целый день с гр. Брюлем: читали мое послание к гр. Андрею и рассуждали по этому поводу. Меня больше всего радует возрастающая интимность между принцем и мною.

За столом говорили о разных обычаях. В России, например, пьют водку (chole?) перед обедом и едят дессерт в гостиной, уже вышедши из-за стола. В качестве дессерта подаются обыкновенно варенья разных сортов и их берут той же ложечкой, которой едят, не вытирая ее. По праздникам тосты пьются опять-таки всеми из одного бокала, причем вежливость обязывает только оставить в этом бокале немного вина и выплеснуть его куда-нибудь, прежде чем передать бокал соседу. Принц Ангальт рассказывал, что в Польше, в некоторых домах, при прибытии или удалении гостя об этом громогласно объявляют несколько лакеев.

Четверг, 21.

Был фейерверк в честь турецкого посланника. Мы, с прочими иностранными послами, смотрели его из дома Императрицы, куда были приглашены. Там я встретил обер-шталмейстера Нарышкина, который меня обнял и возобновил приглашение бывать у него в Петербурге. Не знаю, к чему клонят все эти любезности, но приглашением воспользуюсь с удовольствием. Что касается фейерверка, который я плохо видел, то я заметил только дерево прекрасного зеленого цвета. Это [31] искусство процветает в России; им занимаются артиллеристы.

Затем мы направились в клуб. Там я встретил Поггенполя 44, который был очень ласков со мною и настоятельно просил часто видеться с ним в Петербурге. He знаю, откуда он знает о моей склонности к Нарышкиной, но довольно прозрачно шутил на этот счет.

Назначили наконец русского посланника в Константинополь – некоего Стахеева (Stackief); для него это большое счастье – будет получать 40000 рублей жалованья.

Пятница, 22.

Утром мы с маркизом были у турецкого посланника. Он спросил, француз ли я; маркиз отвечал, что я принадлежу к посольству и назначен королем. Он мог бы прибавить, что я прихожусь ему племянником, но не прибавил этого. С четверть часа поговорили, а затем невольники принесли разные сласти и подавали их нам, стоя на коленях; после сластей, таким же порядком они подали нам превосходный кофе, снабдив предварительно, вместо салфеток, шелковыми платками. Под конец визита нас угощали еще очень вкусным шербетом, подавали розовую воду для мытья рук, жгли разные куренья, и все на коленях. На прощанье нам поднесли подарки: маркизу – шаль для жены и муслиновый галстук (cravate?), шитый по краям шелком и золотом, а нам с Пюнсегюром – по галстуку. Таков, сказали нам, восточный обычай.

Вечером присутствовали на балете, исполненном воспитанниками и воспитанницами Воспитательного Дома, притом так хорошо, как только можно желать. Кто-нибудь спросит, пожалуй, зачем бедных сирот дрессируют в танцовальном искусстве? Я не нашел бы ответа на этот вопрос, но может быть роскошь, царствующая теперь во всех государствах Европы, заставляет подготовлять учеников современных школ ко всем наукам, искусствам и ремеслам. Любопытно, к каким результатам это приведет. Балет мы смотрели после того, как прошлись по всем мастерским Воспитательного Дома. Никогда не забуду оригинальной фигуры некоего г. Демидова, которого мы там видели. Этот странный субъект, похожий на арлекина, обладает, однакоже, большим достоинством – он очень богат и умеет с пользою тратить свои богатства: он пожертвовал Воспитательному Дому 100000 рублей, т.е. полмиллиона франков.

Суббота, 23.

В 4 часа вечера, Пюнсегюр уехал в Петербург, с своим новым лакеем, похожим на девочку. Уезжая он мне сказал, что вчера, из его комнаты, кто-то украл 27 рублей. Это нас очень опечалило, в виду подозрений, которые поневоле возникают.

Воскресенье, 24.

Часть дня я провел в приготовлениях к отъезду. Затем мы с маркизом были у московского губернатора, кн. Волконского, у фельдмаршала Румянцева, и проч. Дорогой разговаривали. Маркиз сказал, что нельзя разрушать в народе религию, не имея чем заменить ее, и что в этом лежит причина безчестности простого народа. Петр I, унижая духовенство, которого боялся, понизил его нравственное достоинство; теперь в этом сословии царствует посредственность – нет у него ни знаний, ни вдохновения, а потому и народ не получает воспитания. Так думает маркиз и я полагаю, что он прав во многих отношениях. Надо однакож знать, насколько нравственные принципы сдерживают грубых людей, руководящихся только инстинктами; на них может действовать только угроза наказанием и обещание награды. Нельзя не признать, что [32] честность здесь явление редкое и даже не всеми понимается, так как многие не скрывают отрицательного своего к ней отношения. Недавно один офицер ходатайствовал перед начальством об ордене св. Георгия, приводя вполне достаточный к тому повод. «Нет, отвечало начальство, я воспользуюсь этим поводом ради такого-то». Такая откровенность доказывает, что начальство понятия не имело о чести и справедливости. Лучше бы уж оно сфальшивило и постыдилось признаваться в безчестном деле.

Из этого я заключаю, что и здесь, как повсюду, люди руководствуются личными интересами; но так как здешнее общество еще не сложилось, так как о народе никто не заботится и все его развращают, то здесь и не мог еще установиться сословный дух, основанный на законах чести, не может пользоваться уважением и честность, не приносящая никаких личных выгод.

Со вторника 26 по субботу 30.

Я простился со всеми моими знакомыми в Москве и с самым городом, которого, вероятно, никогда более не увижу.

Выехав из Москвы в 4 1/2 часа, мы ехали до самого Петербурга, останавливаясь только на час или полтора в сутки, чтобы пообедать. Ничего интересного на этом пути не случилось. Всего мы проехали 735 верст, коих нужно немножко больше четырех, чтобы составить одно французское лье. Каждая верста отмечена придорожным столбом с цифрою.

По России вообще лучше ехать, не останавливаясь и днем и ночью, потому что там нет таких пристанищ, как во Франции; постели вы нигде не найдете и те домики, в которых мы останавливались для обеда, снабжали нас только посудою. Это неудобство обусловливается манерой русских вельмож путешествовать – они всегда берут с собою все необходимое: кухню, постели и пр. Гостинницы становятся поэтому ненужными. По дороге от Москвы к Петербургу есть, однакож, две довольно сносных; одна – в Твери, другая в Новгороде. Кроме того крестьяне очень гостеприимны, и пускают в свои дома всех, желающих остановиться, причем остаются довольны всем, что вы захотите им дать.

Для приезда Императрицы, заранее подготовляют дома, в которых бы можно было остановиться с большим удобством, чем у крестьян, помещения которых совершенно невыносимы для француза, по причине страшной жары, которая в них царствует. Тогда и лошадей можно найти сколько угодно; до Новгорода, за них платится по копейке на лошадь и версту, а с Новгорода – вдвое. Но и это очень не дорого. Кучерам дают сколько угодно, начиная с пяти су; от этого зависит скорость езды.


Комментарии

1. То есть автор «Дневника», с маркизом де-Жюинье, маркизом Пюнсегюром (вторым секретарем), аббатом Дефоржем и другими членами посольства.

2. Дефорж, капеллан маркиза де-Жюинье, сопровождавший его в Россию.

3. Бирона.

4. Николай Васильевич, будущий фельдмаршал, племянник Панина.

5. Никиты Ивановича, о котором де-Корберон, в депеше своей к де-Вержену, отзывается так: «Граф Панин – старейший из министров этого двора. Он безсилен перед фаворитами, как и все прочие; влияния не имеет никакого. Сластолюбивый по натуре и ленивый по привычке, он даже и не заботится о том, чтобы иметь влияние на государыню». Еще раньше, Сабатье де-Кабр говорил о нем в 1772 г.: «Безпечность и лень его невыразимы. Он проводит всю жизнь со льстецами и второстепенными куртизанками. Дела, даже самые важные, лежат у него без движения; мало образован и вкусами своими напоминает молодого, избалованного женщинами развратника».

6. Второй секретарь.

7. Французский посол. Двор и дипломатический корпус были тогда в Москве.

8. Прусский посланник.

9. Франциск-Ксаверий, впоследствии женившийся на племяннице Потемкина, Александре Васильевне Энгельгардт, и окончательно продавшийся России.

10. Просить отозвания русского посла в Варшаве, Штакельберга.

11. Французский министр иностранных дел.

12. Мартин, прадед строителя Суэзского канала.

13. Женой камергера и сенатора Андрея Петровича.

14. Иван Андреевич, сын канцлера Императрицы Анны.

15. Позднее, в депеше 9 Апр. 1778 г. Корберон говорит об Императрице следующее: «Екатерина II более умная женщина, чем великая правительница, поняла дух народа, которым правит. Эта удивительная личность, являющаяся то законодательницей, то завоевательницей, но всегда женщиной, представляет собою неслыханную и странную смесь твердости и слабости, решительности и нерешительности. Проходя, поочередно, через самые противуположные крайности, она представляется наблюдателю с разных точек зрения, так что он, сбитый с толку, принужден бывает признать ее скорее великой актрисой, чем великой государыней».

16. Жена Александра Ивановича, бывшая фаворитка Петра I.

17. Николай Петрович, впоследствии министр иностранных дел Александра I.

18. Которых автор везде называет ferles (Прим. перев.).

19. Наталье Алексеевне, первой жене Павла Петровича.

20. Дочь московского губернатора.

21. Дочь Александра Бибикова, председателя комиссии составления законов.

22. Посланник при ландграфе Гессен-Кассельском и электоре Трирском.

23. Впоследствии был испанским послом в России, а потом сошел с ума.

24. Французский скульптор, строивший памятник Петру I.

25. К сожалению этот дневник, кажется, потерян.

26. Шведского посланника.

27. Сын Кирилла, впоследствии посол при разных дворах. Умер в Вене, приняв католичество.

28. Мадемуазель Брелан, француженка, любовница русского, г. Солова.

29. Борисовича, камер-юнкера, лучшего друга и соученика великого князя. Впоследствии он был вице-канцлером и посланником в Париже.

30. Льву Александровичу.

31. Александр Борисович Куракин.

32. Покорившим Крым в 15 дней (1771) и получившим за это название «Крымского».

33. Иван Перфильевич Елагин.

34. Петра Борисовича, обер-камергера.

35. Карл Адольф, с которым Корберон постоянно переписывался о герметических науках.

36. Жена гр. Валентина Платоновича Мусина-Пушкина, впоследствии фельдмаршала и обер-гофмейстера двора Цесаревича.

37. Гетману, брату Алексея, морганатического супруга Императрицы Елизаветы, и отцу Андрея, о котором здесь часто упоминается.

38. Дожем был тогда Альвизио Моченито.

39. Разумовского.

40. Вероятно, так как автор везде употребляет французскую манеру обозначать жен именами мужей: comtesse Pierre, princesse Joan и проч. (Прим. перев.).

41. Николаю Ивановичу, обер-гофмейстеру двора Наследника.

42. Воцарении Екатерины.

43. Давиду, знаменитому философу и историку.

44. Негоцианта, обосновавшегося в России.

Текст воспроизведен по изданию: Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. (из парижского издания). СПб. 1907

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.