Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

АРТЕМИЙ АРАРАТСКИЙ

ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРТЕМИЯ АРАРАРТСКОГО

ЧАСТЬ ВТОРАЯ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

По приказанию его под вечер 8-го числа взяли помянутые внешние батареи штурмом как пункт весьма важный, с коего было видно все внутрь крепости, а 9-го числа отвели ключ и стали бомбардировать город и особливо ту его часть, где был ханский дом.-Персияне вовсе не думали быть побежденными, а особливо надеясь на вспомогательное войско, которое шло к ним из Дагистана.-Но увидев потерю бурджей, пришли в великий страх. Против сего места притащили они свою чугунную пушку, которая одна только у них и была и которую одним удачным с нашей стороны выстрелом привели в недействие. В тот же день увидели они, что отнята у них и вода. Таковое стеснение подействовало над ними еще более, так что они принялись уже мыслить об отвращении дальнейшего зла, какого могли ожидать от штурмования города, добровольною его сдачею.- Хан общим советом первых своих чинов положил сдаться и переговоры о том поручить армянам в той уверенности, что они как христиане могут окончить дело сие с лучшею для персиян пользою. Итак, выбрав для сего депутатом любимца сестры ханской, первого из армянского общества, Дадаш Степана, человека почтенного и престарелого, дали ему полную волю сделать договор, какой он за благо признает. Дадаш Степан пришел в стан 10-го числа, был представлен графу и получил в ответ между прочим следующие кондиции.

1. Чтоб хан немедленно выслал ключи города, опорожнил крепость от своих войск и сам явился в стан российский.

2. Чтоб все жители города были обезоружены.

После сего ответа приходили в стан главные чиновники хана, чтоб удостовериться в справедливости объявленного Дадашем положения. 11-го числа наперед вынесены были ключи города, а за сим вслед прибыл и Шахали-хан, окруженный своею свитою. Великодушный победитель вышел ему навстречу, принял его с приличным уважением и оказал величайшую ласку.-Хан, сперва исполненный страха, трепетал; потом совершенно таковым приемом был успокоен. Главнокомандующий приказал для него разбить богатую и самую лучшую палатку, поставил пред нею гауптвахту и определил ему большое содержание. Г. С. приставлен был к нему безотлучно, с тем чтоб доставлять ему всякое удовольствие, а между тем иметь нужное наблюдение как за самим ханом, так и за всеми к нему приходящими и не допускать ни до какого тайного с кем-либо разговора. Прочим в его свите находившимся также отведены особые палатки. В тот день сделан большой парад и некоторое торжество, а вечером была иллюминация. Того же числа вступила в крепость небольшая часть нашего войска и по главным местам учреждены пикеты, а прочие, как и главнокомандующий, остались в лагере. Из города и в город никто не мог войти и выйти, как по билетам дежурного полковника Е. И. Миллера-Закамельского. 12-го пришли к хану его мать и сестра и просили графа очень убедительно пощадить хана по молодости лет его и простить, что он осмелился противиться. Они также приняты были весьма милостиво.

Между тем господин мой, сделавшись приставом хана, сколько казался велик, особливо по наименованию А. Б., столько, напротив того, был я несчастлив, ибо, не говоря уже о прочем, самое пропитание мое состояло только в черных сухарях, кои получал я, и то с превеликою трудностию и большими укоризнами, со стороны денщика Г. С. Вся моя беда происходила от того только, что я не разумел еще российского языка.

Однажды, узнав, что вышеупомянутый Дадаш был в палатке Г. С., зашел я полюбопытствовать, что говорят и что делают составляющие свиту моего господина, и нашел, что головы их по обыкновению были уже довольно наполнены винными парами. Только что я вступил в палатку, как они все принялись меня ругать за то, что я осмелился к ним войти. Дадаш как человек почтенный и добрый тотчас за меня вступился и говорил им, что они напрасно меня обижают, а потом спросил меня, из какого я места и как нахожусь у Г. С. Я уведомил его кратко о месте моего рождения, каким образом поручен Г. С. от священника и какие сделаны были мне при сем обещания; после сего Дадаш велел мне придти к себе в дом и вышел из палатки, показав явное презрение к свите Г. С.-По приказанию его пришед на другой день в дом Дадаша, пересказал ему подробно все мои приключения. Выслушав меня с полным сердечным участием, он изъявил величайшее обо мне сожаление и советовал, чтоб я, отойдя от С., остался у него, обещав по способностям моим женить меня на единственной дочери старшего их протопопа и сделать священником, говоря, что по смерти протопопа я получу себе и все его имение, словом, составит мне все возможное благополучие и что он обещание, которое мне делает, подтвердит письменно и непременно его исполнит, чему и все общество будет радо потому более, что они нуждаются в священниках, а особливо в столь знающих, как я. Мне, однако, казалось делом бессовестным оставить Г. С., не испросив на то его согласия, и потому сказал я Дадашу, что, будучи поручен ему от священника, не могу отойти от него без спроса. Дадаш на сие согласился, и я тогда уже объяснился с Г. С. как о моих нуждах и обидах, кои я претерпеваю по моей у него должности и от свиты его, так и о приглашении Дадаша. Но Г. С., покачав головою и назвав меня глупым и неопытным, стал сожалеть о моей простоте и говорил: неужели ты прельщаешься таким состоянием, которое не более может тебе доставить как тысяч пять, а много десять.-Дадаш дал слово сделать тебе то, чтоб все удивились, и мне как человеку столь сильному и значительному стыдно бы было, если бы я не сдержал моего слова и не доставил тебе того и если бы отпустил тебя менее, нежели с таким-то состоянием; словом, он насулил мне столько разных благополучии, что стыдно мне и писать о том. Впрочем, об огромности таковых обещаний можно судить и по тому, что 5 или 10 тысяч считал он совершенною безделицею, недостойною даже и внимания его. За всем тем я очень чувствовал, сколь мало должно таким словам верить, но, судя по тону и сильным убеждениям его, не смел думать того, чтоб они вовсе были ложны или бы остались тщетными и чтоб я чего-нибудь от него не добился,- и потому решился стяжать душу мою в терпении.- Что ж касается до обид моих, то он говорил с некоторою азартностию: «Да кто здесь смеет сказать тебе что-нибудь?», а в рассуждении того, что я всегда голоден: «Как!-он вскричал,-я приказал все тебе давать!» и с сими словами ушел от меня с торопливостию, как будто сам спешил принести мне что-нибудь для обеда; однако и затем положение мое не поправилось.

18-го числа мая по повелению главнокомандующего все войска снялись и выступили в дальнейший поход чрез Дербент по Кубинской дороге к Шамахе.- В продолжение семнадцати дней стоянки под Дербентом войско очень поправилось и люди весьма были здоровы. Погода была приятнейшая, воздух чрезвычайно чист и свеж; ключевой воды и трав было изобильно, а частию созревали и фрукты. Провианта имели без нужды, словом, ни в чем не было недостатку, все были довольны и веселы, кроме одного обстоятельства, которое причинило было несколько хлопот и о котором хочу я упомянуть, чтоб отдать справедливую честь усердию, верности и бдительности дербентских армян.

По вступлении войск российских в город, когда все уже утихло, самые главные из персиян приготовляли тайный ков. Они переписались с ожидаемыми из Дагистана войсками и распоряжались, чтоб сии сделали на крепость и лагерь внезапное нападение, тогда как все находились в безопасности. Весьма вероятно, что такая тревога причинила бы немалую расстройку, судя по стремительности и дерзости лезгинских нападений, но армяне, тогда же проведав о сем намерении персиян, тотчас дали знать об оном главнокомандующему; они даже указали и место скопища заговорщиков и перехватили одно их письмо. Вследствие чего 12 человек из главнейших зачинщиков взяты были под стражу и отосланы куда следовало. После того отыскано было еще несколько человек таких же соумышленников, и спокойствие восстановлено совершенно. Генерал Савельев оставлен был в крепости с несколькими тысячами.-Войска шли в удивительном порядке и с совершенно веселым духом. Первый привал сделали на степи, называемой Рубасы-Чол под деревнею Моллахалыл.-Хан дербентский находился в войске, он имел, впрочем, полную свободу и всякое довольство. Свита его каждый день, а особливо по вечерам, разделяла с ним время, и они все казались отменно веселы. Во время марша хан удивлял все войско своим искусством в верховой езде; лошадь была у него также чрезвычайная по своей быстроте и виду. По крутизнам, едва восходимым, она скакала с необыкновенною легкостию. Хан, так сказать, играл и, кроме удовольствия, ничего не чувствовал. Некоторые из свиты его также имели отличных лошадей и, кажется, ничем более не занимались, кроме как вместе с ханом разделяли его удовольствие; под деревнею Моллахалыл простояли с неделю. Кубинский хан, состоявший в зависимости дербентского как его подданный, прибыл в стан главнокомандующего с объявлением добровольного его подданства и привел с собою в подарок графу отличных лошадей. Главнокомандующий принял и отпустил его с совершенною благосклонностию. Можно справедливо сказать, что хан вовсе не ожидал той степени свободы и тех выгод, какими пользовался от доброты души и сердца благотворившего ему графа. -Мушкурские армяне были при войсках в числе вожатых. Они заблаговременно предупредили войско наше, чтоб не допущать лошадей своих и прочий скот на паству, ибо по оным местам на несколько верст расстояния находятся ядовитые травы, которых едва только скот хватит, тотчас заражается и падает; чему мы все были очевидцами. Армия шла берегом Каспийского моря, которое находилось в левой руке, а по правую Кавказские горы; поход от чрезвычайного жару продолжался тихо. В день не более проходили как верст 25, потом отдыхали день и два. 1 июня войска прибыли к реке Самур, выходящей из гор и впадающей в море. По безмерному стремлению воды переправа чрез нее была весьма затруднительна и наделала весьма много вреда. Несмотря на все средства предосторожности и усилия, многие маркитантские повозки с запасами и другие были опрокинуты и унесены в море. За сею рекою в левой руке к морю находится Мушкур-место, заключающее в себе селений до десяти. Армяне, в них живущие, опасаясь мщения со стороны персиян за свое усердие и услуги, российским войскам оказанные, принуждены были после, так как и дербентские армяне и прочие, оставить дома свои, прекрасные сады и плодоносные поля и все недвижимое имущество и удалиться в Россию. Они поселились около Кизляра и поныне сохранили свое название. 7 июня остановились под деревнею Еграх, где простояли несколько дней. Отсюда пройдя несколько верст вперед и потом поворотя в гору примерно верст до 5 находится на горе область, или провинция, Губа.- На сем месте, где поворот к Губе, сделан был привал; потом на первом марше приняли вправо к Шамахе долиною же, сначала весьма обширною и прилегающею с левой руки к морю, а потом окруженною с обеих сторон горами. На сем марше дербентский хан, по обыкновению играя на своей лошади, скакал туда и сюда то по долине, то по крутизнам горы и ускакивал на довольное расстояние. Господин мой С., считая себя дядькою и опекуном столь знаменитой особы, восхищался ловкостию и проворством хана, а с тем вместе и самим собою.-Наконец, не доходя еще до сказанного поворота к Шамахе, когда поравнялись против одной персидской деревни, стоявшей на горе весьма высоко, так что едва можно было ее видеть, хан вдруг пустил лошадь прямо к деревне. Сначала, не подозревая его намерения, смотрели только на его удальство и легкость лошади, скакавшей по совершенной крутизне наподобие зайца; но потом увидели, что игрушка обращается в настоящее бегство; послали в погоню казаков; но как лошади их не привыкли по горам бегать, то хан между тем в виду их добрался до деревни и там скрылся.-Прочие из его свиты, кои надеялись на своих лошадей, последовали примеру его и ускакали под предлогом обыкновенного ристания, тем свободнее, что внимание всех обращено было на одного хана.

Господин С., по-видимому, весьма худо удовлетворил сделанной ему доверенности. Занимаясь только своею величавостию и оскорбляя ею даже своих товарищей, природных русских офицеров, он, так сказать, был обворожен мнимым уважением к нему хитрого хана и свиты его и столько прельщался названием А. Б., персиянами ему присвоенного, что даже допустил хана сделать предварительное к бегству распоряжение, и когда уже оно приведено было в действие, то позже всех мог он сие приметить. Что хан не в одну минуту и не на том самом месте вздумал удалиться, то вероятность сего видна из следующего: когда казаки окружили деревню и отыскивали в ней хана, то вдруг с трех сторон по трое поскакали в разные стороны.-Казаки не знали, куда броситься, ибо ни лошади ханской, ни того платья, в которое он одевался, находясь в войске, ни на ком не было приметно. Наконец, бросились преследовать наудачу. Казаки сделали больше, нежели по справедливости можно было от них требовать, судя по отличной быстроте персидских лошадей: они поймали и привели две партии, т. е. шесть человек, но третьей не достигли и даже следов не могли узнать, и в сей-то счастливой партии находился хан.

Г-на С. тотчас приказано было арестовать, опечатать его имущество и приставить к нему караул, с тем чтоб, кроме русского языка, ни на каком другом ни с кем не говорил, а о том, что будет говорить, каждодневно рапортовать дежурному полковнику.-Лошадей его также отобрали, а я остался свободным.-В сей день войску надлежало бы войти на гору и дойти до источника Гурт-Булага (что значит волчий источник), но главнокомандующий дал повеление остановиться и отыскивать хана, однако же все поиски остались тщетны.

Г-н С. до сего случая на марше, когда случалось проходить мимо или близко селений, посылал пьяных своих рыцарей к жителям с повелениями дать для него все нужное, как-то: вина, пшена, хлебов и прочих съестных припасов и фуража для лошадей, объявляя при таковых случаях, что он такой-то знаменитый человек и главное то, что хан, как говорил он, находится у него в полной власти.- Армяне и персияне, в самом деле считавшие его за такового, каким он себя выдавал, несли к нему всячину.-Рыцари его при сем не забывали и себя и как посланники наперед были угощаемы до беспамятства и путь свой продолжали в полном удовольствии и изобилии, будучи без просыпу пьяны.

В таком состоянии по крайней мере могли они считать себя не вовсе лишенными того счастия, какое обещал им С., а я, бедный человек, не зная себе покоя, едва не умирал с голода.-Как скоро С. заарестовали, то они тотчас его оставили и разбрелись в разные стороны. Я же, напротив того, видя его от всех оставленным, забыл все мои огорчения, нужды и стеснения и по христианскому учению, что за зло должно платить добром, решился не оставить его до тех пор, пока он не освободится или не кончится его дело.-Пришед к нему при переводчике, объявил ему мое сожаление об его несчастии и готовность к его услугам, объяснив притом ему все, что дает мне справедливое право быть им недовольным и что я забываю то единственно для его несчастия.

Господин С., будучи удивлен и тронут моим поступком, изъявлял сожаление, что до сего времени не знал меня хорошо; раскаивался в дурных со мною поступках и напоследок, стараясь уверить меня, отвечал словами царя Давида: что если он забудет добродушное усердие мое, то да будет забвенна десница его и прильпнет язык к гортани его, если не помянет меня в начале веселия своего; и что он, когда освободится от своей беды, тогда разделит со мною последний кусок хлеба, если не в состоянии будет сделать мне что-нибудь больше. Платье мое, купленное в Кизляре, было уже изношено дотла; Г. С. дал мне овчинный тулуп, взятый у его денщика. Может быть, он нашел бы около себя что-нибудь и другое, но одел меня в шубу, как можно думать, по тому расчету, что я по тогдашней жаркой погоде не всегда буду носить ее. -Простояв на месте для поисков над ханом двои сутки, под конец третьего или четвертого дня пришли на гору и остановились у Гурт-Булага, что было около половины июня, да много также надсматривали строго, я не мог ничего писать и даже говорить много с С., кроме необходимых нужд, да и то чрез переводчика. Он выдавал мне на расходы для него, меня и одного находившегося еще при нем мальчика по одному рублю на неделю; однако и при столь редкой умеренности рука его дрожала, в это время стала мне весьма уже приметна природная и с характером его сопряженная скупость.-Сей суммы было бы вовсе недостаточно, но я каждый день ходил по армянам, следовавшим за армиею и почти в милостыню испрашивал хлеба, вина, сыра, пшена и прочего; а сверх того многие чиновники армии заставляли меня приготовлять для них плав, за что всегда мне платили.-Таким образом доставлял я безбедное пропитание себе и Г. С. с его мальчиком.

Многие штаб-и обер-офицеры, недовольные его поведением, а особливо другие два переводчика, видя бескорыстное мое усердие и добрые поступки с Г. С., кои я оказывал, несмотря на все понесенные от него угнетения и нужды, беспрестанно советовали мне, чтоб я подумал о собственной моей безопасности и пользе, говоря при том, что я потеряю себя, если еще далее останусь у него; некоторые же из них предлагали мне пойти к ним во услужение и давали по 20 рублей на месяц жалованья, более как я полагаю для того, чтобы мною отнять у Г. С. последнюю для него помощь, которой почитали его недостойным. Они даже предсказывали мне, что Г. С. за все мое усердие заплатит мне самою черною неблагодарностию.-Но я решительно отвечал, что не желаю никакой платы и не ожидаю от С. никакой благодарности; что я не оставляю его и потому, что он оставлен всеми и даже своими соотчичами и что платы за мои поступки я ожидаю от одного бога, который повелевает служить и врагам своим и благословлять клянущих нас; друзей же своих и язычники умеют любить и делать добро тем, от кого сами видят добро.-

На стоянке у Гурт-Булаха приехал к главнокомандующему от грузинского царя Ираклия посланником один богатый армянин, сигнахский уроженец. Предмет посольства его был, как я слышал, тот, что царь Ираклий, имея намерение идти на Ганджу противу персиян, отметить им разорение своего государства и смерть подданных его, просил у графа помощи.-Узнав о приезде сего посланника, я любопытствовал его видеть и не более как дня чрез четыре встретился с ним у развода.-Я совсем его не знал и, кажется, никогда не видал в бытность мою в Сигнахе, но он при первом на меня взгляде тотчас подошел ко мне с радостным видом и сказал: «А! Друг мой! ты здесь?»- Потом спросил, каким образом попался я в российскую армию и у кого нахожусь в такой ужасной бедности, как он меня видит.-Я пересказал ему коротко только последние мои происшествия в Кизляре и, что нахожусь в услужении у Г. С. Он, знавши уже историю его подробно, изъявил мне сожаление, что я попался в такие худые руки; потом уведомил, сколь много сожалел обо мне доктор и все вообще сигнахские жители, что я их оставил, а последние полагали, что я удалился из города тайно.-«Я также,- продолжал он,-весьма был огорчен твоим уходом. Мы все надеялись, что ты непременно будешь у нас священником. Доктор сердечно желал сделать тебя своим сыном, выдать за тебя свою дочь и с нею все свое имение.-Чем тебе терпеть здесь такое бедствие и жить у человека, от которого ты терпел и терпишь много нужды, а сверх того, как говорят, для него собираешь милостыню и кормишь его, согласись лучше возвратиться в Сигнах; я исправлю все твои нужды и уплачу долги, какие бы на тебе ни были.-Общество наше примет тебя с радостию и не токмо заплатит за все издержки, но сверх того наградит тебя втрое, и более. Ты будешь сделан тотчас старшим священником над всеми. С тех пор как ты заметил их ошибку, они живут между собою несогласно и причиняют чрез то обществу много неудовольствий. Мы видели твое знание в церковном служении и были уверены, что ты совершенно исправишь все беспорядки и подашь другим пример своим поведением, которое доказал в бытность свою у доктора; а особливо сострадательность и благодушие твое, оказанное противу ериванского выходца; о чем после тебя рассказывал нам Матеос, утвердил всех там в той мысли, что в тебе имели бы мы лучшего и примерного священника.-Если ты согласишься ехать в Сигнах, я объявлю здесь мое обязательство от лица всего тамошнего общества, для чего именно я тебя туда отправил и сей час сделаю все, что для тебя нужно. -Оставаясь же у настоящего своего господина, ты не можешь ничего надеяться доброго; его вина, как всем известно, столько велика, что погибель его кажется неизбежною, и я опасаюсь, что если ты от него не отстанешь, то не последовало бы чего худого и с тобою, а для того советую удалиться заблаговременно, чтоб последняя твоя, как говорит священное писание, не было горше первых. У нас же ты будешь жить спокойно, в полном удовольствии и совершенном уважении».-Я отвечал ему на сие: «Милостивейший господин мой! до сих пор тело мое от самого младенчества терпит все испытания, как и вы несколько уже знаете; я привык переносить мое несчастие и мои нужды;-терплю все и надеюсь, что рано или поздно бог призрит на меня с милосердием, помилует и избавит меня от зол моих.-Я чувствую в полной мере то счастие, которое вы не по достоинству моему, но по одному только ко мне милосердию предлагаете, но я дал пред богом в сердце моем слово, чтоб не оставить несчастного моего господина; он оставлен всеми, и мое к нему усердие есть единственною теперь для него отрадою. Если же я изменю моему слову, то умножу болезнь его и горесть.-Я поступаю так по слову евангельскому и не желаю другого счастия, кроме того, которое обещает оно в будущем веке.- Богатство и удовольствие, которое, конечно, могу я получить у вас, для меня есть излишность и ничего мне не прибавит, кроме суеты и беспечности.-Если богу угодно будет наделить меня оным, то я ничего теперь еще не терплю; но если оставлю несчастного, тогда потеряю все и, спасая от нужд тело мое, погублю душу. Но как вы расположены мне сделать благополучие, то я прошу вас всеуниженнейше обождать до тех пор, как Г. С. освободится на волю. Может быть, бог избавит его от сей беды, которую он навлек на себя, тогда я буду свободен от моего обещания и могу оставить его, будучи спокоен в моей совести». Затем я просил его, чтоб он для лучшего моего удостоверения по прибытии обратно в свое место прислал ко мне от всего общества бумагу о том, к чему он меня приглашает, и чтоб он из сострадания к моему хозяину не говорил никому об нашем разговоре, что, конечно, будет ему прискорбно, и, так сказать, приложим раны к ранам его.-В заключение уверял его, что я с радостию исполню приказание общества и непременно отправлюсь к ним тот же час, как скоро буду свободен. Упрашивая его пощадить моего хозяина, я столько был растроган его положением или, лучше сказать, собственною моею чувствительностию, что даже плакал.-Посланник, хотя чрезвычайно был недоволен моим ответом, однако обещал сделать все по-моему и только подтверждал, чтоб я его не обманул. При прощании нашем, смотря на то, что я был босиком, подарил мне на покупку обуви два рубля грузинскими серебряными деньгами. Состояние мое между тем день от дня становилось тягостнее.-Каждое утро до восхода солнечного ходил я от лагеря, так, как на версту, к одному ключу и там, обремененный моею горестию, молился богу. Однажды, находясь в таком труде и проливая обильные слезы, остановил глаза мои на восходящее солнце. Оно было еще на самом всходе, и весь горизонт покрыт был как бы кровавыми облаками. От слез ли или от расстроенного моего положения показалось мне в тех облаках несколько человеческих голов, а над солнцем бегающие люди взад и вперед. Явление сие в такой привело меня страх и трепет, что я бросился лицом на землю и лишился памяти.-В таком положении пробыл я более часа, как наши калмыки, пришедшие на сие место поить верблюдов, меня растолкали. Я увидел тогда солнце довольно уже высоко и не знаю, в бесчувственности ли или во сне то время находился.-Приключение сие, как и вообще горесть мою, я старался сколько возможно скрывать от Г. С., опасаясь, чтоб не усугубить его страдания.

Войска на Гурт-Булахе простояли около полутора месяца. Трава была почти вся вытравлена, так что лошадей надлежало бы отгонять верст до 12 и более, но такая отдаленность со стороны горских хищников была опасна, почему в последних числах июля месяца выступили от Гурт-Булага к обширной долине Персеиду у старой Шамахи, стоящей на самой подошве Кавказских гор. В Гурт-Булаге воздух был очень приятный и здоровый, но в Персеиде нашли сухой и палящий.-Поход с Гурт-Булага был весьма затруднителен, ибо к Персеиду надлежало спускаться по каменистой крутизне. Жители старой Шамахи по причине частых набегов от горских разбойников принуждены были, оставя свои дома, переселиться на другое место, которое называется новая Шамаха, или Ах-Су, по имени тамошней реки, что значит белая вода. От старой Шамахи от 15 до 20 верст на вершине горы есть крепкое и неприступное место Фит-Даги, к коему на некоторое расстояние идет только одна весьма узкая дорожка.-В опасное время, при случающихся там беспокойствах, жители новой Шамахи и всей тамошней области собираются туда.-При нашествии Ага-Магомет-хана на Грузию шамахинский хан не захотел подклониться под его иго и со всем народом удалился на Фит-Даго. Гористые места здесь покрыты были пажитями и составляли приятное зрелище. Вслед за войском прибыли сюда из России архиепископ армянский и находившийся в Петербурге посланником царя Ираклия К.-Ч. Главнокомандующий для пользы службы принял их с уважением и обласкал сколько возможно.-Епископ послан был к шамахинскому Мустафе-хану с тем, чтоб он приехал в российский стан не так, как к неприятелям, но для изъявления дружбы. Они съехались в деревне Сагиан, стоящей на горе в нескольких верстах от Персеида. В тамошнем армянском монастыре епископ дал присягу хану в том, что он будет принят у нас как друг и свободно возвратится в свое место. По прибытии хана главнокомандующий принял его с приличным ему уважением и уверил, что российские войска во всей его области поступать будут приятельски. Хан с своей стороны говорил между прочим, что он ожидал и будто бы желал прихода россиян, и просил графа оказывать ему свое покровительство и защиту противу шаха, которого он почитает своим неприятелем. По отъезде хана епископ и К.-Ч. вздумали просить графа о прощении Г. С. Они хотели чрез то прославить свое имя и избавить нацию от того бесчестия, что один из их земляков будет вечно несчастлив.-Как бы то ни было, однако епископ и посланник сколько много ни надеялись на благосклонность к ним великодушного графа, но вместе с тем знали и важность проступка Г. С. противу присяги и государства и потому не прежде приступили к ходатайству, как наперед чрез письма убедили шамахинского хана войти в общее с ними посредство. Хан на сие согласился и с своей стороны писал о том к графу убедительное письмо. Граф, желая сделать им удовлетворение единственно для того, что они могут оказать какую-нибудь услугу, приказал представить пред себя С. и в присутствии ходатаев и прочих чинов армии перечитал ему все его поступки, укорил неверностию к службе, нарушением присяги и сколь тяжкому подлежит он осуждению, потом даровал ему прощение и приказал возвратить ему саблю и все его имущество. Как скоро Г. С. освободился, то вместо того чтоб прославлять милосердие графа и помыслить о исправлении своих поступков, он принялся за прежнее ремесло. Тем армянам, которые еще его не знали,-некоторым персиянам и другим простакам говорил и хвастал, что его не нашли виноватым и проч. Я понимал тогда уже по-русски многое, что говорят, и частию мог отвечать. Прислушиваясь иногда к разговорам в корпусе, а более всего по случаю заарестования Г. С., я имел уже настоящее об нем понятие и удивлялся как его необыкновенной страсти к хвастовству, так и тому, что он вовсе не чувствовал ни божияго к нему милосердия, ни графского благодеяния. Впрочем, будучи рад его свободе, я почитал уже и себя свободным воспользоваться первым благоприятным случаем в мою пользу, а между тем положил со всевозможным вниманием наблюдать за его поведением и, так сказать, ходить по следам его. По самохвальству его многие бедные армяне приходили к нему с разными просьбами как к человеку сильному, и он всякому обещал сделать удовлетворение. Люди сии почти всегда толкались у нашей палатки в ожидании милостей Г. С. Однажды они просили меня напомнить ему о своих нуждах; я знал уже, что мой господин их обманывает, но решился полюбопытствовать об его ответе и удостоился изрядных ругательств, что вмешиваюсь не в свое дело.

После сего С., услышав, что граф хочет послать к ганджинскому и шушинскому ханам с предложением вступить в подданство России, не упустил употребить сей случай в свою пользу, упросив архиепископа ходатайствовать у графа, чтоб оное посольство поручено было ему, за что обещал епископу прославить его между тамошними армянами и непременно довести их до того, что они придут к нему на поклон. Архиепископ охотно на сие согласился. Ходатайство его было принято, и С. послан к обеим ханам; так как и в самом деле он мог выполнить сие поручение по принаровке к свойствам персиян лучшим образом; а притом главнокомандующий имел весьма убедительную причину надеяться, что С. за дарованное ему прощение к заслужению же важной вины своей не оставит в сем случае употребить с истинным усердием всех своих способностей.

По отъезде его я, быв оставлен им по его обыкновению без всякого пропитания, вскоре получил с одним тифлисским жителем письма от помянутого сигнахского армянина, бывшего посланником от царя Ираклия и от доктора Матеоса. Первый писал ко мне, что он в рассуждении моего с ним положения распорядил все по моему желанию и убеждал скорее приезжать в Сигнах, а доктор Матеос, изъявляя в чувствительных выражениях свою ко мне любовь и сожаление о настоящем моем положении, между прочим писал, что как, по дошедшему до них слуху, тот майор, у которого я живу, оказался в важном преступлении, то для меня предосудительно и даже опасно находиться при таком человеке, почему и советовал, чтоб я скорее приезжал к ним, что он примет меня как родного сына и чтоб я на исправление нужд своих для отъезда занял бы на счет его сколько будет мне нужно; а сверх того, если есть на мне долги, то какие бы они ни были, он заплатит все, и сие письмо предъявил бы я для документа.-В самом деле, Матеос был столько известный человек, что я легко бы мог у грузинских или тифлисских армян по предъявлении письма его достать денег сколько бы ни понадобилось.-Я ничего не мог предпринять за отъездом С., ни же отвечать на сии письма по следующему происшествию, случившемуся на тех же днях.

Хан Нуралий, человек молодой лет 20, происходящий, как он называл себя, от крови законных государей Персии, по неудовольствиям бежал оттуда в Россию и находился в Кизляре. Главнокомандующий, как человек чувствительный, принял участие в его судьбе и взял с собою. Хан сей пользовался всеми возможными милостями графа, называл его всегда отцом и казался преданным ему со всею сыновнею горячностию.-Он имел довольно большую свиту и весьма достаточное содержание; а сверх того, как было известно, граф хотел сделать его где-нибудь ханом. Он всякий день веселился за вечерним столом с своею компаниею и утешался с одними песенниками, которые имели весьма приятный голос и по большей части пели одну любовную персидскую песню, которая столько понравилась у нас в армии, что почти все ее вытвердили и пели.-Днем ничем другим не занимался, как игрою или ристанием на лошадях по своему обыкновению-словом, жил в полном удовольствии, особливо со времени побега дербентского хана, которого имение все отдано было также ему.-Граф да и все совершенно уверены были в его преданности и по благодеяниям ему оказываемым имели право ожидать от него такого расположения.-Надобно отдать справедливость, что персияне признательны и благодетельны, но только в своем месте, когда они повелевают сами, не состоят под чужою властию и живут под своим законом; в противном же случае никогда нельзя положиться постоянно на их верность.-Подобно тому и Нуралий-хан, несмотря на все благодеяния, выбирал только удобнейший случай, чтоб настоящее благосостояние свое променять на неизвестное; впрочем, план его, думать надобно, был, по его мнению, самый блистательнейший, ибо он затеял покуситься на жизнь своего благодетеля и погибель всего войска.-По их заключениям, когда главнокомандующий будет убит, тогда уже и все побеждено.-Нуралий-хан, пользуясь отменною доверенностию и благорасположением графа, тем свободнее мог располагать своим замыслом и приспособлять его к выполнению, а как ему ни в чем не было отказываемо, что составляло его удовольствие, то он забрал в свиту свою человек до ста персиян под предлогом верблюдников, конюших и прочих служащих.-Мустафа, хан шамахинский, приезжал в корпус не один раз и с ним видался.-Нуралий, сверх того, нередко посылал из своей свиты в Шамаху для закупки некоторых потребностей и посредством сего или каким другим способом сделал с Мустафою заговор, который вскоре бы приведен был в действие, если б нечаянный случай не обнаружил оного.

Некоторые говорили, что будто бы схвачен был один из его свиты, посыланный с письмом к шамахинскому хану; но достовернее то, что когда Нуралий с своею свитою занимался беганием на лошадях, тогда упала с него шапка. Один из приставленных к нему для надзирания чиновников, из перекрещенных горцев, который был при нем и за переводчика, заметил при сем выпавшее из шапки завернутое по персидскому манеру письмо и осторожно оное скрыл.-Нуралий, может быть, в тот день не нашел удобного случая переслать его, а возвратясь в лагерь, и вовсе о том забыл. Письмо тотчас представлено было к графу и переведено. Нуралий писал к Мустафе уже в последний раз и назначал день и час, когда он должен был напасть нечаянно на лагерь и прямо на ставку главнокомандующего; он же в то время с своими храбрыми людьми будет в готовности, нападет с ним вместе, и, когда таким образом убьют главнокомандующего, тогда все будет побеждено.- По приказанию графа палатку Нуралия-хана окружили ночью и без всякого почти шума обложили его оковами и отправили куда приказано. Свита его также вся была захвачена; у всех нашли в готовности потребное оружие, которое иметь было им воспрещено и которое они приготовили тайно- по сему самому приняты были все меры осторожности. Письма, доставленные ко мне из Сигнаха, также распечатанные, и я не мог иначе отвечать на них, как только словесно, тому, кто их доставил, опасаясь, чтоб не навлечь на себя какого-либо сомнения. Шамахинский хан, узнавши о участи своего соумышленника, тотчас убежал и оставил город.

Между тем войско находилось в трудном положении. От чрезвычайных жаров и употребления плодов появились в оном болезни, и сего несчастия ничем другим отвратить было не можно, кроме запрещения привозить фрукты, для чего поставлены были везде караулы. Лошади, верблюды и быки большею частию попадали от недостатка в фураже, ибо трава была почти вся или вытравлена, или выгорела, а напоследок сделалась и вредною по серному свойству земли; притом же наступила ненастливая погода и дожди. Посему граф дал повеление немедленно выступить к Шамахе, которая хотя не далее была как верст на 15, однако переход сей за недостатком лошадей, верблюдов и волов для перевозки тяжестей был очень затруднителен.

Дядя Мустафы-хана Гасим-хан, человек престарелый, по опасности от своего племянника жил у шакинского хана. Узнавши о бегстве Мустафы, прибыл в Шамаху и заступил его место.-Сей престарелый хан вышел на встретение войску и с предложением подданства своего России сам ввел главнокомандующего в крепость. Граф весьма был доволен поступком сего хана и тут же торжественно поздравил его действительным владетелем Шамахи, который с своей стороны в собрании всего войска дал присягу в верности подданства. Ему поднесены были в дар на большом серебряном блюде золотые и серебряные деньги, равно другие знатные подарки. Сия церемония сопровождаема была пушечною и ружейною пальбою.- По тамошнему обыкновению дети во весь день кричали провозглашение Гасим-хана владетелем, а вечером как лагерь, так и город были иллюминованы.

Отсюда главнокомандующий отправил часть войска к Гандже под начальством генерала Булгакова в помощь царю Ираклию, который, как выше сказано, желал отмстить бедствие своего отечества и впервые пошел противу ганджинского хана, который был путеуказателем шаховым войскам и с своими войсками находился всегда впереди. Архиепископ и посланник Ираклия отправились с теми же войсками. По выходе их возвратился и мой господин из своего посольства с некоторыми данными ему там в подарок вещами, для которых, собственно, он и ездил. Во-первых, я объяснил ему о претерпенных мною трудностях и нуждах, ибо он при отъезде своем не оставил мне на пропитание ни копейки; а потом о приглашении грузинского посланника и доктора и даже показал ко мне их письма, несмотря на то, сколько много написано было в них на счет его неприятного.-Мушкурские армяне подтвердили ему как то, что письма сии действительно справедливы, так и то, что сигнагский армянин еще во время его ареста приглашал меня ехать с ним с обещанием знатных наград, о чем было молчано по собственному моему великодушию, чтоб при его несчастии не причинять ему нового огорчения.-Г. С., приняв на себя всегда готовый у него на таковые случаи вид, дал мне почувствовать, что я опять впал в заблуждение и стал жалеть обо мне. Потом вновь наговорил мне множество нелепых обещаний и убедительным тоном, изъявляющим истинное и совершенное во мне участие и расположение ко всему для меня доброму, советовал и даже просил меня потерпеть только до возвращения в Россию. Сими последними словами он более всего мог меня обезоружить, заставить отказаться от путешествия в Сигнах и остаться при нем.

Войска терпели в Шамахе, или Ах-Су, также немалую нужду оттого, что по глинистому здесь свойству земли от выпадавших часто дождей сделалось так вязко, что невозможно было ходить, а более всего, что в продовольствии имели большой недостаток. Посему главнокомандующий решился для препровождения зимнего времени искать лучшего места и на сей конец дал повеление выступить к Мугана-Чолу, т. е. Муганской степи, простояв в Ах-Су около трех недель, что было уже в сентябре месяце.-При выходе войск Гасим-хан подтвердил присягу свою в верности, и граф не имел никакой причины сомневаться, чтоб облагодетельствованный им старик нарушил оную тогда, когда единственно от графа ожидал устроения своего благополучия.

Мугана-Чол от новой Шамахии лежит в левой к юго-востоку. Поход нам продолжался трои суток.- На некоторое от Шамахи расстояние сблизились мы с рекою Кур, впадающею в Каспийское море; на сем походе войско претерпело от глинистого грунта новое затруднение. Но, с другой стороны, много имело отрады и вместе с тем пользы от гранат, во множестве растущих по берегу Кура, коими оно пользовалось с совершенным изобилием на дороге; также в виду войска бегали стадами олени, но по слабости лошадей не имели никакой возможности за ними гоняться. Войско остановилось и поставило лагерь при реке Куре, на весьма пространной и приятной луговой долине; казацкие же полки под командою генерала Платова перешли на другую сторону реки, на Мугана-Чол, куда и все лошади и другой скот были переправлены.-Войско любимому предводителю своему построило можно сказать в короткое время двухэтажный деревянный дом, какового не было и у частных владетелей персидских.

Муганская степь есть единственная и обширнейшая из всех степей Персии, но могла быть полезна для армии только в то время, в которое на нее пришли: она по всему ее пространству, как и лагерное место, покрыта лучшею и полезною травою потому, что селитряное свойство земляной подошвы сообщает ей некоторую соленость, которая для скота полезна и выпадающий снег тотчас растворяла; но с весны до наступления осеннего времени пространство степи сей есть жилище, или, так сказать, царство бесчисленного множества змей и других многоразличных вредных и ядовитых пресмыкающихся гадов. Воздух делается тогда тяжелый, горький и совсем неудобный к дыханию, так что и в некотором от нее расстоянии нельзя сносить оного; шум же и свист шипящих змей бывает слышим проезжающими издалека; словом, что в продолжение весны и лета ни человек, ни же какой-либо скот или зверь к сему месту приблизиться не может. Войско для зимованья построило землянки. При сем случае и здесь выкапывали множество змей; некоторые из сих ядовитых животных были в окружности около 12 вертков. Вслед за войском доставлен был на плоскодонных судах, называемых кираджи, провиант и вино, также и военные снаряды, а река Кур снабжала армию во множестве рыбою: осетрами, севрюгою и красною рыбою (газель-балык), у которой вся внутренность наполнена вкусным жиром, употребляемым по всей Персии в пищу и для освещения. Ловлею занимались более казаки, а частию и маркитанты.-В лагере многие, по персидскому манеру, жаркую рыбу подправляли еще толчеными грецкими орехами с соком кислых гранат, каковое кушанье называется на-персидски фисень-жан, в которое употребляют также и лимонный сок. Пшена сорочинского навезено было во множестве, из которого делали плав, и вместо масла употребляли при том помянутый жир газель-балыка. Нельзя лучшей желать стоянки, какова была на сем месте. Войско, будучи довольно уже изнурено, здесь, так сказать, ожило и при совершенной безопасности имело полное изобилие, удовольствие и веселие.

Талышинский хан, салиянский султан, некоторые из знатных персиян Гилянской провинции и несколько из таких, кои, быв родственники каких-нибудь владетелей, по обычаю персов сперва укрывались от них по другим местам, потом, узнав о благодетельности и щедрости графа, пришли с объявлением своего усердия и подданства и многие даже готовы были сражаться противу своих единоверцев вместе с российскими войсками, зная, что в продолжение зимы не приступят ни к какому действию и что до весны весьма много еще найдется способных случаев первым вместо усердия и услуг поступить по-неприятельски, а последним бежать и пристать к стороне своих единоверцев к противодействию россиянам.-Несмотря на сие, главнокомандующий принимал их с обыкновенным своим великодушием и благосклонностию и давал каждому приличные подарки и награды, ожидая, что хотя некоторые из них останутся верными и могут оказать какую-нибудь пользу. Вскоре после сего прибыл в армию из Петербурга находившийся под покровительством российского двора прежний владелец Гилянской области, или провинции, Муртаза-Гули-хан, бежавший из своего владения в Россию для спасения себя от тиранства родного его брата Ага-Магомет-хана персидского, который, убив мать сего хана, грозил и его сварить в котле, -в армию прислан он из Петербурга с тем, чтоб возвращено было ему его владение. Вследствие сего главнокомандующий послал в разные места Персии прокламации, что с наступлением весны российские войска начнут военные действия. Сверх того, употреблены были многие шпионы из армян и частию надежных персиян разведать тайно о расположении и состоянии персов.-Впрочем, и без того известно, что российская армия без всякого препятствия могла идти внутрь Персии куда только угодно, лишь бы, судя по состоянию и количеству российских войск, не было недостатка в продовольствии оного. Не говоря о частных владетелях, сам шах, который и не был в готовности, не мог выставить таких сил, которые бы в состоянии были противодействовать российскому воинству, тем более что они не имеют или по крайней мере не имели в то время артиллерии и страшатся действия ее. Одно завоевание Дербента, который есть ключ Персии и называется у персиян железными воротами, привело их в трепет. Но полученное известие о кончине государыни императрицы Екатерины II остановило дальнейшие военные действия. Между тем происходила в войсках со всею церемониею присяга на верность подданства вступившему на престол государю императору Павлу I. А 6-го числа января 1797 сделана была на реке Куре иордань, и день крещения празднован самым торжественным образом; все войско стояло в параде, а по окончании водоосвящения производима была чрезвычайная пальба так, что персияне и армяне, не слыхавшие таких громов, объяты были страхом и удивлением.

После сего в продолжение двух месяцев находившиеся в стане салиянский султан, талишский хан и многие другие под разными предлогами один после другого возвратились в свои места и разнесли слухи, что российские войска скоро оставят Персию.-По сему поводу персияне предались своевольствам и начали по дорогам производить грабежи и убийства. Старик, шамахинский хан Гасим, забыв все благодеяния графа, также взбунтовался и занялся разбоями. Ожидая, что по выступлении российских войск племянник его возвратится на свое место, а он должен будет опять бежать, то посредством насилий собирал с богатых шамахинских жителей, своих подданных, контрибуцию, а просто сказать, грабил их, дабы запастись деньгами. Прежде нежели армия выступила с Мугана-Чола, со мною произошли следующие приключения. Салианский султан при отъезде своем обещал Г. С. подарить мальчика и девку из грузинских пленных за услугу его, оказанную ему в получении от графа подарков. Г. С. для получения мальчика и девки отправил меня с одним казаком в кибитке, выпросив для пропуска нашего билет. Сверх того, поручил мне разведать в Салиане, как думают и что говорят персияне о нашей армии. По необыкновенной скупости своей не дав нам на дорогу ни одной копейки, сказал, что везде будут давать нам все, как скоро объявим, что мы служители А. Б. На дороге увидели мы несколько убитых персиян и сами ежеминутно подвержены были опасности от набегов персиян или горских разбойников.

Салиан стоит ниже к Каспийскому морю. Мы ехали около берега Куры; две ночи укрывались в лесу и, где должно переправиться в Салиан, приехали на третий день. Персиянин, переправивший нас на другую сторону реки, требовал за перевоз, но мы, не имея чем ему заплатить, сказывали, что посланы от А. Б. к их султану, но персиянин самым усердным образом ругал и А. Б., и нас. Султан также не был расположен оказать уважение к посольству Г. С. Он не допустил нас к себе под предлогом занятия свадебными делами своей дочери, которую выдавал за талишского хана, однако же сделал с нами по крайней мере ту милость, что чрез своего чиновника приказал отвести нам квартиру у одного персиянина из роду Салиан-лу, с тем чтоб нам равно и для продовольствия лошадей давано было все потребное. Сей персиянин по своей бедности весьма недоволен был нашим к нему прибытием и в продолжение с лишком трех недель нашего там пребывания в ожидании от султана ответа ругал нас беспрестанно, и беспокойство и хлопоты составляли главную для него неприятность нашего постоя. Казак только примечал, не разумея персидского языка, а я столько понимал силу брани, что надлежало иметь всю осторожность, чтоб не быть убитыми. Я переносил все с терпением и советовал товарищу моему сколько можно ласкаться к персиянину, несмотря на его брани.- Чтоб менее быть у него на глазах, мы целые дни проводили на рыбной ловле, производимой посредством закола. Кур в сем месте столь изобилен осетрами, белугою, севрюгою и прочею рыбою, что подобного лова, кажется, нельзя найти в целом свете, ибо рыбу из реки вынимают, как из садка. Кроме собственного продовольствия тамошних мест нагружается множество приходящих от Каспийского моря судов, и за всем тем изобилие ловимой рыбы простирается до того, что из нее вынимают напоследок одну только икру, а мясо бросают опять в воду. В прогулках моих я не пропускал прислушиваться к разговорам персиян об нашей армии, и что она пройдет назад, было на языке у всех.

Дома в Салиане большею частию из камыша, вымазанные глиною, а некоторые складены из необожженного кирпича. Здесь удивлялся я талишским коровам, они самого большого роста, как голландские, и на шее имеют горб в пол-аршина, как у верблюдов на спине. Мне сказывали, что в самом Талише у коров горб сей еще больше, даже до аршина. Такой породы коров, кроме Талиша, нет нигде, что приписывают действию тамошнего климата. Салиан хотя от Талиша недалеко, но, как говорили мне, по привозе туда талишских коров горб у них уменьшается. Впрочем, известно, что многие той породы коров вывозили в Астрахань и в другие места, но там горб их мало-помалу пропадал, а в приплоде и вовсе оного не было.

Хозяин кормил нас наместо хлеба жареною рыбою в масле газель-балыка.-Не видя здесь никогда хлеба, я спросил однажды хозяина, для чего он не дает нам хлеба, но он отвечал, что по всей Салианской области никто его не употребляет и не знает. Желая удостовериться в сей новости, я спрашивал там многих престарелых персиян; но они все даже с клятвою уверяли меня, что хотя они и видят у других народов хлеб в употреблении, но ни они, ни их отцы и деды никогда его не едали; что главная пища их состоит из пшена; а хлеб у них в неупотреблении до того, что когда надобно бывает унять дитя или малолетнего, то первая для них угроза состоит в том, что им дадут хлеба.

Таким образом, любопытствуя в Салиане о всем, что мне встречалось, я между тем примечал, что за мной присматривали, и напоследок очень прилежно по следам моим ходил какой-то персиянин повсюду.- Султан к себе не допускал и не давал никакого ответа; я и казак явно почти видели, что нам предстоит опасность. В исходе второй недели поста, будучи на реке, увидел я в не дальном от Салиана расстоянии многие армянские селения, пришедшие на судах из Гилянской области, с острова Анзали, где стоял небольшой российский корпус. По причине оказываемых ими усердия и услуг они при отбытии оного корпуса ожидали со стороны персиян мщения и смерти, и для того шли в Мугана-Чол к главной армии, чтоб с оным дойти до Баки, а оттуда отправиться в Россию.-Я решился, не упуская далее времени, адресоваться к находившемуся в Салиане одному российскому кавалерийскому майору В. . .ну, который по сделанному с султаном переговору послан был туда от графа вроде консула по предмету доставления в армию по реке Куру провианта и по закупке здесь рыбы российскими купцами, приезжающими из Астрахани. Я пошел к нему с казаком поздно вечером, чтоб не быть примеченными. В некотором расстоянии от его квартиры мы увидели несколько человек персиян и потому заключили, что они кого-нибудь караулят. Опасность наша слишком была очевидна, но Г. В. в тот вечер, будучи занят своими удовольствиями, не допустил нас до себя, несмотря на все представления о неизбежной нашей гибели.-Находившийся при нем в услужении россиянин из астраханских жителей сказал мне по-персидски, что В. по любовной интриге находится и сам почти в неизбежной опасности, но нимало об ней не беспокоится.-Мы принуждены были ожидать до другого вечера.-Перешептывание хозяина нашего с своими домашними явно открывало нам, что погибель наша весьма близка, но Г. В. не допустил нас и на другой вечер по той же причине; в третий вечер слуга его сказал нам тоже, что никак не можно доложить об нас и отлагал до следующих суток, но я решительно настоял, чтоб консул к нам вышел, а казак, вышед из терпения и забыв всякое уважение, начал тут кричать насчет консула все, что только отчаяние могло ему внушить, и, таким образом, г. консул не мог от нас отделаться. Он позвал к себе меня одного; я, пересказав ему наше положение, просил, чтобы он постарался спасти хотя одного казака, которому по своей одежде и незнанию персидского языка совсем невозможно избегнуть предстоящей опасности.-Г. В. столько был нетерпелив, что в продолжение моего разговора, не дослушивая слов моих, несколько раз выходил в другую комнату, где, по-видимому, находился предмет приятнейшего для него занятия, чем жизнь двух человеков и исполнение своей должности; а в заключение сказал только то: «Хорошо, я постараюсь, ступай домой»,-и с тем меня оставил. Из сего ответа уразумел я, что он вовсе не помышлял о средствах к нашему и собственному спасению и что отнюдь не должно полагать на него надежды.-С величайшим страхом пришли мы с казаком на свою квартиру другою дорогою и, последние две ночи не смели заснуть, опасаясь быть убитыми во сне.-Я писал о сем неоднократно к С. с надежными людьми, но он отвечал мне только то, чтоб я старался скорее взять девку и мальчика и говорил бы о себе, что я слуга А. Б. Не находя никакого средства к своему избавлению, я решился прибегнуть к хитрости.-В следующий день утром, вышед по обыкновению с квартиры и возвратясь назад весьма скоро, с торопливостию объявил хозяину, что получил от своего господина письмо к султану, и просил его к нему меня проводить, сказав при том, что армия наша идет к Салиану.-Весть сия была очень грозна, и меня тот же час проводили к султану. Показывая ему одно армянское письмо, писанное ко мне от С., которое будто бы получил сейчас на реке, сказал, что Г. С. свидетельствует ему свое почтение и просит приготовить у себя для него квартиру и что войски уже выступают в Салиан. Султан отвечал мне, что он приготовит все нужное, и приказал, чтоб я как можно скорее отправился назад, ибо Г. С. может понадобиться и повозка, и я сам. Опасаясь, чтоб меня не перехитрили, то дабы удалить всякое подозрение, я вызывался, что С. может обойтиться и без меня и что я, если он прикажет, буду дожидаться его здесь. Но султан струсил в самом деле и, боясь обнаружить свое неблагонамерение, отправил нас в тот же час.-Переправясь чрез реку, мы погоняли лошадей без пощады, не разбирая дороги, и столь были поспешны, что к вечеру приехали в корпус. Я пересказал С. о первом приеме султана, о наших страхах и о Г. В., но С. твердил свое, что, конечно, я не говорил об его имени и что потому единственно получили мы столько затруднений и опасности. Я принужден был на сие сказать уже ему откровенно, как мало знают и уважают А. Б., и в самом начале объяснил подлинником брань перевозчика.

Г. С. нашел я в это время очень скучным от того, что прибытки его за отъездом бывших в стане именитых персиян, пресеклись, а при том, к сугубой горести его, приехал к нему из Астрахани престарелый брат его, человек очень почтенный, который, по слуху о знатности своего брата, им воспитанного, думал получить от него какое-нибудь пособие.-Но бедный старик ошибся самым жалким образом.-Он, как в Астрахани всем известно, был богатый человек, но оскудел по милости своих приказчиков. Господин мой, меньший его брат, с своей стороны по силе возможности также содействовал к его разорению, когда Г. С. пришел в совершенный возраст, то брат послал его в дагистанский город Андрея купить там марены и шелку, отправив с ним 8000 рублей. Г. С., остановясь в Кизляре, в продолжение 6 месяцев оные деньги прожил в свое удовольствие, а потом, не смея возвратиться к брату, вступил в службу и, по счастию, наконец добился до чинов.-Старик, не видавши его много лет, усердно желал иметь удовольствие с ним видеться и, между прочим привезши с собою в корпус несколько тюков курительного табаку и остальное домашнее серебро, надеялся при помощи своего брата сделать оборот и сколько-нибудь поправить худые свои обстоятельства, но С. отказал ему и в куске хлеба, за то, что был им воспитан как отцом и за то, что лишил его знатного капитала, если полагать в счет и прибыль, какую мог он получить от оборота 8000 рублей.-Но сего еще не довольно: старик ходил в старой худой одежде, и когда С. стали указывать на бедность его, то он говорил всем, что от него будто бы определено брату из его доходов ежегодной пенсии по 1000 рублей в год, но что брат его пьяница и вообще дурного поведения, так что какие бы ни были деланы ему пособия, но в лучшем положении увидеть его нельзя. Таковое бесчестное хвастовство причинило старику жестокие огорчения, ибо, не зная настоящего дела, многие над ним издевались и укоряли худым поведением. Он столько был тронут поступком неблагодарного своего брата, что, проклиная час его рождения, с глубочайшею горестию объяснял мне свое несчастие и оскорбление, говоря, что он доселе все переносил великодушно, но злодейство брата убивает его совершенно. Может быть, сие обстоятельство в продолжение времени дошло бы между ими до важной истории, если бы не наступил вскоре поход к Баке. Г. С. послал меня с своим денщиком отвезти наперед в Баку на повозке некоторое его имущество, между которым была всякая всячина, набранная им кое-где. Я просил у него на дорогу или денег, или припасу, но он по безмерной своей скупости не дал ничего и опять посылал было меня с одним своим именем А. Б., но я напомнил ему, сколь много терпел уже я сраму и голоду от его имени без денег, за каковое справедливое представление он едва меня не прибил, запрещая впредь пред ним не отвечать, и в заключение сказал, что я буду получать пищу от денщика, которому он также ничего не дал. Первый день дороги прошли мы благополучно и ночевали в одном караван-сарае, где остановилось еще человек восемь проезжающих торговых людей, персиян и армян. Товарищ мой начал ужинать свой хлеб; я пришел было к нему, но он объявил мне, что поделиться со мною не может потому, что ему самому будет недостаточно, что хлеб дается ему казенный, так как и сам он принадлежит государю, и для него одного принимает все трудности, не требуя больше ничего, что его судьба и солдатское звание ему определили, и потому не может никто отнимать у него того, что дано ему государем; г-н же маиор, отправляя меня, должен был дать мне на пропитание из своего кармана, а не на счет солдатского казенного куска, чтоб и его уморить с голода,-приводя к тому и другие неоспоримые резоны. Видя, что у бедного денщика в самом деле было больше ума, нежели хлеба, я признал доказательства его справедливыми.-На другой вечер остановились мы в двухэтажном большом караван-сарае, выстроенном для проезжающего купечества со всеми потребностями и таким образом, что в нем при случае нападения от разбойников можно защищаться, как в крепости.- Здесь также нашли мы несколько человек проезжающих, у которых для памяти усопших родственников их выпросил хлеба и сыра, коими поделился с моим товарищем, который доедал уже последний кусок своего провианта. Наутро от сего места проехали мы не более двух верст, как наступила глинистая вязкая дорога.-Лошади наши от недостатка в корме были тощи и при трудности дороги едва могли переступать, а наконец одна из них пала. Глина прилипала так к колесам, что чрез несколько оборотов совсем их покрывала. Нам надлежало на каждом почти шагу ее очищать и пособлять лошадям тянуть. Было уже за полдень, как мы выбились из сил до того, что оба плакали. Тяжелый нефтяный запах, от грунта земли происходящий, морской ветер и дождь-все усугубляло наше мучение. К счастию, наехали на нас купцы персияне и по убедительной просьбе моей помогли лошадям дотащить повозку нашу до того места, где дорога набучена камышом и хворостом, и рассказали, как найти для ночлега деревню, чрез которую должны мы ехать. Судить о трудности сей дороги можно по тому, что грязь до набученной дороги хотя не более простирается как на четыре версты, но мы провели тут почти целый день.-В деревню пришли мы к вечеру и там кое-где бедным лошадям набрали сена, смешанного с камышом. Жители сей деревни по случаю похода войск все разбежались, и мы ночевали в ней одни. Чтоб дать лошадям собраться с силами, простояли тут еще сутки. Место здесь гористое и для проезжающих в зимнее время очень опасное, ибо при наносе снега проезжающие по незнанию дороги попадаются в глубокие ямы и погребаются под снегом; таковых несчастных видел я тут в разных местах несколько человек. От деревни надлежало подниматься в гору примерно верст до 5, а после того спуститься уже прямо к Баке. Несмотря на сие малое расстояние, довольную пологость горы и на наши пособия, лошади едва доплелись до вершины пред вечером. Оставя товарища моего на горе, пошел я в Баку отыскать дом одного известного армянина, который С. знавал в Астрахани, но за смертию его адресовали к его вдове и зятю. Они охотно согласились принять пожитки С., и я тот же час возвратился к товарищу и привел его с собою в дом. У вдовы был малолетний сын, который вечером читал азбуку; чтоб помочь себе в голодных обстоятельствах, я не упустил при сем случае показать мою ученость и усердие, поправляя его ошибки. Хозяйка и ее зять весьма были мною довольны и с честию приглашали за свой стол; по моей милости и товарищ был накормлен хорошо. Я пробыл у них с неделю и прилежно занимался учением ее сына, толковал также о законе и был за сие усердно угощаем.

Между тем в Баке известились, что войско наше уже с Куры-реки выступило в поход к Баке, и мы поспешили забрать остальной его обоз и отправиться туда и так, отблагодаря хозяев за хлеб за соль, поскорее собрались в путь.-Лошади по недостатку там в корме не имели достаточного довольствия, как мы, поправились весьма немного и потому не могли иначе идти, как только тихим шагом. Трудная дорога и всход на гору тотчас их утомили; я и товарищ мой ожидали, что нам на вязком месте опять доведется мучиться или и совсем придти в корпус без лошадей. Но, к счастию, с горы увидели под деревнею, в которой мы ночевали, наше войско.-Г. С. был испуган, что мы привели только двух лошадей, и с беспокойством спросил о третьей. Я описал подробно все наши мучения, чтоб тем более доказать ему причину потери лошади; не забыл также сказать, что и я мог бы умереть по его милости с голода, если бы не встречались на дороге добрые люди.-Он, чтоб увернуться от всякого на последнюю статью ответа, был столь неблагодарен за тяжкие труды наши, что начал меня ругать, для чего мы не воротились назад. Будучи выведен его бессовестностию из терпения, осмелился я сказать ему прямо, что он судит без всякой справедливости: «Видишь ли, господин,-говорил я ему, указывая на лошадей, что в них нет и двух фунтов мяса,-посмотри им в глаза, как они упали глубоко, чуть дышат и не могут держать голов; как же могли мы по такой дороге с повозкою воротиться назад, когда они едва доползли уже самое малое расстояние? Тогда привелось бы бросить на дороге твои пожитки».-Бросить пожитки! это привело в чрезвычайное возмущение все душевные его способности; он, как бы лишившись вовсе рассудка, с азартностию кричал несвязные слова и такую бестолочь, что я и денщик почли его рехнувшимся, а особливо как он с своей повозки, на которой ехал, начал сам перекладывать на тех же лошадей чемоданы и еще кой-какую рухлядь.-Я принужден был остановить его и опять указать на лошадей, что они не тронутся и с места, если положить на них хоть один фунт.-Посмотрев с приметною досадою на лошадей, будто хотел сказать им, для чего они не терпят голода, устают и намерены издохнуть подобно прочим, не желая дождаться того, чтоб он по крайней мере мог их продать. Эту мысль можно было читать на его лице без ошибки.- Уверившись в справедливости моих доказательств, выбрал пожитки свои назад, повозку также взял с собою и с кротостию сказал мне, чтоб я лошадей вел до Баки под уздечку, а там постарается он продать их. Денщик помнил хорошо свои преимущества и поехал с ним, отказавшись решительно принимать еще столько мучения для Г. С. и его почти издохших лошадей. Многие офицеры, смеясь над ним, спрашивали, что он, конечно, сих лошадей по своей милости желает отвести обратно в отечество и доставить им удовольствие увидеться с своими родными, и проч.-Но лошади совсем не имели сил продолжать обратное в Баку путешествие.-Я почти их тащил или, набравши под пазуху камышу, оным манил их вперед. Многие из войска, смеясь на меня и на лошадей, спрашивали, кому мы принадлежим, а другие говорили: «Видно, ты ведешь лошадей в Баку в гостинцы воронам; брось, дурак! Они скорее сами сюда прилетят».-Господин мой при отъезде запретил мне отвечать на подобные вопросы, но как я при множестве народа не был расположен к скучному молчанию и желал с прочими насчет его повеселиться, то всякому отвечал, крича: «Господин С., которому я принадлежу так, как и сии лошади; он никому не велел мне отвечать и об нем сказывать!»-«Подлинно ты никому не сказываешь о своем секрете»,-отвечали мне. Между тем кони мои, не пройдя и половины дороги на гору, совершенно стали, а день приходил к вечеру. Одна из них соскучилась, не захотела идти далее на гору и легла, а чрез несколько времени и совсем издохла. -Опасаясь по свойству Г. С. подвергнуться какому-либо подозрению, я обрезал у ней уши и хвост, чтоб представить их в доказательство действительной потери.-Другая также не двигалась с места, и я принужден был ночевать на горе под открытым небом и проливным во всю ночь дождем. С рассветом дня кое-как дотащил я сию последнюю одрань до вершины, где надлежало уже спускаться с горы, но и сия не рассудила более служить Г. С., повалилась и тотчас издохла. С сею я сделал то же, что и с первою.-Но, пришед к дому, где я должен был пристать, признаки сии скрыл я при себе в том предположении, чтоб наперед узнать, как примет меня хозяин без лошадок его и что будет говорить? Только что вошел я в комнаты, то прежде всего услышал голос Г. С.; он по обыкновению своему или, прямее, по натуре своей кричал только о себе и рассказывал хозяевам свои анекдоты, которых не было. несмотря на то что день только еще наступал и что хозяевам совсем было не время слушать его хвастовства, я не прежде велел о себе ему доложить, как около дома собралось несколько из армян бакинских, и ожидал его на улице. Г. С., услыша от меня, что я пожаловал к нему один, начал меня при людях ругать, говоря, что я, конечно, лошадей продал. Я молчал, ожидая, что будет дальше; потом он, оборотясь к армянам, говорил: «Представьте, этот бездельник лишил меня двух прекрасных лошадей, которых купил я в Персии; одна была такая-то: заплачено 500, а другая такая-то 800 рублей».-Простаки в том ему поверили и весьма легко согласились с ним в вышеизъясненном подозрении на меня. Тогда я попросил своего господина остановиться и, при всех принеся к нему хвосты и уши, говорил: «Вот это те самые хвосты и уши, которые были у ваших лошадей; все люди видели, как они из дохли, одна почти на том же месте, где хотели вы положить на них но вую кладь, а другая наверху горы; а тех лошадей, каких вы покупали в Персии, я вовсе не видел и не знаю».-Тут Г. С. крикнул на меня, как я смею ему отвечать, и, наплевав мне в глаза, ушел в покои же; обнаружив его хвастовство, вошел за ним. Я принял намерение здесь непременно от него отстать и решился идти против его, в случае нужды перед хозяевами дома обнаруживать его во всем, чтоб не терять своего преимущества, чувствуя себя гораздо для них полезнейшим, нежели он.

Хозяйка дома по-прежнему не оставляла меня своею милостию и за обращение мое с ее сыном кормила меня тем, что только у них случилось, а Г. С. хотя имел тут свою квартиру, но пировал по разным домам у тамошних армян и по нескольку суток совсем не приходил домой. По всегдашней привычке своей он и там не оставил каждому обещать кучу всякого благополучия и за то угощаем был самым усерднейшим образом. Судя по простоте их и неведению, весьма немудрено, что ему верили во всем, что он ни говорил.-Я хотя со стороны пропитания весьма был здесь доволен, но как приобретал оное всегда и везде сам собою, то здесь решился не давать Г. С. покоя и требовать от него все что должно.-Но чтоб действовать не без пользы, то всегда приставал к нему при нескольких свидетелях и по большей части отыскивал его в гостях и особенно при тех, пред которыми он описывал свое высокомочие. Представляя нужды мои, что я бос, наг и всегда голоден, требовал, что он или бы отпустил меня, или держал так, как должно; но он в ответ только посылал меня к денщику, который при каждом разе говорил мне одно и то же, что выше описано, и я, наконец, вознамерился таковые ответы его сообщить Г. С. при народе. И так в одном доме между многими гостьми, наперед высмотря всех к нему уважение и довольно послушав самохвальства его, осмелился приступить к нему с моими требованиями. Он, чтобы смешать меня, с великим гневом закричал: «Я тысячу раз тебе сказывал, чтоб ты требовал от денщика, он получает лишний паек и ему все от меня приказано».-Но я, не теряя духа и показывая, что крик его совсем меня не пугает, спокойно отвечал ему, что я столько же раз по его приказанию требовал от его денщика хлеба, однако же он говорит, что у него для меня нет лишнего пайка и что господин мой не имеет права отымать от него то, что жалует ему государь за его службу, и проч. Г. С. и тут отделался от меня бранью, уверяя всех, что я глуп и бестолков, и с тем меня выгнал. Несмотря на сие, для препровождения времени и для занятия я продолжал мои требования при всяком удобном случае, тем более что в Баке дороговизна дошла до того, что за одно яйцо платили по 20 копеек, а по сему можно судить и о прочем. Г. С., имея довольно со мною хлопот по сему предмету, за всем тем не вздумал, однако, ни одного раза, чтоб дать мне хотя одну копейку.-Напоследок я довел его до того, что он между тамошними жителями потерял весьма много уважения и доверенности, и весьма уже немногие слушали и верили хвастовству его; ибо он в иных случаях столько уже пересаливал, что даже обнаруживал сам себя.

Между тем я, будучи совершенно празднен, днем обыкновенно ходил по городу и все любопытствовал, а чтоб по дурной погоде менее иметь труда в обозрении окрестных мест, то ходил на самую большую крепостную башню, видимую в ландшафте в правой руке, называемую Кыз-Галаси, что значит девичья крепость, и на башню Минаре, принадлежащую мечети; вечерами же занимался обучением сына хозяйки. Г. С., чтоб освободиться от меня, приказал мне взять верховую его лошадь и отвести на степь и там искать с нею травы, где лучше, с тем чтобы не приходить и на квартиру, не сказав, впрочем, ни слова о том, чем мне питаться. Не столько из слепого повиновения, сколько для любопытства, что из сего выйдет, я принял сие поручение беспрекословно, с тем, однако же, чтоб в исполнении его располагать себя смотря по обстоятельствам.-Лошадь сия, от одного армянина ему подаренная, в самом деле была очень хороша, а только от скупости его была весьма заморена. Сожаление к сей животной заставило меня трудиться с нею ходить и искать ей хорошей травы; для себя уже собственно у проезжающих выпрашивал милостыню, а к ночи, несмотря на строгость запрещения, возвращался спокойно на квартиру. Спустя несколько дней, в половине страстной недели, будучи в поле, увидел я персиян человек до 15 верхами, которые на вопрос мой сказали мне, что они едут осмотреть горящую землю. С ними был Муртаза-Кули-хан, для которого, собственно, и предпринята была сия прогулка.-Радуясь такому драгоценному для меня случаю увидеть новые чудеса, я тотчас сел на свою лошадь и поехал с ними. Хотя расстояние от города до оного места было по крайней мере верст до 20, но ночью всегда было видимо большое зарево. Горящая земля находится на одном из тамошних холмов близ некоторой деревни, против острова, называемого Авшаран, который по каменистой и пространной отмели в сем месте нередко бывает гибельным для мореплавателей, ибо они в ночное время, обманываясь выходящим из земли огнем, стремились к нему и претерпевали крушение. Дорогою, где только встречали мы лужи, везде поверх воды видел я нефть, которая в окрестностях Баки добывается повсюду и составляет главную сего города промышленность. Огнистое место, или горящая земля, обнесена каменною стеною, в окружности по крайней мере и без ошибки сажень до ста. Персияне, жители здешней деревни, Муртазе-Кули-хану как брату главного повелителя Персии показывали здесь все с усердием и подобострастием. Во внутренности стены, выстроенной в древности огнепоклонниками, находятся комнаты, род келий, в которые пересылаются жители оной деревни на зимнее время и живут в них до весны.-Посредине каждого покоя, или кельи, выкопана яма, в которую для печения хлеба и варения кушанья ставится круглый глиняный сосуд, называемый тонир, наподобие кадушки без дна. Когда нужно печь хлебы или варить кушанье, то на дне ямы, разрывши немного поверхность земли, прижигают ее огнем, от чего делается довольно большое пламя. Когда тонир накалится, тогда приготовленное тесто небольшими колобами налепляют вокруг его, и таким образом выпекаются хлебы весьма скоро, а когда нужно приготовлять кушанье, то, произведя огонь, на тонир ставят кастрюли; когда же огонь более не нужен, тогда бросают на него несколько земли и тем его потушают. В потолке покоев сделано отверстие, род душника, который сообщает свет и служит вместо трубы, когда разводится огонь. То же собственно место, которое всегда горит, не более в окружности как четыре сажени, или одна сажень в поперечнике. Земля вообще глинистая белая; огонь выходит из нее, как бы выдуваемый ветром, и виден только в своей поверхности, нимало не изменяя вида земли. Впрочем, окруженное стеною место все имеет вообще горящее свойство, и в нем производится огонь и тушится таким же образом, как сказано выше. Сверх того, как глиняное место имеет всегда щели или трещины, то в сии узенькие отверстия беспрестанно выходит горючего свойства воздух.- Персияне рассказывали нам, что если в комнате закрыть душник и запереть двери в то время, когда произведен огонь, то в ту ж минуту ее взорвет, подобно пороховой силе, и для сего в угодность Муртазы-Кули-хана показали пример: в средине ограды находится нарочно выкопанный колодезь глубины сажен до 7, на дне которого приметно было несколько воды; поверхность его выкладена диким камнем и имеет отверстие не с большим в аршин, которое, покрыв плотно войлоками, прибили их для крепости гвоздями, а потом, положа на средину камень по крайней мере в пуд и просунув под войлоки зажженную лучину, бросили в колодезь.- Вдруг на дне колодезя сделался грохот наподобие отдаленного грома, продолжавшийся минуты с две, а потом взорвало войлоки и бросило камень за ограду.-По приказанию их мы стояли от колодезя в нужном для безопасности расстоянии. Сверх того, указав нам на индейцев, случившихся там на сей раз и поклонявшихся с благоговением пред горящим местом, рассказали нам, что они приезжают сюда брать, по мнению их, сей священный огонь, который содержится в воздухе, выходящем из помянутых щелей, и которым они, наполняя тузлуки (кожаные мешки), и отвозят его по своим местам. Там, проколов тузлук самым тонким орудием, к сделанной дырочке приставляют огонь, отчего выходящий воздух, до того невидимый, зажигается и выходит уже огнем, доколе не истощится, и в сем заключается одно из важнейших их жертвоприношений. Для доказательства сего взяли они тузлук, завязанный крепко с одного конца, другим приставили к одному из отверстий, или щели. Как скоро тузлук наполнился воздухом, тогда, завязав и другой конец, проткнули его иглою и подожгли. После чего вовсе из неприметного отверстия начал выходить стремительно самый тонкий огонь и продолжался до тех пор, пока не опустел тузлук.

Воздух, смешанный с нефтяными и серными частицами, столько здесь тяжел, что в продолжение трех часов производимых опытов мы едва могли оный сносить. Жители сказывали, что свежий человек не более может пробыть у них двух суток, а если более, то должен лишиться жизни.

Муртаза-Кули-хан возвратился с своею свитою в город, а я остался на поле дождаться сумерков, а между тем дать лошади отдохнуть и пощипать травы и, как обыкновенно делал, приехал на квартиру уже ночью.

Я на сей раз очень был благодарен Г. С., что доставил мне случай видеть такую редкость. Когда же в доме все успокоились, я занялся представлением себе всего того, что относилось к пребыванию моему у Г. С. Обещания его доселе неслыханных мною благодеяний, сделанные первоначально в Кизляре и толико обольстившие меня и добродушного кизлярского священника, повторенные еще в Дербенте, когда Дадаш Стефан предлагал мне всевозможное для меня счастие; в Гурт-Булаге, когда был он заарестован и где для него отказался я Ираклиеву послу, сигнахскому армянину, от священства, от женитьбы на дочери первого тамошнего гражданина доктора Матеоса, от богатого приданого, дохода и общего от них ко мне уважения, и последние в Персагате, когда получил от Матеоса пригласительные письма и имел все возможности последовать за предстоявшим мне верным счастием; потом приводил на память мое к нему усердие, верность, самые тяжкие труды, все нужды, стеснения, и, смею сказать, необыкновенное терпение в перенесении собственно от него всего того, что только может назваться тягостнейшим в жизни, и напоследок невнимание и, можно сказать, сверхъестественная нечувствительность его ко всему оному. Благосклонные читатели мои, кажется, могут быть уверены, что с некоторого времени не слепая и безумная надежда управляла моими поступками и заставляла столько терпеть, но главнейшее сего основание было священное учение, что в терпении должно стяжать душу свою и что терпением человек побеждает все.-Я признаюсь, что по простоте моей и природному расположению сердца я только не умел полагать оному меру, т. е. чтоб научаться из прошедшего и судить по настоящему о будущем. Наконец, обращаясь к последнему положению моему, я видел ясно, что Г. С., обременяя меня новыми трудами, как и прежде, не заботился о том, что я терплю, и особенно по тогдашнему холодному времени, самые мучительные изнурения, не имея ни обуви, ни одежды, не получая от него ничего на пропитание, и что я, может быть, умираю с голоду.-Сии соображения и рассуждения открыли мне, что я удовлетворил в полной мере возлагаемому на человека терпению, что ожидать от Г. С. чего-нибудь доброго есть совершенное безумие, в котором я, кажется, не оправдался бы и пред самим богом, несмотря на невинную простоту сердца моего, и что оставаться далее в недеятельности и невнимании к собственной пользе слепотствующим будет значить собственное произволение к получению себе зла, очевидно предстоящего. И так, не отлагая вдаль, решился наутро же его оставить. Вступление мое начал с уговора и обещаний, сделанных им первоначально в Кизляре и повторенных несколько раз, потом напомнил ему о моей службе, трудах, бедствиях, пожертвованиях для него моим благополучием, тогда, как он был оставлен всеми; наконец, поведение его противу меня, что он вместо записания в службу употребил меня на собственные услуги, что я от первого до последнего дня бытности моей у него не получил от него ни одного куска хлеба, износил свое собственное платье и обувь; остаюсь наг, бос и не имею на него более никакой надежды и для того прошу его отпустить меня; надеясь с помощиею божиею найти себе пристанище прежде, нежели российские войска совсем отсюда выйдут.-Г. С. слушал меня, казалось, со вниманием, но как говоренное мною было ему известно, то в самом деле занимался он придумыванием, как обойтись со мною, чтобы меня удержать, и, по-видимому, не нашел ничего лучшего, как прибегнуть к обыкновенной своей уловке. Он, изменив свое лицо, старался по-прежнему меня уверить, что я ошибаюсь, думая так худо о будущем моем блаженстве, которое он доставит мне по приезде в Россию, и между тем требовал моего терпения. Но чем более смягчал он тон свой и чем более казался благорасположенным, тем менее имел я терпения его слушать, удивляясь его лицемерию и хладнокровному бессовестию, с каким он хотел уверить меня в противном, что я ощущал всем моим телом и душою.-«Нет, господин мой!-отвечал я.-Не могу более иметь веры к твоим словам и полагаться на обещания, которые никогда не будут исполнены». -«Как ты можешь думать и говорить мне, что будто я не исполню или не могу исполнить моих обещаний»,- возразил мне Г. С. с сердцем, обижаясь моим заключением как бы несправедливым. В ответ, почему не могу более ему верить, я повторил ему то же, что за всю мою службу никогда не видал от него ничего, кроме бедствий, голода, наготы и ругательств, присовокупя в заключение, что я с давнего уже времени примечаю за каждым его шагом и не могу ошибаться в его свойствах, которые столько же знаю хорошо, как и то, что у меня нет теперь никакой одежды, кроме висящих лоскутков худого тулупа, что хожу босиком и умираю с голода на степи смотря за его лошадью, которой он также жалеет купить корма; и напоследок, указывая на брата его, который по предварительному от меня извещению, находясь при сем разговоре, слушал нас, я в безмолвии сказал: «Да и что можешь ты, господин мой, сделать доброго чужому человеку, когда сему старику, родному своему брату, который, как он говорит, воспитал тебя от младенчества до совершенных лет как своего сына и у которого ты промотал препорученный им тебе капитал и за все его благодеяния отказал ему ныне даже в куске хлеба и, сверх того, обесчестил пред всею армиею, рассказывая, что даешь ему по 1000 рублей на год пенсиона и что он пьяница, негодный и распутный человек». Сии последние слова и то, что не может более продолжать надо мною бесчеловечных своих обманов, взбесили его до крайности. Осыпая меня ругательствами, кричал: «Поди, черт с тобою, куда хочешь, ты мне более ненадобен».-«Нет, господин мой! Я не могу отойти от тебя без ничего. Ты видишь, что у меня нет никакой одежды и обуви. Холодное время и тяжелый морской ветер пробивают даже мою внутренность, и я без нужной помощи могу скоро погибнуть. Я прошу из всех твоих обещаний за мою службу и горести, и за то, что, кроме одного худого твоего тулупа, я носил все свое и не получал ни одной копейки жалованья, сделать мне одну милость, купить мне какое-нибудь платье и дать несколько денег, чтоб я мог иметь пропитание, пока сыщу себе какое-нибудь пристанище».-«Нет тебе ничего, пошел вон, и не смей никогда сюда прийти»,-кричал мне на то Г. С., потом вошел к хозяевам и требовал, чтоб меня как негодяя приказали вытолкать из дома.-Они не смели его огорчить, он был в мундире, а я в рубище, и так хозяйский слуга вывел меня, шепнув, чтоб я подождал его в назначенном месте, куда спустя полчаса пришел ко мне хозяйкин сын, принес кое-чего для моего обеда и сказал, чтоб я вечером пришел тихонько ночевать в их конюшню. Целый день шатался я по улицам, заходил в церкви и, обливаясь горчайшими слезами, молился богу, чтоб помог мне в бедственном и ужасном моем положении и дал бы мне место, где мог бы я приклонить бедную мою голову. В утешение себя и для укрепления в терпении приводил на память бедствия великих людей, о коих только читал и слыхал, в том числе припомнил и о царе Ираклии, в каком положении видел я его в Анануре, и наконец то, что мы не знаем могущее случиться с нами завтра; счастливый повержен будет в бедствие, а бедствующий обретет счастие; может быть, и меня завтра же ожидает какое-нибудь благополучие, которое подобно нечаянным образом встречалось уже мне не один раз, и что где нет способа, там должно употреблять терпение. Когда стало темно, то по приглашению хозяйского сына пришел я в конюшню. Ночь была столь холодна, что я не мог согреться и заснуть ни на одну минуту; несколько часов показались мне годом. Утром рано пришел ко мне хозяйкин сын и принес пищу. Несмотря на мое состояние, я занимался с ним ученьем, пока солнышко взошло довольно высоко, и тогда вышел со двора-с надлежащею осторожностию, чтоб не видал Г. С. День был также холоден, тело мое большею частию было обнажено, ноги также, и морской ветер действовал на меня жестоко. Проходя улицами, в одном месте случилось мне в первый раз видеть здесь нужду и бедность города, что дрова и навоз, употребляемый для топки печей, продавали весом. Потом в другом месте услышал я в некотором доме обыкновенную персидскую музыку; люди беспрестанно то входили туда, то выходили. Я полюбопытствовал о сем узнать, и мне сказали, что оный дом называется Зор-Хана, что значит сильный дом. Вошед в него, увидел я, что всякий приходящий по произволению своему брал в обе руки гири различной тяжести и играл ими под такт музыки до совершенной усталости. Причина таковому роду забав, как меня уведомили, во-первых, та, что посредством оных укрепляются жилы и очищается кровь, а другая, что всякий, испытывая силу свою, находит удовольствие показывать ее пред другими. -Пробыв в сем доме около часа и вышед из тепла, я тем сильнейшему подвержен был действию холодного воздуха и ветра. В ногах чувствовал нестерпимый лом, и всю внутренность мою, так сказать, переломило. Выбившись совершенно из сил, решился идти к Г. С. просить, чтоб он хотя дал мне забытую у него одним персиянином обыкновенную войлочную епанчу,-по счастию, я застал его в квартире и, со всевозможною убедительностию представляя ему крайность мою, столь ясно видимую, просил, чтоб дал мне ту епанчу, упомянув именно, которую оставил такой-то персиянин. Г. С. дал мне заметить самым чувствительным образом, сколь неприятно ему напоминание о способе приобретения сей ничего не значащей вещи и, с неистовством осыпая меня всеми ругательствами, забывши необходимое и должное уважение к хозяевам, кричал на меня: «Что ты дал мне или оставил у меня, что приходишь ко мне с требованиями? разве я обязался тебе все давать (хотя никогда ничего не дал); я приказал тебя выгнать и запретил сюда приходить», и проч. и проч., а в заключение начал толкать вон. Я, не отдохнув еще от страдания минувшей ночи и страшась следующей, решился не отставать от Г. С. и, упав ему в ноги, беспрестанно умолял его для самого бога сжалиться надо мною, удовлетворить единственную мою просьбу, что я чрез два или три дня возвращу ему ту епанчу, только бы нашел себе место. Г. С., видя, что он ни бранью, ни побоями от меня не отделается, принужден был вытащить епанчу и, подавая мне дрожащими руками, усугубил свои ругательства, обременял меня и весь мой род живых и мертвых проклятием и именно желал, чтобы с сею епанчею погибли вместе тело и душа моя.- Наконец, строго подтвердил, чтоб я непременно принес ее обратно чрез три дня, в противном же случае он скажет здешнему начальству и прикажет, чтоб меня выгнать вон из города или бросить в море.-Я обещал все и торопился от него уйти, боясь, чтоб он не раздумал и не отнял епанчу обратно.-Таким образом кончилась моя с ним история. За сие приобретение, могущее защищать меня от холода, я благодарил бога от всей души и впредь вверил себя его промыслу, ни о чем более не заботясь. Откланявшись Г. С., сошел с двора, а с наступлением ночи возвратился на показанный ночлег. Закутавшись в свою епанчу, ту ночь спал я спокойно и по милости вдовы был сыт.

На следующий день, вышед со двора, думал пойти за город в лагерь посмотреть там большого парада, о котором говорили уже несколько дней.-Идучи весьма скоро и будучи погружен в размышление о моем положении, о скором выступлении войск и о том, к кому бы мне пристать и какие употребить средства, чтоб не остаться в Баке и попасть в Россию, встретился я с одним пожилых лет человеком, который, остановя меня и смотря с некоторым вниманием, спросил по-персидски, куда я тороплюсь и что за человеки. Сей вопрос раскрыл в душе моей всю горесть, все чувствования претерпеваемого мною бедствия, и я, обливаясь слезами, отвечал ему коротко, что я самый несчастный армянин и беднейший из всех сущих на земле, хожу туда и сюда, чтобы как-нибудь провести день до ночи, прошу и ожидаю божией помощи. Он спросил меня, хочу ли я пойти в услужение к одному российскому майору, человеку очень доброму, который был в отдельном небольшом корпусе графа Апраксина, отправляет должность казначея и находится теперь в Баке и что он, сам будучи купцом, служил в оном корпусе переводчиком, знает Г. майора за человека весьма доброго и надеется, что если я буду хорошо себя вести и усердно ему служить, то он меня не оставит и сделает мне добро. Я бросился ему в ноги, несмотря на грязь, и просил для бога, для памяти родителей его сделать мне сие благодеяние и что я всеми силами буду стараться служить сему господину. «Ну, так пойдем теперь же со мною,-сказал он,-я тебя сейчас к нему отведу»-и таким образом воротился я назад.

Дорогою рассказал я ему в коротких словах, как я попался к Г. С. и как ему служил; описал поступки его со мною, все обманы и с чем от него отошел. Пришед в квартиру Г. майора, армянин, мой благодетель, сказал ему наперед, что привел ему слугу, своего земляка. Г. Б., как звали сего почтенного майора, вышед из своей комнаты и взглянув на меня, испугался. Епанча составляла единственное одеяние, а на ногах были одни лоскутки кожи.-«Кого ты ко мне привел и откуда взял эту черную полунагую животину?»-спросил он армянина.-«Это несчастный, но по-видимому очень хороший человек, служивший у Г. С.»,-отвечал он.- «А! у С.»,-сказал Г. Б. и, улыбаясь, спрашивал меня самого, как я познакомился с Г. С. и долго ли с ним жил.-Я хотя понимал все, о чем меня спрашивали, но не на все еще умел отвечать и потому более объяснялся с помощию армянина и пересказал ему мою историю.-Г. Б., изъявив искренное сожаление о бедствиях моих, сказал: «Мы все давно знаем Г. С. точно таким человеком, как ты его описываешь. Сколько ты терпел у него зла, я постараюсь на противу того столько сделать тебе добра».-Потом без всякого моего требования сам определил мне жалованье по 8 рублей серебром на месяц и требовал, чтоб я только служил ему также усердно и верно, как и Г. С. Я обещал ему от всего сердца и сколько достанет сил моих. Г. Б. тотчас приказал своему денщику снять с меня мою одежду и отдать мне походное его платье. Я затрепетал от радости, увидев две куртки алого и двое шароваров синего тонкого сукна, коротенькие сапоги с серебряными шпорами и маленькую каску с пером. Я обмыл грязь, меня покрывавшую, расчесал волосы, нечесанные почти во все время службы моей у Г. С. и, одевшись в назначенное мне платье, не узнавал сам себя. Мысли мои оживились, и я живо чувствовал, что из состояния смерти перешел в состояние жизни. В новом моем одеянии предстал я Г. Б. с лицом веселым. Заметив, сколь велика была моя радость и восхищение, он очень был доволен, что получил случай доставить погибшему человеку спасение и, смотря на меня, сказал: «Я дарю тебе обе пары, и если ты прослужишь мне усердно хоть один месяц, то и еще награжду тебя».-Будучи растроган добротою чувствительной души его, благодарил его и армянина как виновника моего благополучия с радостными слезами. Г. Б. после сего назначил мне должность камердинера и сверх того, чтоб варить для него кофе и приготовлять трубку. Первые свободные минуты посвятил я на принесение господу богу душевной моей благодарности за спасение меня. Душа моя исполнена была чистейшей радости и благоговейного умиления, что он взыскал меня так скоро и оправдал веру мою на его промысл и милосердие. «Аз! усну и спах и восстану, яко господь заступит мя»,-говорил я в утешение себя, а теперь восклицаю в день скорби моей: «воззвах к нему и услышал мя от горы святыя своея».

В продолжение 8 дней до выезда из Баки, когда я был посылаем от Г. Б. по разным надобностям и ходил по городу, многие, смотря на меня, удивлялись и не верили, чтоб я в таком наряде был тот самый, который прежде ходил почти обнаженным и просил милостыню. Меня останавливали и спрашивали, что я точно ли тот самый, который жил у Г. С., подтверждая сие и уведомляя, что нахожусь у Г. Б., рассказывал им о милосердии и человеколюбии нового моего господина. Судя по наряду моему некоторые из армян заключали, что я даже получил офицерский чин. Напоследок дня в два счастливая перемена со мною сделалась известною всем бакинским армянам, которые из того приняли весьма неприятные насчет С. мысли. Я же с моей стороны как в самый первый день, так и в последующие, когда только выходил со двора, нарочно проходил мимо его квартиры и, останавливаясь против окон его, разговаривал с проходящими так, чтоб он меня заметил, а несколько раз встречался с ним на улице. Армяне и многие из офицеров после сего укоряли его худыми и несправедливыми со мною поступками, указывали на благодетельность Г. Б.; укоризны сии были столько же для него жестоки, сколько справедливы. Но он на сем не остановился и вместо того, чтоб предохранить себя впредь от дальнейшего обременения совести своей столь черными делами, решился употребить все средства, чтоб как-нибудь лишить меня настоящего счастия, и для того в один день после обеда, без сомнения узнав, что меня не было дома, пришел к Г. Б. под видом его посещения, думая, наверное, что Г. Б. будет у него обо мне спрашивать. Он в сем не ошибся, и ожидаемый вопрос последовал тотчас после первых обыкновенных приветствий.-«Почему вы, Г. С., так держали и отпустили бывшего вашего слугу?»-Ответ начал восклицанием: «Ах! вы не знаете, чего этот негодяй мне стоит; я еще в Ериване малолетнего отдал его в Араратское большое училище (где он никогда не был), за учение и воспитание его платил несколько лет; он обязан мне всем, что только знает; а сверх того бедным его родителям дал 300 рублей серебром для поправления их состояния, за что они отдали его мне в полную власть как подданного и поручили моему покровительству. Но он, забыв все мои благодеяния, вместо благодарности беспрестанно делал мне самые несносные огорчения, так что я, потерявши терпение, принужден был его от себя прогнать. Это такой мерзавец, что я не видал ему подобного и сожалею, что вы приняли его к себе. Уверяю вас, Г. Б., что он и с вами будет делать то же, что делал со мною».-Как Г. Б., так и прочим офицерам, у него на тот раз случившимся, было весьма приметно, что С. за тем только и приходил, ибо, проговоря столь нелепую и злобную клевету, стал откланиваться. Г. Б. просил его, чтоб подождал моего прихода и при мне повторил бы свои слова, что он желает непременно увериться в том с лица на лицо и не хочет держать у себя столь худого человека; но Г. С. отговорился недосугом и спешил выдти. Тогда Г. Б. и прочие вслед ему кричали: «Теперь знаем, Г. С., чего тебе хотелось; знаем, что ты обманщик и злой человек!» и проч. Я, возвратясь по выходе Г. С. не более как чрез четверть часа, и услышал от гостей Г. Б. все новости, которые пересказали они мне с хохотом и различными насмешками насчет Г. С. Выслушав сие, я не мог не пожалеть о Г. С. как о моем ближнем, видя, до какой степени доходит злость и мщение людей, ибо здесь Г. С. хотел лишить меня даже того, что я получил, так сказать, из рук самого бога.

Читатели может быть подумают, что я в рассуждении Г. С. многое здесь прибавил, но я смею, напротив, уверить и клянусь совестию христианина, что в описании поступков его со мною я объяснился с крайнею и всевозможною умеренностию. Справедливость сего подтвердят все, как российские чиновники, с ним служившие не токмо в армии, но и в других должностях прежде и после похода, так и многие из армян, люди почтенные, которые только его знают. Дай бог и я истинно желаю ему от всего сердца, чтоб сие умереннейшее описание поступков его, обнаруживающих душевные его качества, послужили ему вместо зеркала, в котором он, увидев себя, мог бы обратить внимание на несчастное состояние души своей и убедиться тою неотрицаемою и священною истиною, что за пределами здешней жизни ожидает нас строгий суд, на котором к изобличению нашему увидим изочтенными не токмо дела, но и всякой праздной глагол наш. Буде же сие не сделает в нем никакой лучшей перемены, так по крайней мере пусть это послужит мерою осторожности для других, кои Г. С. еще не знают, и, следовательно, особливо при отличном мастерстве его притворяться могут обмануться в нем, иногда самым горестным образом.

Между тем главнокомандующий получил повеление возвратить армию в пределы России и вследствие сего стали приготовляться к походу. При армии остались только полковые орудия, а главная артиллерия была уже погружена на суда и отправлена морем. Главнокомандующий при сем случае в виду бесчисленного множества зрителей сам спрашивал почти у каждого солдата, не имеют ли они на него какого неудовольствия. Но в ответ все солдаты в один голос кричали ему, что они почитают его своим отцом, что вовек не забудут любви его к ним и будут благословлять имя его, и проч. и проч. Начальник сей и в самом деле расставался с войсками, как нежнейший отец с своими детьми, и сия сцена тронула всех до глубины души. Не было почти ни одного, который бы не плакал. Со всех сторон солдаты, рыдая, кричали: «Прощай, отец наш»,-и осыпали графа всеми благословениями от чистого сердца в продолжение нескольких минут беспрерывно; потом в честь его выстрелили по нескольку патронов. Великодушный, чувствительный граф, по совершенной доброте души и несравненной нежности сердца своего единственный, был столь растроган любовию и привязанностию к нему войска, что не мог также удержаться от слез, которые, может быть, против воли его падали обильно на благодарную грудь его.

От фронта граф прямо поехал к морю и отправился с своею супругою на яхте. Войско пошло берегом по дороге, Алте-Агачь называемой (что значит шесть дерев), мимо Гурт-Булаха чрез Кубу на Дербент. Г. Б. из пожитков своих оставил при себе только самое нужное, а прочее послал с денщиком при войске в общем обозе. Сами же мы на 24-пушечном фрегате отправились морем. На другой день Г. Б. по согласию с начальником фрегата, с которым он так, как и прочие чиновники, имел стол вместе, определил мне иметь пищу в артели матросов в равной с ними части, заплатив следующие за сие деньги. Не привыкши к мореплаванию, я тотчас начал в здоровье расстраиваться, ибо, кроме одного хлеба, да и то весьма мало, не мог ничего есть, употребляя до сего времени всегда чистую и приятную ключевую воду, хотя, впрочем, часто случалось быть голодным, не мог также пить корабельной воды потому, что, будучи налита в винные бочки, имела для меня вкус отвратительный. На 4-й день нашего по морю плавания Г. Б., приметя крайнее мое изнеможение, оказал ко мне совершенно отеческое сострадание и чувствительную заботливость. Он упросил капитана, чтоб мне давать кушанье от их стола, которым я и пользовался.-Днем было довольно весело; всякий занимался по-своему, но ночь для всех была тягостною и опасною.-Г. капитан для шутки, указав на одного матроса из молдаван, сказал всем, что благополучного ветра надобно ожидать по его губам, которые пред тем всегда синеют. По сему многие садясь около молдавана беспрестанно смотрели ему на губы, что довольно составляло смешную сцену. Однако хотя сказанная капитаном примета подала повод к шуткам и смеху, но вышла справедлива и на первый раз удивила всех, когда матросы закричали: «У молдавана посинели губы!»-и бросились поднимать паруса. Все бросились смотреть на молдавана, у которого точно по словам капитана губы посинели очень приметно, и в самом деле чрез несколько минут начал дуть попутный ветер. После сего губы молдавана для всех служили возвещательным знаком. Между тем морской воздух и качка столько меня утомили, что я совершенно сделался болен, не мог употреблять никакой пищи и лишился почти всех сил. На 6-й или 7-й день нашего плавания сделалась буря с громом, я лежал почти без памяти на корме в углу. Волны беспрестанно меня обливали, но я весьма мало сие чувствовал. Напоследок один человек подошел ко мне и, поднимая меня, сказал: «Встань, друг, и молись богу, мы погибаем. Ежели еще четверть часа продолжится буря, фрегат или разобьется о камни, или потонет».-Несмотря на всю мою слабость и получувственное состояние, слова сии сделали на меня сильное впечатление и будто разбудили мои силы. Встав, увидел я первый еще раз неизбежную смерть в толиких ее ужасах. Время было почти около 4 или 5 часа пополудни, но представляло весьма темные сумерки. Фрегат наш то стоял на высокой горе, то повергался в бездну и часто сильными порывами ужасной бури склонялся набок так, что мачты касались воды. Каждое мгновение мы ожидали, что фрегат или покроется висящими над ним горами, или погрузится в бездне. Еще до меня пробовали бросать якорь, но, опустив канат с лишком на 40 сажень, не достали дна, и фрегат пущен был на волю божию. Матросы и весь экипаж совершенно отчаялись. Все прощались друг с другом, исповедывались, и всякий предварительно искал средства к спасению. Одни взлезли на мачты, другие приготовляли доску и кто что мог найти. Между тем все усердно молились господу богу об отпущении грехов своих и о спасении и призывали в помощь великого угодника его святителя Николая.- В таковых-то случаях испытует всесильный бог веру рабов своих.

После сего буря продолжалась еще более получаса с равною жестокостию; капитан фрегата хотя первый возвестил опасность и чувствовал ее, как и все прочие, но повелевал и действовал с неутомимостию. Напоследок приметили, что ветер начал ослабевать; вдруг вскрикнули все «Слава богу!» «Слава богу!» и, можно сказать, что мы в одно мгновение от смерти перешли к жизни, все предались живейшей радости, со слезами благодарили господа бога за спасение и друг друга обнимали. Не прошло часа, как буря совершенно утихла, тучи рассеялись, воздух очистился и остальную часть дня провели в веселии. Между тем одни смотрели, не увидят ли какой-нибудь птицы как признак близкого расстояния от земли, другие пробовали воду, а капитан фрегата смотрел в подзорную трубку, но, кроме неба и воды, ничего не было приметно. Матросы, сидя в круговеньках, рассказывали о приключениях, на сем свирепом море случившихся; что в таком-то месте разбился такой-то корабль, там-то потонуло такое-то судно или прибило его к такому-то месту, где неприятелями или хищниками были все побиты и ограблены, и, словом, рассказами своими умножили только собственный и других страх.-По утишении бури всякий считал себя вновь рожденным или воскресшим из мертвых; но безветрие и опасность дождаться подобного штурма наводила на всех уныние. Пред наступлением же следующей ночи подул попутный ветер. Капитан с веселым лицом возвестил всем, что если погода не переменится, то к утру надеется доставить нас в отечество. Ветер сделался вскоре сильный; фрегат наш летел быстрее птицы, рассекая пенящиеся волны, и посредством шума их, казалось, давал радостный голос, что он оканчивает опасное с нами плавание. Никто во всю ночь не смыкал глаз ни на одну секунду, все с нетерпением ожидали рассвета, чтоб увидеть какие-либо признаки приближения нашего к земле. Пред рассветом начали пробовать воду и по вкусу ее заключили, что мы уже недалеко от пресной воды, потом только что начало рассветать -какая радость!-увидели в воздухе летающих птичек, потом белую воду и наконец усмотрели в подзорную трубку остров, это был один из тех островов, на которых устроены астраханские рыбные ловли. Но, не доезжая еще до него, увидели носящиеся льдины; часовые на маяке, стоявшие от острова не более как в полуверсте и рыбаки советовали, чтоб фрегат по тяжести его груза и по мелкости того места остановить и далее нейти, сказав, что за несколько дней погиб в льдинах один купеческий корабль, шедший из Гиляны с грузом и со всем экипажем. Они также уведомили нас, что граф проехал за пять суток прежде нас, а два другие судна, с нашим фрегатом отправившиеся, -за двое суток.-Здесь военные чиновники нашли легкие суда прямо до Астрахани и отправились на другие же сутки.-Г. Б. со всеми прочими офицерами отправились к острову Седлисту, отстоящему от Астрахани, как сказывали, в 95 верстах, и доехали туда в двое суток, а в третьи прибыли уже в Астрахань.

Тут великодушный господин мой, заметив, что здоровье мое находилось в худом состоянии, просил хозяина дома, чтоб приказал своим людям иметь за мною смотрение и доставлять мне все нужное, и я чрез несколько дней при хорошей пище, совершенном покое и благоприятной погоде выздоровел. Будучи еще в Персии, слыхал я, что в Астрахани есть в одной армянской церкви такие часы, которые бьют сами собою.-Это казалось мне неимоверным. При первом со двора выходе пошел я искать сию церковь и, ходя довольное время около церквей, однако же не слыша, чтоб на которой-нибудь из них били часы, усумнился в справедливости мне говоренного; но напоследок, проходя мимо соборной армянской церкви, увидел на колокольне изображение часов и вскоре к великому удивлению моему услыхал их бой.-С изумлением загнувши голову, смотрел я на них около получаса.-Один из проходящих мимо меня тамошний армянин спросил меня по-русски, что я так прилежно смотрю на колокольню. Сказав ему причину моего любопытства по-армянски, спросил его, где живет один из тамошних армян, такой-то, бывший в Персии в российском корпусе с одним астраханским купцом.-Армянин, смеясь на меня, говорил: «А! это твой знакомый? пойдем, я тебя провожу»,-и пройдя со мною несколько улиц, указал издали один дом, сказав, вот здесь он живет. Сей злой насмешник указал на дом городской тюрьмы. Подойдя к сему дому и видя в окошках железные решетки и несколько человек в одном месте, сперва удивился, однако не оставил спросить и о моем знакомом, который тотчас ко мне явился к решетке. Он уведомил меня в первых словах, что сидит в тюрьме; потом без всякого смущения и с твердою уверительностию говорил мне, что он совершенно невинен и если примет наказание, то это напрасно, и что те, которые его до сего довели, будут за то отвечать богу. Я заметил, что сей невинный из числа тех, кои чем более виноваты, тем более стараются не казаться таковыми, и, сделав ему в нескольких словах нужное наставление, чтоб он если не по делу, то по смирению души признавал себя виновным пред богом и просил его о помиловании, и проч., поторопился его оставить, опасаясь, чтоб не подвергнуться чрез разговор с ним какому-либо неприятному приключению.-Оттуда прошел я к рынку, где, увидя вареные раки, заключил и уверил себя, что это какие-нибудь красильные корки. Надобно знать, что хотя и есть у нас раки, но они не в употреблении, следовательно, их не варят, а потому и я никогда не видал их так красными, а всегда черными. Потом пришел я на торговую площадь, где тогда при стечении народа читался какой-то указ. Увидев здесь между прочим книжные лавки, тотчас поспешил домой узнать, как должно спросить ту книжку, по которой должно учиться русской грамоте, и, взяв с собою денег, в ту ж минуту возвратился на площадь, взошел в лавку и без всякого торга заплатил 20 копеек.-Я имел чрезвычайное желание учиться по-русски еще в армии, но негде было достать азбуки. Я столько обрадовался моей покупке, что не помнил самого себя и думал, что я все уже имею. Пришед домой, я просил очень убедительно людей нашего хозяина, чтоб меня учить, и обещал за то им платить из моих порционных денег. Они охотно на сие согласились, и я, сделавши по моей должности то, что от меня требовалось, сидел за азбукою беспрестанно и никуда не выходил со двора.-Учившие меня удивлялись моему прилежанию, и тем более, что я по моему состоянию платил им очень щедро; одному давал деньги, а другому покупал вино и, словом, не щадил ничего. Таковое рвение подало однажды повод к довольно продолжительному разговору с господином дома, который, узнав об оном и желая позабавиться на мой счет, нарочно призвал меня к себе в небытность Г. Б. и говорил, для чего я сижу все дома и не любопытствую видеть и знать город, что для меня как человека чужестранного и несведущего необходимо; учиться же и сидеть беспрестанно за азбукой нет для меня никакой пользы, да и напрасно буду терять в том мои труды и время, потому что мне уже с лишком 20 лет от роду. -Я прежде всего спросил его, позволит ли он мне отвечать ему, а получив от него на то позволение, говорил: «Я начал учиться не по счету лет моих, но по убеждению рассудка, показывающего мне видимую и совершенно необходимую в том нужду для моего счастия; если же я буду шататься по городу и терять время токмо для пустого любопытства и лености, то потеряю чрез то мою пользу, какую без сомнения принесет мне то, если я при помощи божией успею выучиться русской грамоте. Сверх того, я читал, слыхал и сам много раз видел, что праздные люди не токмо бесполезны для себя, но и вредны для других; не терпя никаких трудов, они предаются всяким распутствам и нередко злодействам.-Тяготят собою общества, делая разные беспокойства; похищают у других то, что нажито трудами их в продолжение многих лет и нередко целой жизни, и самый язык их не иное что, как орудие зла, смущений и клеветы, и, словом, что жизнь праздных исполнена бесчестия, а по кончине нередко преследует их проклятие. Я же, напротив того, желаю и стараюсь посредством учения приобретать благоразумие, быть добрым человеком, полезным для других, заслужить честное имя и по смерти оставить по себе добрую память». При сем насчет нерадивых и не знающих грамоте привел ему приличный текст из Евангелия.-«И так, осмеливаюсь спросить вас, милостивейший господин,-продолжал я,-чему теперь присоветуете мне следовать».-«А! ты видно уже много читал, что так рассуждаешь и знаешь священное писание; конечно, ты христианин?» Сей мучительный вопрос был для меня несколько чувствителен и подал мне смелость отвечать на то вопросом же! «Кто сударь, по священному писанию первый исповедал, что Христос есть сын божий? Авгар, армянский царь,-продолжал я.-Мы имели и имеем также епископов, архиепископов и патриархов; и хотя несколько время армянская нация была погружена во мраке идолопоклонства, но великий Григорий паки просветил нас верою христианскою, чему прошло уже более полторы тысячи лет; и в религии нашей ничем не разнимся от вас и сохраняем ее твердо, несмотря на все препятствия и мучения, претерпеваемые от неверных, во власти которых теперь находимся. Царство армянское было некогда в силе и славе и имело также великих людей и пало только в 14-м веке».-«Когда ты хвастаешь, что христианин, то покажи, есть ли у тебя крест?»-«Нет, милостивый государь! я снаружи не имею знака, но верую и исповедую духом; крест спасителя нашего ношу в сердце моем; сохраню в нем печать его до моей смерти и пойду на глас господа моего, отзывающегося в душе моей: “Где Я, туда придут и исповедующие меня"». Сии последние слова, сказав твердым голосом и боясь, чтоб сей господин не приказал наказать мою дерзость, под предлогом не пришел ли мой господин, тотчас от него вышел и спрятался в чулане, где пробыл часа с два: когда Г. Б. пришел домой, то хозяин дома рассказал ему о моем с ним разговоре, и оба смеялись над тем жаром, с каким я защищал мое учение и христианство.-Однако я на другой же день купил себе золотой крест, заплатив за него 3 рубля.

Мы пробыли в Астрахани с лишком две недели; Г. Б. крайне торопился оттуда выехать, тем более что было дано повеление, чтоб возвращающиеся из персидского похода штаб-и обер-офицеры явились к полкам к назначенному сроку, не останавливаясь нигде. Ростовский драгунский полк, к которому господин мой принадлежал, расположен был на Кавказской линии в Ставропольской крепости, куда он и спешил всячески выехать; но прежде надобно было достать мне паспорт. Он спросил у меня, как зовут меня по отечеству и фамилии и бранился за тяжелое слово Аставац-Атур, что значит Богдан, имя моего отца, а пришед в правление, и совсем оное позабыл и написал мне отечество своим именем-Ивановым. Мне надлежало бы получить паспорт из армянского магистрата, но члены оного оказали к тому крайнее нерасположение, за то Г. Б., наговоривши им со всем жаром вспыльчивого человека множество драгунских приветствий, взял паспорт от губернского правления.-Я с своей стороны также им заметил, что они, конечно, забыли, что сами не что иное, как беглые персидские подданные, каким они величали меня, и, может быть, некоторые из них пришли в Россию такими же нищими, как и я, или еще и хуже.

Из Астрахани выехали мы в последних числах мая, и, проезжая мимо Кизляра, надобно было заехать в город, но нас не пустили, показав на то объявленное повеление, почему и принуждены были остановиться в ближайшей деревне Каргалинка; откуда Г. Б. для исправления некоторых надобностей посылал в город казака. От Астрахани до Кизляра терпели мы самое мучительное беспокойство от комаров. От них потерял я на сей дороге шапку, которую, уронив, не мог отойти нескольких сажен потому, что никак нельзя было открыть лица, ибо комары тучами лезут в ноздри, глаза и уши, а потому принужден был оставить мою шапку, может быть, не далее 10 или 20 сажен от повозки. Мы приехали сюда в самый семик и пробыли до воскресенья. Хороводы, песни и венки доставляли мне большое утешение, которое окончилось великою печалию о том, что у меня во время сна сняли купленный мною в Астрахани крест. Г. Б. также был очень прискорбен от того, что предписанный срок явки к полку давно уже прошел. От сего места до Александровска ехали мы с великим страхом потому более, что пред нами за 6 часов горские хищники разбили проезжающих и увлекли в плен.-В Александровске Г. Б., к великому прискорбию, узнал, что полк из Ставрополя вышел в Торжок. Он был женат и имел детей и хотя всех их нашел здоровыми и радовался сему как добрый супруг и отец, но со всем тем расстройка очень его огорчала, ибо он был человек недостаточный. Надлежало ехать в Торжок со всем семейством. К счастию, полковый обоз пришел в Ставрополь в то же время. Г. Б. из имущества оставил при себе только, что было необходимо и удобно взять в дорогу, а прочее все распродал. Между тем каждый день после обеда для прогулки ходил он со всем семейством и гостями в Булгакову дачу, где в одном приятном месте вытекает источник, и здесь проводили время до вечера. Г. Б. сколько ни был огорчен своими обстоятельствами, но чтоб не печалить своего семейства, имел дух притворяться совершенно веселым. В числе гостей был тамошний доктор из немцев. Он вздумал посмеяться надо мною, сказав, что я, конечно, из Хоя, выговорив название сего города неправильным образом. Такая неприличная шутка его и общий смех меня раздражили. Я попросил позволения, чтоб ему отвечать с полною свободою, не так, как слуге, но как равному ему. Доктор согласился на сие потому более, что согласились все, примолвив, что если я скажу что-нибудь и грубое, то он примет это без обиды, потому что будет говорить дурак. Я начал с того, что прежде надлежало бы ему дойти до источника значения сего слова и кто творец оного, что слово сие существует несколько тысяч лет и будет существовать до скончания мира, что праведный Ной, сошедши с горы Арарата, первое место, где посадил виноградное дерево, назвал Эарк-Уры, что значит первонасажденное древо. Потом поселился на другом и назвал оное Нахичеваном, что значит новое селение; потом построил Майрант, где погребена его жена, вторая мать человеческого рода, и сие сложное слово Май-рант значит мать там, а напоследок по размножении семейства своего расселил сынов и внучат своих по другим местам и каждому дал особое приличное название, в том числе и город Хой, каковое название дается коноводному или старшему барану, водящему стадо, и как в те времена, так и ныне означает собственно силу и власть; что таковые названия вообще тамошних мест даваны были самим Ноем и тем языком, коим говорил общий наш праотец и коим говорим мы, армяне, как потомки его и непременные жители Араратской страны; впрочем, он по своему языку, рассудку и просвещению может теперь смеяться как хочет, но я знаю, что честные люди таковых насмешек всегда избегают, а потому я прошу его от них меня избавить и не накладывать на мои плечи сего тяжелого бремени, ибо я и без того занят довольно моею должностию и не за тем тут нахожусь, чтоб слушать его насмешки и ему на них отвечать; если же слова мои ему неприятны, то он сам в том виноват, позволив мне говорить ему все. Мои хозяева и прочие гости, хлопая в ладоши, со смехом кричали мне: «Правда, правда»,-а я решился лучше от них уйти и пошел домой.

После сего чрез два дня Г. Б. с своим семейством выехал из Ставрополя. Как человеку военному и походному ему скучны были тяжелые семейственные сборы, сколько по хлопотливости, а более того по издержкам, кои по состоянию его довольно были для него тягостны.-Денщик, крепостной его мужик и я искренне разделяли с ним неудовольствие его. В обозе нашем была карета, в которой ехал Г. Б. с своею женою и детьми и компанионкою; фура с пожитками и повозка, в которой сидела крепостная баба с тремя детьми.-От Ставрополя до Черкасска я, денщик и мужик претерпели много беспокойства; днем томил ужасный зной, а ночь должно было посменно караулить: одному при обозе, другому при лошадях, а третьему быть при господине, не дремать и быть готову на первый вопрос. Сверх того, вообще все подвержены были страху от набегов горцев; цыгане, шатавшиеся там во множестве большими партиями, не менее были опасны. Они могли напасть, ограбить и даже умертвить. Однако благодаря бога мы имели одно только приключение накануне приезда в Черкасск, которое было вместе и огорчительно и смешно. Мы обыкновенно остановлялись на ночь на степи; лошади между тем отдыхали и щипали траву, и в последнюю ночь я находился при них караульным. Я не спал несколько суток сряду, и при безмерной усталости нельзя было не задремать; но только что сомкнул глаза, как услышал небольшой топот и увидел, что цыгане, стоявшие от нас недалеко, увели у меня одну лошадь. Забывая собственную опасность и что для одной оставляю на расхищение двенадцать, крича по-персидски «харай!» (то же что по-русски «караул!»), побежал за цыганами, с тем чтоб по крайней мере заметить палатку, к которой пристанут, но, исполнив мое намерение, тотчас увидел неосторожность свою, что со мной может последовать худо и что прочие лошади между тем могут быть все уведены, бросился опрометью назад и считал себя очень счастливым, что не случилось ни того, ни другого. Наутро, лишь только Г. Б. вышел из кареты, я отрапортовал ему о сем похищении.- Он, огорчась до крайности, тотчас пошел со мною к палаткам сих всесветных мошенников и, осыпая их ругательствами и угрозами, укорял гнусностию образа их жизни, что они служат омерзением всему человеческому роду, и имел даже терпение принять на себя слишком напрасный труд: советовать им, чтоб они старались исправиться и не подвергать детей своих такому же жребию, какой несут сами, не зная того, что жребий их кажется им весьма приятен и лучшим всех на свете жребиев и что они не пожелают жить ни в каких чертогах, лишь бы иметь свободу скитаться по всему свету, и что обман есть собственно принадлежащее им ремесло.- Цыгане сначала запирались, потом, окружив нас, человек до 50, все протянули руки и каждый кричал: «Вот смотри мою руку, я не украл». Г. Б. приходил еще в большее огорчение от сей наглой насмешки, а я, верно бы, досыта насмеялся, если бы не видел того, что мы в такой необузданной толпе недалеко от опасности. Г. Б. принужден был показать им на саблю и угрожал, что если не отдадут лошади, то они не успеют никуда укрыться и что их переловят; более же всего подействовала над ними строгость правительства, как скоро оная поставлена им была в виду. Тогда старшие закричали: «Вчерась, сударь, поймали у нас одну лошадь. Посмотрите, если она ваша, то извольте взять, и хоть всех пересмотрите лошадей». Г. Б. смотрел и пойманную и других, но не мог узнать и хотел идти прочь, но я, подошед к показываемой лошади, приметил, что шерсть ее нарочно вымарана, грива и хвост окрашены и что она надута и потому казалась жирною. Воротя Г. Б., я уверил его, что эта точно наша лошадь, и показал ему цыганский обман. Он опять принялся ругать их и охотно бы побил, если бы мог сладить со всею толпою. Взяв нашу лошадь, воротились к своему обозу, а цыгане, провожая нас со смехом, кричали: «Что ж, господин, вы смотрели нам на руки, и лошадь нашлась, пожалуйте на водку». К вечеру того дня приехали мы к Дону и переправились в город. До сего места я отправлял должность форейтера, денщик кучера, а мужик сидел на фуре.-Не зная вовсе, что на время водополья и большой после того грязи в Черкасске есть высокая деревянная мостовая и по которой из трех встретившихся дорог надлежало ехать, спрашивал денщика, а тот тоже не знал, и так я не попал на мостовую, а на грязь и остановил карету. Тут Г. Б. при всем своем великодушии и милостивом ко мне расположении весьма порядочно наказал меня калмыцкою нагайкою, хотя я нимало не был виноват в том, и что ему самому надлежало нам говорить, если знал дорогу. Денщику и мужику досталось равномерно, хотя последний, как ехавший сзади, и еще менее был виноват. После сего за неспособностию моею быть форейтером он переместил меня в должность фурмана, где надлежало мне сидеть на высоконагро-можденных сундуках и управлять тремя сильными лошадьми. Проехав Черкасск и Аксай, ночевали мы в поле. Проезжая Нахичеван, населяемый армянами, Г. Б. опасался, чтоб я здесь от него не отстал, и для того в нем не остановился. После сего чрез двое суток надобно было переправляться нам чрез глубокий овраг. Каретные колеса отормозили, но моя сильная тройка не допустила сего сделать и спустилась в овраг. Г. Б. кричал только мне, чтоб я крепче держал лошадей. Взглянув в глубину оврага и сидя в таком положении, что самому надлежало держаться, чтоб не свалиться, я увидел тотчас, что на сем месте невозможно остаться мне целу; недолго держал лошадей и принужден был, опустя вожжи, прижаться крепче к сундукам, чтоб только не упасть под колеса. Тройка моя понеслась и, прежде всего задев карету, изломала на запятках ручки, потом спали передние колеса, и я сам не остался бы жив, если бы они, сбежав на ровное место, не остановились. Тут Г. Б. опять меня побил и довольно крепко. По приезде в Острогорск, видя, что он не может скоро поспеть к своему месту, принужден был семейство свое оставить и, взяв меня с собою, поехал на почтовых. В Туле, проезжая чрез рынок, купил я около 10 фунтов крыжовнику, считая его за последний виноград и заплатя 15 копеек, удивился, что в России виноград так дешево продается, но только что взял в рот первую ягоду, то узнал свою ошибку по дикому незнакомому мне вкусу и тотчас выбросил все ягоды там же; все видевшие удивились моему поступку, а другие величали меня сумасшедшим.-Приехав на первую перемену лошадей, в одной раскольнической деревне со мною приключилось то же, что в Науре. Когда мужики мазали колеса, я имел неосторожность на вопрос их сказать им, что я армянин; они, опустив ось, все бросились ниц на землю. Г. Б., вышед на это время к повозке, начал меня бранить, говоря: «Ты опять спроказничал! я столько лет служил, да никто мне не делает такой чести, как тебе». Я принужден был удалиться и стоять, отворотя свое лицо, пока все не было исправлено. Напоследок приехали в Москву и остановились в Цареградском трактире. Я удивлялся тем городам, чрез кои проезжали, но по приезде в Москву удивление мое от огромности сего города ни с чем сравниться не могло.

Пробыв в Москве трое суток, отправились в Торжок, где стоял полк Г. Б., и приехали в сей город, нигде на дороге не останавливаясь и без всяких приключений.

С начала прибытия Г. Б. к полку он в воздаяние моих трудов и верности обнадежил всегдашним покровительством, хотел записать в свой полк и представлял с одобрением к г-ну шефу, который также обещался не оставлять меня своими милостями, но, приехав в С.-Петербург (17 августа 1797 года), я переменил свое намерение и решился остаться в столице, ибо найдя в ней своих единоверцев, уведомился от них обстоятельно о пользах, кои приобретать могут, и о спокойствии, коим наслаждаются все мне подобные и неподобные пришлецы под благим покровом монархов российских и законов.-Сверх того, красота и огромность столицы, богатство вод величественно текущей Невы приводило меня в восхищение. Мне блеснул светлый луч надежды, а предчувствие удостоверительным голосом сказало мне-здесь обретешь ты мир душе твоей и благосостояние. Г. Б., также расположась с семейством на пребывание в Туле, вознамерился перепроситься в Тульский кавалерийский полк; но вскоре вместо перемещения почувствовал слабость своего здоровья, вышел в отставку; он уговаривал меня следовать с ним, но я, так сказать, обвороженный столицею и моими надеждами, на сие не согласился. И так, поблагодаря душевно Г. Б. за все его милости и за доставление меня в столь вожделенное пристанище, простился с ним и с его почтенным семейством, пожелав им от всей моей души всяких благ.

Таким образом, водворил себя на жительство в С.-Петербурге; в первые годы перенес много трудностей и не обошелся без новых приключений, хотя не слишком огорчительных, но весьма смешных.

Потом при помощи божией я устроил порядочный себе образ жизни и по умеренности моей имею безбедное пропитание.

Наконец, остается мне торжественно сказать, что русское царство есть единственное, где всякий пришлец, сын чуждой земли, может найти себе самое блаженное пристанище и жить без опасения. Слава богу, благодеявшему мне во мнозе, избавившему от истления живот мой, возведшему меня от врат смертных и от глубоких вод в необоримое ограждение крепости святой русской земли, поставившему на пространстве нозе мои и увенчавшему меня милостями и щедротами. Благодарение и благословение русской земле! Я буду ей верен и усерден до гроба! благодарю душевно всех моих благодетелей, и память их пребудет вечно, прощаю искренно всех моих гонителей и мучителей, желаю им от всего сердца: покойникам отпущения грехов их, а живым соделаться честными и добрыми людьми.

 Конец второй и последней части

Текст воспроизведен по изданию: Артемий Араратский. Жизнь и приключения Артемия Араратского. М. Наука. 1980.

Еще больше интересных материалов на нашем телеграм-канале ⏳Вперед в прошлое | Документы и факты⏳

<<-Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2024  All Rights Reserved.