Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГЕОРГ ФОРСТЕР

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА

ПРЕДПРИНЯТОЕ С 1772 ПО 1775 ГОДЫ

НА ВЫСЛАННОМ, ЕГО НЫНЕ ПРАВЯЩИМ ВЕЛИКОБРИТАНСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ, ДЛЯ ОТКРЫТИЙ И ВЕДОМОМ КАПИТАНОМ КУКОМ КОРАБЛЕ "РЕЗОЛЮШН"

REISE UM DIE WELT

WAEHREND DEN JAHREN 1772 BIS 1775 IN DEM VON SEINER ITZTREGIERENDEN GROSSBRITANNISCHEN MAJESTAET AUF ENTDECKUNGEN AUSGESCHICKTEN UND DURCH CAPITAIN COOK GEFUEHRTEN SCHIFFE THE RESOLUTION UNTERNOMMEN

Глава двенадцатая

Плавание от островов Дружбы к Новой Зеландии. – Разлука с «Адвенчером». – Вторая стоянка в проливе Королевы Шарлотты

Едва мы покинули жаркие тропические широты, как появились большие стаи морских птиц; они легко парили над волнами, которые поднимал попутный ветер. 12 (октября) среди множества птиц, встречающихся лишь в умеренных широтах, мы увидели альбатроса; эти птицы никогда не забираются между тропиками, но вне их встречаются до самого полюса. Столь заботливо указала природа место обитания каждому животному!

Погода до утра 16-го оставалась хорошей и благоприятной, затем начался дождь. В нижних помещениях корабля у насосного ящика нашли собаку, купленную на Хуахейне [Хуахине]. Подобно многим другим, она не смогла привыкнуть к нашей пище и уже тридцать девять или сорок дней провела без всякой еды в этой дыре. Она исхудала до того, что превратилась в скелет, ноги были парализованы, а зад кровоточил. Печально было видеть это бедное животное, но по крайней мере наши люди убедились, что надо покупать лишь молодых собак этой породы; старые действительно не могли приспособиться к пище, что бы им ни предлагали.

Ночью мимо корабля проплывали всевозможные медузы. Они были видны благодаря своему фосфорическому свечению, такому яркому, что море казалось покрытым блистающими звездами, как небо. По мере приближений к берегам Новой Зеландии мы с каждым днем видели все больше водорослей, буревестников и альбатросов. 19-го море светилось, 20-го целые стаи ныряющих буревестников возвестили нам близость земли, а на следующее утро в 5 часов мы увидели вершину горы. Весь день мы плыли к берегу и в 4 часа [386] пополудни оказались против Тейбл-Кейп и острова Портленд (См. помещенную в третьем томе книги Хауксуорта карту Новой Зеландии), соединенных между собой грядой рифов. Берег состоял из белых крутых скал; уже видны были хижины и укрепления местных жителей, построенные, подобно орлиным гнездам, на вершинах утесов. Довольно много туземцев бежало вдоль склона, чтобы посмотреть на нас. Некоторые расположились на южной оконечности мыса, но никто не собирался спустить в море каноэ, чтобы поплыть к нам. Мы прошли между подводными рифами и берегом, миновали бухту Хокс и всю ночь шли вдоль побережья.

Утром мы обогнули мыс Киднапперс и направились к мысу Блек-Хед. После завтрака от берега, который здесь представляет собой небольшую равнину между горами и морем, отошли два каноэ. Поскольку мы были уже недалеко от земли, они довольно скоро добрались до нас. В одном из них находился вождь, который не раздумывая поднялся на палубу. Он был высокого роста, средних лет, в хорошей одежде из здешнего льна. Волосы были причесаны по самой изысканной местной моде, то есть завязаны в пучок на затылке, смазаны маслом и украшены перьями. В мочке каждого уха у него было по кусочку кожи альбатроса, на которой оставался еще пух, а все лицо украшала татуировка в виде кривых и спиральных линий. Господин Ходжс нарисовал его портрет, отменно выгравированный на меди. Капитан подарил ему кусок красной ткани, немного огородных семян, пару свиней и три пары кур. Махеине, наш юный спутник с Бораборы [Бора-Боры], в отличие от Тупайи, не сразу научился понимать язык новозеландцев; но, услышав, что здесь нет ни кокосовых пальм, ни ямса, он достал эти орехи и коренья из собственного запаса, чтобы сделать подарок дикарям. Когда же ему сказали, что в здешнем климате не могут расти кокосовые пальмы, он отдал им только ямс и предоставил нам самим объяснить новозеландцам пользу этих чужеземных кореньев. Мы постарались по крайней мере объяснить, что [387] свиней и кур они получают для разведения, а коренья надо сажать. Это удалось не сразу; наконец вождь, кажется, понял, что мы ему хотели сказать, и в знак благодарности пожертвовал нам свой новый махипе, боевой топорик, украшенный искусной резьбой, а также перьями попугая и белой собачьей шерстью. Затем он опять поднялся на палубу, где капитан Кук подарил ему еще несколько больших гвоздей, которым вождь обрадовался больше, чем всему другому. Он заметил, что капитан достает их из отверстия в брашпиле 1, куда их случайно положил корабельный писарь. Тогда он повернул брашпиль и исследовал каждое отверстие, не спрятано ли там еще. Очевидно, что новозеландцы теперь вполне успели оценить пользу изделий из железа, хотя, когда капитан Кук в 1769 году побывал здесь впервые, они иногда вовсе не хотели их брать. На прощанье гости исполнили нам хиву, воинственный танец, состоявший из топанья ногами, грозного по-трясания дубинками и копьями, страшных гримас, высовывания языка и дикого, воющего крика; впрочем, при этом соблюдался определенный ритм. Увидев, как они обращаются с курами, мы весьма усомнились, что наши добрые пожелания сбудутся и остров вскоре заполнится домашними животными; похоже было, что они и до берега-то добрались едва живые. Нам оставалось утешать себя тем, что мы, во всяком случае, сделали все, что могли.

К вечеру ветер усилился, приходилось постоянно лавировать, чтобы нас не отнесло далеко от берега. При этом лил такой дождь, что нигде на корабле нельзя было остаться сухим. То и дело внезапно налетавший порыв раздирал в клочья наши прогнившие паруса. Дуло со стороны заснеженных гор, и постепенно воздух так охладился, что на другое утро термометр показывал 50° [10°С]. Не ожидали мы такой встречи под 40° южной широты! Вскоре, однако, наступило затишье, столь же глубокое, сколь бурное и шумное было начало. Правда, оно не продержалось и нескольких часов, затем шторм разразился снова. Он бушевал всю ночь с силой не меньшей, чем накануне. Утром ветер опять ослаб [388] настолько, что мы вновь могли взять курс к берегу, но с наступлением ночи разбушевался пуще прежнего. У матросов ни минуты не было спокойной.

Вечером 24-го мы наконец увидели перед собой вход в пролив Кука у мыса Паллисер, но в темноте не рискнули войти в него, а утром не успели это сделать, так как опять поднялась буря. К 9 часам она так разбушевалась, что нам пришлось убрать все паруса, кроме одного, и лечь в дрейф. Несмотря на то что мы держались довольно близко к берегу и были, казалось бы, защищены высокими горами, волны вздымались громаднейшие; разбиваясь, они превращались ветром в водяную пыль. Эта пыль покрывала всю поверхность моря, и при безоблачном небе, в ярком, ясном свете солнца бурлящее море ослепительно сияло. Наконец ветер так рассвирепел, что разорвал единственный парус, который мы еще рискнули оставить. Теперь мы окончательно стали игрушкою волн, они швыряли нас во все стороны, часто с ужасающей силой разбивались о палубу и разносили вдребезги все на своем пути. От постоянной нагрузки и качки сильно пострадал такелаж; веревки, которыми были закреплены ящики и сундуки, ослабли и, наконец, порвались, все оказалось разбросано. Один раз, когда корабль наклонился особенно сильно, сорвался оружейный ящик, закрепленный в кормовой части палубы, он ударился о боковой бортик, у которого как раз находился один из наших юных спутников по имени Гуд 2. У того даже не оставалось времени наклониться, да это его не спасло бы, не угоди ящик в бортик углом, так что осталось пространство, в котором господин Гуд счастливо сумел оказаться невредимым.

Но как ни бушевала стихия, птиц это не испугало. Черный буревестник продолжал летать над кипящей вспененной поверхностью моря, весьма искусно прячась от ветра за высокими волнами. Вид океана был одновременно величествен и ужасен. То с вершины громадной, тяжелой волны мы видели бескрайнюю морскую поверхность, изборожденную множеством глубоких складок; то низвергающаяся волна [389] увлекала нас круто в страшную бездну, а ветер уже гнал на нас новую водяную гору с пенящимся гребнем, грозившую накрыть корабль. Приближение ночи умножило страхи, особенно у тех, кто с юных лет не привык к морской жизни. В каюте капитана были вынуты окна и вместо них вставлены дощатые задвижки, чтобы туда не могли ворваться волны. Это новшество заставило выбраться на белый свет скорпиона, скрывавшегося за оконной рамой. Должно быть, он попал к нам на борт во время стоянки на одном из последних островов вместе с плодами и овощами. Наш друг Махеине заверил нас, что это животное безобидное, но один его зловещий вид вызывал трепет. В других каютах совершенно промокли постели, но все равно жуткий рев волн, скрип деревянных частей судна, сама качка не дали бы нам сомкнуть глаз. В дополнение ко всем страхам нам приходилось выслушивать ужасную ругань и проклятия наших матросов, которые порой перекрывали шум ветра и волн. От младых ногтей привычные ко всяческим опасностям, они и теперь перед лицом угрозы не отказались от самого кощунственного богохульства. Без всякой причины и извиняющего повода они поминали проклятием каждую часть тела в таких разнообразных и заковыристых выражениях, что описать это нет никакой возможности. Сравнить ужасающую мощь этих проклятий я мог бы разве что с проклятиями Эрнульфа, опозорившего христианство (См. «Тристрам Шенди» 3). Ветер бушевал по-прежнему, как вдруг в 2 часа утра сразу прекратился, и наступил полный штиль. Вот тут-то волны принялись за корабль по-настоящему! Они с такой силой качали его и швыряли, что не только средние переборки, но даже кормовая часть палубы иногда оказывалась в воде.

Через час подул наконец свежий попутный ветер, с помощью которого мы в течение всего дня продвигались к берегу, ибо шторм отнес нас далеко в море. Вокруг нас снова стаями кружили буревестники, и мы проплыли мимо [390] альбатроса, который крепко спал в открытом море – так сильно утомил его отбушевавший шторм.

На другой день у входа в пролив Кука дело обернулось ничуть не лучше, чем накануне: опять ветер дул навстречу, и, прежде чем наступила ночь, он перешел в настоящий шторм, который продолжался, не ослабевая, оба следующих дня. Рано утром 29-го вахтенный офицер увидел несколько небольших смерчей, а вскоре после этого пошел дождь и подул попутный ветер. Вечером мы потеряли из виду «Адвенчер» и больше не видели его в течение всего плавания. Встречный ветер, который подул на следующее утро, окончательно разнес нас в разные стороны, так как «Адвенчер» находился гораздо дальше от берега, чем мы, и, следовательно, буря обрушилась на него с гораздо большей силой.

Нет надобности, да и скучно рассказывать, как еще долго встречный ветер сменялся попутным. Достаточно сказать, что нас швыряло в море девять долгих, тяжких ночей, не давая сомкнуть глаз, и мы почти потеряли всякую надежду когда-нибудь вообще приблизиться к этому побережью. Наконец 1 ноября мы вошли в пролив Кука. Ветер, правда, все время оставался неустойчивым; когда мы уже приближались к мысу Теравити на Северном острове, он опять стал дуть навстречу; однако 2-го нам удалось войти в бухту, которую мы обнаружили как раз восточнее этого мыса. Берег там состоял из одних лишь зловещих, бесплодных гор, очень высоких и безлесных; они выступали в море длинными, острыми скалами, напоминавшими колонны. Сама бухта тянулась далеко вглубь между горами; поэтому мы предположили, что мыс Теравити расположен на острове, отделенном от Эахеино-Мауве [Те-Ики-а-Мауи, или Северный остров].

Эта голая, пустынная местность, однако, была обитаемой; не прошло и получаса с тех пор, как мы бросили якорь, а к нам уже подплыло несколько каноэ. Индейцы были одеты весьма бедно, в старые, ободранные плащи, или так называемые боги-боги. Дым, который постоянно стоит в их низких маленьких хижинах, и грязь, что с юных лет собирается на их [391] коже, придали ей ужасный желто-коричневый цвет, так что трудно было даже сказать, какая она на самом деле. Всю зиму, которая как раз была на исходе, они, должно быть, питались одной полупротухшей рыбой, и от этой отвратительной пищи, равно как от прогорклого масла, коим они смазывают себе волосы, так невыносимо воняло, что их можно было почуять издалека. Они принесли на продажу кое-какие рыболовные снасти и сушеные крабьи хвосты, а взамен очень жадно брали наши железные изделия и таитянские материи. Капитан Кук подарил им пару кур, объяснив, что их нужно держать для развода, однако трудно предположить, что эти жалкие дикари способны разводить животных. Как только у них не останется еды, они наверняка не раздумывая употребят наших бедных кур в пищу. Разве что в каком-нибудь из самых северных заливов домашние животные могут рассчитывать на уход, поскольку там жители более цивилизованны, во всяком случае они знакомы с сельским хозяйством и выращивают разные съедобные овощи (См. у Хауксуорта, т. 2, с. 90).

В 3 часа пополудни наступил полный штиль, а вскоре затем поднялся южный ветер, и море стало неспокойным. Тогда мы подняли якорь и покинули бухту. Счастье, что мы там не задержались, ибо в течение нескольких минут разыгрался такой шторм, что корабль с невероятной быстротой понесло вперед. Нам удалось, однако, невредимо пройти мимо опасных скал, которые называются Братья, где бушевал страшный прибой. Наконец к вечеру мы стали на якорь у мыса Коа-Мару в проливе Королевы Шарлотты [пролив Кука].

На другой день пополудни мы благополучно вошли в бухту Шип-Коув [Меретото], откуда отплыли около пяти месяцев назад. Ввиду раннего времени года я не ожидал, что мы найдем тут столько полезной для здоровья свежей растительности, как в первый раз; зато мы надеялись встретиться с «Адвенчером», поскольку капитан Кук собирался пробыть здесь некоторое время. [392]

Едва мы стали на якорь, как к нам явились индейцы, возвращавшиеся с рыбной ловли, и предложили продать нам свой улов. Среди них было несколько наших прежних знакомых. Они явно обрадовались, когда мы назвали их по именам. То, что мы так хорошо их помнили, вероятно, заставляло их думать, что мы заботились о их благополучии. Погода была прекрасная, а для этого времени года ее даже можно было назвать теплой; тем не менее новозеландцы были в зимних одеждах. Мы расспросили их о других наших знакомых и получили разные известия. В частности, они рассказали нам, что Губая, один из их старых вождей, устроил охоту на двух коз, которых мы оставили в лесу близ бухты Грас-Коув, и, убив, съел их. Это известие было в высшей степени неприятным, ибо не оставляло никакой надежды когда-нибудь заселить эту страну четвероногими животными.

После полудня мы посетили посадки, которые оставили на берегу Шип-Коув, на скале Хиппа и на Моту-Аро. Репа и почти все коренья проросли, капуста и желтая морковь были вполне хороши, петрушка и чеснок не хуже, зато горох и бобы, видимо, пострадали от крыс, и от них не осталось следа. Картофель тоже почти весь исчез, похоже, его выкопали сами туземцы. Хорошее состояние огородных растений доказывало, что зима в этой части Новой Зеландии должна быть очень мягкой, ведь все упомянутые растения у нас зимы не выдерживают; значит, сильных морозов здесь не бывает. Местные растения еще задержались, лиственные деревья и кусты едва начали распускаться, их более светлая зелень очень красиво сочеталась с более темным цветом вечнозеленых деревьев. Лен, из коего туземцы делают пряжу, уже стоял, однако, в цвету, как и множество других ранних растений. Мы собрали, что могли, запаслись большим количеством сельдерея и ложечницы, подстрелили несколько водяных курочек и вечером вернулись с этой добычей на корабль. Все новые для естествознания находки были тотчас зарисованы и описаны, прежде всего лен (Phormium tenax), ибо это растение может быть использовано в хозяйстве и [393] потому заслуживает более внимательного изучения. А так как мы прежде всего заботились о пользе ближнего, то по желанию графа Сандвича охотно предоставили свои рисунки этого растения для гравировки.

На другое утро к нам явилось больше индейцев и в более многочисленных каноэ, чем накануне. Среди них был и вождь Теирату, которого мы уже знали; это он во время нашего прошлого приезда приветствовал нас длинной речью. Теперь он был одет довольно плохо и выглядел, если можно так выразиться, en deshabille (En deshabille – (франц.) небрежно, по-домашнему одет). Вместо опушенной собачьей шкурой клетчатой циновки, которую он носил прежде, на нем была совсем обыденная одежда, а волосы, непричесанные и неумащенные, просто завязаны в косичку. Казалось, сей оратор и вождь опустился до уровня простого рыбака. Мы даже не сразу узнали его в этом наряде, но, узнав, оказали ему все подобающие почести. Его пригласили в каюту и преподнесли гвозди. Железные изделия и таитянская материя, которую мы везли с собой, показались ему такими ценными, что он и его спутники решили разбить поблизости лагерь, чтобы сподручнее было вести торг, а может, чтобы иметь возможность раздобыть кое-что другим путем.

Корабль стоял близко от берега, неподалеку от места, где мы собирались наполнять водой бочки. С этой целью там были установлены одна палатка для водоносов, другая для дровосеков, а также обсерватория для астрономов. До полудня и после полудня мы совершили небольшие прогулки. Приходилось все время пробираться через лабиринт лиан, переползавших с дерева на дерево. Обычно вместе с нами на берег выходил Махеине [О-Хедиди]; он бродил по этим непроходимым лесам, дивясь разнообразию птиц, их чудесному пению и роскошному оперению. В одном из наших огородов, где цвели редиска и репа, было особенно много маленьких птиц, которые сосали нектар с цветов и часто отрывали их от стеблей. Мы убили нескольких, и Махеине, который за [394] всю свою жизнь не держал в руках ружья, подстрелил одну птицу с первого выстрела. К числу преимуществ полуцивилизованных народов относится и то, что чувства их острее наших, притуплённых и испорченных множеством обстоятельств, прежде всего нашим так называемым утонченным образом жизни. Махеине служит тому примером. На Таити нам нередко показывали маленьких птиц в густолиственных деревьях, а уток или водяных курочек – в самом густом тростнике, где никто из нас ничего не мог увидеть.

Приятная теплая погода так благоприятствовала нашим зоологическим исследованиям, что с первой же вылазки мы принесли на борт массу птиц. На другое утро, прежде чем мы собрались опять на берег, от наших людей, устроивших там лагерь, поступила жалоба, что ночью индейцы украли из палаток водоносов плащ и мешок с бельем. Бухта, где остановились дикари, была отделена от места, где мы брали воду, лишь небольшим холмом. Поэтому капитан без промедления отправился к ним и сказал о краже их предводителю Теирату. Тот сразу послал за украденными вещами и без возражений вернул их, заверив, однако, что сам ничего об этом не знал и тем более не имел к этому никакого отношения. Наши люди удовольствовались таким объяснением; индейцы им были нужны, и они не хотели портить с ними отношений. Дело в том, что за небольшие куски таитянской материи туземцы ежедневно снабжали нас свежей рыбой, которую сами мы не могли бы наловить так легко и в таком количестве.

В тот раз удалось обнаружить также одну из свиней, оставленных капитаном Фюрно в бухте Каннибал-Коув. Когда Теирату спросили, где две другие, он показал на разные места, дав понять, что их растащили. Разделив между собой животных как добычу, эти грубые люди воспрепятствовали тем самым их дальнейшему размножению. Заботясь только о сегодняшнем дне, удовлетворяя лишь самые насущные потребности, они пренебрегали средством, которое могло бы дать им постоянное пропитание и сделать их более счастливыми! [395]

6-го после полудня из разных мест залива прибыло много других индейцев с рыбой, одеждой, оружием и т. п. Все это они обменивали на таитянские материи. Вечером они расположились против корабля в бухте, вытащили на берег свои каноэ, соорудили хижины, развели костер и приготовили себе на ужин рыбу. На другое утро все они отбыли, даже те, кто был в Шип-Коув. Мы не могли понять, почему они так внезапно сорвались с места. Но вскоре выяснилось, что они утащили у водоносов шесть небольших бочек, вероятно ради железных обручей. Им, конечно, незачем было прибегать к воровству; ведь если бы они снабжали нас рыбой еще один-единственный день, все получили бы раза в три-четыре больше полезных изделий из железа. Однако читатель уже не раз имел возможность заметить, что задумываться над чем-либо было не в обычае у этих новозеландцев; они всегда предпочитали то, что наверняка шло в руки. Бочки были не такой уж большой утратой; куда чувствительнее для нас был их уход, ибо теперь нам приходилось ловить рыбу самим, а мы не знали ее повадок так хорошо, как туземцы, да и людей для этого не хватало. Матросы по горло были заняты починкой, конопачением корабля, установкой нового такелажа; словом, они приводили судно в порядок, делая все, что требовалось для трудного плавания к Южному полюсу. Часть их оставалась на берегу, чтобы наполнять водой бочки, рубить дрова и перебирать корабельные сухари, которые были в весьма плачевном состоянии. Дело в том, что при отбытии из Англии их поместили в новые, как говорят, зеленые, бочки, в результате чего они отсырели и заплесневели, а частью совсем сгнили. Чтобы порча не зашла дальше, весь хлеб вынесли на берег; съедобное было тщательно отделено от несъедобного, заново просушено и прокалено в печи.

Погода все это время по большей части оставалась такой же бурной и неустойчивой, как и в пору, когда мы приближались к здешним берегам. Редко выдавался день без шквалистого ветра и ливней; с гор неслись разбушевавшиеся потоки, нередко мешая нашим людям работать; было холодно и [396] хмуро. Растения поэтому развивались медленно, а птицы встречались лишь в долинах, где у них была защита от холодного южного ветра. Видимо, такая погода господствует здесь всю зиму и значительную часть лета, причем зимой тут ненамного холоднее, а летом ненамного теплее. Вообще мне представляется, что на островах, удаленных от больших материков, во всяком случае от холодных земель, постоянно держится довольно ровная температура воздуха. Причиной тому главным образом море. Из наблюдений за погодой, проводившихся в Порт-Этмонте на Фолклендских островах (См. Dalrymple's Collection. Наблюдения за погодой начались в феврале 1766-го и окончились в январе 1767 года), известно, что самые крайние показатели жары и холода за целый год различаются там не более чем на 30° по Фаренгейту. Эта гавань расположена под 51°25' южной широты, а бухта Шип-Коув в проливе Королевы Шарлотты – всего лишь под 40°5' южной широты. Хотя при такой существенной разнице в широте климат в Новой Зеландии должен бы быть мягче, чем на Фолклендских островах, на самом деле это не так, и если моя гипотеза о температуре воздуха на островах верна, то это относится ко всем широтам. Разница между климатом Новой Зеландии и Фолклендских островов не должна быть особенно велика еще и потому, что в Новой Зеландии очень высокие горы и часть их круглый год покрыта снегом, что, как известно, охлаждает воздух. Так что меня не удивило бы, если бы здесь было столь же холодно, как на Фолклендских островах, которые, хотя и расположены на 10° ближе к полюсу, имеют гораздо более ровный и низменный рельеф.

Суровая погода не помешала, однако, туземцам плавать по этому обширному проливу. 9-го, через три дня после того, как они покинули нас, к нам опять приблизилась группа из трех каноэ. Корма одного из них была искусно украшена выпуклой и сквозной резьбой. Они продали нам кое-какие диковинки, а затем расположились на берегу против корабля. [397] На другой день к ним присоединились еще два каноэ; в них находился наш друг Товаханга со своей семьей. На правах старого знакомого он не преминул навестить нас и привел с собой на борт сына Коаа и дочь Копарри. Мы купили у него несколько зеленых нефритов, отшлифованных в виде топоров и долот, а затем провели в каюту к капитану Куку, где он получил в подарок разные вещи, а его сын – рубаху. Когда на мальчика надели новый наряд, он был просто вне себя от радости и не мог усидеть в каюте. Ему хотелось скорее показаться своим землякам на палубе. Мы решили не мучить его и отпустили делать, что хочет.

Увы, это небольшое тщеславие обошлось ему дорого. На палубе облюбовал себе место один старый козел – к большому неудовольствию новозеландцев, которые боялись его. Должно быть, козла разозлила потешная фигура бедняги Коаа; в своей длинной рубашке, тот все еще не мог опомниться и напоказ слонялся туда-сюда, чрезвычайно довольный собой. Разъярясь, козел загородил ему дорогу, встал на задние ноги, примерился и изо всей силы боднул бедного малого, повалив его наземь. Онемев от ужаса, а может, боясь повредить свой новый наряд, Коаа не решался даже вскочить на ноги, чтобы убежать; он только заорал благим матом. Это еще больше разозлило его бородатого неприятеля, и он еще раз так наподдал ему, что наш рыцарь печального образа замолк бы навеки, не подоспей на помощь наши матросы. Мальчику помогли подняться на ноги, однако его рубаха, лицо и руки были испачканы. В таком жалком виде он с плачем вернулся в каюту, наказанный за свое тщеславие, и пожаловался отцу на свою беду. Однако тот не только не проявил сочувствие к бедному проказнику, но, напротив, рассердился и в наказание за глупость надавал ему еще несколько изрядных тумаков. Мы их разняли и восстановили мир. Рубашку очистили, а самого малого так умыли, как он, наверное, не бывал еще умыт за всю свою жизнь. Наконец, все было в порядке, однако отец во избежание новой беды тщательно свернул рубашку, снял свою собственную одежду, [398] связал то и другое в узел и уложил в него все подарки, которые мы дали ему и сыну.

Этот и следующий дни были дождливыми. Туземцы продолжали продавать нам диковинки и рыбу. 12-го утром прояснело, и я вместе с доктором Спаррманом и своим отцом отправился в бухту Индиан-Коув. Не встретив ни одного туземца, мы пошли вверх по тропинке, и она через лес повела нас по довольно высокому и крутому склону горы, разделяющей бухты Индиан-Коув и Шэг-Коув. Видимо, эта тропинка была проложена сюда лишь ради папоротника, который в изобилии растет на вершине и корни которого употребляются новозеландцами в пищу. Внизу, где тропа поднималась особенно круто, были сделаны настоящие ступени, выложенные сланцем; дальше нам пришлось прокладывать себе путь через переплетение лиан. Южный склон от подножия до вершины порос лесом, другие склоны были покрыты лесом только до половины, а дальше до самой вершины росли кустарник и папоротник, хотя с корабля вся верхняя часть казалась голой и пустынной. На этой высоте здесь можно было встретить растения, которые в бухте Даски росли лишь в долинах и на побережье; отсюда можно заключить, насколько там более суровый климат. Вся гора до самой вершины была сложена из глинистой породы, которая здесь встречается повсюду; затвердевая, она превращается с помощью дождя и ветра в сланцевые пластины. Эта порода мягкая, сероватая, иногда окрашенная частицами железа в желто-красный цвет.

С вершины открывался широкий красивый вид. У наших ног лежала восточная бухта, похожая на маленький рыбный садок; виден был даже мыс Теравити по ту сторону пролива. К югу простиралась местность суровая и дикая; всюду, куда достигал взор, видны были только покрытые снегом горы. Чтобы оставить свидетельство своего здесь пребывания, мы развели костер и сожгли часть кустарника.

На другое утро мы отправились к острову Лонг-Айленд, где было много новых для нас растений и птиц. С востока [399] доносились крики буревестников, устроивших гнезда в подземных пещерах; звук этот напоминал то ли кваканье лягушек, то ли куриное кудахтанье. Вероятно, это были так называемые ныряющие буревестники. Похоже, что все буревестники гнездятся под землей, во всяком случае в бухте Даски мы встречали в таких подземных пещерах голубых и серебристых буревестников.

С 13-го стояла мягкая, хорошая погода. Индейцы, устроившие свои хижины напротив корабля, в изобилии снабжали нас рыбой, а наши моряки продолжали любезничать со здешними женщинами, хотя лишь у единственной из них были сносные и мало-мальски приятные черты лица. Родители этой девушки по-настоящему отдали ее в жены одному из наших юных спутников, который снискал здесь всеобщую любовь. Дело в том, что он особенно много общался с местными жителями и при всякой возможности проявлял расположение к ним. Дикари не оставили это без внимания. Тогири, так звали девушку, была верна и предана своему мужу, словно он был новозеландцем. Она отвергала притязания других моряков, говоря, что замужем (тирра-тане). Но как ни нравилась она англичанину, на борт он ее с собой никогда не брал. И то сказать, для многочисленного общества, ползавшего по ее одежде и волосам, там было бы тесновато. Так что он навещал ее лишь днем, на берегу, а в подарок обычно приносил ей выброшенные гнилые сухари, которые она и ее земляки всегда съедали с превеликим удовольствием, словно лакомство.

Наш спутник индеец Махеине с Бораборы так привык у себя на родине слушаться зова природы, что не задумываясь подчинялся ему и в Новой Зеландии. Он, разумеется, видел, что здешние женщины ни красотой, ни воспитанием не могли равняться с женщинами его родины, однако сила инстинкта заставила умолкнуть его щепетильность. Стоит ли сему удивляться, если и цивилизованные европейцы поступали ничуть не лучше? Тем более безупречным можно назвать его поведение и отношение к новозеландцам. Махеине [400] хорошо видел, что им приходится гораздо хуже, чем жителям тропических островов, и всегда от души об этом печалился. Серьезность своих чувств он при всякой возможности доказывал делом. Например, раздал туземцам, которые пришли к нам на мыс Блек-Кейп, свой запас ямса, а когда капитан отправлялся в путь, чтобы посеять или посадить что-нибудь, всегда вызывался помогать ему. Хотя он недостаточно понимал здешний язык, чтобы разговаривать с туземцами так же бегло, как, по рассказам, Тупайя, все же вскоре научился понимать их лучше, чем кто-либо другой на корабле. Конечно, тут ему помогло сходство с родным языком. Пробыв некоторое время на тропических островах, мы сами гораздо лучше стали понимать новозеландский диалект, имевший очень много общего с языком островов Дружбы [Тонга], откуда мы только что прибыли. Эти мелочи достойны упоминания потому, что могут прояснить вопрос, откуда пришло население Новой Зеландии, расположенной так далеко к югу.

До вечера 14-го погода оставалась хорошей, и капитан с моим отцом решили отправиться к обсерватории на берегу, чтобы наблюдать выход из тени спутника Юпитера. По результатам многих измерений, произведенных в разное время нашим точным и неутомимым астрономом господином Уолсом, пролив Королевы Шарлотты расположен под 174°25' восточной долготы от Гринвича.

На другое утро мы сопровождали капитана в Ист-Бей, где в разных местах жило несколько индейских семей. Все они приняли нас весьма дружелюбно, подарили нам рыбу – лучшее, что могли предложить, и продали нам в обмен на железные изделия и таитянскую материю, несколько больших рыболовных сетей, подобные которым уже были описаны нашими предшественниками. Затем мы поднялись на гору в глубине бухты, где капитан Кук побывал и во время своего первого плавания (См. у Хауксуорта, т. 3, с. 210); с ее вершины мы хотели осмотреть море в надежде увидеть «Адвенчер». Но когда мы поднялись туда, [401] над водой стоял такой туман, что видно было едва ли больше, чем на две-три мили.

Поставленный здесь когда-то капитаном Куком монумент в виде кучи набросанных камней, под которой были погребены монеты, пули и тому подобные вещи, лежал теперь совершенно разрушенный. Вероятно, дикари надеялись найти здесь клад европейских товаров. У подножия горы нам встретилось несколько индейцев. Мы приобрели у них оружие, домашнюю утварь и одежду. Примечательно, что именно на этом месте капитану когда-то уже встретились люди.

После полудня мы пытались рыбачить только что купленными сетями. Попытка оказалась довольно удачной. Эти сети были сделаны из листьев льна, о котором я уже не раз упоминал, расщепленных или разорванных, а затем засушенных и отбитых. Лен при этом получается необычайно крепкий, и, как ни малосведущи новозеландцы в его обработке, он глянцевит и очень мягок. Мы потом в Англии переработали и выделали должным образом некоторое количество такого льна, и он получился глянцевитым, как шелк. Растет он на любой почве, не требует, по существу, никакой обработки и ухода и, будучи растением многолетним, переносит зиму, так что каждый год его можно срезать до самых корней.

Почти все утро 17-го мы занимались тем, что рубили деревья, с которых хотели получить цветы. Но все труды оказались напрасными, ибо, когда мы срубали ствол, дерево отнюдь не падало, а продолжало держаться на весу, удерживаемое тысячью лиан, которые оплетали его сверху донизу; верхушкой же оно опиралось на другие деревья.

Три следующих дня шел такой сильный дождь, что мы вынуждены были оставаться на борту; за все это время мы не видели также ни одного дикаря.

Утром 21-го к судну подошли два каноэ с женщинами. Из их объяснений мы поняли, что мужчины выступили в поход против врагов. Они казались очень этим озабочены. Судя по их знакам, враги обитали где-то в бухте Адмиралти. [402]

22-го было тепло и ясно. Мы отправились с капитаном в Уэст-Бей, чтобы там в самом глухом и удаленном уголке леса оставить двух свиней с кабаном, а также трех петухов и двух кур. Местность здесь болотистая, жители сюда, похоже, не заглядывали, поэтому мы надеялись, что животные смогут беспрепятственно размножаться, тем паче что мы все проделали незаметно. Лишь у входа в залив нам встретилось одно-единственное каноэ с индейцами, но они наверняка не догадались, зачем мы направляемся сюда. Так что, если удастся заселить Южный остров Новой Зеландии свиньями и курами, то лишь благодаря предусмотрительности, с какой сии немногочисленные домашние животные были так тщательно здесь спрятаны.

Когда мы вернулись на корабль, с севера пришли семь или восемь каноэ. Некоторые из них, не обращая никакого внимания на нас, направились прямо в бухту Индиан-Коув. Другие подошли к нашему борту. Они привезли на продажу много одежды и оружия. Эти индейцы были украшены наряднее тех, кого мы до сих пор видели в проливе Королевы Шарлотты. Они очень красиво подвязывали волосы, а щеки раскрашивали красной краской. Увы, все это лишь подтверждало известие, полученное нами накануне от женщин, о том, что дикари обычно наряжаются в лучшие свои одежды, когда выступают против врага. Боюсь, мы сами были повинны в новой вспышке пагубных раздоров. Нашим людям было мало каменных топоров, патту-патту 4, боевых палиц, одежды, зеленых камней, рыболовных снастей и т. п., которые они во множестве приобретали у знакомых индейцев; они требовали от них все больше и, показывая целые свертки таитянских материй, соблазняли бедняг приносить им еще оружие и домашнюю утварь. Вероятно, такие искушения подействовали на новозеландцев, и они попробовали раздобыть недостающее самым простым и быстрым путем, а именно ограбив соседей. Большой запас оружия, одежды и украшений, которые они привезли для обмена, заставлял [403] думать, что сие им удалось и вряд ли дело обошлось без кровопролития.

Утром мы увидели, как дикари у источника завтракают только что приготовленными кореньями. Господин Уайтхауз, один из старших унтер-офицеров, принес немного этого блюда на корабль, и оно оказалось на вкус едва ли не лучше нашей репы. Тогда мой отец отправился на берег, купил у индейцев несколько таких кореньев и уговорил двух индейцев показать ему и господину Уайтхаузу растение с этим корнем в лесу. Вполне полагаясь на своих двух проводников, они пошли с ними совершенно без оружия. Вскоре индейцы показали им разновидность папоротника, которая здесь называется мамагу и сказали, что съедобный корень берется от него. Они объяснили им также различие между мамагу и понга, совершенно другим деревом, очень на него похожим, но с несъедобным корнем. Оба относятся к семейству папоротниковых. У мамагу внутренняя часть, или сердцевина, ствола представляет собой мягкую, рыхлую массу, которая при надрезе выделяет красноватый клейкий сок, очень похожий на сок саго. В сущности, и настоящее саговое дерево есть не что иное, как разновидность папоротников 5. Не следует, однако, путать съедобный корень мамагу с корнем обычного папоротника (Acrostichum furcatam Linn.), который новозеландцы постоянно употребляют в пищу; тот невкусен, непитателен и напоминает древесину. Туземцы некоторое время пекут его над огнем, затем отбивают или разминают между двумя камнями или кусками дерева, чтобы выдавить из размятой массы немного соку. Оставшиеся сухие волокна выбрасываются. Корни мамагу гораздо съедобнее; к сожалению, они не так часто встречаются, чтобы служить повседневной пищей.

На обратном пути из леса мой отец имел случай убедиться, сколь грубы нравы этих дикарей. Мальчик лет шести-семи потребовал у матери кусок жареного пингвиньего мяса, который она держала в руках. Когда она не сразу исполнила его желание, он схватил большой камень и бросил в нее. Она подбежала к нему, чтобы наказать за такую невоспитанность, [404] но тут к ней подскочил мужчина, швырнул ее наземь и стал немилосердно избивать. Наши люди, жившие в лагере у источника, рассказывали моему отцу, что не раз бывали свидетелями подобной жестокости; они также видели, как даже дети поднимали руку на своих несчастных матерей и избивали их в присутствии отца, который следил будто только за тем, не станет ли она защищаться или сопротивляться. Впрочем, почти все дикие народы, признающие лишь право сильного, обычно относятся к женщинам как к рабыням, которые изготовляют для мужчин одежду, строят хижины, варят и подают еду, а в ответ за свою услужливость получают только побои. Но в Новой Зеландии эта тирания, кажется, зашла особенно далеко. Мужчины с детства там приучаются самым настоящим образом презирать своих матерей, что противно всем принципам нравственности.

Не буду, однако, распространяться об этом варварстве, дабы довести до конца рассказ о событиях этого дня, давших нам немало пищи для размышления о новозеландских порядках. После полудня капитан вместе с господином Уолсом и моим отцом решили переправиться в Моту-Аро, чтобы осмотреть огород и набрать растений для корабля. Несколько лейтенантов тем временем отправились в бухту Индиан-Коув для торговли с туземцами. Первое, что бросилось им там в глаза, были человеческие внутренности, сваленные в кучу у самой воды. Едва они пришли в себя от этого зрелища, как индейцы показали им различные части самого тела и объяснили с помощью знаков и слов, что остальное они съели. Среди этих оставшихся частей была голова; насколько можно было судить по ней, убитый был юноша лет пятнадцати-шестнадцати. Нижней челюсти не было, а череп над глазом был проломлен, вероятно, с помощью патту-патту. Наши люди спросили новозеландцев, откуда взялось это тело. Те ответили, что они встретились с врагами и нескольких убили, однако сумели унести лишь труп этого юноши. Они также добавили, что и с их стороны погибло несколько человек, и показали при этом на сидевших в стороне вдов, [405] которые громко стенали о погибших и царапали себе лицо острыми камнями.

Таким образом, наши предположения о распрях между индейцами теперь наглядно подтвердились; не было оснований усомниться и в том, что именно мы послужили тому причиной. У нас не осталось также никаких сомнений, что новозеландцев можно считать самыми настоящими людоедами. Господин Пикерсгилл пожелал купить голову, чтобы взять ее с собой в Англию в память об этом путешествии. Он предложил за нее гвоздь и за эту цену легко ее приобрел (Эта голова сейчас находится в Лондоне, в анатомическом кабинете господина Дж. Хантера 6).

Вернувшись на корабль, он выставил ее для обозрения наверху, на перилах палубы. Пока мы стояли вокруг и разглядывали ее, несколько новозеландцев подошли к нам от источника. Увидев голову, они знаками дали понять, что хотели бы поесть мяса и что оно очень вкусно. Всю голову господин Пикерсгилл отдать не захотел, но предложил отделить кусок щеки. Они, казалось, были этому рады. Он в самом деле отрезал кусок и дал им, но они не стали есть мясо сырым, а сначала решили его тут же, при нас приготовить; немного поджарили над огнем, после чего с большим аппетитом съели.

Вскоре вернулся на борт капитан со своими спутниками. Они тоже пожелали посмотреть на такую необычную вещь, и новозеландцы повторили эксперимент в присутствии всей команды. Зрелище это имело на всех присутствовавших странное и очень разное воздействие. Некоторые при всем отвращении к людоедству, привитом воспитанием, казалось, сами были едва ли не прочь откусить кусочек; им казалось весьма удачной шуткой назвать новозеландские войны охотой за людьми. Другие, напротив, так негодовали на людоедов, что вопреки здравому смыслу готовы были перестрелять всех новозеландцев, словно они имели право распоряжаться жизнью народа, чьи действия не подлежали даже их суду. На некоторых же сие зрелище подействовало как [406] рвотное. Остальные довольствовались тем, что объявили это варварство позором для человеческой природы и сетовали на то, что самое благородное из божьих созданий может так уподобиться зверю!

Наибольшую чувствительность проявил Махеине, юноша с островов Общества. У него, рожденного и воспитанного в стране, жители которой уже порвали с варварством и вступили в общественные отношения 7, эта сцена вызвала крайнее отвращение. Он не выдержал ужасного зрелища и убежал в каюту, дабы отвести душу. Мы нашли его в слезах, кои свидетельствовали о его неподдельном волнении. На наш вопрос он ответил, что плакал о несчастных родителях бедного юноши! Такой образ мыслей делал честь его сердцу, ибо доказывал способность живо и глубоко сочувствовать ближнему. Все это так болезненно ранило его, что прошел не один час, прежде чем он смог успокоиться; и долго еще не мог говорить о случившемся без содрогания.

Философы, изучавшие человечество из своего кабинета, самонадеянно утверждали, что, несмотря на сведения древних и новых авторов, людоедов никогда не существовало. Даже среди наших спутников было несколько человек, которые до сих пор сомневались в этом, не желая верить единодушным свидетельствам столь многих людей. Между тем капитан Кук еще во время своего прошлого плавания с достаточным основанием предположил, что новозеландцы – людоеды. Теперь, когда мы видели все своими глазами, в этом не было ни малейшего сомнения. Взгляды ученых на происхождение этого обычая расходятся, о чем можно судить по работе каноника Паува Ксантена (Pauw zu Xanten) «Recherches philosophiques sur les Americains». Сам он, видимо, полагает, что когда-то люди могли поедать друг друга из-за голода и крайней нужды (Его мысли на эту тему присвоил себе Хауксуорт, не ссылаясь на Паува. См. Хауксуорт, т. 3, с. 279. Sic itur ad astra [так достигают вершин (лат.)] в стране, которая, по словам Вольтера и ложному убеждению немцев, еще и поныне считается родиной оригинальных мыслителей). Однако против этого выдвигаются [407] серьезные возражения, и самое существенное из них: на земле едва ли найдутся уголки, совершенно неспособные обеспечить пропитание своим обитателям; причем как раз те страны, где поныне существует людоедство, меньше всего можно считать самыми бедными. На северном острове Новой Зеландии, протяженность береговой линии которого около 400 морских миль, живут, судя по всему, не более 100 тысяч человек, что для столь обширной земли цифра ничтожная, даже если считать, что заселено лишь побережье, а не внутренние области 8. Но будь их даже гораздо больше, они способны обеспечить себя пищей благодаря изобилию рыбы, а также развитию земледелия в бухте Пленти и других местах; об этом свидетельствуют и путешественники. Правда, до того как они овладели искусством плести сети и сажать картофель (батат), их съестные припасы были более скудными и доставались им с большим трудом 9; но тогда и жителей было, конечно, гораздо меньше. При всем том я отнюдь не отрицаю, что в некоторых случаях человек действительно мог съесть другого от голода, однако примеры тому известны лишь единичные, а отдельные примеры никак не могут служить доказательством обычая людоедства вообще. Они доказывают только, что иногда голод и нужда могут довести человека до крайности. В 1772 году, когда в Германии был неурожай и многие провинции страдали от голода, в Бойненбургской области, на границе Тюрингии, был заключен в тюрьму и, если не ошибаюсь, казнен один пастух, который из-за голода убил молодого парня и съел; потом он в течение нескольких месяцев убил с той же целью еще нескольких человек уже просто потому, что еда пришлась ему по вкусу. При допросе он сказал, что особенно ему нравится мясо молодых людей, и то же можно было заключить по мимике и жестам новозеландцев. Одна старуха из провинции Мато Гроссо в Бразилии призналась тогдашнему португальскому губернатору Пинто, ныне послу Португалии в Лондоне, что она не раз ела человеческое мясо и оно ей очень нравится, особенно мясо маленьких мальчиков, и что она [408] охотно ела бы его и дальше. Но разве не было бы глупостью заключить из этих примеров, что немцы, бразильцы и вообще любая другая нация имеют обычай убивать людей и наслаждаться их мясом? Нет, обычаем этого назвать нельзя. Так что следует искать другие объяснения. Известно, что самые важные события на Земле нередко порождаются ничтожнейшими причинами; так, незначительная свара иногда может перерасти в крайнее ожесточение. Известно также, насколько сильна бывает жажда мести у диких народов; эта сильная страсть зачастую вырождается в безумие, и тогда возможны самые неслыханные жестокости. Кто знает, не пожирали ли первые людоеды головы своих врагов из чистой ярости, чтобы ничего от них не осталось? Если же они вдобавок обнаруживали, что такое мясо здорово и вкусно, то постепенно могли возвести это в обычай и всякий раз съедать убитых. Ибо, хотя есть человеческое мясо и противно нашему воспитанию, само по себе это не является неестественным и наказуемым. Это преследуется лишь потому, что может привести к забвению столь необходимых для общества человеколюбия и сострадания. А поскольку без сих свойств не может существовать никакое человеческое общество, то для всех народов первым шагом к культуре является отказ от людоедства и стремление вызвать отвращение к нему 10. Мы сами отнюдь не каннибалы, но тем не менее не видим ничего неестественного или ужасного в том, что затеваем сражения и сворачиваем шеи тысячам людей просто ради того, чтобы удовлетворить тщеславие князя или каприз его любовницы. И разве не предрассудок испытывать отвращение к мясу убитого, когда мы не стыдимся лишать его жизни? Конечно, можно сказать, что людоедство делает человека жестоким и бесчувственным. Увы, достаточно примеров свидетельствует о том, что представители цивилизованных наций, хотя бы некоторые из наших матросов, не вынося и мысли о поедании человеческого мяса, в то же время способны на варварство, неслыханное даже среди каннибалов! Что такое новозеландец, [409] который, убив на войне своего врага, съедает его, в сравнении с европейцем, который просто для развлечения способен оторвать от материнской груди младенца и хладнокровно бросить своим собакам? (Епископ Лас Касас 11 наблюдал подобные жестокости среди первых испанских завоевателей Америки)

Neque hie lipis mos nee fuit leonibus,
Nunquam nisi in dispar feris.

Horat

(Ни львы, ни волки так не злобствуют,
Враждуя лишь с другим зверьем.

Гораций [Эподы. 7, 11–12. Пер. А. Семенова-Тян-Шанского])

Новозеландцы съедают своих врагов исключительно после того, как убьют их в ярости и пылу сражения. Они не берут пленных, чтобы откармливать их, а потом убивать (См. у Хауксуорта, т. 3, с. 199), тем паче не забирают их родственников для того, чтобы съесть (как это, видимо, было принято у некоторых диких народов в Америке), и уж конечно не едят тех, кто умер естественной смертью. Так что не исключено, что со временем этот обычай у них совершенно исчезнет. Возможно, ввоз домашнего скота ускорит наступление этой счастливой поры, поскольку изобилие, даруемое скотоводством и земледелием, теснее сближает народы и способствует дружбе между ними.

Такой надежде не противоречат и религиозные соображения; насколько можно было заметить, новозеландцы не особенно суеверны, а обычай приносить человеческие жертвы встречается лишь среди очень суеверных народов. Тупайя (Там же, т. 3, с. 62), единственный, кто мог свободно беседовать с новозеландцами, очень скоро выяснил, что они признают некое высшее существо, а это у всех народов Земли можно считать как бы искрой божественного откровения. Насколько он [410] понял, новозеландцы почитают некоторые низшие божества, настолько схожие с таитянскими, что, видимо, систему этого многобожия следует считать очень древней и свидетельствующей о происхождении обоих народов от общих предков. Мы не наблюдали в Новой Зеландии никаких церемоний, имеющих отношение к религии, и мне известны лишь два обстоятельства, которые, возможно, свидетельствуют об отдаленном подобии суеверий. Первое – это то, что птицу Certhia cincinnata, разновидность пищухи, иногда называют этуи, то есть «птица-божество» (Обычное название этой птицы на языке новозеландцев – кого), что, по-видимому, свидетельствует о ее почитании, подобном тому, какое таитяне и другие обитатели островов Общества оказывают цаплям и зимородкам. Но, кажется, это почитание не заходит так далеко, как у них; во всяком случае, мы не заметили, чтобы они заботились о сохранении жизни этих птиц больше, чем каких-либо других. Второе обстоятельство: амулет из зеленого камня [нефрита] величиной примерно с талер и немного напоминающий человеческую фигуру: его носят на груди, повесив на шнуре через шею. Они называют его этиги, что, несомненно, соответствует таитянскому эти (Произносится, собственно, эти-и). На Таити и соседних островах эти означает деревянное изображение человека, предназначенное для поминовения мертвых, но отнюдь не для богослужебных целей. По-видимому, для этого носится и новозеландское тиги; ценится оно во всех отношениях не выше. Правда, за какую-нибудь мелочь местные жители его не отдавали, но за пол-аршина ткани уступали не задумываясь; из всех наших меновых товаров ткань была для них особенно ценной и привлекательной. Кроме этих фигурок они иногда носили на шее нанизанные на шнур человеческие зубы; но это украшение не связано было ни с каким суеверием, а являлось просто свидетельством храбрости, ибо это были зубы убитых в сражении врагов. Ни священнослужителей, ни колдунов у них, насколько мы могли [411] заметить, не было, поэтому не приходится удивляться, что они так мало суеверны. Но если они когда-нибудь достигнут большего благосостояния, не исключено, что среди них найдется достаточно хитрецов, которые ради своей выгоды пожелают выйти за пределы природных религиозных представлений. История являет нам немало примеров, когда религия, самый святой и бесценный дар небес, используется для прикрытия обмана 12.

Наконец корабль был приведен в полную готовность и мог противостоять суровой погоде южных широт. Мы также в достатке обеспечили себя свежим запасом питьевой воды и топливом. Поэтому палатки были возвращены на борт, а утром 24-го сделаны последние приготовления к отплытию. Увидев, что мы покинули наш лагерь на берегу, индейцы тотчас появились там и с жадностью набросились на выкинутые корабельные сухари, которых не хотели есть уже даже наши свиньи. Что могло в них прельстить дикарей, не могу сказать. Во всяком случае, не голод, ведь у них было достаточно свежей рыбы, которой они все дни в изобилии могли обеспечивать не только себя, но и нас. Значит, дело было в особенностях их вкуса либо в потребности разнообразия; эта испорченная еда нравилась им только потому, что была для них в новинку. Вообще они интересовались, видимо, не только сухарями, но и всякими мелочами, которые наши люди потеряли здесь или выбросили. Пока они усердно искали на берегу гвозди, старые тряпки и тому подобные драгоценности, пришли из отдаленных мест залива другие и принесли для продажи оружие и утварь.

После полудня были посланы в шлюпке люди, чтобы закопать под деревом письмо капитану Фюрно, ежели он еще прибудет сюда после нашего отплытия (Этим способом обычно пользуются мореплаватели, когда, находясь на необитаемых или новооткрытых берегах, хотят что-то сообщить тем, кто следует за ними. В бутылку письмо помещают для того, чтобы защитить от влаги, и она потом закапывается в приметном месте, обычно там, где прибывшие наполняют водой свои бочки, под деревом, которое отмечается либо специальной табличкой, либо зарубкой, чтобы вновь прибывший тотчас понял, где надо копать). Мой отец с несколькими офицерами отправились на другой шлюпке в бухту Индиан-Коув, где на земле еще лежали человеческие внутренности. Там же было и каноэ, на котором дикари совершили свою военную экспедицию. В его передней части, украшенной резьбой и пучками коричневых перьев, торчали [412] четырехзубые вилы, на которые было насажено сердце убитого юноши. На сей раз наши люди приобрели партию обработанного льна, или пряжи, и несколько рыболовных крючков с остриями, сделанными, по словам индейцев, из человеческих костей, а именно из трубчатой кости предплечья.

На другое утро в 4 часа была послана шлюпка на Моту-Аро, чтобы привезти из нашего огорода немного капусты. Мой отец отправился с ней, чтобы еще раз обследовать побережье. Его труды оказались не напрасными, и он нашел несколько новых растений. Тем временем мы уже подняли якорь и пошли под парусами, а шлюпку захватили по пути. Но поскольку ветер и течение были встречными, нам пришлось в 7 часов опять бросить якорь между Моту-Аро и Лонг-Айлендом. Там мы провели несколько часов, затем ветер стал более благоприятным и скоро вывел нас в пролив Кука.

Там мы остановились вблизи мыса Теравити и стали время от времени стрелять из пушек, чтобы дать о себе знать «Адвенчеру», если он находился поблизости. Между мысами Теравити и Паллисер мы обнаружили залив, который, видимо, вдавался глубоко в сушу. Его берега были всюду плоские, из чего мы заключили, что в окрестностях имеются обширные равнины, особенно в самой глубине, где почти не видно было горных вершин – так далеко они находились. Если этот залив достаточно глубок для больших кораблей, в чем не приходилось сомневаться, то сие место можно считать весьма удобным для основания колонии, ибо здесь был большой участок пригодной для возделывания земли, лес, а возможно, и судоходная река; кроме того, его расположение [413] делало его удобным для обороны. Судя по всему, эта местность была не слишком обитаема, так что не предвиделось особых столкновений с туземцами. Редко в других местах Новой Зеландии столь счастливо сочетаются все достоинства.

Лен, из которого туземцы делают свои одежды, циновки, веревки и сети, столь глянцевит, эластичен и прочен, что одним этим товаром новая колония могла бы вести значительную торговлю с Индией, где велик спрос на канаты и парусину. Возможно, европейцам, если они когда-нибудь потеряют свои американские колонии, следует подумать о новых поселениях в более отдаленных местах. Только бы не остыл в них дух былых первооткрывателей, только бы они видели в обитателях Южного моря своих собратьев и доказали бы современникам, что можно основать колонию, не запятнав ее кровью невинных народов!

Мы продолжали стрелять из пушек и на другой стороне залива, но все попытки найти нашего спутника оказались тщетными. Никто на сигналы не отозвался, хотя мы слушали внимательно и с надеждой. Нетрудно понять, как нам не хотелось в одиночестве идти навстречу бесчисленным опасностям второго похода на юг.

На другое утро мы достигли выхода из пролива, обогнули мыс Паллисер и пошли к северу от берега, все еще не оставляя надежды встретить где-нибудь «Адвенчер». Убедившись, что нам больше нечего ждать, мы в 6 часов вечера попрощались с Новой Зеландией и взяли курс на зюйд-зюйд-ост.

Во время нашего первого плавания на юг от мыса Доброй Надежды у наших людей проявлялись признаки цинги. В бухте Даски благодаря здоровому питанию, а также употреблению росткового пива мы от этой болезни благополучно избавились. Правда, затем, во время нелегкого зимнего плавания от Новой Зеландии к Таити, у некоторых опять появились ее симптомы, иногда опасные. Однако зелень, которой мы запаслись на Таити, и превосходная свинина, которую мы в таком изобилии имели на островах Общества и Дружбы [414] [Тонга], очень скоро вылечили больных. Сейчас, в проливе Королевы Шарлотты, употребление сельдерея и ложечницы, несомненно, помогло нам избежать неприятных последствий употребления солонины, и, вторично покидая Новую Зеландию, мы чувствовали себя вполне здоровыми.

При всем том у нас – и теперь, возможно, больше, чем когда-либо прежде, – были причины опасаться возобновления цинги, ибо мы уже довольно долго терпели тяготы морской жизни, что, конечно, ослабило наши организмы и нашу способность сопротивляться грядущим трудностям. На сей раз, отправляясь к Южному полюсу, и офицеры, и пассажиры ясно представляли себе эти трудности, о коих прежде не знали. Наш запас живого скота был совершенно ничтожен по сравнению с тем, что мы когда-то увозили с мыса Доброй Надежды; следовательно, почти не оставалось разницы между нашим столом и едой обычных матросов. Матросам было даже лучше, они с юных лет не привыкли ни к какой другой пище, кроме как к корабельной, тогда как офицеры и пассажиры ее и не пробовали.

Добавим к этому, что мы уже не надеялись открыть новые земли, темы для дружеских разговоров были исчерпаны, плавание к югу не сулило уже ничего нового, кроме разнообразных опасностей и страхов, тем более угнетавших, что теперь приходилось плыть без спутников. Да, недолго довелось нам блаженствовать между тропиками, где мы могли питаться всем, что только производили тамошние острова, и наслаждаться разнообразием впечатлений. Теперь впереди надолго не предвиделось ничего, кроме тумана, холодов, поста и скучного однообразия!

Аббат Шапп или, вернее, издатель описания его плавания в Калифорнию Кассини замечает, что вообще лишь разнообразие влечет путешественника и что ради него он устремляется из страны в страну. Вместе с тем сей возвышенный философ заявляет, что «морская жизнь скучна и однообразна лишь для тех, кто не привык смотреть вокруг себя, а взирает на природу равнодушно». Но если бы добрый господин [415] аббат имел несчастье попасть за антарктический круг без сотни-другой живых каплунов при себе, коими он, должно быть, неплохо питался на пути из Кадиса в Вера-Крус, возможно, его философия оказалась бы менее высокопарной. Сие подозрение весьма подтверждается тем, что он не нашел даже в Мексике того разнообразия, какое якобы так часто даровало ему море.

Между тем он пересек обширные необжитые пространства с дикими лесами и девственной природой. Он, правда, признает, что природа Мексики богата и красива, однако за несколько дней ее прелести ему приелись и стали безразличны. И нас еще уверяют, что этот человек был одновременно астрономом, ботаником, зоологом, минералогом, химиком и философом! 13

Мы, со своей стороны, были далеки от возвышенной философии французского аббата, когда покидали Новую Зеландию. Если что-то могло смягчить наш печальный взгляд на будущее, так это надежда, что плавание вокруг Южного полюса в высоких, еще неизведанных широтах по крайней мере продлится не дольше, чем предстоящее лето, и что месяцев через восемь мы возвратимся в Англию. Эта надежда поддерживала дух команды даже в самую плохую погоду. Разумеется, в конце концов оказалось, что она была не более чем сладкой мечтой, и мы могли утешаться лишь тем, что провели в дальнейшем еще несколько месяцев на счастливых теплых островах.


Комментарии

1. Брашпиль – лебедка для выбирания якоря на судне.

2. Гуд, Александр (1758–1798) участвовал в экспедиции в качестве матроса первой статьи. В апреле 1774 года Кук назвал его именем один из Маркизских островов (современное название Фату-Хуку) за то, что он первым заметил этот остров. Дослужился до чина капитана. Погиб в 1798 году в морском сражении с французами, командуя кораблем.

3. Имеется в виду роман известного английского писателя Лоренса Стерна (1713–1768) «Жизнь и убеждения Тристрама Шенди». В главе 11 третьего тома этого романа содержится обширный набор проклятий, которыми разразился один из персонажей, епископ Эрнульф.

4. Патту (правильно пату) – короткая палица, излюбленное оружие маори. Насчитывалось не менее 30 разновидностей пату.

5. О саговой пальме см. прим. 10 к гл. 25.

6. Хантер, Джон (1728–1793) – известный английский врач и анатом, основавший на собственные средства анатомический музей.

7. Форстер, очевидно, понимает под общественными отношениями отношения в «цивилизованном» обществе. Общественные отношения возникли одновременно с появлением человечества, на самых ранних этапах первобытности.

8. Форстер явно преуменьшил размеры Северного острова. Его плошадь – 114,700 квадратных километров. В конце XVIII века здесь обитало не менее 150 000 маори, которые населяли как побережье, так и некоторые внутренние районы острова. Культуру батата и изощренную рыболовческую технику древние переселенцы привезли на Новую Зеландию из тропической Полинезии. Но приспособление к иным природным условиям действительно потребовало значительной перестройки хозяйства и материальной культуры.

9. Предлагаемое Форстером объяснение возникновения обычая людоедства в наши дни представляется достаточно наивным. Науке известны две формы каннибализма – бытовая и религиозно-магическая. Первая, вероятно, практиковалась на ранних стадиях первобытнообщинного строя, а позднее сохранилась лишь как исключительное, вызванное голодовками явление. Вторая форма, встречавшаяся в прошлом у многих племен и народов, выражалась в поедании различных частей тела убитых врагов и военнопленных (иногда умерших сородичей). Этот обычай был основан на убеждении, что сила и другие свойства убитого переходят к поедающему.

11. Лас Касас, Бартоломе де (1474–1566) – испанский гуманист, историк и публицист. Активно выступал в защиту американских индейцев, обличая жестокости испанских конкистадоров. Автор ценных трудов по истории и этнографии Центральной и Южной Америки.

12. Форстеру не удалось собрать сколько-нибудь достоверных сведений о религиозных представлениях маори. Их религия в своих основных чертах была сходной с таитянской (см. прим. 21 к гл. 8). Вопреки предположениям Форстера, у маори имелись жрецы, практиковались человеческие жертвоприношения.

13. Шапп д'Отрош, Жан (1722–1769) – аббат, французский астроном. В 1761 году отправился в Россию для наблюдения в Тобольске за прохождением Венеры через диск Солнца. В 1769 году предпринял с той же целью путешествие в Калифорнию и там умер. Форстер ссылается на книгу: J. Сhарре d'Auteroch. Voyage en Californie pour l'observation du passage de Venus sur le disque du soleil. P., 1772, p. 13, 22.

Текст воспроизведен по изданию: Георг Форстер. Путешествие вокруг света. М. Дрофа. 2008

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.