Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЛИСЯНСКИЙ Ю. Ф.

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА НА КОРАБЛЕ "НЕВА"

В 1803-1806 ГОДАХ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОПИСАНИЕ ОСТРОВА КАДЬЯКА

Климат на острове Кадьяке.— Растения.— Звери и птицы.— Число жителей.— Их бараборы, или дома.— Обычаи.— Одежда.— Пища.— Брачные обряды.— Обряды при погребении.— Рыбная и птичья ловля и охота.— Орудия для охоты и ловли.— Строение байдарок.— Управление на Кадьяке.

Кадьяк — один из самых больших островов, принадлежащих России в пятой части света 140. Он довольно горист и окружён глубокими заливами, в которые впадает множество речек. На их берегах можно устраивать селения, другие же места покрыты скалами и почти вечным снегом. Этот остров состоит из сланца, лежащего наклонными слоями, и плотного серого камня. По словам жителей и по собственному опыту нашел, что климат острова не очень приятен. Воздух редко бывает чист, даже летом случается мало таких дней, которые можно бы было назвать тёплыми. Погода совершенно зависит от ветров. Когда они дуют с севера, запада или юга, то и погода стоит ясная. В противном же случае сырость, дождь и туман следуют непрерывно друг за другом. Здешние зимы походят на нашу ненастную осень, но прошедшая зима, которую мы провели на Кадьяке, была исключением из этого общего положения. Довольно глубокий снег лежал с 22 декабря по 15 марта, и термометр Фаренгейта опускался иногда до нуля (17,7° С. (Прим. ред.)). Я нарочно мерял толщину льда на прудах, которая в марте оказалась равной 18 дюймам [0,45 м].

Тополь, ольха и берёза растут на Кадьяке в небольшом количестве, а ель попадается только около северного мыса и гавани Св. Павла. До прибытия русских в эту страну, кроме сараны 141, кутагарныка 142, [177] петрушки, лука, горчицы 143 и огуречной травы 144, никаких других растений не было. Теперь же разводят там картофель, репу, редьку, салат, чеснок и капусту. Впрочем, последние растения еще не вошли в общее употребление. Для их разведения требуется большой труд и преодоление многих препятствий, происходящих от климата. Влажный воздух и частые дожди много препятствуют хлебопашеству. Однако же в прошлом году Компанией здесь было посеяно немного ячменя, который местами весьма хорошо родился и совершенно доспел. Поэтому можно судить, что яровой хлеб на этом острове может расти с успехом.

Среди животных число природных обитателей острова не слишком велико. Они состоят из медведей, разных родов лисиц, горностаев, собак и мышей. Со времён же Шелехова на острове разведён рогатый скот, козы, свиньи и кошки. Я также имел удовольствие во время моего пребывания к вышеуказанным родам домашних животных прибавить английскую овцу и русского барана, от которых уже произошло потомство. Напротив того, там водится великое множество птиц, как-то; орлы, куропатки, кулики, разных родов журавли, топорки, ипатки 145, гагары, урилы 146, ары 147, речные и морские утки, вороны и сороки. Сперва не было там кур, но русские развели и их в большом количестве. Уток здесь множество разных родов. Некоторые из них отлетают весною, когда являются гуси и лебеди, которые местами остаются на целое лето. Сверх того, находятся ещё три сорта небольших птичек, из которых тёмносерые называются ненастными потому, что они своим пением предвещают скорую непогоду.

Кадьяк изобилует также белой и красной рыбой. К первому роду принадлежат палтус, треска, калага 148, бык 149, терпуг 150, камбала, гольцы 151, окуни, вахня 152, сельди и уйки 153, а ко второму: чевыча 154, сёмга, кижучь 155, хайко 156, красная горбуша и красные гольцы. Речки с мая по октябрь наполнены красной рыбой, так что её в короткое время можно наловить руками несколько сотен. Иногда случается, что она стоит кучами от самого дна до поверхности воды, как будто бы в чану, и тогда дикие звери, а особенно медведи, питаются одними только их головами. Они заходят в воду и ловят рыбу лапами с удивительным проворством. Но всего забавнее видеть, когда эти животные, оторвав только мозговую часть головы, бросают остатки на берег. Близ кадьякских берегов водятся во множестве киты, касатки, нерпы 157 и сивучи. Несколько лет назад попадались поблизости морские бобры, но теперь они отошли довольно далеко в море, а серые котики 158 и совсем перевелись (Компания промышляет котиков на островах Св. Георгия и Са. Павла. Сперва эти животные водились там в большом количестве, но теперь несколько поубавились. Однако при хороших порядках недостатка в них быть никогда не может. Бывало такое время, что каждый промышленник убивал по 2 000 котиков в год. Очень жаль, что на обоих этих островах нет хорошей гавани и суда принуждены бывают стоять на якорях в открытом море на плохом грунте. При крепком же морском ветре им непременно надо сниматься с якоря и лавировать. Говорят, что поверхность первого из островов очень высокая, а второго — низменная. Оба они имеют недостаток а пресной воде, птицей же изобилуют, а особенно так называемой ара, яйцами которой промышленники питаются всё лето. Детей она выводит на утёсах). Кроме этого, весной повсюду ловятся круглые раки 159; [178] они имеют вид расплющенного паука, и с моря в губы идут всегда, сцепившись попарно.

Число жителей острова, относительно его величины, весьма невелико, так как, по моим изысканиям, их не более 4 000 человек.

Старики уверяют, что перед приходом русских на остров число жителей было вдвое больше. Следовательно, и тогда считалось их не свыше десяти тысяч душ. Шелехов в своём путешествии упоминает, что он на Кадьяке покорил русскому скипетру до 50 000 человек. Но это показание так же верно, как и то, будто бы на камне, находящемся против острова Салтхидака, он разбил 3 000 и взял в плен более 1 000 человек. На самом же деле, как я упомянул выше, там находилось не более 4 000, считая в том числе женщин и детей. [179]

Кадьякцы среднего роста, широколицые и широкоплечие. Цвет кожи имеют красновато-смуглый, а глаза, брови и волосы чёрные, последние жёсткие, длинные и без всякой курчавости. Мужчины обыкновенно свои волосы или подстригают или распускают по плечам, а женщины, подрезав их около лба, вяжут назади в пучок. Одежду здешних жителей составляют парки и камлейки; первые шьются из шкур морских птиц или звериных кож, а последние из сивучьих, нерпичьих и медвежьих кишок или китовых перепонок. В прежние времена зажиточные островитяне украшали себя бобрами, выдрами и лисицами. Но теперь всё это отдаётся Компании за табак и прочие европейские безделицы. Мужчины опоясывают себя повязкой с лоскутом спереди, которым прикрывается то, чего не позволяет обнаруживать стыдливость. Женщины носят нерпичий пояс шириной в три или четыре пальца. Головы они покрывают шапками из птичьих шкур или плетёными шляпами, выкрашенными сверху очень искусно и имеющими вид отреза плоского конуса. Ходят почти всегда босые, исключая весьма холодного времени, когда они надевают род сапог, сшитых из нерпичьей или другой кожи.

Кадьякцы весьма пристрастны к нарядам. Уши искалывают вокруг и убирают их бисером разных цветов. Женщины же унизывают им руки, ноги и шею. В прежние времена все они сквозь нижнюю часть носового хряща продевали кости или другие какие-либо вещи. Мужчины вкладывали камни или длинные кости в прорез под нижней губой, длиной около полдюйма, женщины же навешивали коральки 160 или бисер сквозь проколотые там дырочки, в которые обыкновенно вставляли ряд небольших косточек, наподобие зубов. Нежный пол здесь так же привязан к щегольству и украшениям, как и в Европе. В старину они делали «тату», или узоры на подбородке, грудях, спине и на прочих местах, но такой обычай уже выходит из употребления. Самой дорогой вещью они считают янтарь. Он для кадьякца гораздо драгоценнее, нежели для европейца бриллиант, и его носят в ушах вместо серёг. Я подарил небольшой кусок янтаря тайонскому сыну, который едва не сошёл с ума от радости. Взяв эту драгоценность в руки, он вне себя кричал «Теперь Савва (так его назвали при крещении) богат. Все знали Савву по храбрости и проворству, но ныне узнают его по янтарю». Мне после рассказывали, что он ездил в разные места острова нарочно, чтобы показать мой подарок.

Пища здешних жителей состоит из рыбы и всякого рода морских животных: сивучей, нерпы, ракушек и морских репок 161. Но китовый жир предпочитается всему. Как он, так и головы красной рыбы всегда употребляются сырые. Прочее же варится в глиняных горшках или жарится на палочках, воткнутых в землю подле огня. Во время голода, который на острове нередко случается зимой, а весной бывает почти [180] всегда, обычным прибежищем жителей служат отмели, или лайды. Селение, у которого находится такое изобильное место, почитается у них самым лучшим.

Кадьякцы, до прибытия к ним русских, не имели никакой установленной веры, а признавали доброе и злое существа. Из них последнему, боясь его, приносили жертвы, говоря, что первое и без того никому никакого зла не наносит. Теперь они почти все почитаются христианами. Но вся вера их состоит только в том, что они имеют по одной жене и крестятся, входя в дом россиянина. В остальном не имеют никакого понятия о наших догматах, а переходят в веру единственно из корысти, т. е. чтобы получить крест или другой какой-либо подарок. Я знал многих, которые трижды крестились, получая за то каждый раз рубаху или платок.

О первом заселении острова никто из них ничего основательного сказать не может, а каждый старик сплетает особую сказку по своему вкусу. Тайон Калпак, который почитается на острове умным человеком, рассказывал мне следующее: «К северу от Аляски жил тайон, дочь которого влюбилась в кобеля и с ним прижила пятерых детей. Из них двое были женского, а трое мужского рода. Отец, рассердясь на свою дочь и улучив время, когда её любовника не было дома, сослал её на ближний остров. Кобель, придя домой и не видя своих, долго грустил, но напоследок, узнав о месте их пребывания, поплыл туда и на половине дороги утонул. По прошествии некоторого времени щенята подросли, а мать рассказала им причину своего заточения. Старик тайон, соскучась по своей дочери, приехал сам её навестить, но не успел войти в дом, как был растерзан своими разъярёнными внучатами. После этого печального приключения мать дала детям волю итти куда желают, почему одни отправились к северу, а другие через Аляску к югу. Последние прибыли на остров Кадьяк и размножили на нём людей. Мать же их возвратилась на свою родину». На мой вопрос, каким образом собаки могли попасть на Кадьяк, он отвечал, что остров сперва отделялся от Аляски только рекой, а настоящий пролив сделала чрезвычайно большая выдра, которая жила в Кенайском заливе и однажды вздумала пролезть между Кадьяком и материком.

Некто рассказывал мне историю о сотворении острова таким образом: «Ворон принёс свет, а с неба слетел пузырь, в котором были заключены мужчина и женщина. Сперва они начали раздувать свою темницу, а потом растягивать её руками и ногами, от чего составились горы. Мужчина, бросив на них волосы, произвёл лес, в котором размножились звери, а женщина, испустив из себя воду, произвела море. Плюнув же в канавки и ямы, вырытые мужчиной, она превратила их в реки и озёра. Вырвав один из своих зубов, она отдала его мужчине, а тот сделал из него ножик и начал резать деревья. Из щепок, [181] бросаемых в воду, произошли рыбы. От душистого дерева (род кипариса) — горбуша, а от красного — кижуч. Мужчина и женщина со временем произвели детей. Первый сын играл некогда камнем, из которого образовался Кадьяк. Посадив на него человека с сукой, он отпихнул его на теперешнее место, где потом начали разводиться люди».

В прежние времена на Кадьяке было многоженство. Тайоны имели до 8 жён, а прочие по своему состоянию. Игатский тайон в бытность мою на острове держал у себя трёх жён. У шаманов их было столько, сколько, как они уверяли своих соотечественников, им позволяло иметь сверхъестественное существо.

Сватовство или вступление в брак производится здесь следующим образом. Жених, услышав, что в таком-то месте находится хорошая девушка, отправляется туда с самыми дорогими подарками и начинает свататься. Если родители пожелают выдать за него свою дочь, то он одаривает их, покуда они не окажут «довольно». В противном же случае он уносит всё назад. Мужья почти все живут у жениных родственников, хотя иногда ездят гостить и к своим. У своего тестя они служат вместо работников. По прошествии некоторого времени, весь брачный обряд заканчивается тем, что молодой проводит ночь со своей молодой, а поутру, встав вместе со светом, он должен достать дров (Доставать дрова во многих местах этого острова дело весьма трудное по совершенному недостатку в лесе), изготовить баню и в ней обмыться с женой своей раньше всех. При свадьбах не бывает никаких увеселений, а если зятю удастся убить какое-либо животное, то тесть, из одного хвастовства, рассылает куски своим приятелям. Этот обычай водится во время изобилия, в противном же случае каждый житель бережёт для себя всё, что только может промыслить.

Кадьякцы бывают привязаны не столько к живым, сколько к своим умершим родственникам. Покойник одевается в самое лучшее платье, а потом кладётся по большей части опять на то же место, где лежал во время своей болезни. Между тем, как копают яму, родственники и знакомые неутешно воют. После приготовления могилы, тело умершего завёртывается в звериные кожи, а вместо гроба обтягивается лавтаками 162. Потом оно опускается в могилу, поверх которой кладутся брёвна и камни. По совершении погребения дальние родственники уходят по домам, а ближние остаются и плачут до захода солнца. В прежние времена, после смерти какого-либо из знатных жителей, имели обыкновение убивать невольника, или калгу, как здесь их называют, и погребали его вместе с господином или госпожой. Теперь же тела даже самых богатых осыпаются только раздавленным бисером или янтарём, что, однако же, случается весьма редко. С умершими охотниками кладётся их оружие, т. е. бобровые, нерпичьи и китовые стрелки. Наверху ставят [182] решётки байдарок. Я видел длинные шесты, воткнутые над могилами, которые означали высокий род погребённой особы. Говорят, что кадьякцы чрезвычайно печалятся по покойникам и плачут при каждом о них упоминании. Стрижка волос на голове и марание лица сажей считается здесь знаком печали по умершем. Жена, лишившаяся мужа, оставляет свой дом и уходит в другое жилище, в котором и проводит известное время. То же самое делает и муж после смерти своей жены. После кончины детей мать садится на 10 или на 20 дней в особо построенный малый шалаш, о котором мною было упомянуто раньше.

Обряд, наблюдаемый здесь при рождении, довольно любопытен. Перед последним временем беременности строится весьма малый шалаш из прутьев и покрывается травой. Женщина, почувствовав приближение родов, тотчас в него удаляется. Роженица, по разрешении своём от бремени, считается нечистой и в своём заточении должна оставаться двадцать дней, хотя бы то было зимой. В продолжение этого времени родственники приносят ей пищу и питьё, и всё это подают не прямо из рук в руки, но на палочках. Как только кончится срок, то роженица, вместе со своим ребенком, омывается сперва на открытом воздухе, а потом в бане. При первом омовении у новорождённого прокалывают хрящ в носу и всовывают кусок круглого прутика. Делается также прорез под нижней губой или протыкается несколько дыр насквозь. Отец, после рождения ребенка, обыкновенно удаляется в другое селение, хотя и не надолго.

Я могу уверить, что в целом свете нет места, где бы жители были более неопрятны, как на этом острове, но при этом малейшая природная нечистота считается у кадьякцев за самую мерзость. Например, женщины в периодических обстоятельствах должны удалиться в шалаш, подобный родильному, и быть в нём до тех пор, пока не очистятся совершенно. Те же, с которыми это случилось еще в первый раз, принуждены бывают выдерживать там десятидневный карантин и, омывшись, возвратиться к родственникам. Их также кормят или с палочек, или бросают к ним пищу без посуды.

Во время моего проезда по острову мне самому случилось это видеть. Я даже мерил многие конурки, которые обыкновенно вырываются в земле на 2/3 аршина и так плохо покрыты, что с непривычки в дурную или холодную погоду должны быть вредны для здоровья.

Между разными болезнями, которым бывают подвержены кадьякцы, наиболее часты: венерические, простуда и чахотка. Средств, употребляемых для излечения недугов, три: шаманство, или колдовство, вырезывание больной части и кидание крови. Говорят, что в первой степени венерической болезни употребляется взвар из кореньев, когда же она бросится в нос, то прорезывают ноздри, а в других случаях прокалывают хрящ. [183]

Воспитание детей у кадьякцев ничем не отличается от других подобных народов. Они с младенчества приучаются к стуже купанием в холодной воде и другими подобными способами. Нередко случается, что мать, желая унять раскричавшегося ребёнка, погружает его зимою в море или реку и держит до тех пор, пока не уймутся слёзы. В привычке к голоду они не имеют нужды ни в каком наставнике, а каждый сам время от времени привыкает его выносить. Нередко им случается, по недостатку в съестных припасах, оставаться несколько дней сряду без всякой пищи. Мужчины заблаговременно приучаются делать и бросать стрелки, строить байдарки, управлять ими и прочее. А девицы также с юных лет начинают шить, вязать разные шнурки и делать прочие вещи, свойственные их полу. Все здешние мужчины вообще занимаются рыболовством и промыслом как морских, так и наземных зверей. Одна только китовая ловля принадлежит особенным семействам и переходит от отца к тому сыну, который в этом промысле показал больше искусства и расторопности перед другими. Впрочем, китовую ловлю кадьякские жители еще не успели довести до того совершенства, в котором она находится у гренландцев и у других народов. Кадьякский промышленник нападает только на малых китов и, сидя в однолючной байдарке, бросает в него гарпун, древко которого при ударе отделяется от аспидного носка и остаётся на воде. Таким образом, кит, получив рану и имея в своём теле упомянутый аспидный носок или копьё, уходит с ним в море и потом выбрасывается на берег, а иногда и совсем пропадает. Поэтому можно заключить, что никто из китовых промышленников не уверен в своей добыче.

Что же касается морских бобров, то разве сотый из них может спастись от своих гонителей. Они промышляются следующим образом. В море выезжает множество байдарок, и как только которая-нибудь из них подъедет к бобру, то охотник, бросив в него стрелку или не делая этого, гребёт на место, где он нырнул и поднимает весло. Все прочие байдарки, увидев этот знак, бросаются в разные стороны, и около первой байдарки составляют круг сажен до 100 [метров 180] в поперечнике. Лишь только животное вынырнет из воды, как ближние байдарки бросают в него также свои стрелки, а самая ближайшая, став на месте, где нырнул бобёр, опять поднимает весло. Другие располагаются так же, как и в первом случае. Охота продолжается таким образом до тех пор, пока бобёр не утомится или потеряет силы от истечения крови из ран. Я слыхал от искусных промышленников, что иногда двадцать байдарок бьются с одним бобром половину дня. Бывают даже и такие животные, что своими лапами вырывают из себя стрелки, однако же, большей частью по прошествии нескольких часов делаются добычей охотников. По опытам известно, что бобёр, нырнув в первый раз, остаётся в воде более четверти часа, но в последующие разы это время [184] мало-помалу уменьшается, и, наконец, бобёр приходит в такое бессилие, что совсем не может погружаться в воду. Весьма жалкое зрелище представляется для человека чувствительного, когда промышленники гоняются за бобровой самкой, имеющей при себе малых детей. Материнская к ним привязанность должна бы тронуть каждого человека, но кадьякский житель не чувствует ни малейшей жалости. Он не пропустит ничего, плавающего по морю, не бросив в него своей стрелки. Лишь только бедная самка увидит своих неприятелей, то, схватив бобрёнка в лапы, тотчас погружается вместе с ним в море, а так как он не может быть долго под водой, то, невзирая ни на какую опасность, она опять поднимается наверх. В это время промышленники пускают в неё стрелки, которыми она скоро и бывает ранена, стараясь укрыть своего маленького. Случается иногда, что при внезапном нападении бедное животное оставляет своё дитя, но в таких обстоятельствах оно неизбежно погибает, ибо покинутого бобрёнка можно весьма удобно изловить, а мать, слыша его голос, уже не в состоянии удалиться. Материнская привязанность влечет её к своему детёнышу. Она тотчас подплывает к байдарке, стараясь освободить его, и тогда-то получает от промышленников многие раны и неминуемо погибает. Если у самки двое детей, то она старается спасти обоих, но в случае неудачи одного из них разрывает сама или оставляет на произвол судьбы, а другого защищает всеми способами. Кадьякцы, занимаясь этим промыслом с самых юных лет, делаются со временем великими в нём искусниками. В тихую погоду они узнают места, где нырнул бобёр, по пузырям, остающимся на поверхности воды, в бурное же время бобры ныряют, по их наблюдению, всегда против ветра. Меня уверяли, что если бобёр приметит где-нибудь не занятое байдарками место или промежуток между ними шире других, то он непременно туда устремится. Он старается высмотреть это место, высовываясь из воды до пояса, но, вместо спасения, подвергается неминуемой опасности. Убить бобра считается у промышленников большим торжеством. Оно обыкновенно выражается странным криком, после которого следует разбирательство, кому принадлежит добыча. Главное право на неё имеет тот, кто первый ранил пойманного зверя. Если несколько человек вдруг брооили в него свои стрелы, то правая сторона берёт преимущество перед левой, а чем рана ближе к голове, тем важнее. Когда же несколько стрелок, у которых моуты (Моут — жильный шнурок, которым стрелка или её наконечник привязывается к древку) оторваны, находится в обычных частях тела, то тот, у которого остаток длиннее, считается победителем. Хотя, как кажется, вышеупомянутых правил достаточно, но при всём том происходит множество споров между промышленниками, которые часто приходят к русским для решения. [185]

Нерпа считается у кадьякцев первым промыслом после бобра. Ловят её сетками, сделанными из жил, которые посредством грузил растягиваются в воде. Нерпу бьют сонную, но всего забавнее, когда заманивают её к берегу. Охотник скрывается между камнями и, надев на голову шапку, сделанную из дерева наподобие нерпичьей морды, кричит голосом нерпы. Животное, надеясь найти себе товарища, подплывает к берегу и там лишается жизни.

Ловля птиц, называемых урилами, составляет третий промысел. Их ловят также жильной сеткой, которая внизу растягивается на шест, длиной в 2 сажени [3,7 м]. В верхние концы сетей продевается шнур сквозь ячеи, и прихватывается по концам вышеуказанного шеста. Поскольку эти птицы обыкновенно садятся на утёсы, то охотник, подкрадываясь с собранной сетью и достигнув удобного возвышения, бросает её прямо на птиц. Испугавшись, урилы стараются улететь и запутываются в сети. Тогда охотник, держа один конец шнурка, тянет другой к себе и собирает сетку в кошель, в котором иногда находится целое стадо птиц. Ширина сетки бывает обыкновенно сажени две с небольшим, а длина — до 12 сажен [22 м].

Рыба по кадьякским рекам ловится руками и кошелями на шестах, а иногда её бьют вброд копьями. Но в море употребляются костяные уды разной величины, смотря по рыбе. На уду, вместо линя, привязывается морской лук, который бывает длиной сажен в 30 [метров 55], а в диаметре около 1/8 дюйма [0,3 см]. Растение это гораздо лучше жильных шнуров, так как последние слишком растягиваются, когда намокнут, и не так крепки.

Кадьякское оружие состоит из длинных пик, гарпунов и стрелок, которыми промышляются морские звери: киты, нерпы, касатки и бобры. Когда жители вели войну между собой, то вооружались большими луками, наподобие аляскинских, и стрелами с аспидными или медными носками. Но теперь редкие из них держат это оружие. Китовый гарпун имеет в длину около 10 футов [3 м] с аспидным копьём, сделанным наподобие ножа, острого с обеих сторон, который вставляется довольно слабо. Нерпичий не короче китового, с костяным носком или копьём, на котором нарезано несколько зубцов; к нему прикрепляется пузырь. Поэтому, хотя животное и потащит его, но погрузить в воду не может. Есть и ещё особый род нерпичьих стрелок, которые довольно походят на бобровые и отличаются от касаточных только одними носками, ибо у последних они длиннее и вставляются в кость, которая при ударе выпадает. Наконечники указанных стрелок, не исключая нерпичьего гарпуна, привязываются к моутам, или жильным шнуркам, которые прикрепляются к древку. Они вставляются в концы, оправленные в кость, так что, когда зверь ранен, то наконечник выходит из своего места, и, оставшись в теле, сматывает шнурок с древка, которое, упираясь непрестанно о [186] поверхность воды, утомляет добычу, стремящуюся поминутно нырять. Стрелки бросаются правою или левою рукой с узких дощечек, которые следует держать указательным пальцем с одной стороны, а тремя меньшими — с другой, для чего вырезываются ямки. Стрелки кладутся оперенным концом в небольшой желобок, вырезанный посреди дощечки, и бросаются прямо с плеча.

Рабочие орудия состоят из небольшой шляхты, которую теперь делают из железа, а прежде она была аспидная, и из кривого неширокого ножика, вместо которого до прибытия русских употреблялась раковина. К ним можно присоединить ноздреватый камень, употребляемый для очистки работы, и зуб, посаженный в небольшой черенок. С этим бедным набором инструментов кадьякцы искусно отделывают свои вещи. Что же касается женщин, то в искусстве шить едва ли кто может превосходить их, кроме как на островах Лисьих. Я имею многие образцы их работы, которые сделали бы честь лучшим нашим швеям. Чем кадьякцы древнее, тем превосходнее работа, а особенно резьба из кости. Это ремесло, судя по куклам, находящимся у меня, было в хорошем состоянии, если принять во внимание, что оно принадлежало необразованным людям. Но ныне с трудом можно сыскать человека, который изобразил бы что-нибудь порядочное. Всё шьётся здесь жильными нитками, которые выделываются так тонко и чисто, что не уступят лучшему сучёному шёлку. Плетёнки же из них или шнурки делаются с удивительным искусством. Оленья шерсть, козий волос, раздёрганный стамед 163 только на Кадьяке употребляется для украшения. До приезда русских женщины употребляли костяные иголки собственной своей работы, почему в каждом семействе находится небольшое орудие для проверчивания ушек. Женщины так бережливы, что если, даже и теперь сломается железная игла, то просверливают ушки на остатках, покуда это можно делать.

На Кадьяке, подобно всему северо-западному берегу Америки, шаманство, или колдовство, находится в большом уважении. Шаманы учатся своему искусству с малолетства. Уверяют, что они имеют сношения с нечистым духом, по внушению которого могут предсказывать будущее. Они также считают, что некоторым детям положено судьбой быть земными шаманами и что они видят всегда своё назначение во сне. Хотя у каждого из этих обманщиков есть нечто особенное, но основное у всех одинаковое. В середине бараборы постилается нерпичья кожа или другого зверя, подле которой ставится сосуд с водой. Шаман выходит на вышеупомянутую подстилку и, скинув с себя обыкновенное платье, надевает камлейку задом наперёд. Потом красит своё лицо и покрывает голову париком из человеческих волос с двумя перьями, похожими на рога. Напротив садится человек, который предлагает ему вопросы. Одевшись и выслушав просьбу, шаман начинает песню, к которой мало-помалу присоединяются зрители, и напоследок составляется [187] хор, или, лучше сказать, шум. При этом шаман делает разные телодвижения и прыжки до тех пор, пока в беспамятстве не падает на землю. Потом он опять садится на кожу и начинает такие же неистовые движения. Так продолжается долгое время, наконец шаман объявляет ответ, полученный им от нечистого духа. Шаманы исполняют также и должность лекарей, но только в самых трудных болезнях. За это непременно надо их одарить, с тем, однако, чтобы больной выздоровел, в противном же случае отбирают подарки назад. Всё их лечение больного состоит в вышеописанном бесновании.

После шаманов первое место занимают касеты, или мудрецы. Должность их состоит в обучении детей разным пляскам и в распоряжении увеселениями или играми, во время которых они занимают место надзирателей.

Закоснелые предрассудки произвели множество суеверий в здешнем народе. Ни одна плетёнка не делается без помощи какого-либо счастливого корешка. Бедным считается тот промышленник, который не имеет при себе какого-нибудь счастливого знака. Самые важные из последних — морские орехи 164, которые во множестве валяются по берегам в жарких климатах, а здесь они весьма редки. Лишь только наступит весна, то китовые промышленники расходятся по горам собирать орлиные перья, медвежью шерсть, разные необыкновенные камешки, коренья, птичьи носки и прочее. Всего хуже обычай красть из могил мёртвые тела, которые они содержат в потаённых пещерах и которым даже носят иногда пищу. Здесь введено в обычай, что отец перед своей смертью оставляет пещеру с мёртвыми телами, как самое драгоценное наследие тому, кто делается его преемником в китовом промысле. Наследник, со своей стороны, старается всю жизнь умножать это сокровище, так что у некоторых набирается до двух десятков трупов. Впрочем, надо заметить, что здесь крадут тела только таких людей, которые показывали особенное искусство и расторопность. Китовые промышленники во время ловли, как уже сказано выше, считаются нечистыми, и никто не только не согласится с ним есть вместе, но и не позволит им прикасаться ни к какой вещи. Однако же при всём этом они пользуются особенным уважением, и другие островитяне называют их своими кормильцами.

Кадьякцы проводят свою жизпь в промыслах, празднествах и в голоде. В первых они упражняются летом, вторые начинаются в декабре и продолжаются до тех пор, пока хватит съестных припасов, а с того времени и до появления рыбы терпят большой голод и питаются только ракушками. Во время праздников они непрестанно пляшут и скачут, причём употребляются самые уродливые маски. Мне случалось видеть их забавы довольно часто, но без всякого удовольствия. Их увеселения обыкновенно начинаются женщинами, которые несколько минут [188] качаются из стороны в сторону при пении присутствующих зрителей и звуке бубнов. Потом выходят, или, лучше сказать, выползают мужчины в масках и прыгают различным образом, и это заканчивается едой. Островитяне большие любители увеселений. Вообще же можно сказать, что все они весьма пристрастны к азартным играм, в которые проигрывают иногда всё своё имущество. У них есть одна игра, называемая кружки, от которой многие разорились. В неё играют четыре человека, двое на двое. Они расстилают кожаные подстилки аршин на 5 [метрах в 3,5] одна от другой, на них кладут по небольшому костяному кружку, у которого на краю проведён тонкий ободок чёрного цвета, а в средине назначен центр. Каждый игрок берёт по пяти деревянных шашек с меткой, означающей разные стороны игроков, и садится у подстилки, имея своего товарища напротив себя. Цель игры — выиграть четыре раза по 28; число замечается палочками. Игроки, стоя на коленях вытянувшись, опираются левой рукой о землю, а правой кидают шашки друг за другом, на кружки, с одной подстилки на другую. Если кто попадёт в метку, то другой с той же стороны старается его сбить и поставить на это место свою шашку. Когда все шашки сойдут с рук у обеих сторон, тогда смотрят, как они лежат. За каждую шашку, коснувшуюся кружка, считают один; за ту, которая совершенно покроет кружок — два, а та, которая коснётся или пересечёт чёрный обод его, — три. Таким образом, игра продолжается несколько часов сряду. Есть ещё другая игра, называемая стопкой. Она состоит в следующем: вырезанный костяной или деревянный болванчик бросается вверх, и если ляжет на своё основание, то это значит 2; если на брюхо — 1, а на шею — 3. Окончание этой игры — дважды десять, что отмечается также палочками.

Кадьякцам надлежит отдать справедливость за изобретение байдарок, которые они строят из тоиких жердей, прикреплённых к шпангоутам 165, или, лучше сказать, к обручам. Они обтягиваются так хорошо сшитыми нерпичьими кожами, что ни капли воды никогда не проходит внутрь. Теперь их три рода в употреблении, т. е. трёхлючные, двухлючные и однолючные. До прихода русских были только два последние, а вместо первых строились байдары, или кожаные лодки, в каждую из которых помещалось до 70 человек. Все эти суда ходят на малых вёслах, и не только особенно легки на ходу, но и весьма безопасны в море при самом крепком волнении. Надо только иметь затяжки, которые крепятся у люков и задёргиваются на груди сидящего на байдаре. Я сам проехал в трёхлючной байдарке около 400 вёрст [425 км] и могу сказать, что не имел у себя никогда лучшего гребного судна. В байдарке надо сидеть спокойно и чтобы гребцы не делали больших движений, в противном случае можно опрокинуться. Хотя кадьякцы в другом и не слишком проворны, но отменно искусны в управлении этих челнов, на которых они пускаются сквозь буруны и плавают без всякой опасности [190] более тысячи вёрст. Правда, это бывает всегда подле берега, однако, иногда в хорошую погоду ходят вёрст по 70 [около 75 км] без отдыха. Послать двухлючную байдарку к острову Уналашке или в Ситкинский пролив считается здесь обыкновенным делом. Когда на пути их захватывают штормы в открытом море, тогда по несколько байдарок соединяются вместе и дрейфуют спокойно до перемены погоды. В таком случае каждому гребцу нужно иметь камлейку, сшитую из крепких кишок, которая у рукавов и на голове у капюшона затягивается шнуром, так как волны во время бури часто плещут через байдарку. Сперва для меня было весьма неприятно чувствовать движение киля и членов байдарки, которые на каждом валу сгибаются и разгибаются, но потом, привыкнув, я много ими забавлялся.

Удивительно, что эти люди, сумевшие построить вышеописанные суда, оставили почти без всякого внимания самое главное и нужное в жизни, т. е. строение своих жилищ. Последние столь же просты и неудобны, насколько первые превосходны в своём роде. Здешняя барабора состоит из довольно большого четырёхугольного продолговатого помещения, с квадратным отверстием фута в 3 [около метра] для входа и с одним окном на крыше, в которое выходит дым. Посередине вырывается небольшая яма, где разводится огонь для варки пищи, а по бокам отгораживаются досками небольшие места для разных домашних вещей. Это помещение служит двором, кухней и даже театром. В нём вешается рыба для сушки, делаются байдарки, чистят пищу и прочее. Хуже всего то, что живущие никогда его не очищают, а только изредка настилают на пол свежую траву. К главному помещению пристраиваются ещё небольшие боковые строения, называемые жупанами. Каждый из них внутри имеет свой вход, или, лучше сказать, лазейку, в которую можно пройти не иначе, как нагнувшись и ползя на животе до тех пор, пока можно будет мало-помалу подняться на ноги. Наверху в самой крыше жупанов делается небольшое окно для света, которое, вместо оконницы, обтягивается сшитыми вместе кишками или пузырями. Вдоль стен, отступив от них на 3 фута [1 м], кладутся нетолстые брусья, отделяющие места для сна и сиденья; они же служат и вместо изголовья. Это отделение содержится довольно чисто, потому что устилается соломой или звериными кожами. Жупаны здесь нужны больше для зимы, так как, ввиду их малых размеров, бывают всегда теплы от многолюдия. В самое же холодное время они нагреваются горячими камнями. Они употребляются также иногда вместо бань.

Постройка барабор самая простая. Для этого вырывают четырёхугольную яму футов до 2 [около 0,6 м] глубиной и по углам вкапывают столбы вышиной футов около 4 [немного более 1 м], на которые кладут перекладины и довольно высокую крышу на стропилах. Стены обиваются стоячими досками снаружи. Крыша устилается довольно толстым слоем [191] травы, а бока обмазываются землёй, так что всё строение с внешней стороны походит на какую-то кучу.

Вообще можно сказать, что кадьякцы не имеют ни малейшей склонности к соблюдению чистоты. Они не сделают лишнего шага ни для какой нужды. Мочатся обыкновенно у дверей в кадушки, множество которых стоит всегда наготове. Эту жидкость они употребляют для мытья тела и платья, а также и для выделки птичьих шкурок. Правда, как мужчины, так и женщины большие охотники до бань, но они ходят в них только потеть, если же у кого голова слишком грязна, то он моет её мочой. Впрочем, платье надевают прежнее, как бы оно ни было запачкано.

Кадьяк и окружающие его острова управляются чиновниками Компании. Все природные жители находятся в ведении Кадьякской конторы. О других местах, принадлежащих Компании, я не могу сказать с такой подробностью, как о Кадьяке, на котором я прожил около года. Все кадьякцы считаются теперь русскими подданными. Компания при их помощи не только запасает себе и своим служащим, которых насчитывает до тысячи человек, съестные припасы на целую зиму, но и употребляет их на другие работы. Из них составляются партии для ловли морских бобров, они промышляют лисиц, нерп, птиц и еврашек 166, одним словом, они такие работники, каких в других местах невозможно найти.

Кадьякцы исполняют приказания Компании с величайшим послушанием и бывают довольны тем, что она за их труды заблагорассудит положить. Кроме бисера, табака и других европейских мелочей, им платится за промысел птичьими, еврашечьими и тарбаганьими парками. Этот торг самый выгодный для Компании, так как не стоит почти никаких издержек. Материал, из которого женщины шьют разное платье, добывается самими обывателями по наряду и отдаётся в кладовые, откуда потом они сами же его и покупают. В награду за свои труды швеи получают только иголки, которые остаются у них от работы, а тайонши нередко по пачке табаку. Однако же должен признаться, что этот столь прибыльный для Компании торг может со временем обратиться в величайший вред для жителей. Каждое лето они уезжают от своих жилищ на тысячу вёрст в малых кожаных лодках, и таким образом, на весьма долгое время разлучаются со своими жёнами и детьми, которые не в состоянии достать для своего пропитания пищу. К этому надо прибавить ещё и то, что в пути кадьякцы нередко встречаются с неприятелями и лишаются жизни. Те же, которые остаются летом на острове, вместо своей общинной работы, принуждены бывают работать на Компанию. Даже и самые старые не освобождены от этой повинности. Они ловят морских птиц, и каждый из них обязан наловить их столько, чтобы довольно было для семи парок. Такие порядки крайне не нравятся здешним [192] жителям, которые высказывают к старости великое уважение. Меня уверяли, что многие старики, удручённые летами, выбиваются иэ сил, гоняясь за добычей по утёсистым скалам, и делаются жертвой корыстолюбия других. Хотя и можно отдать справедливость нынешнему правителю Баранову и его помощникам, которые, оставив прежние обычаи, обходятся с кадьякскими обывателями снисходительно, однако, при всём том, если вышеуказанные причины не будут совсем устранены, они непрестанно будут уменьшать число жителей Кадьяка.

Чтобы предотвратить совершенное уничтожение этих весьма выгодных промыслов, надлежит, по моему мнению, сделать, по крайней мере, следующее: 2) все вещи (кроме дорогих), нужные для одежды местных жителей и почти ничего не стоящие Компании, продавать гораздо дешевле принадлежащим ей людям, без которых она даже не может существовать; 2) ввести в употребление железные орудия, без которых нельзя ничего сделать, не потеряв напрасно много времени; 3) не посылать партий на байдарках в отдалённый путь, а отправлять их на парусных судах до места ловли и на тех же судах привозить их обратно; 4) оставлять половину молодых людей дома и не употреблять стариков на тяжёлые и не соответствующие их возрасту работы, ибо преждевременная их смерть нередко влечёт за собой разорение целого семейства. Если такие мероприятия будут приняты и приведены в действие, то можно ожидать, что приезжий не будет иметь мучительного неудовольствия встретиться ни с одним жителем, скитающимся без всякой одежды, что сейчас случается особенно часто и даже среди таких людей, которые в прежние времена были зажиточные и весьма богаты.

Хотя около Кадьяка не трудно сыскать множество прекрасных гаваней, однако, компанейские суда пользуются сейчас только двумя: Трёх Святителей, которая, по моим наблюдениям, лежит на северной широте 57°05'59" и в западной долготе 153°14'30", и Св. Павла, лежащей под 57°46'36" с. ш. и 152°08'30" з. д. Первая из них — та самая, в которой остановился Шелехов при первом своём прибытии на Кадьяк. Она лежит на запад-северо-запад от южного мыса острова Салтхидака и образована косой, выдающейся к северо-западу от южной конечности небольшого залива. Говорят, что до землетрясения, случившегося в 1788 году, местность вокруг этой гавани была гораздо выше. Теперь же она покрывается до гор равноденственными (Равноденственными называются приливы, наблюдаемые при положении луны, земли и солнца на одной линии. (Прим. ред)) приливами, грунт везде — ил и самый мелкий чёрный песок, а общая глубина от 4 1/2 до 10 сажен [от 8 до 18 м]. Вход в эту гавань, а также и выход из неё весьма удобны, — она закрыта от всех ветров. Вторая же гавань не представляет ничего особенного. Она состоит из узкого пролива, [194] в который можно войти не иначе, как сделав множество перемен в курсе. Правда, северный проход в неё прямой, но часто бывает покрыт туманом. Выход же из неё довольно удобен, так как при южных и юго-западных ветрах погода большей частью стоит ясная, о чём было упомянуто раньше. Обойдя остров Каменный (который надо оставлять на значительном от себя расстоянии, потому что от его северного мыса идёт довольно длинный риф), следует проявить немалую осторожность, ибо по обеим сторонам прохода также лежит много подводных камней, между которыми кораблю негде повернуться, а всего хуже то, что грунт по северную сторону батареи весьма нехорош. Компания отдала этому месту преимущество при заселении только потому, что там растёт множество елового леса, которого совсем нет в других местах острова. Впрочем, оно невыгодно для судов, во-первых, потому, что противные ветры могут задерживать суда слишком долго, во-вторых, здесь на якоре неудобно стоять в зимнее время, ибо иногда бывают весьма сильные ветры. Чтобы иметь лучший и удобнейший вход в гавань Св. Павла, надлежит пройти сперва перпендикулярно к Чиниатскому мысу, а потом держать на камень, который я назвал Горбуном и который надо проходить по правую сторону, так как близ островов Пустого и Лесного видны все опасные места и там в случае безветрия можно останавливаться на верпе на 60 саженях [109 м], где грунт — ил. При противных же ветрах или непостоянной погоде я советовал бы держаться в море, не входя в Чиниатский залив. [195]

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ПЛАВАНИЕ КОРАБЛЯ «НЕВА» ОТ ОСТРОВА КАДЬЯКА ДО СИТКИНСКОГО ЗАЛИВА

Отплытие корабля «Нева» к Ситкинскому заливу.— Свидание и переговоры с ситкинскими посланниками.— Осмотр горы Эчком.— Прибытие тайона Котлеана в Ново архангельскую крепость.— Целебные воды.— Отплытие корабля от Ситки.

Июнь 1805 г. В 11 часов до полудня, при маловетрии и довольно ясной погоде мы снялись с якоря. При нашем приближении к узкой части пролива ветер стал противным; однако, вскоре потом начал дуть юго-западный ветер и вынес корабль «Нева» на свободную воду. Бандер проводил нас за остров Лесной, где, распрощавшись с нами, отправился обратно, а мы в 5 часов пополудни направили свой путь дальше, пройдя северным проходом, который, как уже сказано прежде, можно всегда предпочитать южному.

При проходе нашем мимо Павловской крепости, нам салютовали из неё пушечными выстрелами, а жители обоего пола, собравшись на берег, в знак своего желания благополучного нам пути, кричали «ура!».

20 июня в четвёртом часу пополудни открылась на северо-восток 6° гора Доброй погоды, а вскоре потом показались и другие возвышенности, между которыми гора Эчком была видна в 40 милях [в 74 км], на юго-восток 60° по правому компасу. Мы надеялись через несколько часов достигнуть якорного места, но настала тишина, почему мы были принуждены употребить все способы, чтобы не приближаться к берегам, которые были покрыты снегом и при ночной темноте казались очень неясными, даже и на недалёком расстоянии. Эта осторожность была для нас полезна, так как течение, подвинувшее корабль к востоку на 2°47', повидимому, всё еще продолжалось. [196]

21 июня. Поутру мы подошли к горе Эчком, которая вместе с возвышенностями Ситкинского пролива составила картину подобную той, какая представилась мне при первом взгляде на остров Кадьяк.

Гора Эчком с северной стороны была еще покрыта снегом и тем самым доказывала, что в этой стране зима еще не совсем оставила своё пребывание, хотя в других местах уже давно царствовало лето. По наблюдениям, сделанным мной в полдень, мы находились тогда под 57°00'30", а так как мыс Эчком был в это время на северо-восток 69° по компасу, то и выходит, что он лежит под 57°00' с. ш. После полудня задул юго-западный ветер, и наш корабль шёл довольно скоро, но, не доходя до островов Средних, обезветрил. Тишина продолжалась недолго. Подул лёгкий южный ветерок и подвинул нас к тому самому проходу, которым в прошедшую осень корабль «Нева» выходил из гавани. Тут течение переменилось, и нас начало было жать к подветренному берегу, поэтому и надлежало к ночи удалиться за Средние острова.

22 июня в час пополуночи мы начали лавировать к гавани при маловетрии с северо-запада. Течение было для нас хотя и попутное, однако, корабль ушёл бы недалёко, если бы ему не помогли присланные Барановым три байдары и наши гребные суда. Оки помогли нам достигнуть якорного места по восточную сторону Новоархангельской крепости. Я было и сегодня старался войти проходом, которым выходил в прошлую осень. Однако, по причине сильного отлива, моя попытка опять осталась тщетной, а потому, опустившись к северо-востоку, я прошёл между другими островами. Лишь только мы успели убраться с парусами, как приехал к нам Баранов, которого я увидел с тем большим удовольствием, что нашёл его совершенно излечившимся от раны, полученной им в прошлый год в правую руку. К вечеру мы легли на два якоря, приведя Новоархангельскую крепость на запад-северо-запад, а мыс Колошенский — на восток-северо-восток, отдавши по канату на восток и запад, так что плехт имел под собой 15, а даглест 167 — 14 сажен [27,5 и 25,5 м], грунт — ил с песком.

23 июня. С самого нашего прибытия погода, судя по местному климату, продолжалась хорошая. Около десятого часа я сошёл на берег и к величайшему моему удовольствию увидел удивительные плоды неустанного трудолюбия Баранова. Во время нашего краткого отсутствия он успел построить восемь зданий, которые по своему виду и величине могут считаться красивыми даже и в Европе. Кроме того, он развёл пятнадцать огородов вблизи селения. Теперь у него находится 4 коровы, 2 тёлки, 3 быка, овца с бараном, 3 козы и довольно большое количество свиней и кур. Такое имущество в этой стране драгоценнее всяких сокровищ.

29 июня. Вместе с Барановым и со своими офицерами я ездил на то место, где некогда существовала наша крепость Архангельская. [197] Там мы нашли остатки строений, которые уцелели от пламени. Отобедав на этих развалинах и пожалев об участи тех, которые под ними лишились жизни, к вечеру мы возвратились домой.

2 июля я дал поручение своему штурману Калинину объехать гору Эчком и, отыскав за нею пролив, идущий в Крестовскую гавань, его обстоятельно описать. Баранов уже давно ожидал посещения ситкинских жителей, но, не видя из них ни одного, послал вчера переводчика уведомить, что корабль «Нева» пришёл из Кадьяка и привёз одного из их аманатов (После победы, одержанной нами в прошедшую осень над ситкинцами, я взял всех аманатов с собой на Кадьяк, откуда привез обратно только одного из ситкинцев и двух, принадлежавших другим народам). По словам Баранова, видно, что ситкинцы желают с нами дружить не очень охотно. Хотя переговоры продолжались всю зиму, однако, до сих пор ни один тайон не являлся в нашу крепость. Зимой они жили порознь, но теперь опять собрались вместе и против селения Хуцновского (в проливе Чатома) построили себе крепость. Из разных сообщений видно, что все народы, живущие около Ситкинских островов, принялись за укрепления. А так как по проливам ежегодно ходят суда Американских Соединённых Штатов и меняют там ружья, порох и прочие военные материалы на бобров, то следует ожидать, что наши земляки в непродолжительном времени будут окружены довольно опасными соседями.

7 июля поутру Калинин возвратился из своего путешествия, исполнив данное ему поручение. Описав вышеупомянутый пролив, он отделил остров, на котором лежит гора Эчком, и доставил мне случай назвать его Крузовым в память адмирала Александра Ивановича Круза (Этот почтеннейший человек помогал мне с детства и доставил мне случай служить моему отечеству 168), которому я много обязан. Сегодня на место старой бизань-мачты, сделавшейся уже негодною, мы поставили новую.

11 июля. Посланный к ситкинцам переводчик возвратился поутру с известием, что тайоны всё еще не доверяют нам, а требуют другого посольства, после которого уже решатся приехать. По его рассказам, новопостроенная ситкинская крепость походит на старую, но гораздо хуже укреплена. Она стоит в мелкой губе и перед ней по направлению к морю находится большой камень. Получив эти сведения, мы вторично отправили к ситкинцам того же переводчика с подарками и с уверением в нашей дружбе. Он возвратился из своего похода к вечеру 16-го числа с лучшим, чем раньше, успехом. С ним приехал ситкинский тайон для переговоров и был принят со всей важностью, так как здешние народы не уступят никому в честолюбии. О скором прибытии тайона мы получили известие поутру, и Баранов приказал приготовиться к его приёму. [198] Около 4 часов пополудни показались две ситкинские лодки вместе с тремя нашими байдарками. Все они шли рядом, и сидевшие в них, приближаясь к крепости, запели. В это время начали собираться наши партовщики, а чугачи, назначенные для торжества, одеваться в лучшее своё платье и, так сказать, пудрить свои волосы орлиным пухом. Многие из них расхаживали в одном только весьма поношенном камзоле, а другие, имея на себе исподнее платье и будучи в остальном совершенно [199] обнажёнными, хвастались и восхищались своим нарядом не менее европейского щеголя в новом и модном кафтане. Подъехав к берегу, ситкинцы остановились и, подняв ужасный вой, начали плясать в своих челноках. Сам же тайон скакал больше прочих и махал орлиными хвостами. Едва они кончили этот балет, как вдруг наши чугачи начали свой с песнями и бубнами. Эта забава продолжалась около четверти часа, во время которых наши дорогие гости приехали к пристани и были [200] на лодках вынесены кадьякцами. Я думал, что вся церемония этим кончится, однако же, обманулся. Ситкинцы еще на несколько минут остались на своих лодках и любовались пляской чугачей, которые под звуки песни изображали смешные фигуры. После окончания этого представления, тайон был положен на ковёр и отнесён в назначенное для него место. Другие гости также были отнесены на руках, до только без ковров. Так как день заканчивался, то Баранов приказал угощать посольство, переговоры были отложены до другого утра.

18 июля перед полуднем ко мне приехал ситкинский тайон на ялике Баранова и со всей своей свитой. Не успели они отвалить от берега, как начали петь и плясать, а один, стоя на носу, непрестанно вырывал пух из орлиной шкурки, которую держал в руках и сдувал его на воду. Приблизясь к нашему кораблю, они остановились, запели песню, делали разнообразные движения и потом взошли наверх. На шканцах пляска опять началась и продолжалась около получаса. По окончании этой церемонии я позвал в свою каюту тайона, его зятя с женой и кадьякского старшину, а прочих приказал угощать наверху. Напоив своих гостей чаем и водкой, я начал разговаривать с ними о прошедшем и показал им, как несправедливо поступили ситкинцы с нами в старой крепости, тем более, что постройка её была начата по собственному их согласию. Тайон, насколько можно было заметить, почувствовав справедливость моего упрека, признавал своих земляков виновными, уверяя, что он сам не имел в том никакого участия, что он всеми мерами старался отговорить и прочих от столь злого намерения, но, не добившись успеха, уехал в Чильхат, чтобы не быть свидетелем их поступка. Он говорил правду, ибо с самого начала заселения показывал свою приверженность к русским и, точно, не был при убийстве наших. После этого я призвал к себе аманатов, в числе которых находился и его сын. Это было весьма приятно старику, а особенно потому, что мальчик уже подрос и, живя на хорошей пище, растолстел. Однако же при этом отец не показал ничего особенного при первом свидании с сыном, а только благодарил меня за заботу о нём, говоря, что он от многих слышал о моём ласковом обхождении с аманатами. После этого разговор наш дошёл до разных обстоятельств, относящихся к здешней стране. Между прочим, я узнал, что от прохода Креста до мыса Десижена народ называется колюшами и что он имеет язык, одинаковый с жителями Стахинской губы (пролив Фридрика). Проведя больше двух часов в разговорах, вышли мы наверх корабля, где, наконец, наши гости, поплясав еще немного, уехали с такой же церемонией, с какой и приехали. Эти люди непрерывно пляшут, и мне никогда не случалось видеть трех колюшей вместе, чтобы они не завели пляски.

Перед отъездом я позволил тайону выстрелить из 12-фунтовой пушки, чем он был весьма доволен. При этом следует заметить, что ни [201] сильный звук, ни движения орудия но вызвали у него ни малейшего страха.

После полудня я съехал на берег и был при переговорах, по окончании которых Баранов подарил посланнику алый байковый, убранный горностаями халат, а другим по синему. В знак же примирения на каждого из этих гостей он приказал навесить по оловянной медали. Потом для посольства было угощение. Я видел с большим удовольствием, что в этом угощении участвовали все наши американцы. Тайоны были приглашены в дом к Баранову и веселились вместе с нами, а прочие плясали на дворе всё время, пока ситкинцы не захмелели и не были сведены под руки на своё место.

На ситкинцах были накидки Накидкой называется четырёхугольный лоскут какой-либо материи, который накидывается на плечи, наподобие плаща.} синего сукна, лица их были испещрены разными красками, а волосы распущены и напудрены чернетью с орлиным пухом. Последнее считается у них за самый важный убор и употребляется только в радостных случаях. Тайонская же жена была убрана совсем по-другому: её лицо было выпачкано, а волосы вымараны сажей. Под нижней губой она имела прорез, в который был вставлен кругловатый кусок дерева, длиной в 2 1/2 дюйма [около 6 см], а шириной 8 1 дюйм [2,5 см], так что губа, оттянувшись от лица горизонтально, походила на ложку. Когда ей надо было пить, то она всячески остерегалась, чтобы не задеть своего украшения. При ней находился ребенок в плетёной корзинке. Хотя ему было не более трёх месяцев, но под нижней губой и в носовом хряще были уже прорезаны скважины, из которых висел бисер на тонких проволоках.

19 июля. Поутру ситкинцы отправились восвояси. Они отъехали с песнями и в сопровождении наших американцев. Можно сказать, что со стороны Баранова было сделано всё, чтобы убедить наших соседей жить в мире и согласии, и потому, если они и вздумают после этого сделать какой-либо вред нашей американской компании, то будут достойны строжайшего наказания. В знак дружелюбия Баранов подарил тайону медный русский герб, убранный орлиными перьями и лентами. Этот подарок был принят с великим удовольствием. Тайон согласился также с удовольствием взять находившегося у нас в аманатах своего старшего сына, а вместо него прислать младшего.

21 июля. Вчера я узнал, что при партии находятся двое кадьякцев, которые в прошедшую осень были на горе Эчком. Я уже давно желал её осмотреть, но меня всегда удерживало незнание дороги, две трети которой лежит сквозь густой лес. Я воспользовался этим случаем и поутру в 7 часов отправился в путь на катере, взяв с собой лейтенанта Повалишина. Во втором часу пополудни мы пристали к берегу в небольшой губе против острова Мысовского, а так как наши гребцы довольно [202] утомились, то надлежало провести в этом месте ночь, расставив свои палатки и разведя огонь. Вечером я занимался осмотром окрестностей и нашёл, что весь берег состоит из лавы, лежащей глыбами во многих местах. Из таких пород, смешанных с глиной, состоит утёс длиной сажен в сто, а высотой около пяти, на котором растут высокие ели. По моём возвращении к палаткам один из гребцов принёс мне немного полевого гороха и клубники; последняя хотя еще не совсем доспела, однако же, была довольно вкусна.

На другой день поутру, хотя горы были покрыты густым туманом, я решился итти на гору Эчком в надежде, что к полудню небо прочистится. Предполагая, по словам наших проводников, воротиться к ночи назад, мы взяли с собой немного хлеба и в восьмом часу пустились в путь. Чем далее мы шли, тем дорога становилась хуже и затруднительнее. Глубокие овраги, лежащие повсюду пни и колоды, а также частые колючие кустарники утомили нас, хотя наше путешествие продолжалось еще не более двух часов. Тогда-то я почувствовал, что мы весьма ошиблись, взяв с собою небольшое количество съестных припасов. Между тем, туман увеличивался, и провожатые сами не знали, куда итти. Как ни было затруднительным наше положение, однако же, я решился продолжать свой путь еще на некоторое расстояние, а потом послал одного из кадьякцев за пищей и фризовыми фуфайками для людей. В полдень мы все так утомились, что далее итти никто не был в силах, поэтому и были принуждены остановиться на пригорке у небольшого потока. Погода, как бы сжалясь над нами, наконец, прояснилась. Нам стало ясно, что для достижения цели нашего предприятия требовалось много времени, ясной погоды и довольно большого количества съестных припасов. Поэтому, отправив одного из своих проводников к нашим палаткам, мы начали готовиться к ночлегу. При всей своей усталости, каждый принуждён был работать с особым прилежанием, так что к вечеру мы успели сделать два больших шалаша из ветвей душистого дерева (Это дерево можно назвать американским кипарисом 169, так как оно издаёт крепкий, приятный запах) и развели большой огонь, вокруг которого мы просидели почти до полуночи, разговаривая о своей неосторожности в снабжении. Между тем, наступила ночь, в продолжение которой пала такая большая роса и воздух сделался так холоден, что термометр опустился почти до 4,5° и выгнал нас из шалашей.

23 июля. Чувствительный холод пробудил меня около 2 часов ночи. Проснувшись, увидел я всех моих спутников у разложенного огня. Иной ворочался с боку на бок, а другие лежали, покрыв себя корой, которая служила им покрывалом от холода и защитой от жара. К рассвету опять спустился густой туман. Около 8 часов я сделал выстрел из ружья, [203] в ответ на который мы услышали голос, а через полчаса потом имели удовольствие видеть четырёх человек, пришедших к нам со всеми потребными запасами. Радость наша была чрезвычайной. Подкрепив свои силы пищей, около 11-го часа при ясной погоде мы продолжали свой путь дальше, который был хотя и крут, однако же, приятнее вчерашнего. В полдень, выйдя из леса и отдохнув у кустарников, мы пошли на вершину горы. Дорога лежала между двумя оврагами, наполненными снегом; местами она была довольна узка и по краям усыпана мелким горелым камнем разных цветов, однако же настолько полога, что наше путешествие кончилось во втором часу пополудни. Первое, что нам представилось на вершине, было находящееся посредине неё жерло глубиной сажен 40 [75 м], а окружностью около 4 вёрст. Оно имеет вид чаши и сверху покрыто снегом. По словам проводников, оно должно быть наполнено водой, но оказалось совершенно сухим. Надобно думать, что на дне его находятся трещины, в которые уходит вода. А так как осенью здесь бывают продолжительные дожди, то и неудивительно, что упомянутое пространство к зиме, когда здесь были наши проводники, делается озером. Обойдя это жерло, я написал на бумаге имена всех, бывших со мною, и положил её в кувшин, который велел заложить камнем в знак памяти, что до нас никто из европейцев не посещал этого места.

Наши труды и терпение были награждены особенным удовольствием. Стоя на вершине горы, мы видели себя окружёнными самыми величественными картинами, какие только может представить природа. Бесчисленное множество островов и проливов до прохода Креста и самый материк, лежащий к северу, казались лежащими под нашими ногами. Горы же по другую сторону Ситкинского залива представлялись как бы лежащими на облаках, носившихся под нами. Солнце сияло тогда во всей своей красоте, за исключением десяти минут, когда при небольшом тумане накрапывал дождь. Термометр перед тем показывал 12,7°, а после 11,9°. На этом месте мы провели около трёх часов и возвратились прежней дорогой к своим шалашам около вечера.

24 июля поутру мы отправились к палаткам и спустя пять часов благополучно к ним прибыли. На возвратном пути я насчитал тридцать оврагов. Высоту Эчкома можно считать, примерно, 8 000 футов [2 400 м]. Эта гора довольно пологая со стороны губы, а с моря утёсистая. На расстоянии до 3 вёрст от вершины растёт на ней лес, вершина же местами покрыта травой, а большей частью камнями разных родов. Овраги со всех сторон заполнены снегом, а особенно с моря. Следовательно, глубину их было невозможно узнать. Судя по обширности и глубине жерла, должно заключить, что в прежние времена этот вулкан был гораздо выше, но от времени обрушился и заполнил своими обломками пропасть, из которой некогда извергалось пламя. Вероятно, что после [204] этого явления прошло уже много лет, так как некоторые вещества, изверженные из этого жерла, начали уже превращаться в землю. Самое крепкое из них имеет чёрный цвет и подобно стеклу 170, образовавшемуся силой огня из серого камня. У меня есть один кусок, половина которого осталась в прежнем своём состоянии. При ударе о сталь он даёт искры. Серая лава также довольно тверда. Глыбы её лежат по берегу. Что же касается прочих лав, например, красной, подобной кирпичу, и пемзы разных родов, то все они чрезвычайно легки.

25 июля в 2 часа пополудни я прибыл на корабль в то самое (время, как отправлялась партия для ловли морских бобров. Она состояла из 302 байдарок. Наши промышленники были наряжены в лучшее платье и покрасили свои лица разной краской. В таком-то наряде явились они к Баранову и после осмотра тотчас пустились в предстоявший им путь.

28 июля компанейские суда «Ермак» и «Ростислав» отправились вслед за упомянутой партией, при которой они должны оставаться для её защиты всё то время, пока продолжается ловля. После полудня в Новоархангельскую крепость прибыл ситкинский тайон Котлеан. Баранов, хотя и принял его ласково, но не так, как прежнего, потому что он был всегда нашим неприятелем и самым главным виновником разорения прежней нашей крепости. Он приехал с песнями в сопровождении 11 человек из его подчинённых. Прежде, нежели пристать к берегу, он прислал Баранову в подарок одеяло из чернобурых лисиц, прося, чтобы его приняли с такой же честью, какая была оказана его предшественнику, на что ему ответили, что сделать это было никак невозможно, потому что все кадьякцы уехали на промысел. Однако же его лодку подтащили к берегу в брод, а сам он был вынесен двумя людьми. Спустя несколько времени, я с Барановым и с несколькими офицерами посетил эту важную особу. Сперва наш разговор касался оскорбления, причинённого нам его семейством, а потом мы начали толковать о мире. Котлеан признал себя виновным во всём и впредь обещался загладить свой проступок верностью и дружбой. После этого Баранов отдарил его табаком и синим халатом с горностаями. Табак был мной роздан сопровождавшим тайона лицам, которые отдарили нас корнем джинджамом 171, коврижками и бобрами. Прощаясь с нами, Котлеан изъявил своё сожаление, что не застал кадьякцев, при которых ему сильно хотелось поплясать, уверяя, что никто не знает так много плясок разного рода, как он и его подчинённые. Удивительно, как ситкинцы пристрастны к пляске, которую они считают самой важной вещью на свете.

Наши посетители были так же раскрашены и покрыты пухом, как и прежние, но одежда их была несколько богаче. На Котлеане была синего сукна куяка (род сарафана), сверх которого надет английский фризовый халат. На голове он имел шапку из чёрных лисиц с хвостом наверху. Роста он среднего и имеет весьма приятное лицо, чёрную [205] небольшую бороду и усы. Его считают самым искусным стрелком. Он всегда держит при себе до двадцати хороших ружей. Несмотря на наш холодный приём, Котлеан погостил у нас до 2 августа и плясал каждый день со своими подчинёнными.

7 августа я отправился с несколькими больными к целебным водам, где и пробыл по 15-е число. Погода всё это время стояла довольно хорошая, и наша прогулка была бы очень приятна, если бы нас не тревожили комары и мухи, особенно последние, которые в здешних лесах водятся в величайшем множестве и весьма беспокойны 172. Они чрезвычайно малы, чёрного цвета, с белыми ножками и нечувствительно садятся на тело, так что их можно заметить не раньше, чем они прокусят кожу до крови, после чего делается небольшая опухоль. Есть ещё мушки гораздо меньшей величины. Они обыкновенно садятся пониже глаз и от их укуса делается синее или багровое пятно.

К крайнему моему удовольствию, употребление целебных вод поправило здоровье моих больных, которых я взял с собой единственно для опыта. Ручей целебных вод течёт с невысокой горы, находящейся в 150 саженях [метрах в 270] от берега, в нарочно вырытый водоём. Температура у самого ключа 66°,1, а в водоёме — около 38°. В воде содержатся частицы серы и солей. С первого взгляда она кажется чистой, но по химическим опытам видно, что в ней имеется большое количество растворённых веществ. Ситкинские жители нередко пользуются ею, и можно наверное сказать, что эти воды служат надёжным средством к излечению цынги и различных ран. Остаётся только устроить там спокойный приют для больных. Это, можно сказать, драгоценное место лежит по восточную сторону Ситкинского залива за Южными островами и от Новоархангельской гавани отстоит на 25 вёрст.

16 августа, возвратясь в нашу крепость, я имел случай видеться с главным ситкинским тайоном, который недавно выбран вместо Котлеана. Он так сильно гордился своим достоинством, что никуда не ходил, даже за самым нужным делом. Другие всегда должны были носить его на плечах. И если не было когда-либо наших американцев, то он заставлял себя носить ситкинцев. При всём этом он плясал и делал различные движения вместе с прочими своими подчинёнными. Для этих забав было отведено место против гробницы его брата, которая одна только и осталась в целости. Так как этот тайон при всяком случае показывал своё усердие и дружелюбие по отношению к русским, то Баранов навесил на него медный герб. Около полудня наши гости убрались восвояси.

17 августа. На другой день от острова Уналашки пришёл компанейский бриг «Елизавета» и два судна, принадлежащие Американским Соединённым Штатам, из которых одно, под начальством Вульфа, пришло сюда для починки. Оно ночью ударилось, при сильном волнении и лежа [206] под грот-марселем, зарифленным всеми рифами, о судно, шедшее вместе с ним, у мыса Горна. От этого оба судна потерпели не малый вред. Вторым начальствовал Трескот. Он зашёл сюда для продажи товаров, оставшихся у него от торга.

В таком случае Новоархангельская крепость и впредь может служить хорошим прибежищем для купеческих кораблей. Вместо того, чтобы везти свои товары в Кантон и там продавать за бесценок, для них будет гораздо выгоднее, хотя и с потерей небольшого времени, взять за них, по крайней мере, 50 процентов, которые Российско-Американская компания охотно платит за необходимые для неё вещи, как-то: муку, водку, сукно и всякие вообще съестные припасы.

18 августа. Вчера и сегодня мной снято 45 лунных расстояний от солнца посредством разных инструментов, по которым западная долгота Новоархангельской крепости оказалась 134°40'40". А так как 2-го и 3-го числа было сделано тридцать астрономических наблюдений, по которым эта долгота вышла 135°34'58", следовательно, средняя между 75 наблюдениями будет 135°07'49".

22 августа. Уже с неделю, как я начал готовиться к походу, и хотя время стояло дождливое, однако, наши приготовления доведены были до того, что мы при первом благоприятном ветре могли оставить Ситку. Мне было весьма желательно не только удалиться от страны, в которой каждый из нас должен был терпеть величайшую скуку, но чтобы иметь больше времени для надлежащего исполнения моего предприятия. Я решился не заходить к Сандвичевым островам, но войти прямо в северную широту 45°,5 и в западную долготу 145°, а оттуда держать направление на запад до 165° и на север до 42°. С этого последнего пункта опуститься на 36°,5 и итти по параллели до 180°, а потом взять курс к островам Ландронским или Марианским 173. Таким образом, я могу осмотреть места, где капитан Портлок в 1786 году поймал тюленя и также где мы повстречались с животным, похожим на выдру, когда шли на Кадьяк. Кроме этого, может быть, случай позволит нам сделать какое-либо неожиданное открытие, так как наш путь будет совершенно новый до самых тропиков или ещё и далее.

Моё желание пройти в широте 36,5° до 180° соответствует данному графом Румянцевым предписанию, в котором сказано, будто бы в древние времена был открыт в 340 немецких милях [около 2 500 км] от Японии и под 37,5° с. ш. большой и богатый остров, населённый белыми и довольно просвещёнными людьми. Он должен находиться между 160 и 180° з. д.

24 августа. Вчера и сегодня погода стояла прекрасная. Термометр показывал около 22°, чего здесь никто из нас еще не видывал. Можно наверное считать, что если бы не дул в это время свежий ветер, то ртуть [207] поднялась бы до 26°,5. Делая наблюдения около трёх недель для установления хода своих хронометров, в эти два дня я кончил мои труды. Познакомившись сегодня с начальником компанейского корабля «Елизавета» лейтенантом Сукиным, я между прочим разговаривал с ним о новом острове, появившемся близ Уналашки. По его описанию, он не так высок, как мне говорили раньше. Он представляет собою три холма или дымящиеся горы, имеет не более 5 миль [9 км] в окружности и расположен на 60 вёрст [64 км] к северу от Уналашки. Такое описание довольно отличается от показания промышленника, которое помещено мной в моём путешествии около Кадьяка. Мнение Сукина должно быть, конечно, вернее, потому что он сам проходил довольно близко от острова и по своим знаниям должен судить основательнее простого человека.

Комментарии

140 Т. е. в Америке, так как шестой материк — Антарктида — еще не был известен.

141 Сарана (лилия) — многолетнее травянистое луковичное растение из семейства лилейных. Распространена в умеренном поясе северного полушария, где известно около 50 видов. Большинство видов, живущих в СССР, обитают в Сибири, на Дальнем Востоке и на Кавказе. Луковицы многих съедобны и употребляются вместо картофеля, особенно в Сибири и на Камчатке.

142 Кутагарник — местное название, значение которого не удалось установить.

143 Лисянский имеет, очевидно, в виду дикую полевую горчицу, которая представляет собой широко распространённый сорняк (однолетнее растение из семейства крестоцветных). Растёт обычно в умеренном поясе, часта в черноземной полосе Союза. К северу её распространение постепенно уменьшается. В некоторых местах разводится под именем сурепицы ради семян, из которых получается масло.

144 Огуречная трава, или бурачник,— травянистое растение из семейства бурачниковых (покрытосеменных двудольных). В свежем состоянии пахнет огурцом. Характерно обилие жёстких колючих волосков на стебле и листьях. Огуречная трава распространена в Средиземноморской области. Поэтому сомнительно её присутствие на Кадьяке, Здесь Лисянский мог встретить представителя какого-либо другого вида из семейства бурачниковых, которое насчитывает до 1 500 видов, распространённых по всей земле.

145 Ипатки — птицы из отряда чистиков. В СССР распространены по берегу Чукотского полуострова, на острове Врангеля и вдоль дальневосточных берегов до Охотского моря на юге.

148 Видимо Лисянский имеет в виду краснолицых бакланов, гнездящихся на берегах Камчатки и островах Прибылова, Командорских, Алеутских и Курильских.

147 Видимо, ошибка. Попугаев ара в этом районе нет. Очевидно, «ара» — местное название.

148 Калага обитает в северной части Тихого океана (Hemilepidotus hemilepidotus).

149 Повидимому, Лисянский имеет в виду Ceratocottus dicerans, свойственный этим широтам.

150 Терпуг — морская рыба из семейства терпуговых, принадлежащего к отряду панцырнощёких. Водится в северной части Тихого океана, где распространено до 15 видов этого рода. Вдоль берегов Камчатки, Алеутских и Командорских островов часто встречается терпуг восьмилинейный. Длина его до 38—43 см.

131 Гольцы — рыбы из семейства лососёвых. Достигают 35—65 см длины. Представляют собой частью проходные, частью озёрные формы. Водятся в Северном Полярном море к востоку от Западной Норвегии до Гренландии, а также в Тихом океане, где представлена под видом Мальма.

132 Вахня — тихоокеанская навага, рыба из семейства тресковых. Достигает 35—40 см длины. Водится в прилегающих к Беринговому проливу частях Северного Полярного моря и на юг от пролива до Кореи и острова Хоккайдо, а по американскому побережью — до Педжет-Саунда. Является предметом важного промысла.

133 Уйки — видимо, имеется в виду Mallotus villasus.

154 Чавыча — рыба из семейства лососёвых. Биология её во многом сходна с биологией благородного лосося и гольца. Для нереста заходит в реки Северной Америки и Азии от Северного Китая до Камчатки включительно.

155 Кижуч (или кизуч — белая рыба) принадлежит к семейству лососёвых. Водится в северной части Тихого океана. Для нереста заходит в реки Америки и Азии от Японии до Камчатки включительно. На Камчатке и Командорских островах поднимается во все горные реки, имеющие озёра. Здесь, в верховьях рек, К. нерестится с поздней осени до декабря.

156 Хайко — название кеты, широко распространённое на Камчатке и оттуда проникшее в русские колонии на северо-западе Америки. Рыба из семейства лососёвых.

157 Нерпа — ластоногое млекопитающее из семейства тюленей. Существует ряд видов её: каспийский тюлень, байкальский, обыкновенный, кольчатый. Обитает в арктических морях и некоторых морях и озёрах умеренного пояса (Балтийское, Белое, Берингово, Немецкое, Охотское, Каспийское, на побережье Японского, на оз. Байкал, Ладожском, Сайме), а также в северной части Атлантчческого океана.

158 Морские котики — млекопитающие из отряда ластоногих.

Существуют три географические расы М. к.: 1) командорский на Командорских островах, 2) курильский, 3) аляскинский с лежбищем на острове Прибылова. С середины 19-го столетия котиковый промысел велся хищнически и сильно подорвал поголовье К. В СССР, в связи с мерами охраны, число К. увеличивается.

159 Повидимому, Лисянский имеет в виду крабов, т. е. раков из отряда десятиногих. К. живут в морях, имеют большое промысловое значение.

160 Коралёк — небольшой слиток выплавленного чистого металла. Коралёк — коралловый шарик, пронизь. Лисянский мог употреблять слово «коралёк» в обоих этих значениях.

161 Морская репка — местное наззание, значение которого неясно.

162 Лавтак, лахтак, лафтак — шкура моржа, сивуча или тюленя, снятая вместе с салом или же выделанная шкура морского зверя. Л. обшиваются байдарки. Л. употреблялись и для других целей.

163 Стамед, стамет — плотная гладкая шерстяная ткань в косую нитку полотняного переплетения, которая теперь не изготовляется.

164 Повидимому, Лисянский имел в виду морские жёлуди — сидячие морские ракообразные из отряда усоногих раков.

165 Шпангоут — поперечное ребро корпуса судна, придающеее ему поперечную прочность. Ш. называется также поперечное сечение судна.

166 Еврашки — суслики, грызуны из семейства беличьих. Живут на твёрдых, целинных землях. В Северной Америке обитают на равнинах и предгорьях запада.

167 Плехт — правый становый якорь (больших размеров). В старину плехтом называли возвышенные части корабля на носу и корме. Первая из них называлась фор-плехт, а вторая штур-плехт. Даглест (соврем. дэглис, даглист, дагликс анкер) — левый стеновый якорь (средних размеров).

168 Адмирал Александр Иванович фон-Круз (1731—1799) участвовал в ряде морских сражений во время екатерининских войн, где проявил большое мужество и инициативу.

169 Это ситхинский, или аляскинский «кипарис», или «кедр», из семейства кипарисовых. Виды этого рода распространены в тихоокеанских странах — Калифорнии, Японии и Чили. Это хвойные, отличающиеся особенностями расположения своих листьев, мутовчатых или редко расположенных по спирали. На листьях особые железистые приспособления с эфирным маслом.

170 Очевидно речь идёт о вулканическом стекле — обсидиане.

171 Джинджам — местное название, которое не удалось определить.

172 Мелкие мошки, которых описывает Лисянский, — так называемый «гнус», широко распространённый также в Советском Союзе в таёжной зоне, особенно в Сибири и на Дальнем Востоке.

173 Марианские острова (Ландронес, или Разбойничьи, а по-японски — Сайпан-Сите) — расположены в Тихом океане под 12—21° с. ш. и 140—150° в. д. Представляют собой крайнюю северо-западную группу островов Микронезии. Состоят из пятнадцати довольно крупных островов: Фарельон де Пахарос, Уракас, Мауг, Асонгсон, Агриган, Паган, Аламаган, Гугуан, Сариган, Анатахан, Фарельон де Мединилья, Сайпан (185 кв. км), Тиниан (98 кв. км), Рета (125 кв. км), Гуам (583 кв. км), а также ряда мелких.

Текст воспроизведен по изданию: Ю. Ф. Лисянский. Путешествие вокруг света на корабле "Нева" в 1803-1806 годах. М. ОГИЗ. 1947

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.