Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЙОАХИМ ФОН БРЕННЕР

ТРИ МЕСЯЦА СРЕДИ ЛЮДОЕДОВ СУМАТРЫ

ГЛАВА VI.

Плавание по озеру Тоба и наше пленение в Лонтонге.

14 Апреля был день нашего отплытия. Мы и наши люди поднялись, конечно, рано и привели в порядок багаж, но нанятые нами гребцы и не думали торопиться, так что было уже около полудня, когда мы тронулись в путь. Перед отплытием я хотел заплатить тувану за двух коз, которых он доставил нам на дорогу, но он отказался от какого-либо вознаграждения. Таким образом этот туземец до конца проявил столь редкие в батаках бескорыстие и справедливость, потому что любезность у них только маска, прикрывающая жадность, В 11 часов нам, наконец, удалось согнать гребцов к дому тувана, где он на наших глазах выплатил каждому из них причитавшееся ему вознаграждение. Затем они принялись перетаскивать наши вещи в лодку. Наконец все было готово: тюки и ящики разложены на [119] дне лодки, и устроены скамейки для гребцов из досок и сучьев пизанга. Туван вышел на берег с толпой своих односельчан еще раз проститься с нами, а голые коричневые ребятишки, взобравшись на сучья деревьев, с проворством обезьян бегали по нависшим над озером ветвям и, словно лягушки, прыгали оттуда в воду; 36 гребцов, усевшись попарно, взялись за весла, и тяжелая ладья тронулась. На прощание мы дали залп из ружей, повторенный эхом у обрывистых берегов, и сверх того, достав трубу, я сыграл на ней военные сигналы, звуки которых понеслись по воде к бухте Негори. Гребцы пришли в веселое настроение и затянули песню Хелья-хе, хо-ле-ра, холья холья холья-хе! под звуки которой весла их мерно погружались в воду, унося нашу ладью к неизвестным берегам. Погода тоже благоприятствовала нам: синее небо отражалось в озере, гладкую поверхность которого не рябил ни малейший ветерок. Мы сидели на носу и с возрастающим любопытством, смешанным с чувством удовольствия, смотрели то на убегавший от глаз берег, то на лежавший впереди остров Тоба. Любопытство и желание проникнуть на этот таинственный остров буквально пожирали нас. Но достигнуть этой цели при столь благоприятных условиях, казалось, было слишком хорошо. Почти мгновенно, что часто случается на этом озере, поднялся бурный вихрь, по озеру заходили волны, и нашу лодку пошло качать из стороны в сторону. В это время мы были вблизи небольших островов Мая, лежащих при северном конце острова Тоба, но не могли причалить к ним вследствие сильного волнения. Эти островки необитаемы и состоят из низких, поросших травою скал, едва на [120] несколько футов подымающихся над поверхностью озера. Обогнав их, мы очутились против большого острова, на берегу которого приметили несколько селений. Возле них паслись буйволы, а на полях, раскинувшихся по склонам гор, работали женщины. Там и сям появились и мужчины, которых появление нашей лодки, видимо, приводило в изумление и беспокойство. Некоторые сбегали к берегу, махали и кричали нам, спрашивали, что нам нужно, и приказывали причалить. Но мы гребли дальше, не обращая на них никакого внимания. Плывя возле самого берега, мы вошли в пролив между островом и материком, шириной верст в 5. Велико было наше изумление, когда мы заметили, что остров простирается далеко на юг, постепенно увеличиваясь в размерах. Горы его подымались до высоты 600 метров, как и берега озера. Вскоре ветер спал, озеро успокоилось, но густые тучи клубились по небу, ежеминутно угрожая проливным дождем. Но гребцы не унывали. Должно быть звуки моей трубы, впервые слышанные ими в Негори, сильно понравились им, потому что они все время просили меня поиграть на ней. В числе приставших к нам в Негори батаков был молодой Буту, племянник тувана, сильно напоминавший его своим честным и открытым характером. Он просил так неотступно, что я не мог отказать ему и не раз оглашал озеро и берега трубными звуками. Действие их было такое, точно в руках моих был волшебный рог. Звуки раскатывались по гладкой поверхности озера и, отразившись о крутые берега, будили дремавшее эхо. И вот на безлюдных берегах, словно из под земли, вырастали фигуры туземцев, выбегавших из своих [121] селений, чтобы узнать, откуда несутся и что обозначают эти странные, неслыханные ими звуки.

Но вот пошел дождь, и мы были чрезвычайно рады, когда перед нами открылся наконец залив Амбарита, что значит "золотой палец,, После плавания, длившегося 3,5 часа, мы пристали к берегу близ устья ничтожного ручейка. Здесь стояла другая, нагруженная товаром солу, плывшая, как мы потом узнали, в Балиге, местечко на южном конце озера, куда лежал и наш путь.

Итак, мы ступили на почву таинственного острова и находились в самом сердце страны батаков! Мы добрались-таки до него и ходили по почве, куда невообразимая жестокость и непримиримая вражда туземцев не пускали никого чужого! Что-то ожидает нас впереди! Пока мы занимались выгрузкой вещей, на берег вышел сын старшины Амбариты. Это был молодой человек лет 25 с умным, но деспотическим выражением лица. Платок на его голове был украшен серебряной цепочкой, спускавшейся за ухом до самого плеча. На правой руке его мы заметили черный оплетенный чем-то браслет, сделанный, как нам потом сообщили, из губ убитого врага. Этот браслет защищал носившего от всякой опасности. Заместитель гостеприимного тувана, которого тот дал нам в провожатые, вышел вперед и сообщил этой знатной персоне, что мы приехали сюда в гости к его отцу и привезли ему подарки. В ответе сына раджи нас поразили резкие, отрывистые звуки его речи. После краткой беседы с заместителем тувана он обратился к нам.

— Идемте, я сведу вас к отцу.

Он пошел вперед; мы за ним, вдоль ручья, [122] извивавшегося по ущелью с плоским дном, так что мы трижды перешли его, прежде чем добрались до дома старшины Амбарита. Само местечко состояло из 15 отдельных селений. Первое из них лежало в 60 шагах от озера и было окружено булыжным валом, по гребню которого зеленой стеной росла бамбуковая ограда. Узкие ворота вели во внутрь со стороны ручья. Мимо него вела тропинка к поселению старшины. Здесь стояло восемь жилых домов, выстроившихся в линию, но на крышах их мы не заметили обычных у каро-батаков украшений в виде буйволовьих голов. Напротив домов стояли бале, постройка для хранения риса и окруженная цветочной клумбой каменная ваза, в которой хранился череп деда нынешнего раджи.

Наш вожатый остановился возле второго дома, приглашая нас войти. Дом этот, как и другие, был окружен валом из хвороста. Вход был устроен под домом. Мы взобрались по короткой лестнице через опускную дверь в полутемную внутренность хижины, в которую редкие лучи света проникали лишь через узкие щели в крыше. Когда глаза наши привыкли к полумраку, мы увидели, что находимся в довольно большом помещении, посередине которого находился грязный, запущенный очаг. Нам и нашим вещам отвели место в правом углу возле входа. Скоро принесли и сложили здесь наши вещи, между тем как гребцы и слуги должны были найти себе приют где-нибудь в другом месте. Буту остался при нас.

О старшине не было ни слуху, ни духу, и мы узнали вскоре, что находимся вовсе не в его доме, а в доме его сына. Через полчаса явился раджа Амбариты, [123] старый, приятный на вид туземец, круглая физиономия которого сияла довольством, между тем как черты его лица выражали какую-то смесь добродушия и фальшивости. Он расположился возле нас и, после обмена обычных любезностей, я вручил ему и его сыну подарки. К сожалению, запасы наши были скудны, особенно мало было пороху, который очень ценится на острове, и которого мы не мало растрясли по пути. Для опыта я добавил к подаркам два перочинных ножа и был приятно изумлен, когда заметил, с каким удовольствием они приняли их. В общем подарки, видимо, удовлетворили наших хозяев, что было заметно по их веселому настроению. Но для сына оказалась справедливой французская поговорка, что аппетит усиливается по мере еды, потому что ему хотелось все новых и новых вещей, и он приставал к нам со своими просьбами целый вечер. Он явился даже к нашему скромному ужину и выклянчил у нас кусок курицы и горсть риса, хотя его склады ломились от запасов, и он вряд ли нуждался в чем-либо.

Но что за перемена произошла с нашим провожатым, заместителем тувана Негори? Он внезапно пришел в самое скверное расположение духа, стал грубить нам и всячески уклонялся от переговоров с раджей Амбариты насчет предоставления нам новой лодки для продолжения плавания. После ужина он развалился на полу и закрыл глаза, показывая этим, что на сегодня покончил всякие дела с нами. Позже, когда ему, по-видимому, действительно захотелось спать, он, не вымолвив ни слова, покинул хижину.

Раджа Амбариты выразил мнение, что этот человек сердит на нас и что он, раджа, не понимает, [124] как такой человек мог занимать должность заместителя тувана Негори. Мы не могли понять причины озлобления нашего провожатого. Тогда мы сами завели речь о нашем дальнейшем путешествии, но вскоре заметили, что в этом деле нас ожидают величайшие трудности, и что только крайняя осторожность и рассудительность могут привести нас к желанной цели и расположить раджу более или менее в нашу пользу.

Ражда не давал нам прямого ответа: то у него не было солу, то мешала война, которую он вел с какими-то соседями, ожидая каждую минуту нападения, словом выполнению нашей просьбы мешало множество препятствий. При этом ответы нам давал его сын, который перебивал своего папашу на полуслове, когда тот с полу-любезной, полу-насмешливой улыбкой отвечал нам, поколачивая маленьким пестиком по листьям бетеля, который он не мог разжевать за отсутствием зубов.

Понемногу хижина наполнилась таким множеством людей, что нам почти не оставалось места пообедать. Наш обед, как и везде, вызвал всеобщее изумление. На нас напирали со всех сторон, наблюдая, как мы берем куски пищи блестящими инструментами. Эта невыносимая толкотня, шум, крики и смех раздосадовали нас до такой степени, что мы, наконец, попросили раджу выгнать хоть часть гостей вон. К счастью, он внял нашей мольбе, выгнал кое-кого и захлопнул за ними подъемную дверь в полу. В хижине стало несколько свободнее, но едва мы разостлали постели и принялись ложиться спать, как началась новая толкотня, потому что туземцам очень хотелось посмотреть, как мы раздеваемся. Каждое наше [125] движение и действие подвергалось замечанию и обсуждению. Так напр. по их мнению мы носили на ногах куртки (штаны) и сдирали с ног шелуху (чулки). Погасив свечи, мы остались в темноте и избавились от любопытных, но о сне нечего было и мечтать. Правда, раджа ушел из дому с большею частью посетителей, но сын его остался с тремя туземцами, с которыми принялся играть в какую-то игру, громко болтая и покуривая опиум. Они шумели, не обращая никакого внимания на наше присутствие. Буту, казалось, чувствовал себя среди этих батаков так же скверно, как и мы. Прежде чем заснуть, он помолился с серьезным, смиренным видом:

— Сойди, Дебата Небесный, подымись наверх Дебата Подземный, будь со мной бог земли, помоги мне бог хранитель моего отца! Отстрани от меня всякое злое колдовство, прогони его из этого дома и его окрестности!

Затем он со спокойным сердцем улегся, закрыл глаза и заснул. Но мы не могли спать, прислушиваясь к шуму голосов. Наш хозяин вел речь и, должно быть о нас, притом не в очень дружелюбном смысле, потому что я видел при тусклом свете масляной лампочки, как он неоднократно подмигивал в нашу сторону и несколько раз вставал, чтобы посмотреть, спим ли мы. Лишь в 2 часа ночи в хижине водворился мрак и тишина. Тем не менее сон бежал от глаз моих. Я чувствовал, что мы попали в разбойничье гнездо, где нас только только что терпели, и то лишь в намерении высосать из нас все что можно. Согласно древнему обычаю мы были свободны, но вне всякого покровительства, и если бы кому-нибудь вздумалось настоять на выполнении [126] закона, запрещавшего чужестранцам появляться в этой стране, то нас ожидала смерть, а наше тело пошло бы в пищу блюстителям древнего закона.. Неудивительно поэтому, что ни один из многочисленных нанятых нами носильщиков не отважился сопутствовать нам в эту страну. Спасение и удача зависели исключительно от разумного поведения, от спокойствия, бесстрастия и присутствия духа. Я чувствовал ясно, как с сегодняшнего дня все круто изменилось вокруг нас. Надо было быть настороже и тщательно изучить характер этих островитян. Затем мысли мои направились на наше удачное пока путешествие, на дни, проведенные в Негори, где мы чувствовали себя так спокойно и безопасно. Наконец я заснул.

Но не долго длился мой сон: в хижине стало светло и шумно, так как женщины принялись за свою повседневную возню. Вскоре к нам опять набилось пропасть народу, в нетерпении ожидавшего возможности взглянуть, как мы встаем и одеваемся. Вместе с ним появился наш провожатый, заместитель тувана, который вопреки прямому приказанию своего повелителя, наотрез отказался довести нас до Балиге и заявил, что возвращается домой. По его словам, здешний раджа согласился заменить его. Все дообеденное время протекло в этих переговорах, которые частью велись таинственно вне дома, частью громко в нашем присутствии. Раджа потребовал, чтобы мы выплатили ему полное вознаграждение за проводы до Балиге сейчас же вперед. Было ясно, что он собирался надуть нас, в противном случае он удовольствовался бы, если не уплатой в Балиге, то хоть хорошим задатком. В виду этого мы решили оценить его труд возможно дешевле и выговорить его [127] услуги на долгий срок, что нам в конце концов и удалось.

С этого момента обнаружилось, что иъ числа провожавших нас носильщиков и других батаков мы могли положиться вполне только на одного Буту. Он чрезвычайно охотно услуживал нам и доносил о том, что говорят про нас в селении. Он заявил также, что проводит нас до Балиге, между тем как все гребцы, взятые из Негори, сейчас же после обеда снарядились в путь и отплыли домой под предводительством озлобленного заместителя тувана. Для нас услуги и преданность Буту имели неоценимое значение.

Вечером туземцы рассматривали наши вещи и, конечно, заинтересовались часами будильником. "Не иначе, что в них обитает дух его деда", решил один из них, с чем согласились и прочие. Новое изумление вызвала в них перемена фотографических пластинок, которую я произвел в темноте при свете красного фонаря; в толпе царило гробовое молчание, лишь немногие осмелились шептать соседу на ухо несколько робких замечаний. Затем, по наущению Буту, они просили меня сыграть на трубе, и я убедился в могуществе музыкальных звуков даже в этом отдаленном уголке земли, ибо громкие звуки военных сигналов необыкновенно нравились дикарям. Когда я кончил, в хижине царила почтительная тишина, сменившаяся внезапно бурными выражениями восторга.

В это время пришло известие, что солу для нашего плавания будет готова к завтрашнему утру. Не откладывая дела в дальний ящик, мы принялись укладываться и заявили радже, что он обязательно [128] должен сопутствовать нам, так как взял деньги и этим поручился за нашу безопасность.

— Я по силе возможности буду охранять вас от злодеев и провожу вас в своей лодке, сколько могу, — уклончиво отвечал он.

Сын его долго не давал нам покою вечером: он шарил в наших вещах, выискивая что-нибудь, что могло пригодиться или нравилось ему. Он просил Мехеля подарить ему черную куртку, а когда тот отговорился неимением ее, он перешарил его вещи и докопался таки до нее.

— Ведь вот у тебя есть куртка, а ты не хочешь подарить ее, — возмутился он.

Ко мне он пристал с просьбой подарить ему полотна. Я тоже отговорился неимением такого, но когда стали стлать постели и вытащили простыни, он пришел в ярость.

— Мне ты сказал, что не имеешь полотна, а вот ты спишь на белой тряпке!

Туземцы Амбариты сдержали свое слово, потому что, когда я поднялся на заре и стал снаряжаться в путь, все последовали моему примеру и принялись таскать вещи на берег, куда и я направился с первой партией носильщиков. Когда все собрались, я заметил к своему величайшему неудовольствию, что сын раджи тоже намерен сопутствовать нам. Мне это было очень неприятно, так как я видел, что он пользовался дурным влиянием на своего отца. Предназначенная для нас солу представляла жалкое полусгнившее судно. Она валялась у стены ближайшего селения и была залита дождевой водой, которую надо было еще вычерпать, прежде чем спустить ее на воду. Это отсрочивало наше отплытие на несколько [129] часов. Наконец, когда мы снова очутились на гладкой, залитой ослепительными лучами солнца поверхности озера, я почувствовал в душе спокойствие и уверенность, заставившие меня забыть недавнюю тревогу. Только унылое пение гребцов, эти монотонные звуки "хо-лья-хе, хо-ле-ра" пробуждали в сердце смутное беспокойство, в котором я не мог отдать себе отчета.

Мы плыли на восток, пока не обогнули мыс полуострова, за которым направились к югу. Гребцы работали усердно и дружно, Буту пел звонким голосом, а я время от времени играл на трубе. Вскоре пролив, по которому мы плыли, стал уже, и вдали показались укрепленные селения Лонтонга. Мы приблизились к ним, так как раджа Амбариты заявил нам, что в этой солу невозможно плыть дальше и надо испросить себе новую у лонтонгского раджи. Ладья наша, действительно, была из рук вон плоха. После полуторачасового плавания мы сошли на берег у маленького укрепленного селения, окруженного каменным валом с живой бамбуковой изгородью наверху. Под навесом, покоившимся на каменных столбах, лежали три большие солу.

Раджа Амбариты и его упрямый жадный сын направились к лежавшему дальше от берега селению где надеялись найти раджу Лонтонга и привести его с собой на берег. Мехель отправился с ними, частью из любопытства, частью для наблюдения за ними, я же остался с гребцами у лодки и ожидал их возвращения. Они остановились у большого, украшенного резьбой и живописью дома. Но раджи не было дома, он ушел купаться. Пришлось ждать. Когда раджа вернулся, он гордо прошел мимо Мехеля без всякого приветствия, словно не замечал его, и [130] позвал обоих батаков с собой в дом. В это время я успел снять фотографию с толпы любопытных, сбежавшихся на берег, причем они даже не заметили этого. Остальное время ожидания мы провели в том, что выкупались в мелком и поросшем травами озере.

Гордый принц батаков появился на берег с обоими раджами из Амбариты в тот момент, как мы кончали одеваться. На берегу разостлали ковер, на котором мы уселись вместе с раджей для переговоров. Этот принц или раджа поразил нас темным цветом своей кожи. Лицо у него было самое лукавое, не внушавшее никакого доверия. Мы раскланялись с ним любезно и гордо и передали ему кое-какие подарки из своего сильно убавившегося запаса. За раджей поместился воин с копьем, которое было богато выложено серебром и украшено пучком красных волос.

Долго договаривались мы о такой простой вещи, как наем солу, и все-таки не пришли ни к какому соглашению, так как раджа объяснил нам, что, если он даст нам солу, то сам должен сопровождать нас, а это он может лишь через 1 — 2 дня. Конечно, все это были только отговорки, скрывавшие самые скверные намерения. Но мы не соглашались ждать именно потому, что не доверяли радже, и потому заявили радже Амбариты:

— Ты обещал переправить нас через озеро. Ты захотел, чтобы мы пристали здесь для найма лучшей лодки, которую будто бы можно получить здесь. Но так как раджа Лонтонга не соглашается отпустить нам сегодня лодку, то мы требуем, чтобы ты вез нас дальше в своей солу, как обещал. [131]

Он неохотно уступил нам, заявив, однако, что в его лодке невозможно переправиться через южный конец озера. В этом он, пожалуй, был прав, потому что лодка была плоха, а потому мы обещали ему сделать новую попытку раздобыть лодку дальше в каком-нибудь лежащем к югу селении.

На этом мы порешили и поднялись со своих мест. Но когда мы поместились вместе с гребцами в лодке, этот мошенник остался со своим сыном на берегу, не обнаруживая ни малейшего желания присоединиться к нам. Нам же он закричал, что, так как сын его не желает ехать дальше, то и он остается и подождет здесь возвращения своей лодки. Что сын желал остаться, это нам нравилось, но раджа должен был сопровождать нас, на что он, наконец, после некоторого колебания согласился. Тут мы увидели, что верить ему нельзя.

Гребцы взялись за весла, и мы поплыли. На прощание мы дали залп по направлению к этим негостеприимным берегам, и я заиграл на трубе, осеняемый австрийским штандартом, который развевался на корме. Первый европейский флаг на этих водах в стране людоедов!

Полчаса спустя мы снова причалили у навеса для лодок. Местность эта находилась еще во владении лонтонгского раджи. Несколько туземцев как раз вытаскивали одну из лодок на берег, а другие праздно стояли тут же.

Мы поспешили к ним и обратились к самому важному из туземцев с просьбой ссудить нам солу для переправы в Балиге. Ответ был краток и вопреки ожиданию нелюбезен: "раньше семи дней никакая солу не доставит вас в Балиге!" Это заявление [132] совершенно сразило нас; мы попали из огня да в полымя. Дальнейшие попытки изменить решение туземцев привели только к тому, что они стали относиться к нам с явной враждой, а потому мы решили лучше вернуться и обратиться снова к темнокожему радже Лонтонга, обещавшему нам солу через 1-2 дня.

Повернув к берегу, мы остолбенели от изумления: вдали по озеру поспешно плыла наша лодка. Мы кинулись к берегу — там на песке валялись выброшенными наши вещи! Воспользовавшись нашими переговорами, коварные мошенники из Амбариты поспешно выгрузили наши вещи и отплыли. Нам оставалось еще слабая надежда: разыскать изменника раджу Амбариты и уговорить его позвать своих людей с лодкой назад. Но его нигде нельзя было найти; должно быть он заблаговременно спрятался куда-нибудь или же уплыл вместе с своими людьми, хладнокровно предоставив нас жестокому произволу враждебно настроенных дикарей. Возвращение назад было нам коварно отрезано. Какое ему дело, что станет с нами?

Вскоре мы узнали, что нас считают за "бланда", т. е. за ненавистных голландцев, за переодетых солдат, явившихся в страну для шпионства. Все наши уверения и объяснения не вели ни к чему. Туземцы ни за что не хотели поверить, что мы явились сюда лишь затем, чтобы познакомиться с их великим и славным раджей, поднести ему подарки, что мы не враги, а искренние и добрые друзья их, туземцев. Мы указывали на развевавшийся над нами флаг, который всякий из них, побывавший в Балиге, мог отличить от голландского, но и это не убеждало их, и наши слова летели на ветер. [133]

По отношению ко мне, говорили они, сомнений быть не может, потому что у меня светлые глаза, как у голландцев, и я ношу медали, как солдаты в Балиге. Ясно было, что мы ничего не добьемся, а потому оставалось только последовать их приглашению и отправиться в близ лежащее укрепленное селение, где они хотели дать нам приют. Несколько крепких туземцев взгромоздили себе па плечи наши вещи и зашагали прочь от берега. Я по обыкновению пошел впереди вереницы людей, Мехель позади их. Буту, шедший сейчас за мной, был очень серьезен и не преминул произнести несколько волшебных заклинаний:

— Вперед, многоножка, вперед! Мой путь — твой путь! Мой путь ведет к жизни! Моя речь чиста! Помоги, о Боже? Прочь, злые духи, прочь разбойники! Покров от всего, что наносит вред!

Десять минут спустя мы были уже у входа в селение, состоявшее из 4 жилых домов. Здесь нам отвели маленький сарайчик для риса, стоявший на высоких бамбуковых столбах, представлявший даже по понятиям батаков самое жалкое убежище. По длинной бамбуковой лестнице взобрался я через узкую низкую щель в совершенно темное, грязное помещение, длиной в 8, шириной в 5 шагов. Здесь должны мы были поместиться: я, Мехель, слуга Френсис, китайцы Ассам и Асенг, Буту и весь наш багаж. Возле самого входа было что то вроде очага. Вскоре ко мне присоединился Мехель. Он был в самом скверном настроении и полагал, что мы угодили в настоящее осиное гнездо. Он рассказал, что люди, несшие наши вещи, утверждали по дороге, будто мы наверное голландцы, сколько мы не [134] открещивались от того; далее, по его словам, мы попали в селение, где недавно свирепствовала оспа. Все это, разумеется, сильно омрачило состояние нашего духа; мы присели на пол и принялись обсуждать наше положение, ибо было слишком ясно, что нас считали за военнопленных. Но наши слуги деятельно принялись разбирать багаж и стряпать обед.

Нас не окружала шумливая толпа любопытных зевак, как то бывало при прежних посещениях батакских селений. Напротив. Кругом царила мрачная тишина, зловещее безмолвие и красноречивое равнодушие. Правда, время от времени во входном отверстии появлялась темная фигура, но бросив взгляд на нас, исчезала снова. Только трое молодых людей некоторое время сидели против нас, не проронив впрочем ни одного слова.

Мы послали Вуту разнюхать, что такое замышляют эти люди. Но отсутствие его продолжалось дольше, чем мы ожидали, и пробило уже 9 часов вечера, а его все не было.

Вечером, когда мы захотели спуститься с своей вышки, чтобы подышать немного перед сном чистым воздухом, мы сделали тревожное открытие, а именно: лестница оказалась осторожно отставленной. В ответ на требование подставить ее мы услышали только хохот, обличавший дьявольскую радость смеявшихся. К счастью мы открыли после некоторых стараний, что при известной ловкости с помощью бамбукового шеста можно было добраться до столбов, на которых стояла наша вышка, и спуститься по ним вниз. По соседству мы наткнулись на 4-х вооруженных ружьями батаков, очевидно, стороживших нас. В домах светились огни и слышались голоса. Вернувшись [135] назад мы стали ожидать в боязливом нетерпении возвращения Буту. Уже в нас стали шевелиться сомнения, не изменил ли он нам подобно прочим, что было бы очень плохо для нас, так как в нашем положении нам было совершенно невозможно обойтись без него: Понемногу все кругом нас затихло. Мы попытались успокоить себя чтением, но всякий шорох прерывал наше занятие, так как мы все еще не покидали уверенности, что Буту вернется. Внезапно нас охватило подозрение, что батаки подкрадываются к нашему дому. Должно быть это были стражи, которых мы встретили, когда спустились. Во всяком случае надо было удвоить осторожность. Порой мы слышали тихий шепот, к которому жадно прислушивались. Уловив обрывки чьей-то речи, мы внезапно поняли, какая опасность грозила нам.

Один голос шептал:

— Нам надо еще сегодня напасть и сожрать их.

На что второй ответил таким же шепотом:

— Еще рано, у них горит свет, подождем немного.

Так вот, значит, до чего дошло! Наша смерть была уже решена!

Мысли вихрем проносились в моем мозгу, и книга моей жизни раскрылась предо мной; она была так коротка и так прекрасна, и теперь неожиданный конец! Дорогие образы близких встали предо мною, они пришли сказать мне последнее прости. Мне казалось, что я вижу во мраке свою мать, и скорбные очи ее, с упреком устремленные на меня, доставляли мне невыразимое мучение. "Бедная мать, я приготовил тебе такое горе!" Подобно тому, как я заглянул в свое прошлое, я пытался разгадать ближайшее будущее, ожидавшее нас, и понемногу моей душой овладело [136] необходимое спокойствие, я овладел собою и мог бесстрашно смотреть в глаза неизбежному.

Френсис, Асенг и Ассам спали таким мирным, беззаботным сном, словно они были у себя дома. Как счастливы они! И стоит ли их будить? К чему? Для обороны нам не оставалось ничего иного, как оставаться на страже и не гасить огня. Надо было выждать, как сложатся дальнейшие обстоятельства.

Наконец, после десятичасового отсутствия, Буту явился. Понятно, что принесенные им вести нельзя было назвать приятными: по его донесениям положение наше было не так уж безнадежно, как мы думали, так как мы заключили из его слов, что между дикарями образовались две стороны или партии; одна партия требовала нашей смерти, другая была настроена более кротко. Мы не представляли себе, что могли сделать с нами эти более умеренные и не столь жестокие люди по обычаям своей старины, но все же, словно утопающие за соломинку, цеплялись всеми своими помыслами за мнения этой партии.

Буту сообщил нам, что туземцы считают нас за голландцев.

— А что думаешь ты о нас Буту? — спросили мы его.— Думаешь ли ты также, что мы голландцы?

Он замялся, но затем ответил:

— Да, но — добавил он поспешно и дружелюбно, — но вы мне очень нравитесь, и я не покину вас.

Он действительно сдержал слово и оставался нам верен в эти тяжелые дни, когда над нашими головами висел Дамоклов меч, и ангел смерти, проходя мимо, веял своим крылом в нашем соседстве.

Мы рассказали ему, что слышали, и с [137] любопытством ждали, какое впечатление произведет на него наше сообщение. Между тем за стенами дома время от времени слышался шум; значит батаки еще не улеглись на покой. Каждое слово, крик или шаги ясно раздавались в ночной тишине, заставляя нас настораживаться и ждать чего-нибудь скверного. Наши ружья и револьверы лежали возле нас наготове, свеча тускло мерцала в этой черной дыре, в стороне в немом молчании сидел на корточках Буту, изредка нарушая молчание шепотом краткой молитвы:

— Встаньте, два могучих бога! Воззрите на мою живую душу! О дух моей бабки, помоги нам своим заступничеством! Слова мои звучат глухо, как гром, они спутаны, как молнии! Бодрствуй над моей судьбой! Защити, защити, защити!

Порой он вытаскивал небольшой амулет, висевший у него на шее на шнурке; это был маленький ящичек из бамбука, исписанный кругом словами и знаками. Он вертел его в руках и набожно вперял в нее свои взоры. Иногда надолго наступала гробовая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спавших слуг и тиканьем моих часов с будильником. Как медленно ползло время! В этом состоянии неизвестности мгновения казались нам часами мучений. Внезапно молчание ночи было прервано громким голосом, но звуки его пронеслись так спешно и неясно, что мы не поняли слов и спросили Буту, что могло бы это означать.

— О, не бойтесь, — сказал он успокаивающим тоном, — кто-то требует воды для больного оспой, умирающего в соседней хижине!

Вот раздались быстрые шаги, хлопнула какая-то [138] дверь, и снова водворилась тишина. Между тем на небо взошел месяц, бывший на ущербе, и лучи его прокрались в щелку нашей темницы. Буту взглянул на серп луны, и доверие и покой, казалось, снизошли на него.

— Зачем ты смотришь на месяц? — спросил я.

О, это хороший знак, господин! Потому что, да вот я вам расскажу: среди людей жила однажды прекрасная фея по имени Си Бору. Раджа Си Балун влюбился в нее и захотел взять ее в жены. Он стал придумывать средства, как бы овладеть прекраснейшей девушкой в мире, но так как руки ее искал еще один князь, то раджа обратился к знаменитому кудеснику и просил помочь ему. Искусный кудесник сделал так, что фея полюбила Си Балуна, вопреки стараниям соперника и чарам помогавшего ему другого кудесника. И вот Си Балун женился на прекрасной фее, которую уже никто не оспаривал у него. Но в очаровании своего счастья он позабыл наградить кудесника по обычаям страны и этим навлек на себя его злобу. Кудесник пошел к его сопернику, они вместе напали на Си Балуна и убили его, Ужасное горе охватило Си Бору. С плачем кинулась она на окровавленное тело своего мужа, уцепилась за него и ни за что не хотела выпустить из рук. И тогда свершилось чудо: Дебата унес их обоих на небо и превратил фею в луну. Еще теперь на ней видно ясное изображение Си Бору. Кудесникам же было почти видение: им явился Дебата, который сказал, что они совершили большое преступление убив Си Балуна из мести, вместо того, чтобы обратиться за решением дела, как того требовал обычай, к старшине народа; потому де он и превратил [139] обиженных в луну, ибо он защитник всех несправедливо преследуемых. А — потому, заключил свой рассказ молодой батак, — когда мы находимся в горе, в страхе от опасности, или если слабый выходит ночью из дому, или мы окружены врагами, то мы смотрим наверх, на месяц. Месяц — знак, что бог помогает утесненным, и вид его вливает в нас новое мужество.

Эта сказка напомнила нам мифы древних греков, и мы поблагодарили Буту за доставленное нам развлечение.

Прошел еще час, в течении которого мы слышали лишь шорох нашей стражи, подававшей этим знак своего присутствия. Часы показывали уже час ночи, как вдруг раздался троекратный крик многих голосов, как это бывает за праздничным столом. Буту объяснил нам, что этот шум представляет не более не менее, как приветствие ребенку, очевидно родившемуся в это мгновение у кого-то на деревне. Затем снова водворилось молчание, и даже наша стража не подавала признаков своего присутствия. Вероятно, они ушли спать. Когда, наконец, в 3 часа утра на деревне запели петухи, мы решили, что нечего более опасаться; еще несколько часов, и в щели дома стал прокрадываться тусклый свет наступающего дня, разбудивший наших слуг. Сами мы были так измучены бодрствованием и возбуждением, вызываемыми близкой опасностью, что решили ненадолго уснуть. Но не успели мы прилечь, как на дворе раздались крики: "музух! музух!" (враг, враг!). Казалось, вся деревня пришла в страшное волнение. Поднялась беготня, крики, все метались из стороны в сторону, хватая оружие. Хижина наша закачалась, [140] из чего мы заключили, что кто-то взбирается к нам по приставленной лестнице, и спустя мгновение в дверях показался один из раджей, управляющих [141] областью Лонтонга. Это был Си Омпу или "благочестивый раджа", как мы его потом прозвали. Он попросил у меня ружье, чтобы идти на врага.

Первые звуки тревоги заставили нас подумать, что эти бурные крики "музух, музух!" относятся к нам, что они сигнал — кинуться и перерезать нас. Несмотря на сомнения, я все-таки дал радже ружье, заряженное мелкой дробью, с которым он опрометью бросился вниз. Спустя мгновение где-то вблизи раздалось несколько выстрелов. Мехель спустился вниз и прокрался вдоль укрепления деревни, но не заметил ничего. После мы узнали, что на деревню напали батаки соседнего селения; они увели двух женщин, которых лонтонгцы не могли у них отбить, так как прибежали на помощь слишком поздно.

Вскоре раджа Си Омпу вернулся назад и честно вернул нам ружье; он посидел некоторое время с нами, и этому примеру последовало еще несколько туземцев. Только теперь я рассмотрел в подробности этого выдающегося человека и был изумлен красивыми чертами его лица, не носившими в себе ничего батакского. У него был тонкий орлиный нос, красиво очерченный рот и острый энергично выступавший вперед подбородок. В глазах его светились ум и решительность, и в общем он произвел на меня впечатление такого рода, что, казалось, он никак не решится взять на себя роль убийцы. Наконец после других появился и настоящий раджа селения по имени Си Сарбут. Этот был молодой женственный по виду человек. Лицо его постоянно меняло выражения, глаза лукаво бегали и не внушали доверия к нему. Туземцы уселись на корточки, и вскоре у нас завязалась с ними беседа. Они [142] спросили, что мы думаем о них, и о том, что будет с нами.

— Боитесь вы нас? спросил Си Сарбут с довольно дружелюбной усмешкой.

— Мы не боимся никого, гордо ответили мы. Хоть нас и мало, а вас много, а все же мы могущественнее вас, и вы не осмелитесь нанести нам вред. Наши ружья бьют верно, а рука наших друзей протягивается далеко.

— А что вы скажете, если мы заставим вас поработать на наших рисовых полях несколько месяцев, а то и несколько лет?

Это значило, что они собирались задержать нас в плену в качестве рабов, а окончательная судьба раба у батаков, это быть съеденным.

— Этого вы не посмеете сделать! ответили мы. [143]

Но, собственно говоря, кто мог им помешать исполнить свое намерение. Ведь бегство при тех условиях, в которых находились мы, было невозможно.

За нашим ответом последовало молчание, точно туземцы упорно думали о чем-то. Но любопытство взяло в них верх над смущением, и они стали нас распрашивать, что такое находится в наших ящиках и тюках. Они никак не могли взять в толк, зачем мы тащим по их стране столько вещей, и что нам нужно в Балиге. Оба раджи бывали в этом местечке.

— В Балиге живет один благочестивый человек, рассказывал Си Омпу, его зовут Номенсен, он честный и справедливый человек и знает много вещей. Если он вам друг, то это хорошо.

Мы заметили, что Си Омпу хотелось выведать, в каких отношениях находимся мы с этим ревностным и высокочтимым миссионером, и сказали потому, что идем именно посетить Номенсена. Так как туземцы Лонтонга, по-видимому, высоко почитали его, то мы решили основать план нашего спасения именно на известной уже туземцам правдивости и справедливости этого миссионера.

— Он и нам друг, — продолжал Си Омпу. — Он дал нам книги, которые называет Библией. В них рассказаны на нашем языке интересные вещи. Си Номенсен рассказывал нам также о "Туван Иезу" (Иисус Христос), который теперь на небесах и который гораздо мудрее и могущественнее, чем наши гуру.

— О, да, — прервал его Си Сарбут, — и в Библии есть еще много другого. Там рассказано о радже [144] Давиде, который был пастухом и убил исполина. Но он не съел ни одного куска его мяса.

Очевидно, во всем рассказе последнее обстоятельство поразило батакского принца более всего.

Далее Си Омпу сообщал нам о чудесах "Туван Иезу" и о его вознесении на небо. Ему нравилось блистать пред нами своими познаниями. Действительно, то, что он знал из Св. Писания, было очень много для главы людоедов. По-видимому, некоторые поучения Писания произвели на него сильное впечатление, вследствие чего мы и прозвали его "благочестивым раджей людоедов". Но, вопреки своему "христианскому" образованию, вокруг его соломенной шапки вился волшебный шнурок, который, по его словам, давал ему, силу померяться с любым врагом!

После обеда Си Сарбут потребовал, чтобы мы последовали за ним в его селение и передали ему там принесенные подарки. Нисколько не доверяя искренности этого приглашения, мы повиновались приглашению, но на всякий случай захватили с собой револьверы. Френсис и оба китайца остались в хижине охранять вещи. Нам пришлось идти вперед, но мы все-таки выслали заранее Буту, который нес подарки и должен был служить нашим лазутчиком. За мной шел Мехель, за ним Си Сарбут, а за этим толпа батаков человек в 30. Разумеется, мы чувствовали себя, точно мы были обвиняемые, которых ведут на суд.

Поведение туземцев казалось нам все более и более непонятным. Отказались ли они от своего прежнего намерения убить нас, или они не пришли еще к соглашению или не знали, как это сделать? Тропинка, по которой мы шли, вилась между рисовых [145] полей, и через четверть часа, пройдя с версту, мы приблизились к селению, укрепленному высокой стеной. Мы пристально всматривались в бамбуковую ограду, росшую на ней, ища торчащие оттуда ружейные стволы. Здесь было всего удобнее напасть на нас, и скрытые в зелени стрелки вряд ли дали промах по нас на таком коротком расстоянии, тем более, что мы шли друг за другом. При входе стояло развесистое дерево, под которым сидели, по-видимому в ожидании нас, несколько туземцев. Они тотчас повскакали с мест и побежали за ограду, чтобы уведомить о нашем прибытии. С самым скверным чувством вошли мы в узкие низкие ворота внутрь деревни, казавшейся пустой, словно все обитатели ее вымерли. Но вскоре уже все ожило кругом, и мы очутились в центре толпы, напиравшей на нас со всех сторон. Нас пригласили взойти в бале, где были приготовлены циновки и к немалому нашему изумлению стояло даже кресло, на которое мы садились попеременно. Раджи Си Сарбута не было, он был дома и сидел за обедом. Через четверть часа он приблизился к нам, и я передал ему подарки, состоявшие из красной ткани, куртки, нескольких головных платков и револьвера с 50 патронами, который он схватил с такою поспешностью, словно боялся, как бы я не раскаялся в своем великодушии. Конечно, это был опасный дар, но во-первых запас подарков сильно истощился у меня, так что у меня не оставалось других подходящих вещей, а во-вторых я тщательно обдумал все заранее: я надеялся, что именно, вручив ему такой подарок, я удержу его от мысли употребить это оружие против нас, так сказать, обезоруживших самих себя. [146] Далее я надеялся, что приобретя револьвер, он так поднимется в глазах своих сограждан, что в благодарность за то настроится мирно и благосклонно к нам. Словом, я уповал на его честолюбие и благодарность. Си Сарбут сейчас же испытал действие револьвера, выстрелив из него с одного конца здания в противоположную стену. Сильный грохот, отраженный сводом крыши, и глубоко засевшая в дереве пуля совершенно удовлетворили его. Затем он снова вошел в свой дом, предоставив нас надолго предаваться размышлениям об ожидавшей нас участи. В это время к нам протискалось несколько человек, желавших нам показать книгу, которая оказалась евангелием от Матфея на батакском языке. Они говорили, что получили ее вместе с другими от Номенсена. Первые страницы были испачканы следами пальцев, из чего можно было заключить, что они действительно читали ее. Один даже показал свое искусство при нас. Медленно и нараспев — как все восточные люди — он читал одно слово за другим, не останавливаясь на знаках препинания, так что трудно было понять его.

После этого нас снова отвели в нашу тесную, грязную и мрачную темницу.

Когда Си Сарбут снова явился к нам, мы заявили ему, что не доверяем его туземцам, так как они тайно злоумышляют против нас, и потому сами не покидаем нашего убежища, и если вышли из него, то только для того, чтобы поднести ему дары.

— Теперь, великий раджа, заключили мы нашу речь, мы достаточно доказали тебе наше расположение подарками, в числе которых имеется даже [147] револьвер, и потому говорим тебе теперь прямо: вы не можете тронуть волоса на нашей голове без того, чтобы наши братья на родине не узнали об этом; и ни одна капля нашей крови не прольется на вашу землю, где вы отвечаете на нашу дружбу враждой, без того, чтобы за нее не было отомщено сторицей. А потому мы обращаемся к твоей мудрости и могуществу, чтобы ты оказал нам покровительство и повелел вернуть свободу нам.

Речь эта привела к тому, что Си Сарйут обещал нам свою поддержку.

После этого мы пошли купаться, а батаки, проводив нас кусок дороги, остановились на чистом поле и, сбившись в кружок, стали совещаться. По нашем возвращении домой, они опять набились в нашу хижину и осаждали нас любопытными вопросами. Чтобы удовлетворить их любопытство, мы раскрыли некоторые наши ящики, причем из одного ящика вывалилось несколько жестянок с консервами, немедленно возбудивших в туземцах подозрение. Для успокоения их я приказал Френсису вскрыть одну и разогреть содержимое, которое мы отведали, а потом предложили попробовать и им. Случай этот привел их в веселое настроение, несколько рассеявшее скопившиеся над нашими головами грозовые тучи.

После этого им захотелось пересмотреть все наши вещи. Особенно занимали их ящики с чувствительными фотографическими пластинками. Обыкновенно мы писали и обедали на них. Открыть ящики я не мог, не повредив пластинок, и потому обещал им исполнить их желание впоследствии в присутствии Номенсена. К счастью туземцы удовлетворились моим [148] обещанием и снова принялись излагать свои познания в Св. Писании. Одна мрачная личность по имени Опумрамоти выступила вперед и перечислила 10 заповедей, причем 7-ю заповедь он переделал так: "не ешь того, за что не заплатил!" Другой молодой батак по имени Апартанат захотел прослушать историю об Каине и Авеле. Мы рассказали ему ее. Понемногу нам стало казаться, что туземцы освоились и перестали опасаться нас. Какой-то батак, оказавшийся золотых дел мастером, взял даже в руки туземную балалайку и принялся играть на ней, припевая какую то песню. Туземцы развеселились совсем и вели себя, как наши дети ведут себя на каком-нибудь веселом представлении, в цирке или в зверинце, потому что мы, белые люди, представляли на взгляд этих каннибалов нечто в высшей степени странное и любопытное. Музыка тоже произвела свое смягчающее действие, и туземцы перестали смотреть на нас злобными исполненными ненависти глазами. Этот момент казался нам очень удобным, чтобы. еще раз переговорить с раджей. Прежде всего мы объяснили ему, что далеко за морем есть много стран, где живут различные народы, говорящие на разных языках, так что они даже не понимают друг друга, а иные даже живут во взаимной вражде. Затем мы стали уверять его, что мы не голландцы и предложили, чтобы миссионер Номенсен рассудил нас с ним в Балиге, правду ли мы ему сказали. Мы пришли совсем не затем, чтобы причинить им зло, а приехали из дружбы. В заключение мы написали ему на бумаге наши имена и название наших стран. Си Сарбут перевел содержание этой бумаги на батакский язык и старательно запихал бумажку в [149] бамбуковую коробочку, которая болталась у него на поясе.

Тут мы встали с своих мест и произнесли собравшимся старшинам разных лонтонгских деревень следующую речь:

— Мудрые люди и могучие раджи этой страны! мы объяснили вам, кто мы такие, откуда мы пришли, что нас привело на ваш остров и куда мы направляемся; мы ничего не скрыли от вас, а сказали все по сущей правде. Так подайте же нам ваши руки в знак доброй дружбы и согласия! Дадим друг другу торжественное слово, что между нами и вами не будет вражды, пока вы не услышите мудрое и справедливое решение миссионера Номенсена!

Все вскочили с своих мест, и громкие крики радости потрясли всю хижину; все торопились протиснуться к нам, жали нам руки и клялись сдержать свое слово; один даже выскочил на двор, притащил маленького резного идола и принес свою клятву на нем. Казалось, кому было больше радоваться, как не нам! Надежда осветила своими золотыми лучами нашу темницу, обещая нам избавление от плена, от которого по обычаям страны освобождала одна смерть. Еще целый час мы болтали с туземцами, радостно и громко звучали наши голоса, пока наступившая полночь не напомнила нам, что пора отдохнуть от утомлений и тревог этого дня. Вскоре пробило уже час, но никто из туземцев и не думал уходить. Тогда, наконец, мы обратились к Си Сарбуту и попросили его напомнить своим людям, что мы устали и нуждаемся в отдыхе. Но однако они удалились не скоро, притом по одиночке. В добавок туземцы не ушли совсем, а уселись за дверями на алтане; [150] вышедшие раньше быстро шептали вновь выходящим что-то на ухо, подавали им какие-то таинственные знаки, и взоры, кидаемые ими друг другу, указывали на то, что они как будто в чем-то условились и понимали друг друга.

Что могло это означать? Как можно было согласовать это странное поведение туземцев с их торжественными клятвами, подкрепленными пожатиями рук? Новое ужасное подозрение охватило меня..

— Не заметили ли вы что-нибудь в этих людях? спросил я Мехеля.

— Да, ответил он, и то, что я видел, не внушает доверия. Мы не должны смыкать глаз ни на мгновение! Но чтобы не внушить им подозрения, надо все-таки лечь и притвориться, будто мы спим глубоким сном. А главное, надо не спускать глаз с раджи. Он, кажется, хочет остаться в нашей хижине, и то, что его люди остаются снаружи на алтане, наверное происходит с его ведома. Это дурной знак. Будемте на стороже, я подозреваю гнусную измену.

Раджа Си Сарбут, не понимавший конечно нашей немецкой речи, но видевший, как мы кидали взоры на дверь, начал извиняться.

— Моим людям далеко идти до селения, теперь уже поздно, да и опасно отправляться домой ночью. Потому не удивляйтесь, если они останутся здесь до наступления утра.

Но мы не верили его словам; мы чувствовали, что в них кроется какая-то фальшь, и Мехель шепнул мне: "сегодня ночью что-нибудь да произойдет! Против нас затевают нечто особенное". И я вполне согласился с ним. Верный и привязанный к нам Буту, по-видимому, понял из того, о чем туземцы [151] шептались между собой, больше нас, потому что он находился в сильно возбужденном состоянии, и лицо его казалось очень расстроенным. Он замкнул дверь на засов, при этом плюнул на него трижды и промолвил вполголоса, но настолько громко, что мы слышали его слова, следующую речь:

— Должен ли я уже теперь лишиться своего юного сердца? Если вы такие (он намекал на туземцев), то я убегу еще этою ночью!

Но едва его взоры встретились с нашими, как спокойствие и доверие снизошли в его испуганную Душу.

— Нет, нет, я останусь, — шепнул он нам и присел на корточки у наших ног, и по глазам его было видно, что он говорит правду, и что ему можно верить. Что же тут было делать? Потребовать, чтобы раджа удалился вместе со своими людьми? Но на это мы не имели права в качестве гостей, а в качестве пленных даже не имели силы добиться, чтобы наше требование привели в исполнение. Уйти из дому самим? Но это значило бы идти на встречу верной гибели: мы не ступили бы во мраке десяти шагов, как туземцы напали бы на нас сзади и вонзили бы нам свои ножи в спины.

Итак не оставалось ничего лучшего, как выжидать, что будет дальше, а затем уже действовать смотря по обстоятельствам.

Я поставил в угол за своей спиной семь заряженных ружей, в том числе две магазинки, сверх того два револьвера лежали под рукой. Но что было толку в этом арсенале при таком перевесе сил и при таких невыгодных обстоятельствах? Нас, считая необходимых слуг, Френсиса, Асенга, [152] Ассама и Буту, было всего шестеро, а туземцев больше сотни; с оружием умели обходиться только мы, европейцы. В добавок мы были заключены в тесную хижину, стоявшую на столбах, и не было места, куда можно было бы отступить или спастись бегством. Правда, виденные нами раньше в бою каро-батаки сильно побаивались пуль и вообще оказались жалкими воинами; но батаки с озера Тоба были более дики и, раз они были разъярены появлением ненавистных белых, то пожалуй, решились бы кинуться в схватку. И затем всякий выстрел, сваливший с ног кого-либо из них, превратил бы таившуюся в них ненависть в дикую злобу и страсть к убийству. Но даже, если бы нам удалось оказать им продолжительное сопротивление, ведь в конце концов заряды придут же к концу. Что тогда? Тогда мы представляли бы собою беззащитные жертвы их кровожадной мстительности. И даже, если бы произошло чудо, и мы оттеснили бы наших врагов или сумели бы выбраться из хижины, то все же мы остались бы их пленными, потому что у нас не было лодки, на которой мы могли бы покинуть остров. А ведь в каждом местечке этого острова нас ожидала та же вражда, та же участь.

— Итак, ждать, ждать! — сказали мы себе. Иного исхода нет. Боже, какое скверное, опасное положение!

Раджа Си Сарбут, сидевший все время молча и, по-видимому, безучастно, заявил наконец, что желает спать. Нам это было приятно, потому что этим мы избавлялись от его наблюдающего ока. Но правду ли он сказал? Не собирался ли убаюкать нас обманчивой песнью безопасности? Он разлегся на полу, прижавшись тесно к своим спутникам; [154] начитанному в Библии Апартанату и мрачному Опумрамоти, погрузившимся, казалось, в глубокий сон.

И вот в хижине, слабо освещенной одной свечей, воцарилась глубокая тишина. Но не готовили ли эти негодяи в тишине ночи измены? Не высматривала ли нас из под черного крыла погибель? Мрачные тяжелые предчувствия стесняли наши сердца, и грозящая опасность отгоняла сон от очей.

Я не спускал взоров со спавших туземцев и более всего наблюдал за Си Сарбутом. Вдруг я приметил при тусклом мерцании свечи, что раджа повернулся, лег лицом к полу и протянул правую руку по направлению к своему поясу. Спустя несколько времени он повернулся снова, точно ему было неловко на полу, и несмотря на поспешность, с какою он спрятал правую руку под свой голубой плащ, я заметил сверкнувший в ней ствол револьвера, который я подарил ему сегодня утром.

Негодяй! С каким наслаждением я вскочил бы с ложа и, приставив к его коварной каннибальской груди дуло ружья, крикнул бы: "Предатель! Вот тебе награда! Вставай и защищайся! Сюда, вы негодяи, на честный бой! Но нет, этого нельзя было сделать. Это была бы не храбрость, а Неблагоразумная отвага, сумасбродная гордость! Одно только благоразумие могло спасти нас. Итак, спокойствие и хладнокровие!

Я потихоньку сообщил Мехелю свои наблюдения и заметил, что самое лучшее спросить раджу сейчас же, что такое он затевает с нами. Нам надо было внушить ему всем своим поведением величайшее почтение к себе, так чтобы он даже счел бы нас за существа, одаренные сверхъестественными силами и величайшей прозорливостью. [155]

Наше совещание длилось самое короткое время. Затем мы сразу приподнялись с ложа и вперили пристальные взоры в лежавшего на полу раджу.

— Раджа Лонтонга! крикнул Мехель громовым голосом.

Си Сарбут с испугом поднял свое туловище с полу.

А Мехель продолжал греметь своим торжественным грозным голосом:

— Сознайся, что ты хочешь сделать с нами! Мы видим тебя насквозь, и намерения твои черны. Мы знаем, что ты лукавил с нами, мы знаем, что ты хочешь нарушить свою торжественную клятву; потому и револьвер в твоей руке, потому и люди твои сидят на алтане, ожидая условного знака. Но не думай, раджа Лонтонга, будто мы страшимся тебя и твоей шайки. Смерть приходит только раз, и если не сегодня, то завтра, Но вы не внушаете нам страха, убедись в этом, Си Сарбут, коснись моего сердца: оно бьется также ровно, как всегда; тронь наш пульс — кровь покойно струится по жилам! Предупреждаем тебя: не вызывай гнева великих богов, не навлекай на себя мести наших могучих братьев, из которых каждый в тысячу раз мудрее ваших прославленных гуру, и в тысячу раз могучее, чем Синга Магараджа, великий лев! Если вы прольете нашу кровь, вас ждет рабство. Но если ты сдержишь обещание, которое дал нам, ни тебе, ни твоим людям не сделают зла. Отвечай, что ты можешь сказать?

Си Сарбут молчал. Он смотрел на нас с безграничным изумлением и тайным страхом. Его лицо было бледно, как зола, в глазах беспокойно [156] металось что-то. Но ни слова в ответ не сорвалось с его уст. Он стоял, точно жалкий грешник перед судьями. Он чувствовал, что сила его рухнула, что мы; обошли его. В хижине царила тишина, как в могиле. Туземцы на алтане, сдерживая дыхание, напряженно ждали, что будет дальше.

— Отвечай, Си Сарбут, что ты замыслил? снова спросил его Мехель.

— Я болен, господин, прошептал раджа, спустя несколько мгновений, отпустите меня домой.

— Нет, был наш ответ, ты останешься здесь с нами, нам еще много надо сказать тебе, но... отошли домой своих людей!

Самодеятельность и воля были так подавлены в нем, что он без возражения, как покорный механизм, повиновался приказанию и вышел наружу, чтобы сообщить туземцам наш приказ. Опумрамоти и Апартанат, смущенные, также незаметно удалились вон. Сегодня надежда получить порцию человечьего мяса обманула их.

Внезапно, нам показалось, что на нас надвигается новая опасность: хижина тряслась оттого, что по лестнице взбирались вверх. Но в дверях стоял "благочестивый раджа". Не раздалось ни одного выстрела. Он взглянул на нас, и, удовольствовавшись этим, поспешно спустился вниз, чтобы покинуть селение и сообщить, может быть, своим товарищам, какой вид имели мы в этот момент, когда нити их вероломного заговора были порваны одним ударом.

Но наш раджа Си Сарбут вернулся назад, и мы снова заложили дверь. Надо было ковать железо, пока оно было горячо. [157]

— Хочешь ты сдержать свое слово, раджа Лонтонга? Или ты все еще намерен держать нас в плену?

— Я сдержу свою клятву, сказал он, поникнув головой, ибо в вас живет великий дух; он открывает вам затаеннейшие мысли человека, он предупреждает вас обо всем, что против вас затевают, и охраняет вас в минуту опасности. Вы мудрее и могущественнее, чем жалкие, темные люди этого острова.

— Ты прав, раджа Си Сарбут. Но скажи, хочешь ты. помочь нам переправиться через озеро в Балиге?

— Я попытаюсь. Это трудно и противно обычаю и законам нашей страны. Я, может быть, навлеку на себя злобу других людей этого острова, но все же попытаюсь.

В конце коицов он изъявил готовность достать нам солу и гребцов к ней, только мы никак не могли сговориться насчет цены, так как Си Сарбут требовал 65 долларов, в то время как у меня в кармане было только 12. Он не соглашался, чтобы мы уплатили ему всю плату в Балиге, где я мог разменять свои бумажные деньги, но в конце концов изъявил согласие получить половину платы потом. Но так как и в этом случае денег не хватало, то нам оставалось только одно.

Раджа Амбариты, который, как узнал Буту, находился еще в Лонтонге, должен был выручить нас из затруднения. Ведь именно он заманил нас в эту западню и сверх того надул нас на порядочную сумму. Мы хотели поговорить с ним по совести, чтобы он возвратил нам по крайней мере часть взятых у нас денег.

Потратив два часа на все эти объяснения с [158] Си Сарбутом, мы назначили свой отъезд на послезавтра утром. Си Сарбут лег спать в нашей хижине.

Но мы остались бодрствовать. Шел ли нам на ум сон, когда мы только что избежали самой ужасной опасности, когда либо грозившей нам? Мы едва верили своим очам. Можно ли в самом деле доверять этим людоедам? Опасение и радость чередовались в нашем сердце, уступая место одно другому. И так как нам всё же казалось благоразумнее не спать, то мы провели остаток ночи за чаем, покуривая трубки и разговаривая о Далекой родине.

Наступил новый день. Яркие, горячие лучи тропического солнца пробились в щели нашей хижины. Приветствовать ли нам солнце? Что еще случится сегодня? Этот народ так непостоянен, обещания их ничего не стоят и на клятвы нельзя положиться.

Можете, поэтому, представить себе наше изумление, когда нам прислали в дар от Си Сарбута, покинувшего хижину на заре, двух коз и несколько платков или шалей! Я поблагодарил, но колебался принять их, скромно заметив, что у меня не осталось ничего для ответного подарка. Но Си Сарбут торжественно заявил, что он ни на что подобное не рассчитывал и будет достаточно вознагражден, если я приму его подарок. Вскоре затем явился "благочестивый" раджа Си Омпу с несколькими туземцами. Все они имели мирный и любезный вид и вообще вели себя так, точно этою ночью не случилось ничего. Раджа повторил свое прежнее приглашение навестить его в доме, на что мы с большой неохотой, однако, согласились. Затем мы решили начать переговоры с раджей Амбариты и послали Буту за ним. Но Буту вскоре вернулся, притом один, сказав, что [159] раджа обещал сейчас придти. Мы усомнились в этом. В это же время мы узнали, что батаки собрались на большой совет в поле, на котором рассуждают о том, как поступить с нами. По словам Буту, среди батаков все еще боролись две партии, из которых одна, враждебная нам, настаивает на предании нас смерти или, но крайней мере, на задержании в качестве рабов; вторая же партия, по-видимому, считает неудобным поступить с нами вероломно и желает вернуть нам свободу, как скоро будет доказано, что мы не голландцы. После завтрака мы снова послали Буту за раджей Амбариты, так как он и не думал являться. На этот раз этот старый мошенник пришел и подвергся суровому допросу со стороны многих знатных туземцев. Мы перечислили ему его преступления и напомнили, как вероломно он надул нас, но действовали очень осторожно, чтобы не раздражить его.

Наши переговоры подвигались вперед довольно удачно. Раджа Амбариты, казалось, был напуган, как бы мы не потребовали с него больше, чем ему, да и нам того хотелось, и потому немедленно согласился вернуть 20 долларов. Таким образом, мы оказывались в состоянии заплатить половину денег за переправу, и ничто более не мешало нашему отплытию. Но мало ли что могло еще произойти до следующего утра?

"Благочестивый" раджа явился в третий раз со своим приглашением, и мы, скрепя сердце, пристегнули свои револьверы и последовали за ним. Покидая хижину, я строжайше приказал слугам не позволять никому прикасаться к нашему багажу!

Ваши приказания вряд ли уместны, — перебил [160] меня Мехель, — ибо я не думаю, что бы мы когда-либо вернулись из этих гостей!

— Ну, сказал я, в таком случае мы будем защищаться до последней крайности! Но я не разделяю вашего мрачного взгляда на положение вещей и думаю, что сегодня нам грозит меньшая опасность, чем вчера.

Так же как накануне мы тронулись в путь и пошли по направлению к холмам. Мы приблизились по крутому склону к сильно укрепленному селению, но прошли мимо и, пройдя рисовые поля, приблизились к двум довольно таки убогим хижинам. Хижины вовсе не походили на постоянное жилище "благочестивого" раджи, встретившего нас возле них и пригласившего сесть на приготовленные перед входом циновки. Сам он, Си-Сарбут, первый раджа и раджа Амбариты с другими туземцами уселись против нас полукругом, после чего наступило торжественное молчание, угнетавшее нас, словно свинцовая гора. Солнце палило так жестоко, что тело наше вскоре покрылось обильным потом. Впереди пред нами покоилось во всей своей прелести темно-голубое озеро, обрамленное крутыми берегами и пологими склонами с рощами бамбуков, полями и селениями, между тем, как позади вздымались горы острова. Сейчас же за нашею спиною, шагах этак в 5 возвышалась свежевскопанная насыпь в 4 фута высоты, внушавшая нам темные подозрения.

Наконец "благочестивый" раджа нарушил тяжкое молчание примерно следующею речью:

— Там наверху на небе есть Бог, который все видит и все знает!

— Совершенно верно! ответили мы. [161]

— Пусть он укрепит вас на вашем пути! продолжал Си Омпу елейным тоном.

Слова эти звучали словно речь духовника, напутствующего осужденного на место казни. На Мехеля речь эта произвела потрясающее впечатление, так как она, казалось, подтверждала его подозрения, и я заметил, как правая рука его дрогнула по направлению к сидевшему с ним рядом раджи Амбариты. После Мехель сообщил мне, что в миг нападения он хотел выхватить у того из-за пояса нож и вонзить его негодяю в грудь, чтобы, по крайней мере, он, виновник нашей гибели, не ушел с места живым.

Мне самому положение наше в это мгновение казалось чрезвычайно опасным, и я уже предназначил два заряда своего револьвера на долю Си Сарбута и "благочестивого" раджи Си Омпу.

На деле, однако, не случилось ничего худого.

"Благочестивый" просто устроил нам форменный экзамен. Он спрашивал о самых странных и невозможных вещах, напр., может ли человек летать и делаться невидимкой; есть ли такой прибор, в который видны вещи ночью, и не надо ли для этого красного света. Он, очевидно, намекал этими словами на нашу фотографию, пластинки которой вкладываются в аппарат в темноте при свете красного фонаря, что мы в последний раз произвели в Амбарите к величайшему изумлению тамошних туземцев. Ответив на все эти вопросы с величайшей осторожностью, мы благополучно прошли сквозь "официальное" испытание, и так как наши ответы, видимо, удовлетворили туземцев, то речь раджи полилась в более дружелюбном, мягком тоне, а в заключении он [162] заговорил даже о подарке, который должен был состоять из козы и двух копий.

С облегченным сердцем поднялись мы с своих местах, готовые убраться по добру по здорову, как нас пригласили посетить еще одного раджу в соседнем селении. Пройдя небольшое расстояние, мы подошли к сильно укрепленному селению с тщательно защищенным входом. Внутри оно распадалось на две части и производило такое впечатление, точно тут было два селения, смыкавшихся общей стеной. На площадке были разостланы циновки — нас очевидно ждали. Здесь нас приветствовал высокий крепкий туземец лет сорока с широким кольцом из слоновой кости на левом плече. Он ласково указал нам на места и приказал подать свежих кокосовых орехов, а слуге велел привести для нас козу. Какая быстрая неожиданная перемена в нашей судьбе!

Вернувшись к себе, мы переговорили с Си Сарбутом относительно своего отъезда и были только чрезвычайно удивлены, когда он сказал, что приготовил для нас три солу. Зачем так много, он не сказал. Одна из лодок, очевидно, была приведена еще до обеда, так как до нас долетали знакомые звуки "холья-хе, хо-ле-ра", показавшиеся нам военным кличем. Казалось, туземцы хотели оставить нас в неизвестности на этот счет, потому что на наш вопрос они сообщили нам, будто это дети из Амбариты, играющие в гребцов. Какие, однако, сильные голоса у этих детей! И зачем, все-таки, потребовалось три солу?

По мнению Мехеля туземцы Лонтонга намеревались произвести на нас нападение, лишь только мы выедем на средину озера: этим де способом им легче [163] справиться с нами. Новое подозрение! Притом не без причин! Но эта мысль беспокоила нас не так сильно, потому что при таком нападении мы могли свободно пустить в ход свое оружие и, оставшись хозяевами солу, самостоятельно добраться на ней до Балиге. Конечно, прибегнуть к этому средству следовало лишь в самом крайнем случае. Вечером хижина наша снова наполнилась шумной толпой, но уже в 9 часов мы попросили их убраться, чтобы мы могли раньше завалиться спать. Нам предстояло еще привести в порядок свои вещи и бумаги, так как раджа хотел по прибытии в Балиге, не спуская нас с лодки, осведомиться сперва у миссионера с помощью бумаг, точно ли мы не голландцы. Конечно, в этом не было ничего опасного, но все же надо было устранить возможность какого-либо недоразумения. Теперь, разумеется, мы поняли, зачем Си Сарбуту потребовались три солу: на них должен был плыть стороживший нас конвой. Мы выговорили себе право послать Ассенга вместе с раджей к миссионеру, чтобы он был свидетелем переговоров. Конечно, мы заранее объяснили сметливому китайцу в чем дело, научили, что ему делать, и написали подробное донесение о том, как туземцы нас поймали и при каких условиях согласны вернуть нам свободу. Это писание Ассенг должен был тайно передать миссионеру с просьбой прочесть его, прежде чем вступит в беседу с раджей. Едва мы покончили с этим делом наступала уже полночь как в нашу дверь постучался кто-то. Мы поспешно спрятали бумагу и карандаш, чтобы не возбуждать ненужных подозрений, и убрали с порога спавшего там Ассама. В открытой двери появился мошенник раджа Амбариты. [164]

— Я не был вчера вечером у вас и поэтому хочу посидеть у вас сегодня! — объяснил он свое посещение.

— Садись, будь гостем, — ответили мы и указали ему место.

С трудом разбудили мы разоспавшегося повара китайца и приказали ему приготовить чай для гостя.

Помолчав немного, раджа промолвил внезапно:

— А ведь вы только что писали!

Мошенник этот, стало быть, подслушивал у двери и подсматривал в ее щели. Казалось, он явился нарочно, чтобы шпионить за нами, так как мы не почуяли его приближения; что при его толщине и шаткой архитектуре постройки могло произойти лишь в том случае, если он подкрался с величайшей осторожностью.

— Да, — ответили мы, — мы сводили счеты и записали также те 20 долларов, которые ты нам вернул.

Лицо его прояснилось. После того, как мы свели с ним счеты, он сразу перестал бояться нас, даже чувствовал себя в нашей хижине очень уютно.

Чай вскипел, но угостить его табаком или папиросами я не мог, так как запас их истощился. Собственно говоря, мы были даже рады его появлению, потому что присутствие его давало нам возможность, не возбуждая в туземцах подозрительности, бодрствовать и эту ночь. Он даже предложил сидеть с нами всю ночь, и мы решили составлять ему общество по очереди. чтобы каждый из нас мог поспать хоть несколько часов, в чем мы очень нуждались после двух тревожных и бессонных ночей. Ночь прошла в том, что раджа жевал бетель, сопел, громко чихал и зевал или с шумом раскалывал [165] арековые орехи своим маленьким пестиком. Так провели мы последнюю ночь в Лонтонге.

ГЛАВА VII.

Плавание по озеру и окончательное спасение от опасности.

С наступлением дня мы приготовились выступить и спустили наш багаж но высокой лестнице на землю. Жители Лонтонга тоже оказались готовыми в путь; в числе их были оба "благочестивых" туземца — Опумрамоти и Апартанат, которым в прошлую ночь, кажется, очень хотелось отведать человечьего мяса. Итак, можно было надеяться, что раджа Си Сарбут сдержит свое обещание. Вскоре появился он сам и отдал приказание перенести наши вещи на берег и погрузить их на солу.

Тут произошло еще одно странное и любопытное событие. Между моими вещами было несколько склянок со спиртом, заключавших в себе собранных нами насекомых и пресмыкающихся. В одной склянке помещалась красная с черными полосами змея, которую я изловил в стране Каро-батаков. Буту, вопреки всем своим достоинствам, обладал общею всем батакам склонностью морочить людей; он рассказывал туземцам в Амбарите, будто эта змея служит у нас сторожем и во время нашего сна или отсутствия смотрит за вещами, и что она будто бы обладает еще какими то способностями, которых он однако не знает. Эта историйка вполне соответствовала вкусу батаков ко всякой суеверной чепухе; ее стали рассказывать всем и каждому, моя змея стала [166] возбуждать в туземцах чувства величайшего страха и недоверия. Дело дошло даже до того, что я нашел необходимым пожертвовать ею, т. е. попросту выбросить ее вон. Туземцы не могли понять, зачем мне было таскать с собой эту тварь, если бы она не обладала какими то таинственными, а потому страшными свойствами. Но в конце концов они успокоились, и змея осталась в банке.

Спустившись на алтан хижины, мы бросили прощальный взор в темную внутренность ее, где провели мучительные часы ожидания, где гибель уже носилась над нашими головами, и которая, казалось, была предназначена к тому, чтобы принять наш последний вздох и ороситься нашею кровью. Прощание с ней, конечно, не доставило нам неудовольствия, и, легко вздохнув, мы спустились с лестницы и поспешили на берег. Там нас уже ожидала готовая солу.

В некотором расстоянии кучка туземцев человек в 20 спихивала в воду вторую, но о третьей не было ни слуху, ни духу.

Мы простились с собравшейся на берег толпой островитян, пожали знатнейшим из них руки и вошли в лодку, в которой кроме нас поместилось еще 44 гребца. Из предосторожности мы заняли с своими слугами и Буту носовую часть длинной выдолбленной из дерева солу, чтобы в случае нападения немедленно и быстро действовать своим оружием. Раджа Си Сарбут, поместившийся позади нас, взял на себя командование, а "благочестивый" раджа Си Омпу остался среди гребцов с целью распоряжаться и передавать им приказания Си Сарбута, что и делал с чисто огневым увлечением. Особенно ужасный вид [167] представлял он, когда дико орал, выпучив глаза и расставив руки. Лодка отчалила от берега и легко и свободно пошла по волнам. Но остальных двух лодок не было видно, и Си Сарбут даже не заводил речи о них.

С души скатилось тяжелое бремя, и мы, наконец. вздохнули свободно. Жизнь казалась нам вдвойне прекраснее и ценнее после того, как мы приготовились лишиться ее здесь среди дикарей. Но все же опасность миновала не вполне, и это мы скоро узнали на деле.

Было уже 11 часов, как поднялся свежий ветер, разыгравшийся вскоре в сильную бурю, так что лодку стало бросать из стороны в сторону. Между гребцами произошло необычайное смятение, и они стали кричать самым диким образом. Но всех их превзошел "благочестивый" принц Си Омпу, который имел вид страшно рассерженного божества, пытаясь громовым ревом водворить среди людей порядок и спокойствие, а может быть успокаивая этим способом собственный страх. Многие принялись швырять за борт мешки с рисом и вещами, чтобы не дать судну погрузиться в воду. Мы не могли уже держаться определенного направления, так как лодка превратилась в жалкую игрушку яростных волн. Мехель приготовился к тому, чтобы в случае потопления спастись вплавь, а я с сокрушением видел уже свои добытые с таким трудом коллекции на дне бурного озера. Но гребцы внезапно поскакали через борт в воду и, крепко уцепившись одной рукой за края ее, старались не дать ей опрокинуться. Ветер и волны медленно гнали нас к берегу, в веселую бухту Гопгопанга, где мы хотели переждать [168] бурю и привести в порядок лодку. Жители селений и местечек, рассеянных по склону берега, издали видели нашу отчаянную борьбу с разъяренными стихиями, и когда нас поднесло ближе к берегу, толпа вооруженных дикарей бросилась в мелкую бухту, где наша лодка стала на мель близ устья ручейка, извивавшегося по рисовым полям. Эти дикари были враги туземцев Лонгтонга, и потому Си Сарбут, заметив, что нас, вопреки усилиям гребцов, несло к берегу, стал махать своим голубым плащом в знак того, что наши намерения вполне дружелюбные и что мы желаем такой же встречи.

Когда мы ступили на берег, то очутились перед толпой с ног до головы вооруженных туземцев. Наш Си Сарбут шепнул на ухо Мехелю, чтобы он ни в каком случае не заговаривал с этими туземцами по батакски и даже не подал виду, будто понимает это наречие. Последствия показали, что совет этот был очень уместен, потому что дикари, после тщетных попыток столковаться с нами, накинулись с гневными упреками на нашего раджу, по какому праву он осмелился нарушить закон страны и переправлять через озеро чужестранцев. Они даже пригрозили пожаловаться на него Синга Магарадже. Но наш раджа объяснил им, что мы "пандита", т. е. христианские миссионеры, и что у нас есть собственноручное письмо Магараджи, которое он даже видел собственными глазами. Эта выдумка не только не успокоила туземцев, но, кажется, ещё более озлобила их. Неожиданное замедление нашего путешествия было очень неприятно, ибо малейшая случайность могла в этой стране привести к гибели, тем более, что наше настоящее положение было уже опасно. Ради [169] безопасности мы снова вошли в лодку, где ружья были у нас под руками. Некоторые туземцы, однако подскочили к нам и, совершенно забыв, что мы, — как притворялись — не понимаем их языка, крикнули:

— Мы должны поспешить к нашему радже и сообщить ему о вашем прибытии, чтобы он мог явиться и оказать вам подобающие почести!

С этими словами с полдюжены их кинулось прочь от берега. Эдакие негодяи! Они замыслили совсем иное, а не почести! Но вот и гребцы наши заспорили между собою. Заметив это, Си Сарбут приказал всем немедленно войти в лодку и грести в открытое озеро.

— Нам надо поскорее убраться, — шепнул он мне, — потому что эти люди побежали за подкреплениями с целью напасть и избить нас, я слышал, как они шептались на этот счет!

К несчастью буря еще не улеглась, и по озеру ходили высокие волны, мешавшие нам выбраться в него. Поэтому мы укрылись за выступом скалистого берега и выставили стражей, которые должны были зорко следить, как бы враги не напали на нас врасплох. Спустя около часу мы уже могли отважиться выйти на своей солу в озеро, но плыть в Балиге было уже поздно, и по совету раджи мы двинулись к северу, чтобы укрыться на ночь в соседней бухте Дьонги, где жили друзья лонгтонгцев. Не успели мы собраться в путь, как увидели на озере несколько небольших солу, спешивших прямо к нам и плывших с большой быстротой.

Это люди из Гопгопанга! — крикнул Си Омпу. Они идут сюда! Они гонятся за нами! И громовым голосом он крикнул гребцам взяться за весла. [170] Он был прав. До нас уже доносились насмешливые крики преследователей. Не теряя ни одного мгновения люди наши кинулись на весла, так что наша солу понеслась как стрела, оставив преследователей далеко позади. Через полчаса, когда мы достигли скалистого мыса, скрывшего от наших глаз негостеприимную бухту, гребцы издали громкий радостный крик и подняли на минуту весла, предоставив судну свободно скользить по воде. Это означало радость и насмешку над преследователями, оставшимися с носом. Так как бухта, куда мы направлялись, была недалеко, то не было причины особенно торопиться, и наша лодка спокойно плыла вдоль крутого берега. Через 2 часа мы были уже в бухте Дьонги, где находились селения того же имени. Вдали виднелись еще деревни. Жители их занимались рыболовством, но промысел этот приносил мало прибыли, так озеро было бедно рыбой.

Мы причалили к одному из помостов, и сбежавшиеся туземцы приняли нас хоть и не ласково, но и не враждебно. Нас даже пригласили завернуть в селение и переночевать в доме. Но мы не хотели затягивать своего плавания и потому предпочли провести ночь в лодке, где устроили из листьев и стеблей бамбука нечто вроде шалаша, а Френсис разложил на берегу костер и принялся за стряпню. Опасаться ночного нападения преследовавших нас туземцев было трудно, но все же мы выставили стражу. Нашим спутникам мы также не могли доверять вполне, ибо им ничего не стоило изменить и предать нас, а потому сверх туземной стражи мы выставили еще свою и в полночь пустились в дальнейшее плавание [171] по озеру на юг. Перед отплытием Си Сарбут кинул нам несколько темных плащей со словами:

— Накиньте их на себя и скройте ваши белые одежды, видные издалека!

Гребцы бесшумно опускали весла в воду, все сохраняли молчание, и даже приказания передавались шепотом. Мы неподвижно сидели на носу, в то время как наша солу, точно привидение, скользила по темному озеру. Возле нас чернел обрывистый берег, а в высоте темное тропическое небо искрилось тысячами созвездий, среди которых созвездие Южного Креста указывало нам путь вперед, к свободе! Но вскоре опять поднялся сильный ветер, перешедший почти в такую же бурю, какая свирепствовала накануне. Наше судно находилось на середине озера в равном расстоянии от острова и материка. Страх и смятение овладели нашими батаками, и они подняли ужаснейший вой. Они призывали разных духов, духа деда, бабки, отца, матери, даже духов детей, умоляя избавить их от опасности.

— Назад! крикнул Си Сарбут по нашему совету.

— Назад! повторил "благочестивый" раджа. И лодка повернула, несмотря на опасность попасть в руки туземцев Гопгопанга, может быть уже выслеживавших нас. Си Омпу находился в состоянии страшнейшего возбуждения, точно он дрожал за нашу жизнь и не знал большей заботы, как доставить нас в безопасное место. При этом он ругал гребцов, которые, как ему все казалось, слишком мешкали за веслами.

Скорей, скорей! кричал он. — Ты там, приналяг-ка! Живо, живо! Раз, два! Раз, два! Бешено [172] командовал он. — Замолчите ли вы, поганые крикуны! Постойте, я вам задам! И он, словно бешеный, метался по лодке. Но лодку качало, и впотьмах Си Омпу шагнул не туда, куда следовало. Раздался дикий крик, всплеск — и Си Омпу исчез в воде озера.

Какой ужас! На темных волнах не было видно ничего, кроме тусклого отражения бесчисленных звезд.

Но вот, вдали от лодки что-то показалось из воды! Раздался крик о помощи. Это Си Омпу всплыл на поверхность. Мы быстро направились к нему, но волны и ветер относили его прочь. "Благочестивый" раджа был, по-видимому, плохой пловец и дико кричал о помощи. Наконец лодка приблизилась к нему настолько, что можно было протянуть ему весло. С неимоверным трудом уцепился он за него; силы, казалось, покидали утопающего. Гребцы подтянули его к борту, и скоро он лежал на дне ее, дрожа от холода, и совершенно изнуренный отчаянной борьбой с волнами. Не без труда удалось нам повернуть солу назад, и в 2 часа ночи мы снова были в бухте Дьонги, где еще тлел наш костер.

На заре в 5 ч. мы снова тронулись в путь. Ветер унялся, и озеро успокоилось настолько, что мы осмелились предпринять новую попытку. Но наши спутники никак не могли согласиться относительно курса. Плыть вдоль озера они считали опасным, так как там не было защиты от сильного ветра. Долго спорили они, пока, наконец, по нашему совету не решили плыть в некотором расстоянии от острова. Так и сделали. Когда мы приблизились к какому-то селению, раджа снова принялся махать своим синим плащом. Но это не привело ни к чему, потому что [174] когда ветер начал гнать нашу солу к берегу, собравшаяся там толпа вооруженных туземцев начала палить по нам из ружей, к счастью не попав ни в кого. Вскоре наша лодка вошла в южный конец озера, и здесь должно было решиться, можем ли мы продолжать наше плавание в Балиге или придется искать убежище, где-нибудь на южном берегу озера. Перед нами расстилалось свободное пространство воды, окаймленное на юге голландскими владениями. Но озеро слишком волновалось, и мы не могли убедить наших неопытных аргонавтов переплыть расстояние в 10 верст, отделявшее нас от берега, а потому пришлось согласиться пристать к берегу и обождать лучшей погоды.

Наша лодка пристала к берегу, принадлежавшему к области Самосир, населенному враждебными нам батаками. Нам было несносно думать, что мы так близко от Балиге, и тем не менее все еще принуждены оставаться в опасной неизвестности.

Вскоре после нашего прибытия нам сообщили, что на острове остановился отряд атчинцев человек в 60, они стояли лагерем вблизи селения. Они прибыли с намерением возбудить обитателей Тобы против голландцев. Хотя батаки и атчинцы живут друг с другом далеко не дружно, но они сходятся в общей ненависти к голландцам. Но тобанцы, опасаясь неблагоприятного исхода войны, колебались. Атчинцы так рассердились за это на тобанцев, что между теми и другими произошло кровавое столкновение в самый день нашего прибытия. И вот жители селения потребовали от нас, чтобы мы приняли участие в этом столкновении. Разумеется, мы не согласились с ними, но все же я дал им одно из своих ружей. [175] Два часа спустя сражение окончилось победой батаков. что было нам очень на руку. Туземцы рассказали нам, что один из врагов был ранен моим ружьем, а другой пал в бою, достался им в руки, и они, по обычаю страны, разодрали его на части и пожрали, оставив одни кости.

Они явились к нам с этого пира, с руками и лицами, лоснившимися от жира жертвы, и похвалялись пред нами своими подвигами.

Утром в местечке открылся базар, на который собрались однако, одни только жители отдаленных селений и в числе их люди племени Си Гаул, которых молва прославила как храбрых стрелков и отчаянных озерных разбойников, отлично правивших своими лодками. Мы попытались убедить нашего Си Сарбута отплыть вместе с этими людьми. Но тщетно. Он боялся, как бы мы не подверглись их нападению и отказался наотрез. Таким образом нам пришлось провести на острове Тоба еще одну ночь. Мы по старому соорудили в лодке шалаш и по очереди держали караул ночью. К счастью она прошла спокойно. Настало утро того дня, когда должны были кончиться наши злоключения. Нам казалось почти невероятным счастьем после стольких опасностей и передряг причалить наконец к верному берегу. Гребцы наши были так напуганы происшествиями плавания, что отказались выйти в озеро, когда поверхность его заволновалась от легкого ветра, и нам пришлось пустить в ход все свое красноречие, чтобы убедить их тронуться в путь, что и удалось наконец около 5 часов утра. Но едва волны начали хлестать через борт, Си Сарбут испугался и повернул назад. К счастью по озеру плыли по одному [176] направлению с нами еще две солу с меньшим числом гребцов, чем у нас, и нам удалось убедить Си Сарбута продолжать плавание в их обществе и даже пересадить на них часть нашей команды, что значительно облегчило наше глубоко сидевшее судно.

"Благочестивый" раджа Си Омпу впал в совершенное изнурение от своей суеты, забот о целости судна и вчерашнего нечаянного купанья в озере, а от крику он совершенно охрип. Он напоминал теперь укрощенного льва, разучившегося рычать, и отдавал приказания слабым, едва слышным голосом. Конечно, эти обстоятельства много убавили в его княжеской гордой внешности н даже делали его смешным.

Когда волнение несколько улеглось, он примостился возле нас и стал уверять, что во время бури непрестанно призывал Иегову, умоляя его пощадить нас.

Вдали обрисовывалась понемногу сверкавшая в лучах солнца спокойная бухта Балиге, и после трехчасового плавания мы обогнули наконец мыс Си Гаул и остановились здесь, ожидая остальные несколько отставшие солу, с которых нам надо было снять наших гребцов. Обитатели Си Гаула уже заметили нас и, собравшись на берегу, громко выражали свое неудовольствие, угрожая пожаловаться Синга Магарадже. Но не обратив на них никакого внимания, мы тронулись дальше к дому голландского чиновника, белевшему на берегу. Близ берега Си Сарбут потребовал, чтобы я поднял наш флаг, и скоро полотнище его с цветами нашей родины затрепалось над синей поверхностью озера, уведомляя обитателей Балиге о нашем неожиданном появлении. Проехав мимо Балиге, мы в 10,5 часов пристали к берегу близ [177] жилища Номенсена, введя нашу солу в мелкий канал, и когда дно ее коснулось дна, мы вне себя от радости одним прыжком выскочили на берег. Мы были спасены и все же пересекли страну вольных батаков!

В сопровождении толпы батаков мы тронулись к дому Номенсена, который должен был удостоверить наши личности, но, к вящему изумлению, мы нашли дом его заколоченным, а его выехавшим, притом неизвестно куда. Наш багаж оставался еще в лодке, значит во власти островитян, которые не обнаруживали желания выдать его нам, и сверх того мне все-таки хотелось, чтобы раджа услыхал из уст постороннего человека, что мы ее обманули его. Тут мы узнали, что в Балиге живет еще один миссионер и, с согласия Си Сарбута, решили обратиться к нему. Но, прежде чем выполнить это решение, мы завернули в китайскую харчевню, где, словно дети, накинулись на разную европейскую еду, которой были так долго лишены во время нашего странствия. Мы угостили также наших спутников, которые обнаружили столько жадности, что хозяин китаец счел нас, кажется, за умирающих с голоду. Я разменял тут свои банковые билеты и вручил радже остальные причитавшиеся ему 30 долларов.

Мы не хотели покинуть этого поселения, по имени Лагуботи, не сделав визита голландскому коменданту, к которому направились в сопровождении одного только раджи. Комендант жил внутри небольшого форта, вооруженного двумя пушками и охраняемого гарнизоном в 125 солдат. Это был молодой голландец, который очень изумился, услышав от нас повесть о наших странствиях, но он немало повредил нам, заявив радже без нашего [178] предупреждения, что "эти пойманные им господа действительно бланда, т. е. голландцы". Командир плохо знал по батакски, а слово "бланда" означает на их языке "белый", под каким названием батаки всегда подразумевают голландцев. Услыхав слова коменданта, Си Сарбут пришел в страшное негодование, полагая, что мы надули его. А ведь вещи наши находились еще в его руках!

Итак, не оставалось ничего иного, как сыграть новую комедию.

Мы потребовали от раджи наши бумаги, "ибо, сказали мы, офицер не знает нас и, прежде чем решить, кто мы такие, должен посмотреть наши бумаги". А коменданта мы попросили объяснить радже, не употребляя слова "бланда", к какой нации мы принадлежим. Тут наконец все выяснилось, и Си Сарбут остался вполне доволен, когда услыхал, что я австриец, а Мехель швейцарец, хотя и не имел никакого представления об этих нациях; но ему было довольно того, что мы не ненавистные голландцы.

В полдень мы отправились в Балиге сухим путем, где скоро разыскали миссионера, г. Пильграма, но и его не застали дома. Вскоре однако он вернулся, и мы рассказали ему о своем положении и показали свои бумаги.

Глаза Си Сарбута так и впились в миссионера, и он спросил:

— Что написано в бумагах, господин?

— Что эти люди сказали вам правду, — отвечал тот, — они не голландцы и не враги батаков.

Тогда Си Сарбут подошел к нам и дружелюбно протянул нам руку, ту самую руку, которая в [179] достопамятную ночь держала приготовленное против нас оружие.

Итак, наше приключение на озере Тоба завершилось, благополучно. Все пережитое словно дурной сон, отошло в область прошлого. Какою прекрасною казалась нам свобода, как наслаждались мы природой и удобствами европейской жизни в доме миссионера. Наши люди принялись устраиваться в новом помещении, куда батаки внесли наши вещи. Вечером мы долго сидели, рассказывая нашему хозяину о событиях нашего путешествия, а затем легли спать в полной уверенности в своей безопасности.

ГЛАВА VIII.

В Сибогу

Отдых и покой были нам очень необходимы после всех этих передряг и непрестанного возбуждения, но предаться ему можно было недолго, так как надо было торопиться вовремя прибыть в голландскую гавань Сибога, откуда суда могли развезти нас по домам. Мы воспользовались отдыхом, чтобы, просушить наши вещи, вымокшие во время плавания по озеру. К несчастью немало рисунков и фотографических снимков попортилось так сильно, что их пришлось бросить. 23 апреля благодаря содействию миссионера Пильграма мы могли выступить по направлению к берегу. Проезжая по рынку, мы натолкнулись на группу батаков; это были Си Сарбут, Си Омпу и Буту, видимо поджидавшие нас. Пожав им руки и сказав [180] "прощайте навсегда!" мы вонзили шпоры в бока лошадей и поскакали прочь. А батаки долго еще стояли на дороге и смотрели нам вслед. особенно Буту, которому мы дали хорошие подарки в награду за его верную службу.

Живописная дорога вилась по густо заселенной местности и проходила в одном месте возле самого озера, на котором мы испытали столько приключений. Я долго смотрел на него, стараясь запечатлеть в своей памяти его картину. Виден был и остров Тоба, бухта Дьонги и Гопгопанг, где нас едва не убили. Дальше дорога изменила свой характер: пошли тропические пустыри, среди которых кое-где виднелись человеческие поселения. Почва состояла из вулканического песку и лавы, и мы миновали две вершины, очевидно вулканы, которые однако уже потухли. Только горячие сернистые ключи указывали на то, что подземные силы далеко еще не успокоились в этой местности. Действительно, приложив ухо к земле, можно было слышать, как там на глубине что-то бурлит и клокочет, а местами почва была так накалена от соседства подземных нагретых масс, что жар ощущался сквозь подошву сапог. Переночевав в небольшом голландском укреплении, мы тронулись на другой день дальше, оставив позади себя носильщиков и слуг, находившихся в самом жалком состоянии. Особенно тяжело отразилось путешествие на Френсисе: он сильно исхудал и побледнел, а одежда его и обувь представляли жалкие клочья, неизвестно каким образом державшиеся на нем. На другой день после страшно утомительного перехода мы, наконец, увидали море. У наших ног лежала Сибога, у берега разбивались гряды пенистых волн, а в [182] воздухе вились голландские флаги. Мы были здесь в полной безопасности.

Итак мы пересекли остров Суматру с востока на запад, пройдя из Лабуана в Сибогу. На этом пути мы прошли 586 километров, из которых 400 приходилось на область независимых батаков.

В Сибоге, представляющей небольшое, миловидное, населенное европейцами местечко и гавань с фортами, мы остановились в отеле, устроенном вполне по европейски. Мы послали отсюда телеграмму Мейснеру, уведомляя его о счастливом окончании нашего путешествия. Несколько месяцев спустя я получил от него письмо, напомнившее мне мое странствие по стране каннибалов и встречу с добродушным людоедом, раджей Си Галаком. Мейснер писал, что встретился как-то с батаком, который нес человеческий череп и копченую человеческую руку.

— Откуда у тебя это? — спросил Мейснер указывая на эти отвратительные предметы.

— Это остатки врага, попавшего в наши руки, — ответил тот.

— Вы конечно съели его?

— Конечно, а то что же?

— Кто же съел его?

— Мой тесть и его люди.

— А ну-ка расскажи, как это было. Как звали несчастного?

— Имя его было Си Галак. Он бежал из страны, где был раджей, с братом, женой и матерью и задумал сделаться раджей в селении моего тестя, для чего прикинулся гуру. Мой тесть объявил ему войну, победил и убил. [183]

— Так что произошло настоящее сражение?

— Сражение? нет. Мы поймали его. Однажды мы, спрятавшись в рисовом поле, подстерегли его одного, накинулись, связали и привели на село, а наш раджа приказал его запереть.

— А что сделалось с братом?

— Брат пал на войне.

— Как же так, на войне? Ведь он остался один?

— Ну да — мы подстрелили его ночью, во сне. Пуля попала ему в правую руку, а он вытащил нож левой рукой. Но мы победили, потому что нас было много, а голову послали радже. Чем же это по твоему не война?

— А что вы сделали с трупом.

— Труп съели.

— А с головой?

— Наш раджа поднес ее к самому носу Си Галака, чтобы тот знал, какая участь ждет его.

— Разве он не мог откупиться?

— Откупиться? Немыслимо, он должен был умереть.

— Разве он не кричал.

— И очень даже; только это ему мало помогло, потому что он был связан.

— А потом.

— А потом мы его съели. Очень просто.

— Как же произошло это событие?

На следующий день ночью мы вытащили Си Галака из тюрьмы, положили его на землю, и старшина отсек ему голову. Старшина получил сердце и столько мяса, сколько хотел; кому нравилось, жарил куски на огне и ел. Остальное мы сварили с солью и [184] перцем и съели дома; большие кости мы собрали и повесили в бале вместе с другими. На следующий день мы отгоняли выстрелами его дух и похоронили голову его на тропинке к бале, чтобы друзья его тоже ходили по ней и таким образом превратились бы в его врагов.

— Куда же девалась жена Си Галака?

— Жену я продал на рынке за 120 долларов.

А мать куда девали?

— Мать! — Хм! Гуру сказал, что она очень дурно обращалась с сыновьями, и мы съели ее через месяц.

— Почему в этом черепе так мало зубов?

— Мы выломали их и вставили в крышки наших ящичков для бетеля, и всякий раз, как кто из нас открывает такой ящичек, Си Галак может думать, что его бьют по зубам.

Итак Си Галака постигла та самая участь, которую он столько раз подготовлял другим.

Разговор этот отлично характеризует батаков.

В душе этих людоедов нет ни малейшего сожаления к чужой жизни, ни следа какого-нибудь благородного чувства. А все-таки я сам видел, как нежно любят они своих детей; как заботятся о своих родителях, и вообще обладают многими такими свойствами, которые выделяют их из среды других народов и племен.

Все пережитое мною во время странствия по стране этого любопытного народа так сильно запечатлелось в моей памяти, что я никогда не забуду о днях моей жизни, проведенных среди людоедов-дикарей.

КОНЕЦ

Текст воспроизведен по изданию: Три месяца среди людоедов Суматры. СПб. 1901

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.