Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЗАПИСКИ МИХАИЛА ЧАЙКОВСКОГО

(САДЫК-ПАШИ).

(Продолжение)

X.

Волынь. — Тадеуш Валевский. — Викентий Тышкевич. — Съезды и приготовления. — Известие о ноябрьском движении. — Контракты в Киеве. — Генерал Кайсаров. — Братья Тышкевичи.

На выборы в Житомир не приехал ни Тадеуш Валевский, ни один из его явных подначальных; не было даже купца Лаговского, который не привык пропускать такие торжества без того, что не привезти на них своих товаров: борзых, обезьян и горчицу. Все выехали со своим начальником в Галицию, а оттуда в Карлсбад. Члены семейства Пиотровских, которое на Волыни покровительствовало Тадеушу Валевскому, подобно тому как в Подолии Еловицкие покровительствовали Викентию Тышкевичу, утверждали, что это был очень искусный маневр с целью укрыться от взоров властей и вместе с тем войти в соглашение с кн. Адамом Чарторыйским, которого можно было найти только заграницей. Пиотровские, которые по своим убеждениям и симпатиям были сторонниками наследственной монархии, считали роды князей Чарторыйских и Сангушков за роды, имеющие, по устранении саксонской династии, право на польскую корону. Однако, при всех своих достоинствах, эти Пиотровские отличались одним, так сказать специально польским, [467] недостатком, который, быть может, принес более всего зла польскому делу, — необузданной страстью командовать всеми, водить всех за нос, соединенным с отсутствием решимости стать самим во главе дела из боязни и тени ответственности. Благодаря их усилиям был не выбран, а скорее намечен Тадеуш Валевский, человек в высшей степени легкомысленный и безразсудный, лишенный всякого национального чувства, даже не знавший, что такое была Польша, необразованный, не выдававшийся заслугами среди дворянства, человек, единственное достоинство которого заключалось в том, что он был мужем Анны Карвицкой, хорошей патриотки и умной женщины, принесшей ему в приданое запас венгерского из погреба в Мизоче, подобного которому не было ни в Польше, ни в Венгрии. Пиотровские боялись двух кандидатов на это место: кн. Романа Сангушка, которого желали все волынские помещики, и кн. Михаила Радзивилла, подлужанского и бердичевского, который принял бы на себя начальство, если бы оно было ему предложено. Кн. Роман Сангушко был храбрым офицером русской гвардии, слыл за человека с твердым характером, носил имя Романа Сангушка, подвиги которого воспевал Падура и другие поэты украинской школы. Михаил Радзивилл служил при Наполеоне полковником в польском войске, был женат на Ворцель, семейство которой имело большое значение среди помещиков, и считался хорошим администратором.

Упомянутый выше недостаток польского общества — соперничество, доходило до того, что даже близкие родственники Чайковских и Гленбоцких неохотно видели маршалком Яна Канта Гленбоцкого, а особенно в описываемое время, потому что он был человеком с сильной волей, выдававшимся, благодаря своим заслугам, и в среде помещиков, и в русской армии, где он отличился мужеством и способностями, потому что он был человеком образованным, получившим в виленском университете диплом на степень магистра прав и администрации, потому что имел обыкновение входить во все сам, ни на кого не полагаясь, и в течение [468] шестилетнего предводительства показал, что никому не позволит вмешиваться в свои распоряжения. За это то и хотели сместить его с предводительства.

Житомирский повет состоял тогда из двух частей: Полесья на левом берегу Тетерева, которое издавна, еще с тех пор, когда поветы житомирский и овручский входили в состав киевского воеводства, принадлежало к этому повету, и Украины, на правом берегу Тетерева, только незадолго пред тем присоединенной к волынской губернии, а ныне опять принадлежащей к киевской и составляющей бердичевский уезд. Полешуки и украинцы были постоянно между собой в распрях, носивших политический характер. Первые были демократами, потому что между ними было мало крупных землевладельцев, украинцев же называли аристократами, потому что среди них было много людей богатых и образованных. Гленбоцкие давали тон на Полесье, так как были там богаче других, на Украине же первенствовали генерал Корженевский и Северин Залесский, а под их верховенством Пиотровские распоряжались этою частью повета.

Под предлогом удовлетворения желаний обеих частей повета, было предложено выставить на должность предводителя трех кандидатов: Яна Канта Гленбоцкого, чтобы удовлетворить полешуков, меня, чтобы сделать приятное генералу Корженевскому и Северину Залесскому, моему предполагаемому тестю, и наконец Барошевского, человека доброго, но не пользовавшегося значением в обществе и необразованного. Из 220 голосов мой дядя Кант Гленбоцкий получил 64 отрицательных, а я всего только пять, и таким образом я оказался избранным в предводители. Я не хотел принимать этой должности, так как любил и уважал Канта Гленбоцкого, и сослался на свое камер-юнкерство, против чего нельзя было ничего возразить. Гленбоцкий остался предводителем, предупредив, что через год откажется от должности, а я, получив отпуск в Петербурге, вступлю, как кандидат, в исправление его обязанностей. Смущение было большое, но дело уладилось. Я разсказываю об этом случае [469] единственно для того, чтобы показать, как недостаток общественного сознания у поляков вредил делу и как, вследствие этого, людям самостоятельным и достойным преграждали возможность служить обществу и во главе управления ставили людей негодных, а боязнь ответственности умножала число трусов и интриганов, вредивших всякому делу, за которое брались.

Во время этих выборов мы получили известие о ноябрьских событиях в Варшаве.

В то время как Тадеуш Валевский почти не подавал признаков своего существования, его ближайшие сторонники — Пиотровские, Карл Буржинский, Михаил и Мартын Краевские и Игнатий Стемпковский, который на последних выборах попал в заславские предводители дворянства, объезжали всю Волынь, более присматриваясь к средствам жителей, возбуждая патриотизм и готовность к возстанию, нежели устраивая политическую организацию. Викентий Тышкевич гораздо добросовестнее и разумнее выполнял свои обязанности: он пригласил к себе на съезд в Очеретяную более выдающихся помещиков из Подолии и Украины; здесь был установлен правильный денежный сбор, не помню, по дукату или по два с души, в каждом повете назначен поветовый начальник, на обязанности которого лежало вычисление вооруженных сил, какие каждый повет должен был выставить в поле и т. п.

Пред этим съездом Иосиф и Герман Потоцкие, которые были с нами в очень близких отношениях и жили в Белиловке, в тогдашнем махновском уезде, потребовали посылки делегатов от нас, потому что на Волыни никто об этом съезде и не подозревал. Тогда, вместе с Потоцкими, поехали Карл Ружицкий, Игнатий Струмилло, Северин Пильховский. Возвратясь, они разсказывали, что на этот съезд приехал генерал Козловский-сын из Зозова, который так отличился в персидскую войну под Эриванью, командуя русской кавалерией, а потом в 1827—28 гг. в азиатской Турции. Оставив военную службу, он служил теперь предводителем дворянства. Без обиняков он сказал, что [470] примкнет к возстанию, но только с условием, чтобы ему было поручено командование войском с неограниченною властью; далее он говорил, что для него важно не количество сил, какое могут выставить местные жители, а только полное послушание, что, начавши с отрядом даже в сотню всадников, он уверен, что скоро будет располагать несколькими тысячами отборного войска; догадывались, что он разсчитывает на военные поселения на Украине, где у него было много старинных товарищей и приятелей.

Козловский был тогда во цвете лет и сил, с неистощимым запасом энергии, закаленный в трудах, благодаря военной службе и постоянной охоте, он считался одним из лучших генералов, какие только были между поляками. Все говорило за выбор его в вожди возстания. Только политический смысл поляков воспротивился этому.

Первый Викентий Тышкевич высказался против него:

Мнение Викентия Тышкевича одобрили, предложение генерала Козловского было отвергнуто с негодованием, которого не сумели даже прикрыть любезностью, и Козловский уехал, заявляя, что не желает иметь никакого отношения к возстанию.

На съезде было постановлено оставить гражданскую и военную власть за Викентием Тышкевичем, а старому Еловицкому и трем его сыновьям поручено разыскивание главнокомандующего, чем они и занялись.

Сбор денег шел в Подолии и на Украине очень успешно.

На все приготовления смотрели сквозь пальцы, и на Украине, и в Подолии готовились серьезно и старательно.

Мы, в бердичевском повете, вручили командование Карлу Ружицкому, считавшемуся лучшим офицером во 2-м уланском полку. Он вступил в военную службу в 1809 г., [471] вместе с генералом Дверницким; взятый в плен под Миром, он провел богатые событиями годы на юге России в качестве военнопленного; по возвращении польского войска из Франции, когда оно было вновь организовано, Ружицкий вступил в него в чине подпоручика; вышел он в отставку в чине капитана, но и находясь в отставке, он поддерживал в себе военный дух и имел высокое понятие о военном искусстве, много читал по своей специальности и постоянно изучал деяния великих полководцев. Он был прекрасным кавалеристом, может быть, лучшим в польском войске, потому что, когда в Варшаву приехал какой то английский принц посмотреть знаменитую кавалерию Цесаревича Константина Павловича, то выбран был взвод из 2-го уланского полка и Ружицкий был вызван для командования этим взводом из Бердичева, где проживал в качестве ремонтера. На Саксонской площади этот взвод показал такие чудеса кавалерийского искусства, что англичанин был совершенно поражен; за это Ружицкий получил чин поручика и коня из конюшни Цесаревича. Последствия показали насколько он был искусен в военном деле. Кружок, который выбрал его в начальники, составлял как бы одну семью; все это были товарищи по школе, вместе охотившиеся и веселившиеся дома, и смело могу сказать, что это была отборная молодежь, как по рождению, так и по образованию и по светскому воспитанию.

Так мы устроились у себя, но только Тадеуш Валевский не хотел ничего знать о Ружицком, а Ружицкий не заискивал у Валевского.

Игнатий Стемковский, глава тамплиеров, когда его спросили о Валевском, отвечал:

— Он не виноват ни душей, ни телом; политика не про него писана; делайте, как знаете и как можете и, если Бог поможет, то все пойдет хорошо.

Это был очень характерный взгляд, который тогда выражался этими государственными людьми. [472]

Были вести из Варшавы, но столь извращенные, что трудно было доискаться в них истины. Так, например, слух, который циркулировал тогда у нас, и о котором я не находил впоследствии в писаниях эмигрантов ничего ясно и определенно сказанного, заключался в том, что будто Замойские объявили Цесаревича Константина лишенным польской короны, которую предполагалось возложить на его голову, и намеревались предложить ее одному из австрийских эрцгерцогов, как члену ультра-католической семьи, и что вся эта комбинация была устроена австрийским консулом в Варшаве, женатым на польке, при помощи графов Малаховского и Владислава Замойского, бывшего адъютанта Цесаревича. Этот слух привез Верещинский, директор бердичевского и одесского отделений варшавского заемного банка. Этот Верещинский, бывший горячим сторонником Адама Чарторыйского и Ягеллонов, находившийся в родстве почти со всеми уроженцами юго-западного края, окружавшими князя Адама, был очень смущен этим слухом и утверждал, что польское дело погибло в самом зародыше. Тогда мы в первый раз услышали от него эти слова. Что же потом было в Париже? Замойским захотелось уподобиться орлеанистам: «Если королем не будет Цесаревич Константин или князь Адам — то горе Польше! Немцы нас онемечат, как всегда онемечивали; лучше бы мы не рвались как львы, для того, чтобы погибнуть как мухи; лучше бы мы оставались в мире с Россией, может быть, мы и дошли бы до чего-нибудь хорошего». Так говорил человек, который бросил все — место, положение и пошел драться. Я хорошо запомнил эти слова и, признаюсь, был тогда того же мнения.

Первым неутешительным слухом, который разносил по краю молодой Мошковский, был ответ, данный диктатором Хлопицким уроженцам Литвы и Руси, напомнившим ему, что и там есть поляки:

— Для литвинов и русинов у меня нет ничего.

Так говорил кумир Варшавы и польского войска, так говорил поляк, родившийся на Руси, у которого были там [473] и родное гнездо и могилы предков. После этого известия, которое, как всякая дурная весть, с быстротой молнии разнеслось по краю, многие, как говорится, опустили руки и стали равнодушно относиться к приготовлениям к возстанию, говоря, что это какая то варшавская драка, а не польское дело.

Так мы дождались киевских контрактов; Рождество, Новый год и Крещение прошли очень спокойно, без всяких арестов и преследований, не было даже заметно, чтобы в Киеве, Бердичеве или Житомире стягивались войска. Двигались, правда, войска с Дуная, из Молдавии и Валахии, но такими малыми отрядами, что на них трудно было обратить особенное внимание.

Между русскими офицерами, особенно низшими, господствовало полное неведение о происшествиях в Варшаве. В день Рождества проходил через Гальчинец пехотный батальон, следовавший с Дуная. В числе прочих гостей в Гальчинце были два брата Гродзинских, Казимир и Михаил, служившие в русской армии. Мы пригласили обедать командовавшего батальоном майора с его офицерами. Это были очень почтенные, но вовсе не светские люди, особенно майор, принадлежавший к многочисленному тогда разряду так называемых бурбонов. После нескольких рюмок вина, он начал нам разсказывать по секрету, но при всех и громко, что они идут под Варшаву, потому что там случились некоторые происшествия. В каком то трактире за городом польские офицеры играли на биллиарде с русскими, они стали говорить друг другу колкости, вышла ссора и наконец дело дошло до драки, а так как польские офицеры были хорошие фехтовальщики, то и поколотили русских офицеров и выгнали их из трактира, и хорошо сделали, добавил майор, понижая голос и озираясь на все стороны, потому что это были все немцы. Дело дошло до Цесаревича и он принял сторону поляков, но в Петербурге немцы заступились за немцев. Цесаревич, узнав об этом, разгневался и уехал из Варшавы, взяв с собой и гвардию. Поляки остались одни, не знают что делать, и вот де нас [474] посылают туда, чтобы они не сделали какой-нибудь глупости. Я привожу этот разсказ слово в слово.

Между крестьянами тоже шли разговоры о варшавских событиях. Однако неверны разсказы, исходившие из некоторых католических монастырей, о том, что будто бы православные священники и правительственные агенты разжигали ненависть крестьян к панам и подготовляли новую колиивщину. Подобной агитации среди крестьян не было. Отношения между крестьянами и папами были всегда одинаковы. Большая часть панов, так же грабила и угнетала крестьян после варшавских событий, как и перед ними, немного было таких, которые стали смотреть на крестьян не так пренебрежительно, и еще меньше таких, которые стали сближаться с ними. Да и всякое сближение не было бы принято за чистую монету. Вообще крестьяне, хотя и были нерасположены к панам, но не составляли против них заговоров, а только мечтали о чем-то лучшем, но откуда должно было прийти это лучшее, о том они не могли ничего сказать, а только все повторяли: «Будет лучше, потому что теперь очень худо. Милосердый Бог умилостивится и над нами».

Правительство, без сомнения, не хотело никаких беспорядков в крае. Скорее можно допустить, что русское правительство не поняло истинного значения варшавских волнений, чего не было бы, если бы оно обратило внимание на то, какие люди стояли во главе движения.

У нас приготовления шли деятельно: везде скупали лошадей, приготовляли аммуницию, оружие, даже обучали дворовых и «засцянковую» шляхту; крестьяне и священники видели это и однако не было доносов, так как не было разследований. Паны, как и всегда, не доверяли крестьянам и думали: пусть только придет польское войско, зададим мы этим проклятым хамам, а попов и на семена не оставим. Что касается до крестьян, то они думали, может быть, наоборот.

Везде у панов, которые стыдились дурно обходиться с людьми, а особенно с прислугой, не стеснялись вести при [475] них разговоры политического характера, — доказательство того, что тогда не было ни доносчиков, ни шпионов.

Киевские контракты прошли без всяких демонстраций со стороны дворян; со стороны правительства не было заметно ни мер предосторожности, ни знаков недоверия к дворянству. Губернатор Катеринич, состоявший в знакомстве и приятельстве почти со всеми помещиками, весьма любезно принимал их у себя, говорил о варшавских происшествиях, показывал газеты, которые он получал, сожалел о несчастных жертвах, которые должны были быть, но утверждал, что волнения эти скоро прекратятся, говоря, что ни войско не показывает большой энергии, ни народ не хочет добровольно принять деятельное участие в этом деле, и сожалел поляков.

Фельдмаршал Сакен, будучи уже в преклонных летах, не мог принимать такого деятельного участия как прежде, ни в политике, ни в военных делах. По внешности власть принадлежала фельдмаршалу, но настоящим деятелем был генерал Кайсаров; он приводил в движение все пружины и заправлял всей машиной, и так как он был человек замечательно образованный и рыцарски благородный, то военная власть не давала себя чувствовать жителям, и даже оказывала сильное влияние на действия власти гражданской. Впрочем, Кайсаров не был таким оптимистом, как губернатор Катеринич; его беспокоило появление на сцене диктатора Хлопицкого, — он знал всю ограниченность государственных способностей этого генерала, и ея то больше всего и опасался. Генриху Тышкевичу, с которым был в дружеских отношениях, он говорил, что Хлопицкий — один из идолов, созданных воображением поляков; разсказы о его воинской доблести, переходя из уст в уста, от Испании до Польши, сделали его каким то богатырем, которого никто не трогал, который никому не был помехой и слава его не была ни оспариваема, ни умаляема; в войске разсказывают столько чудес о его подвигах, что одно его имя м-жет возбудить одушевление, которого, как говорят, теперь [476] недостает. Он не возьмет, или скорее не сумеет крепко взять в свои руки власть, ибо слухи об его талантах или вернее твердости далеко происходят его действительная способности. Его гордость и тщеславие так возбуждены, что он теперь будет бояться каждого смелого шага, который мог бы поколебать хорошее о нем мнение, на его взгляд, вполне заслуженное. Он будет колебаться, сердиться, мучиться, и ни на что не решится, между тем другие овладеют кормилом правления, а возбужденное мало по малу войско и даже народ, помимо заправил, доведут дело до войны, гибельной для обоих народов. Так думал о положении дел Кайсаров и, надо сознаться, думал трезвее всех; эти свои мысли он изложил брату Викентия Тышкевича, о роли которого в готовящемся возстании трудно допустить, чтобы он не знал.

Генрих Тышкевич, в то время киевский губернский предводитель дворянства, вполне разделял взгляды брата. Он, без сомнения, отличался большими способностями и политическими и военными, чем Викентий; он служил в военной службе, принимал деятельное участие в последних войнах Наполеона I и был одним из лучших офицеров польского войска; он знал многих знаменитых в политическом мире людей, бывал при дворе в Петербурге, Вене и Дрездене, что должно было повлиять на его развитие. Всего этого не доставало Викентию, имевшему несчастье в молодости убить свою мать, выстрелив из пистолета в призрак, который явился ему ночью и которым, к несчастью, оказалась его мать, имевшая страсть пугать других. Этот случай произвел такое сильное впечатление на молодого человека, что он почти совершенно удалился от света, провел молодые годы, терзаясь укорами совести, и только гораздо позднее возвратился к обществу, где многого не мог понять, так как годы его были уже не те. После развода Михаила Маржчинского, он женился на его жене, родной сестре жены его брата Генриха.

Приятелям Викентий Тышкевич говорил, что принял начальствование временно и тотчас передаст его в руки брата Генриха, как только возстание будет провозглашено [477] открыто, что теперь такое провозглашение повредило бы делу, так как Генрих Тышкевич, будучи предводителем дворянства и имея влияние у правительства, мог и прикрывать приготовления и успокоить подозрения правительства, если бы таковые возникли, что он обошелся так не тактично и даже невежливо с генералом Козловским только с целью доставить начальствование своему брату. Эти слова разнеслись во время контрактов между помещиками трех губерний.

Иосиф Залесский принял начальство над киевским уездом и городом Киевом и агитировал среди киевских мещан, разсчитывая на их поддержку. Он завел также, с дозволения коменданта киевской крепости, сношения с Голеевским, отбывавшим в этой крепости наказание. После одного из разговоров с заключенным, Залесский пришел обрадованный и сообщил под секретом нескольким лицам, что «крепость может быть нашей». Эта тайна тотчас стала известной между помещиками.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки Михаила Чайковского (Садык-паши) // Киевская старина, № 9. 1891

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.