Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ИЗ ЗАПИСОК НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА МУРАВЬЕВА-КАРСКОГО.

Мы раскланялись, и я возвратился домой в Беуг-дере. Из всего разговора нашего я мог заключить, что сии чиновники и сам [384] султан к нам не питали никакой недоверчивости и что они были готовы принять помощ Государя, но что опасались народа недовольного султаном и находившегося под влиянием государственного совета, управляемого духовенством и людьми преданными Магмету-Алию. Моему же отправление султан радовался; но он желал себя показать сторонним в сем деле, дабы сколь можно менее признать участие другой державы, и в особенности Poccии, ненавидимой всеми Турками. Дурные обстоятельства Турок в Азии ставили их в столь затруднительное положение. Обстоятельство такого рода, казалось I мне, должно было довести, сколь можно поспешнее, до сведения Государя, а потому при первом известии, полученном мною о разбитии и пленении визиря, еще накануне конференции, мы поспешили с Бутеневым частным образом послать в Петербург нарочного с сими известиями.

17-го ввечеру пришел ко мне Рёльи, и так как он бы не успел мне составить требуемой записки, то я отпустил его на другой день домой, с тем, чтобы он мне ее доставил через день, то есть сегодня ввечеру.

18-го я поехал к сераскиру в загородный дворец. Присутствовал один ферик, присланный от султана, дабы передать ему мои слова. Сераскир был искренен; но он ослеплялся на счет положения своего, пока я не открыл ему глаза прочтением составленной мною в течение предшествовавшей ночи подробной записки, с изложением положения их и средств, которые я полагал нужными для обороны Константинополя. Они выслушали со вниманием, устрашились и приняли с признательностью советы мои. Заседание наше продолжалось близ 4-х часов сряду; они не показали никакой мнительности, но напротив совершенную и неограниченную доверенность; жаловались на недостаток своих средств, то есть людей способных, и радовались участию, которое я принимал в них. Ферик просил меня отсалютовать султану, проходя мимо его дворца обещаясь отдать салют 21-м выстрелом что я и обещался сделать.

Они не принимали содействия нашего оружия в делах своих потому что опасались народа, но просили у меня от 2 до 3-х сот артиллеристов, которые бы были одеты в Турецкое платье. Я отвечал, что доведу о сем до сведения Государя, но что они ошибались, не зная того, что им всего нужнее. Не время действовать орудиями, отвечал я, нужен ятаган, сабля. — Что вы под ним разумеете? спросил ферик; не имеют ли слова ваши другого значения? Не разумеете ли вы чего либо другого вместо артиллеристов нужного для вспоможения? — Нет, отвечал я; я говорю без обиняков [385] нужна душа, храбрость, преданность вашему государю, и кто кроме сераскира в состоянии оживить упадший дух в войске? Впрочем что я могу вам предложить, не имея никаких на сей счет приказаний от Государя? Просите сами, продолжал я, и тогда увидят великодушие Государя.

Заседание наше кончилось учебным шагом, который они меня просили убедительно им показать. Я поставил их в ряд и заставил маршировать учебным шагом на три разделения, стоя долго на одной ноге и вымахивая другой. Их занимает сие как государственное дело. Странное ослепление и дивное расположение в умнейшем из Турок заниматься и самому изучаться всем мелочам фронтовой службы, как будто какому спасительному средству в тесных обстоятельствах, в коих они ныне находятся!

Вчера, 18-го ввечеру, я послал к сераскиру копию с читанной ему записки, при карте Анатолии, на коей было на полях вычислено по станциям расстояние от Конии до Скутари, как некое побудительное средство к принятию мер; ибо еще до сих пор не назначен военноначальник на место плененного визиря.

19-го. Приезжал из Царьграда от Вогориди помощник его, князь Каллимахи, с предложением препроводить записку мою сераскиру при письме, в коем бы я изложил, что я нахожу, что один только сераскир может в нынешних обстоятельствах помочь султану, с той целью (как говорил Каллимахи), дабы тем утвердить в мыслях султана доверенность, которую он к нему имел. Но мне казалось, что cиe было сделано с другою целью: я полагаю, что сераскир подучил к сему Вогориди с тем, чтобы иметь от меня письменное свидетельство о мерах, которые я предлагал для обороны Константинополя, дабы в случае неудачи на меня сослаться, и я под разными предлогами отклонил исполнение сего, тем более, что записка моя была уже отправлена в собственные руки к сераскиру. Каллимахи изъявил мне также опасение Турок, дабы мы не потребовали возмездия за присылку флота, или уплаты сделанных нами издержек для вооружения сего флота.

Наконец, вчера дошел до меня странный слух о назначении чиновника на место плененного визиря. В народе говорили, что к сему назначался Ибрагим-паша и что сим кончится и война. Сим бы кончилось и владычество султана, а в Царьграде усилились бы революционные партии. Cие должно быть совершенно противно воле Государя, и хотя дело некоторым образом и сбыточное, но надобно надеяться, что султан окажет достаточно твердости, дабы не исполнить сего. [386]

Ввечеру прибыл ко мне Рёлъи, о коем я просил сераскира, дабы он ему приказал исправно платить жалованье (онъ обещал все сделать по его требованию и желанию). Рёльи доставил мне весьма занимателъные записки о Турецкой и Египетской армиях и о военных действиях, происшедших в Сирии и Анатолии. Я дал ему прочитать записку свою и согласно желанию сераскира изложил ему мысли свои и поручил служить усердно в трудных обстоятельствах, в коих Турки теперь находились, обнадежив его прощением и принятием обратно в Русскую службу. Я его представил и Бутеневу, который принял его ласково и со всем участием, которое могут вселить несчастия честного и благородного человека, каков Рёльи. Во всю почти ночь я занимался изготовлением бумаг к отправлению графу Нессельроду, Чернышеву, Орлову и князю Меншикову. Отправления сии, которые занесены в исходящий журнал мой, могут служить достаточными пояснениями всем конференциям и обстоятельствам, сопровождавшим мое пребывание в Константинополе.

20-го. Я был целый день занят бумагами для отправления по почте. После полдня я пересел на фрегат, кончивши все дела свои на берегу. Бутенев сопровождал меня. Я дал предписание капитану плыть к эскадре вице-адмирала Рикорда, находившейся у острова Пороса, или при Навплии-ди-Романии, дабы вручить ему нужные бумаги, полученные на его имя из Петербурга, и сообщить ему, по приказанию данному мне Государем, о предмете моего путешествия; но ветер сделался столь сильным и порывистым, что капитан не решился сняться с якоря, и потому мы остались ночевать на якоре при Беуг-дере, и я послал Серебрякова в султанский дворец на берег, дабы объявить Ахмет-паше-ферику, что я в сей день уже не буду проходить мимо его, как то было между нами условлено. Перед выездом моим я, в совещании с Дюгамелем и Бутеневым, решил, чтобы Дюгамелю 23 числа ехать к Ибрагим-паше. Он должен был ехать под предлогом поручения доставить ко мне некоторые бумаги в Александрии сухим путем и сообщить Ибрагиму-паше, при свидании с ним, цель моей поездки к Магмету-Али, в надежде, что cиe известие остановить Ибрагим-пашу в его наступательных военных действиях, и посему Дюгамель остался на берегу, и взяты были надлежащия меры для снабжения его всем нужным. Я же взял с собою бывшего в должности нашего консула в Александрии, Лавизона, и драгомана Кирико. Последний был человек тихий и скромный; но первый мне очень не нравился: он казался мне болтливым Французом и хвастуном, что в [387] самом деле и было; при том же, живши долгое время в Александрии, он имел там много связей, и нельзя было положиться, что он, по нескромности своей, не сделал бы какой либо неосторожности. Он был неохотен к поездке сей, жаловался на болезнь, и казалось мне, что причиною сему было то, что он боялся поверки сделанных им донесений, которые были неосновательны. Присутствие Француза сего, коему я не доверял, было для меня неприятно, и я весьма желал бы от него отделаться, как прибывший на фрегат драгоман Франкини сообщил нам, что рейс-ефенди поручил нам сказать, что отплытие со мною Лавизона казалось им несколько неуместным: ибо Магмет-Али мог бы сказать, что я привез его с намерением водворить его опять на месте консульства, но что он на сиe не согласился.

Причины сии были справедливы; но я заметил более всего, что удалением Лавизона я мог отклонить и мнительность Турецкого правительства касательно сношений наших с пашею Египетским; а потому я и не замедлил отпустить его, а на место его Бутенев назначил к отправлению со мною драгомана Теодати, человека старого, но честного и преданного нам, на что я также согласился, и потому Теодати были по сему предмету посланы надлежащая приказания. Бутенев возвратился ночевать на берег.

21-го числа ветер продолжался сильный и порывистый, почему мы и не снимались с якоря. Бутенев навестил меня, обедал и провел целый день со мною. Слух носился, что Ибрагим-паша подвигался с своим войском и что он находился только в четырех переходах от Бруссы.

22-го числа ветер продолжался сильный и порывистый, почему мы и не снимались с якоря. Пришедшие накануне вести из Петербурга почти ничего не привезли занимательного касательно дел наших. Размыслив, что всякое действие мое относительно Турецких или Египетских властей должно быть ясное и нисколько не скрытное, я счел за нужное дать отправление Дюгамеля другой повод. Так как при отъезде моем Государь на спрос мой, должен-ли я отыскивать Магмета-Али, еслибы он уехал из Александрии в армию свою, отвечал мне, что я всеконечно должен сиe сделать и что в самом деле носились слухи, что он намеревался отъехать к армии, то я, призвав Дюгамеля, поручил ему ехать сухим путем с тою целью, дабы передать Магмету-Али слова Государя, в случае еслиб он его встретил при войсках, что он и должен был объяснить Ибрагим-паше; но тоже самое предположил я передать и Магмету-Али о поручении, данном Дюгамелю, которое могло до него [388] каким либо случаем дойти ранее меня через нарочного, которого бы ему послал Ибрагим-паша, по прибытии к нему Дюгамеля.

Бутенев приезжал ко мне, и доставил мне извтие, что Турки располагали послать Галил-пашу, для переговоров с Магмет-Алием в Египет и что они кроме, того посылали одного чиновника к Ибрагим-паше также с переговорами. Cие намерение их возродилось с примера наших действий, и как они повидимому избегали соединить сии два отправления с нашими, вероятно для того, чтобы, пользуясь влиянием нашим, не показать себя под оным, то и я не искал соединить их действий с нашими.

Бутенев сообщил мне также известие, им в тайне от Вогориди полученное, что султан располагал переехать в свой Константинопольский дворец, в сераль. Видя в сем внушения людей неблагонамеренных к нему, я написал записку к Вогориди, коею отсоветовал cиe султану; ибо он в городе был бы совершенным пленником. Мнение мое, напротив того, было, чтобы он перешел в лагерь, который я ему советовал устроить на высотах близь Царьграда. Не знаю, в какой силе подействует мой совет, но я не сомневаюсь, что переездом в Константинопольский дворец свой он идет прямо к погибели своей.

Между тем кажется, что Ибрагим-паша, после разбития визиря, не выходил еще из Конии. Позднее ли время года, или расстроенное состояние его войска, или переговоры тому причиною, сего не могу заключить; но во всяком случае, Турки через cиe имеют несколько времени, чтобы оправиться. Жаль, если медленность, поражающая все дела их, будет причиною, что они не употребят сего времени с пользою для себя.

23-го. Мы подняли якорь и спустились по Босфору. Перед дворцом султана мы салютовали 21-м выстрелом ружейною пальбою; люди были поставлены по вантам и кричали ура, музыка играла султанский марш; нам отвечали таким же числом выстрелов из орудий, вывезенных на сей предмет на берег ко дворцу, чего еще никогда не делалось. Такое же число выстрелов было дано с корвета, недавно Турками у Американцев купленного и выдвинутого на сей предмет из пристани, и опять 21 выстрел с серальского дворца, на что и мы отвечали 21 выстрелом. Бутенев провожал меня; мы высадили его на берег близ семи башен, пройдя серал, и продолжали путь свой, перед вечером же легли на якорь близ Европейского берега в Мраморном море.

24-го числа, после полночи, мы снялись с якоря, на коем мы лежали близ деревни Св. Стефана, и при свежем ветре переплыли [389] в течение дня Мраморное море, Дарданеллы и пришли к Тенедосу к ночи. При входе в пролив, мы видели Турецкий флот, стоявший на якоре при Лампсаке, что на Азиятском берегу против Галлиполи, лежащего на Европейском берегу; флот сей состоял из 6 кораблей, 12 фрегатов и 4 бригов.

Турки подняли флаг при приближении нашем и, между прочим, адмиральский на одном корабле; но в самое то время как мы мимо плыли, Флаг сей сорвало ветром с грот-мачты, и он задел за бизан, где закрутился и остался повешенным. Салюта мы не делали. Положение Турецкого флота при Лампсаке было довольно странно: он ничего не защищал и никак бы не мог препятствовать входу Египетского Флота, еслиб тот вздумал пройти в Мраморное море.

Далее прошли мы мимо крепости Чанак-кале, или Дарданельской. Mесто cиe узко и может быть весьма хорошо укреплено и защищено; но в руках Турок при их беспечности, она ничего не значит, ибо достаточно бы было одного баталиона пехоты, чтобы взять ее с сухого пути, с коего она не имеет никакой защиты. Огромные мраморные ядра сложены в пирамидах при орудиях, но самые орудия сии лежатъ без лафетов на земле и не могут посему в действии выпускать более одного заряда: ибо трудно было бы навести их опять после первого выстрела. На Европейском берегу крепостца имеет стены во все стороны, но за то окрестные высоты командуют оною. При проезде нашем консулы: наш, Французский и Английский подняли флаги на своих домах, и Турецкий пароход с адмиральским флагом, снявшись с якоря, поплыл против течения к Мраморному морю.

Перед вечером увидел я Троаду против острова Тенедоса и внимательно смотрел на три холма, называемые гробницами Ахиллеса, Патрокла и Аякса.

Ночь застала нас несколько прошедши Троаду, и мы продолжали плавание свое при попутном, хотя и весьма сильном, с порывами, ветром.

25-го к рассвету мы увидели остров Андрос, и скоро открылись нам Негропонт и Аттика. Мы прошли весьма близко мыса Синиума, ныне называемого Кап-Колонна по остаткам храма Минервы, на оном находящимся. Занимательные развалины cии представляют еще ныне девять мраморных колонн, связанных сверху нижнею частью фронтона, и за оным несколько колонн отдельно стоящих. При основании сих колонн лежат обломки. Мы прошли очень близко сего мыса и потому могли хорошо видеть развалины. Ветер был очень свеж, так что мы шли по 12 миль в час: движете слишком быстрое, при коем у нас порвало грот-марсель. [390]

К вечеру мы прибыли к острову Паросу, за коим стояла эскадра вице-адмирала Рикорда. Я был весьма доволен, что застал ее тут; ибо еслибы я должен был искать ее в Навплии, то кроме замедления, я бы не миновал встречи с Французскою и Английскою эскадрами, коих адмиралы, действующее в противность нашу, не упустили бы послать суда для следования за мною и наблюдения за моими действиями в Египте. Вслед по прибытии я послал Серебрякова к Рикорду, дабы известить его о моем приезде, о чем он ничего не знал, не заметивши даже приближения фрегата к острову, при коем он стоял. Рикорд обещался на другой день прибыть ко мне, между тем просил меня выставить карантинный флаг для соблюдения принятых правил Греческим правительством, во избежание всяких неудовольствий с союзными адмиралами, которые не упустили бы случая к сему придраться.

26-го поутру прибыл ко мне вице-адмирал Рикорд, и я сообщил ему все подробности поручения на меня возложенного, как мне сиe было приказано Государем. Он остался обедать у меня и много говорил мне о делах Греции, о коих здесь не упоминаю, как о предмете постороннем к моему делу. По отъезде его я принялся за изготовление бумаг в Петербурга, которые записаны в исходящем журнале моем и коих повторение считаю по сему излишним, ибо бумаги сии вполне объясняют все обстоятельства по-ручения, на меня возложенного.

27-го я кончил бумаги свои и отдал приехавшему ко мне вице-адмиралу Рикорду, с коим отправился на фрегат «Лович», на коем он жил. На пути вышли мы на матерой берег и прошли несколько пешком. Впереди нас видна была деревня, находящаяся на месте бывшего в древности города Трезены; на правой представлялся нам в виде амфитеатра город Парос, на острову; в левой руке оставалась у нас маленькая роща в полном цвету с плодами. Я любовался красоте края и климата: все цвело, зеленело, и в конце Декабря месяца я находился как среди самой прелестной весны.

Я обедал у Рикорда и со вниманием осмотрел судно его, отличающееся необыкновенною чистотою и исправностью. К вечеру я возвратился на «Штандарт», часу в 10-м снялся с якоря и поплыл в Александрию.

28-е. Мы продолжали свое плавание, имея остров Кандию в правой стороне; но его нельзя было видеть по причине пасмурной погоды. Ветр был способный, но зыбь в море продолжалась, от чего и была качка довольно беспокойная.

31-го мы подвигались при попутном ветре целый день вперед; [391] ввечеру же при сиянии фонарей, праздновали наступление новаго года плясками матросов. В полночь собрались к молитве.

1-го числа, после полдня, мы стали на якоре в порте Александрийском, и немедленно, по прибытии нашем приплыл ко мне Розетти, консул Тосканский, человек преданный Магмету-Алию. Он объявилъ мне, что накануне ввечеру прибыл Французский бриг из Смирны с бумагами от тамошняго консула, который уведомлял пашу о скором моем прибыти, даже с объяснением подробностей моего поручения. Мы говорили с ним о разных частных делах и в особенности о брате Андрее, которому он оказал большия услуги во время путешествия его в Египет и Сирию. Между прочим он сообщил мне с поспешным удовольствием, что в Царьграде было возмущение, при коем зажгли арсенал, который весь сгорел, и что вряд-ли сам султан в cие время спасся. Он не мог мне сообщить более подробностей о сих обстоятельствах, ибо известия сии были доставлены с поспешностью купцами из Царьграда в Смирну. Cиe случилось, говорил он, после 2 или 3 дня моего выезда, который он полагал 1-го Января; но я ему заметил, что я точно сел на судно 1-го числа, но что я выехал только 4-го и ночь с 4-го на 5 даже провел на якоре близ Царьграда, и что еслиб известие cиe было справедливо, то верно бы я об оном знал; что, напротив того, в Царьграде было все покойно, и даже похожаго на возмущение не было и, что когда я отъезжал, 5 числа, не было даже заметно зарева от пожара в Царьграде. Известие cие было из Смирны, от 7-го числа; следовательно происшествие должно было быть 2-го или 3-го (ибо судно ходит не менее трех дней из Царьграда в Смирну).

Розетти говорил мне, что Ибрагим-паша находился еще в Конии, откуда он послал отряд к стороне Сиваса и к Kecapии; но Kecapия находится почти в тылу у Ибрагим-паши, и Осман-паша имел направление свое в ту сторону, почему, заключая, что отряд Осман-паши тревожил Ибрагима, я спросил Розетти, не знает-ли он чего нибудь о сем отряде; но он показал, как будто ничего не знает о том, и спросил: «Какой это Осман-паша?" — Требизонтскийй, отвечал я. Далее он объяснил некоторыя подробности о разбитии великаго визиря, котораго нашли лежавшим в снегу; полагали, что он либо свалился с лошади, либо она была под ним убита. Турки, говорил он, мало дрались; одно крыло их только подалось несколько назад с боя, прочия войска бежали, и после того несколько начальников Турецких передались сами к Ибрагиму со своими войсками. Значительная часть Анатолии возмутилась и изгнала [392] от себя Турецких начальников. Но за два дня до сего боя, Ахмет-паша был также разбит близ Конии Египтянами. Розетти хвалил Албанцев, которые храбро дрались, но по разбитии разсыпались и стали грабить по деревням.

Вслед за Розетти приехал какой-то Итальянец, называющийся Русским подданным, который считался при нашем консульстве и который говорил мне, что Французский бриг привез известие, что из России идет 500.000 войск на помощь султану и что cиe известие встревожило Магмет-Али-пашу.

Я просил Розетти доставить переводчику Теодати в тот же вечер свидание с Магмет-Али-пашею, дабы договориться о моем приеме. Теодати съехал с ним на берег и виделся с пашею, который показал совершенное равнодушие к моему приезду; был вежлив, показывался веселым, не любопытствовал узнать о моем поручении и сказал, что он во всякое время, когда мне угодно будет, готов принять меня. Условились ко 2-му числу, в 8 часов утра, или вечером. Я избрал утро, и послал Теодати с сим уже известием на берег.

В течении дня приезжал к нам капитан одного линейнаго корабля, Англичанин, который был принят морскими офицерами и приглашал их к себе на судно. Он много хвалился устройством, которое вводил Магмет-Али, как в сухопутных войсках, так и на флоте, увеличивая без меры силы его. Он же говорил, что на днях отправлялось судно в Тарсус, для привезения оттуда взятаго в плен великаго визиря.

2-го, в 8 часов утра, я прибыл к Магмету-Али. Лодка не могла пристать к пристани по мелкоте, и никого у берега не было; но когда cиe увидели из дворца паши, то к нам выбежали лодочники, которые подвезли свое судно, на котором мы и выехали на берег. Между тем к берегу сбежались из дворца разные чиновники или слуги, которые и проводили меня во дворец. Богос-Юсуф, приближенный и доверенный паши, встретил меня у входа в переднюю. Я вошел в приемную. Паша был при сабле и сидел на канапе; он сделал несколько шагов ко мне и просил сесть, после чего и сам сел. После трубок и первых приветствий, он стал мне говорить о брате моем Андрее, от коего я ему свидетельствовал почтение. Когда он сделал слугам и прочим знак выдти, тогда я сказал ему, что прислан с поручением объявить ему, что Государь, желая сохранения мира на Востоке, прекращения кровопролития и возстановления порядка, надеется, что Магмет-Али-паша, уважив желание cиe, приступит к мерам примирения с султаном. [393]

Быстрые глаза Магмета-Али-паши наблюдали за мыслию, которую я излагал. Он боялся, чтобы ему не предложили удаления из Египта, как я сие после узнал. Слова мои были приняты им с притворным равнодушием. — Я давно ищу мира, отвечал он. Я вам покажу доказательства сего письменно; вы увидите, сколько я о сем уже старался; но султан несправедлив ко мне...— Я не судья, сказал я, между вами и султаном; ищите примирения с ним, и я буду надеяться, что желание Государя исполнится. — Сообщите мне письменно слова ваши, сказал он. — Не могу сего сделать, отвечал я, ибо самое поручение мне дано было лично Государем изустное.— Я никогда не отказывался, продолжал Магмет-Али, от подданства моему государю законному. — Но сему нужно доказательство, сказал я; явите cие доказательство, и тогда желание Государя исполнится. Я ожидаю отвита вашего.—Дайте мне время подумать, сказал он; я вам дам ответ. Оставим пока разговор сей, сказал он; дело сказано, и вы получите ответ, а поговорим о посторонних предметах.— Спросите меня, я буду вам отвечать.— Нет, говорите вы.— Брат мой ездил в Иерусалим и, пользуясь покровительством вашим, совершил сей путь благополучно, чем он вам обязан. Он издал и книгу своего путешествия, в коей хвалится вашим приемом. — Слышали-ли вы, что в Боснии христиане возмутились? — Слышал нечто подобное, но не в Боснии, а в Сербии случившееся, где несколько деревень возмутились против насилий, сделанных Турецкими чиновниками женщинам.— Долго ли вы были в дороге? — Я ему счел дни и сказал, что заезжал к адмиралу Рикорду в Порос, и просил, чтобы прислали сюда капитала Бутенева, бывшаго недавно в Александрии с бригом.— Очень рад буду его видеть. Приедет-ли он? — Надеюсь. Правда-ли, что вы собирались ехать в армию? Я cиe слышал в Петербурге и в Царьграде.— Куда мне в apмию ехать? Я человек старый; неужели cиe говорили? — «Говорили, и я потому счел за нужное отправить из Царьграда одного полковника сухим путем чрез войско ваше, дабы вас вернее встретить, еслибы вы отъехали отсюда, и сообщить вам тоже, что я вам сейчас говорил". Я хотел было встать, чтобы идти, но он остановил меня. Куда вы спешите? Посидимте еще.— Я не хочу вас безпокоить, слышав вчера, что вы не совсем здоровы. — Ничего, я уже поправился со вчерашняго дня.— Вы человек старый, мы уважаем лета, и вам может быть время отдыхать. — Нет, еще рано; прошу посидеть. — Охотно.— «Слышали вы о подробностях разбитая визиря? Как о сем разсказывают в Царьграде?» Я сказал ему что знал о сем. Он пересказал мне некоторыя незначительныя подробности, называя подвиги [394] своего сына. «Ибрагим-паша без сомнения показал много искусства в сей войне». — Я его с молоду воспитывал к войне и водил его во всех походах при себе верхом.—Преимущества ваших войск над войсками султана известны.— «Не он атаковал визиря: я ему приказал отступить к Адане; но он настаивал, чтобы непременно сразиться с визирем и не пошел назад; визирь его атаковал и был разбит. Осман-паша имел небольшия выгоды над моими войсками, но теперь пошел против него отряд». Говорили о строении кораблей, об изготовлении и покупке лесов и о посторонних предметах. Наконец, в 9 часов я встал и раскланяясь повторил паше, что буду ожидать ответа, и надеяться, что он не замедлит оным.—Не замедлю, не замедлю, отвечал он, вставая и провожая меня нисколько.

При выходе приготовлены были лошади. Розетти прислал меня звать к себе; но было еще слишком рано, а потому я возвратился на фрегат, куда вскоре после меня прибыл и сам Розетти.

Он сказывал мне, в чем заключаются известия, доставленныя Французским консулом в Смирне. Франция, говорил он, хотела первою показать влияние, которое она имела в Египте и уже старалась о примирении Магмета-Али с султаном. Предложения Французов и переговоры их с Турецким правительством продолжались чрез министра их в Константинополе, во время пребывания моего в Царьграде, и султан казался довольно склонным к согласию, но проводил время решения, в надежде, что великий визирь разобьет Ибрагима-пашу. Французы ходатайствовали об уступке Сирии и даже Аданы и всего Караманскаго берега Анатолии. Смирнский консул их писал к здешнему, что он весьма желал, чтобы известие о моем прибытии в Александрию предшествовало мне, что султан по получении известия о разбитии визиря впал в некотораго рода сумасшествие, что я и Бутенев имели с ним тайное совещание, на коем положили высадить от 20 до 30.000 войск Русских на помощь ему; но что только еще не решили, где их высадить, в Царьграде или в Синопе; что флот наш также был предложен султану; что совет противился сим мерам прибегать к помощи иностранцев, но что султан согласился на cиe, что и произвело возмущение в Царьграде, о коем Розетти мне накануне говорил. Я опроверг известие о сухопутных войсках, как равно и о возмущении в Царьграде; о флоте же сказал, что он точно был предложен султану, но что султан еще не принял его.

Когда известия сии были доставлены паше (накануне моего приезда), то он сказал, что без сомнения Россия одна могла иметь [395] влияние на его действия. Розетти надеялся, что паша изъявит полное coгласие на предложения Государя. Но нужны доказательства, сказал я. — Он покажет вам всю переписку свою, сошлется на Французскаго консула. — Что мне до консула? я прислан от Государя.—Не лучше-ли паше явит мне сии доказательства.—В чем же оныя будут состоять?—Паша обещал мне прислать ответ, и я его ожидаю; когда же он мне его даст, я тогда скажу, в чем состоят сии доказательства. — Вы однакоже согласитесь, что ему, при старости лет, выехать из Египта и все бросить было бы не в пору; он в таком случае решился бы нанести по крайней мере последний удар и потом уже погибнуть.—Кто о сем говорит? Но пускай он покорится, пускай кончит приказанием сыну своему остановить военныя действия.—Он cиe немедленно сделает; он сделал уже cиe при переговорах, который он имел посредством Французов, и он будет надеяться, что Государь поручится ему за исполнение со стороны султана договоров, которые ему предложены будут.—Я не для переговоров приехал сюда и не могу входить в какия либо условия. Вы видите, какого рода дело cиe; мне кажется, что паше должны быть известны средства Poccии и твердость Государя. Что ему остается как не согласиться на покорность и положиться на великодушие Государя? — Он верно склонится на cиe, сказал Розетти, и даже будет сему рад; мне кажется, что он и султан завязали дело, которое слишком далеко их обоих завело, и они оба были бы рады примириться, но самолюбие обоих слишком задето, и сия причина одна препятствует примирению их.

После полдня, я съехал на берег и обедал у Розетти. Он говорил несколько о тех же предметах. Розетти, по выезде моем, сбирался идти к Богосу и на другой день прибыть ко мне, дабы уведомить меня о расположении паши к делу сему, а также, скоро-ли он мне даст ответ; ибо я не мог и не хотел медлить. У Розетти я познакомился с Ачерби, Австрийским консулом, человеком, пользующимся доброю славою.

Розетти, кажется, в доверенности у Магмет-Алия и имеет влияние в совете его; он не менее того предан ему вполне, и посему на него положиться нельзя.

3-го числа я не получил ответа от паши. Розетти приехал ко мне обедать с Австрийским консулом Ачерби, человеком уважаемым, по его строгим правилам и учености. Розетти говорил мне, что паша был весьма склонен дать мне ответ, с изъявлением Покорности своей воле Государя; что он бы не замедлил сделать cиe еслиб его не отклонял Богос, который желал выиграть время. [396] Видя сие, я после обеда послал на берег Теодати с приказанием сказать паше, что я более ждать не намерен и что я прошу его меня выслушать в сей же день или на другой. Паша извинялся нездоровьем и просил отложить свидание до другаго дня ввечеру. Мне сие было неприятно, и я решился уже не смягчать более разговора своего, а объявить при свидании паше те истины, кои должны были его решить к покорности, тем более, что он сказал Теодати, что он еще не имел ответа на катя-то поручения, сделанныя им бывшему нашему консулу Лавизону. Из чего я мог видеть, что он только желал сделать проволочку под разными предлогами.

4-го у меня было условлено отобедать у Розетти; но так как свидание мое у Магмета-Али должно было быть ввечеру, то я отказался от сего обеда. Cиe побудило Розетти сходить к паше, который согласился на свидание со мною поутру, и я немедленно поехал к паше. После, первых приветствий я сказал ему, что, не получая ответа от него, я поспешил свидеться, дабы ему повторить сказанное уже прежде и дать ему ответ по делу Лавизона, о коем он накануне говорил. — Оно постороннее, прервал паша.—Я имею присовокупить, сказал я, что Государь не переменит намерений своих, и что как бы ни были велики успехи паши, еслибы он даже низверг престол султана и взял бы Царьград, Государь не изменит своих правил, которыя поддержит силою; что Государь верный друг султана и враг мятежа (собственныя слова наставлений мне данных), и что одно немедленное остановление военных действий, как и скорое возвращение к порядку и покорности, могло смягчить гнев Его Величества. — Паша смутился. — Я никогда не думал свергнуть султана, сказал он. Как можно мне, было сие предпринять? В доказательство же того, сколько я покорен воле Государя, я сейчас прикажу остановить военныя действия. Он призвал секретаря и приказал ему написать приказ своему сыну, дабы военныя действия были немедленно прекращены (приказ сей был вскоре принесен, паша приложил печать к нему и велел отправить). Я не ручаюсь вам только за 20-ть дней, сказал он, для отдаленных отрядов, до коих cиe поздно дойдет; до Ибрагима оно дойдет скорее, и все военныя действия прекратятся. Я вам за cиe ручаюсь. — Я в праве вам определить 10 или 20 дней. Вы должны покориться и замириться с вашим государем; сего требует Его Величество, коего флот даже в готовности, дабы по первому требованию султана придти ему на помощь, чем еще однакоже султан но воспользовался. Вам остается избирать выгоднейшее для вас. — Я покорюсь, сказал паша. Слово Магмета-Али свято; не сомневайтесь [397] в оном; буду ему верным подданным и буду платить дань. Я слишком уважаю волю Государя вашего, дабы не покориться оной; пошлю к султану сына своего с покорностью, пошлю внука, племянника с великим визирем для изъявления моей покорности; после примирения нашего буду надеяться, что и Государь ваш не оставит меня, не даст меня в обиду. — Государь не будет вмешиваться в ваши переговоры, ему cиe не пристало; он требует покорности, и вам надобно ее изъявить на деле.—Какже ее изъявить более? Я остановил движение войск.— Искренность нужна. Я дам вам свой совет, если вы его примете. Мысль сия возродилась во мне от доброжелательства к вам.— Какая, какая? Говорите! — Пошлите повереннаго с повинною к султану; он ваш государь, и вы должны начать. От вас зависит cиe исполнить. Я вам cиe единственно от себя советую. — Как я пошлю? Да кого пошлю? У меня людей нет, у меня люди все простые, военные; я никого не имею послать, сказал он, прерываясь.— Пошлите с повинною; на cиe не надо искусного человека, и велите ему просить человека для переговоров; тогда вам, может быть, и пришлют его.—Не могу, отвечал паша с нетвердостью: султан сам пусть пришлет ко мне. Моего посланца настращают и уверят еще, что я неправ. Но дело уладится. Вы видите, покорен-ли я воле, Государя вашего? Я исполнил ее, остановил войска. Я многое бы желал вам объяснить на едине, и мы cиe сделаем в другой раз.—Cиe можно сейчас сделать (и я попросил Розетти и драгомана выдти). — Я много дорожу честью, которую мне Государь сделал и ничего столько не желаю, как его покровительства. Стоит только на карту взглянуть, чтобы убедиться, что Турция, Персия и Египет должны в своих действиях зависеть от Государя; я всего ожидаю от Государя и не ослеплен на счет других Европейских держав. Ваш Государь истинно может назваться повелителем Мусульманов. Я полагаюсь на него в нынешнем деле. — Вы нисколько не должны на него полагаться. Негодование его могло бы изгладиться только искренними поступками в отношении к султану, покорностью законному вашему государю и скорым примирением. Достаточно-ли вы сделали, приостановив войска? Что из сего выйдет? Войска ваши без сомнения остановятся, а там что будет?—Буду смирно сидеть и ожидать ответа.—Я вам его не дам и не полагаю, чтобы от нашего двора вам был какой либо ответ; не полагаю также, чтобы Порта начала с вами переговаривать.—Султан уже нисколько раз ко мне людей присылал и опять пришлет.—Где же искренность, покорность? Я вам более не советую и, передав вам слова Государя моего, предоставляю [398] вам сделать, как вы лучше признаете сами. Вы имеете достаточно ума и предусмотрительности, чтобы избрать себе лучшее. Он подумал. — Я найду средства, я посылаю за великим визирем через два дня фрегат в Тарсусе; его сюда привезут, и я через него напишу.— Подумали-ли вы о сем? Визирь ваш узник! — Я его не буду, как узника, держать; он будет на свободе. — Кто же вам поручится, что султан на него возложит переговоры? Посудите сами, еслибы у вас был подчиненный послушный вам, послали бы вы к нему людей для переговоров, или бы ожидали от него посланнаго с повинною?—Я уже cиe сам устрою, и султан согласится на сию меру; мы все кончим и скоро, вы увидите.—Да если ваши требования будут непомерны, султан не согласится на них. — Не будут, не будут, отвечал он; буду умерен; ручаюсь вам за cиe, вот вам мое слово, мы примиримся. — Если так, то верю вам и предоставляю вам сделать cиe, как разумеете. Я же доложу Государю, что Магмет-Али-паша с покорностью принял волю его, в изъявление оной остановил движете войск и приступает к мерам для скорейшаго примирения, в коем он успеет совершенно надеется. Так-ли? — Так, так! Я еще раз повторил тоже; он подтвердил и просил, как милости, покровительства Государя.—Передайте ему, прошу вас, все слова мои в точности.—Все будет передано от слова в слово, и если Государь удостоит вас своего покровительства, то cиe будет верно не иначе, как после примирения вашего с султаном, и не имеет никакой связи с теперешними делами (при чем я опять пересказал ему слова, которыя я доложу Государю).—Никакой связи, сказал он, никакой, независимо от теперешняго дела; оно уже кончено, и перестанем говорить о сем. Он просил у меня даже пропуска письменно для судна, которое он пошлет к султану, дабы его не захватили; но я его успокоил и уверил, что Турецкое правительство сего не сделает.

Во все время разговора паша принимал на себя вид веселости, но страх был в нем заметен, в торопливости его. Когда он говорил о других вещах, мысль его все обращалась на главный предмет.—Знаете-ли вы, сказал он, как эта Порта Оттоманская горделива, как с нею трудно дело иметь? По крайней мере, еслибы, после моей покорности воле Государя, я мог надеяться, что вы склоните султана сколько нибудь в мою пользу!—Я не имею никаких наставлений по сему предмету и совершенно уже кончил поручение мое.— Знаете-ли вы, как меня Порта обидела? Я ли не служил ей, что-же? Однажды пришла Турецкая эскадра вместе с Английскою к берегам Анатолии; слухи носились, говорили и писали, что Оттоманский [399] флот с Английским хотят высадить войска в Египет. Я писал о сем к кому-то, посторонним образом, и выразил слово в слово написанное в газетах, то есть назвал Турецкий флот Оттоманским, а не государя моего. Cиe причли мне в умысел и сказали, что я не признаю государя своего, что хочу отделиться, и начались гонения. Вот как они к словам придираются и несправедливы! Можно-ли было сего ожидать мне? Он стал ходить, говоря, что привык к движению. Султану, продолжал он, не даром дали прозвание упрямца; его так называют во всем народе. — Название cиe, может быть, вам обоим принадлежит, отвечал я. Спокойствие вам обоим нужно, и я не полагаю, чтобы вы нашли существенную выгоду в теперешней войне. Миритесь и успокойтесь. Помните, что вы сим исполните волю Государя и что чем вы скорее сего достигнете с должною покорностью, тем скорее изгладится неудовольствие Его Величества, на вас навлеченное вашими поступками. — Примирюсь, будьте уверены. Но знаете ли, что сим поступком я иду против всеобщаго желания Турок; ибо нет из них ни одного достигнувшаго 40-летняго возраста, который бы не имел ненависти к султану; одни только дети еще обмануты им.—Что же? отвечал я. Известно, что он имеет много недовольных им в Турции; известно, что теперь вы и сильнее его. Вы возмете Константинополь, изгоните султана; вам избирать лучшее для себя, продолжайте! —Сохрани Бог! Мог-ли я когда думать свергнуть султана? Кончу дело cиe и пошлю визиря и сына своего и внука с повинною и буду исправно дань платить султану.

После сего он более не говорил о военных делах, но стал мне говорить о моем брате. «Я и ему сказывал, сколько я дорожу покровительством России; но каких ко мне посылают консулов? Людей, не умеющих поддержать величие своего государя. Я бы желал видеть при себе Российскаго консула хорошей фамилии, как вы, с коим мог бы говорить и судить о делах.—Просите о сем Государя. — Умоляю вас о сем: cиe было бы для меня драгоценным знаком милости Его Величества.—Я похвалил его покорность Государю и стал внушать ему, сколько он должен был дорожить мнением Государя, постояннаго в своих правилах, поведением твердым, коего основание прочно. Никто не препятствует вам обращаться к другим державам, если вы в том находите свои выгоды; но вы должны иметь довольно прозорливости, чтобы видеть, чье покровительство постояннее, если вы онаго достигнете, и не говоря о других правлениях. Я несколько распространился о сем предмете.. Магмету-Али мысль cия была уже знакома, да и сам Розетти говорил мне [400] что он мало полагался на Францию и Англию, вовлекших его в сию войну: ибо он видел, что в случае крайнем, или при какой нибудь перемене, ему было нечего ожидать от них.

И так я вышел от Магмет-Али с полным успехом, вселил в его душу страх и с убеждением, что высокая твердость его, столь много прославляемая, могла низложиться пред угрозою. Он доступен к страху, и при способностях своих, которыя и ставят его выше Турок, он болтлив. Хитрость его не столько утончена, чтобы укрыться. Влияние, на него произведенное моими словами, утвердило над ним могущество Государя пред прочими державами, и еслиб он и вздумал продолжать войну, то cиe было бы уже со слабостью и верно без успеха. Притом же он сам до крайности ослаб, потерял много войска в сражениях; средства его истощились, и народ в Азии утомлен требованиями его. Все ему не благоприятствует, и я не полагаю, чтобы он в состоянии был далее вести войну; мир для него должен быть спасением в теперешних обстоятельствах, и вряд-ли Порта согласится на какия-либо уступки в пользу мятежника.

Возвратившись, я нашел у себя Английскаго консула Баркера, который меня ожидал. Он разсказывал мне, что Французский консул Мимонт, получив накануне прибытия моего из Смирны бумаги с бригом, поспешил сообщить их паше, но оне заключались в 18 страницах шифрованных, с коими он носился, прося времени, дабы их разобрать, чему смеялись. Сам же Баркер судил о делах здраво и осуждал возстание паши.

Я обедал у Розетта, где виделся опять с Австрийским консулом Ачерби. Он уверял меня, что паша накануне отказал двум негоциантам поставку лесов, которых он сперва требовал для флота своего, из чего Ачерби заметил, что он думал уже о перемене, обстоятельств. Паша, по выходе моем, был скучен; Богос притворялся веселым. Ачерби преддагал мне свои услуги и хотел написать всем вице-консулам своим в Сирии и портах, дабы они знали, что Россия порицает возмущение Магмета-Али. Я ему разсказал в общих словах цель моего отправления и предоставил ему сообщить cиe двору своему. Он признавал великодушие Государя; но как человек более преданный наукам, чем должности своей, он не постиг того влияния, которое Россия получила сим поступком в делах Азии; он не постигал, как Государь воспрещал паше в возстание, не назначая ему границ, и говорил, что паша сим не кончит. Но я его останавливал, также как и пашу, ответом: пускай продолжает, если ему выгодно. И тогда он думал и находил меру [401] сию великодушною. Ачерби человек тяжелый, и потому я не поручал ему внушать паше сказанное мною, дабы он не перепутал дела.

5-го я отправился с визитами к консулам, которые у меня были, Французскому, Английскому, Австрийскому и Сардинскому. Розетти настаивал, чтоб я также навестил Шведскаго, грека Анастази; но я решительно не сделал сего, ибо Анастази у меня не был на Фрегате, а приходил представляться только у Розетти, который к нему имел личное уважение, потому что он был в доверенности у паши и богатейший негоциант в Александрии. Не посещая его, я хотелъ тем более показать, сколь мало я давал цены расподожению паши и вообще прекратил свои сношения с консулами, приглашавшими меня на обеды и веселия, дабы сим не дать никому повода к разговорам и удалиться как можно было более от всяких дружелюбных сношений. Я съездил также к Помпеевой колонне, коей вычислил вышину, и возвратился обедать к Ачерби, а оттуда отправился опять к паше, дабы увидеть, в каком он пребывал расположении духа.

Он был смущен, но вскоре начал говорить с обыкновенною ему болтливостью. Знаете-ли вы, что у визиря отхватили всю казну и что по дороге к Царьграду это сделали воры, из жителей? Мало-ли что может подобнаго случиться в народе, недовольном султаном, и вы увидите, что все cиe мне припишут, как и все возмущения в Анатолии. Так и до сведения Государя доведет подобныя вещи султан, хотя я в оных не виноват. Он будет меня чернить.— Пускай, отвечал я; а вы, как можно скорее, покоритесь и замиритесь: тогда не успеют оклеветать вас. — Я буду надеяться, что друг, как Государь, меня оправдает в мыслях своих.—Государь друг султана; вам еще прежде предстоит изгладить негодование его на вас за поступки ваши, и тогда только надеяться на благосклонность и милость его.—Все иначе представят! Я имею много врагов и завистников.— Кто их не имеет? Разве вы думаете, что и мне не завидуют за поручение, коим меня удостоил Государь? — То дело другое... (помолчавши) Знаете-ли вы, что Босния и Албания снова возмутились?—Может-быт; да, что до этого? Уймут, сказал я хладнокровно. Тут паша не мог скрыть своего смятения и страха; он задрожал обеими руками, так что едва удержал чубук в руках.— По крайней мере, еслибы за меня хотя бы слово сказали вы султану: он уважил бы ходатайство и пощадил бы меня!—Я не имею никаких приказаний по сему предмету. Да что о сем более говорить? Слово ваше, паша, слово ваше дано, и я ему одному верю. Вы кончите и в самом скором времени примиритесь. Я желаю вам сего; [402] вы cиe обещали.—Слово мое свято для меня, как моя вера. Он жаловался еще, что в Царьграде держат в плену двух родственников его, живших в Македонии, потому что они хотели приехать в Египет; спрашивал, сколько войск в Царьграде? —От 5 до 10.000, отвечал я, показывая, сколько я cиe полагал малочисленным. Он был в необыкновенном смятении, начинал говорить, разсказывал, путался в речах, говоря о посторонних предметах и разсказывая какое-то происшествие с одним Английским капитаном, который, входя в порт, посылал переговорить с ним, отдаст-ли он ему 17 пушечных выстрелов за салют, так что я никак не мог ничего понять, и он не успел и кончить своего разсказа. Мне казалось, что cиe клонилось к тому, что он желал моего салюта при отплытии; но я не салютовал ему ни при входе, ни при выходе из порта. Два раза я собирался идти, но он меня все упрашивал остаться и говорил о посторонних вещах, между прочим о каком - то славном жеребце, коего и предки известны, присовокупляя, что от Государя были посылаемы чиновники за лошадьми такого рода, но не находили их. Я отворачивал разговор, дабы он не предложил жеребца сего в подарок; но, видя, что он все продолжат, я сказал ему, что порода Российских лошадей гораздо рослее и выгоднее для службы, чем Арабских жеребцов, и советывал ему завести у себя наши породы. Он тогда понял меня. Я выписывал, сказал он, из Анатолии лошадей, но он подохли здесь, не выдержали климата. Между разговорами я старался ему внушить чувства миролюбия, ссылаясь на лета его, богатство Египта и славу, которую он может приобресть устроением сего края. Он много говорил, но можно лучше сказать лепетал, ибо мысли его были без связи; наконец, при прощании, он опять просил меня поклониться брату Андрею.

Я убедился, что Магмет-Али-паша доступен к страху. Надеюсь, что он захочет сдержать слово, и полагаюсь вместе с Розетти, что он даже пошлет самаго визиря в Константинополь с повинною; если же и не сделает сего, то приступит через посредство его к примирению. Не полагаю, чтобы он осмелился продолжать военныя действия свои и даже, чтобы он был в силах продолжать их с успехом; но как и повинная его, так и примирение, без сомнения, будут притворны и, может быть, до перваго случая.

6-го увидели бриг «Парис», который входил в гавань. Ему сделали знак, дабы командир приехал. Капитан-лейтенант Бутенев прибыл ко мне и являлся. Я сказал ему, чтобы он, не входя в порт, дождался меня у выхода; ибо я начинал верповаться завозным якорем, чтобы отплыть в Константинополь, так как уже [403] все дела мои с Магмет-Алием кончились; но он сказал, что у него воды мало, и потому он имел надобность послать на берег. Я принужден был согласиться на то, чтобы ему выйти в порт, а сам продолжал тянуться; ибо я не хотел воспользоваться Французским пароходом, здесь находившимся, который мне предлагала консул Мимонт. Розетти находился у меня и просил меня ходатайствовать о назначении его консулом в Египте, не из каких либо видов корыстолюбия, отказываясь даже от жалованья. Находя в нем человека хороших правил и способнаго, я не отказал ему моего ходатайства. Он предан паше и не скрывает сего, но прежде всего верно поставит долг свой и всегда старается оказывать Русским всякое пособие в Александрии. Отпуская его, я просил его держать пашу в том же расположении к соглашению, как я оставил его, и между прочим пригрозить Богосу, что если он будет иначе действовать и препятствовать советами своими миру, то его везде отыщут, и он будет за cиe отвечать. Бутенев казался мне несколько недоволен тем, что я изъявил ему необходимость прекратить сообщения с берегом и не ходить к паше; ибо он в первую поездку свою сделал много знакомств с Европейцами, коих большая часть, или почти все, находились в торговых связях с нашею и потому держали его сторону. Ввечеру я лег на якоре против самаго выхода почти, и в то время мы увидели Австрийский корвет и Греческий бриг, которые входили в гавань. Розетти поехал на берег, и я позволил Бутеневу с ним съехать, дабы мне привезти известия. Бутенев по возвращении доставил мне письмо от Розетти, коим он уведомлял меня о прибытии Галиль-паши, посланнаго султаном с полномочием для переговоров в Родос, оттуда он должен был сюда плыть. Магмет-Али был в восхищении, приказал мне свидетельствовать свое почтение и сказать, что он весьма бы желал, дабы я остался, дабы видеть, как он сдержит свое слово. (Бриг наливался водою). Он казался к сему уже довольно склонным, ибо и собственныя его дела были в нехорошем состоянии. Английский консул при свидании со мною говорил мне, что посланныя им с год тому назад войска для усмирения Арабов с ними соединились и что Магмет-Али владел только тремя городами: Мединою, Джеддою и Меккою, но что все пространство между городами сими, как прочая часть Аравии к Югу, паше не повиновались. В Александрии по кофейным домам и между иностранцами, говорили, что Государь чрез меня упросил будто Магмет-Али к миру и что я выговорил в пользу России в сем случае остров Кипр и Иерусалим.

7-го. В письме, вчера полученном, Розетти советовал мне [404] оставить здесь бриг, дабы дождаться известия о мире. Я отвечал, что сего не имел надобности делать, ибо весь мир будет свидетелем, как Магмет-Али держит свое слово. Вот слухи, которые носились у паши: в Царьграде точно не было возмущения, султан сделал со мною трактат союза оборонительнаго и наступательнаго и весьма желал сего, но что при разсмотрении дела сего в государственном совете члены на cиe не согласились и изорвали сей трактат, что и побудило султана послать Галиль-пашу. С утра я послал Кирико к Австрийскому консулу просить его, дабы он прислал ко мне инструкции свои, полученныя с корветом. Между тем приехал ко мне Английский консул и принес мне выписку из консульскаго журнала о договорах, сделанных пашею с двумя Английскими купеческими судами, коими они обязывались перевезти войска и снаряды в Тарсус, давая мне, чувствовать, сколь cиe было неприлично после обещания мне даннаго остановить все военныя действия. Он меня уведомлял также, что подобный договор был сделан и с 6-ью Австрийскими и несколькими Греческими судами, что даже после отъезда нашего консула Лавизона, два судна под Русским флагом еще перевозили войска паши в Тарсус. Я просил его прислать ко мне записку с названиями сих судов и благодарил его за сии известия.

Между тем приехал ко мне драгоман Австрийскаго консула с уведомлением от г. Ачерби, что он получил инструкцию подобную моей (ибо я ему прочел накануне, мою, исключив из оной те места, в которых говорилось о влиянии, которое Государь должен был приобрести в делах Востока моим посольством); а вслед за тем возвратился и Кирико с инструкциею, которая была точно такого же содержания как моя. Я успел в скорости выписать из оной только одну статью, в коей значилось, что и Англия не признавала поведения Магмет-Али и принимала сторону Порты. Я уведомил Ачерби о действиях Австрийских судовщиков, и он хотел изорвать контракты ими сделанные с нашею.

Розетти обедал у меня. Я ему сказал об условиях паши с судовщиками, присовокупив, что нам было совершенно все равно, пошлет-ли он еще войска или нет, но что неисполнением своих обещаний относительно к Государю он губил себя, а потому ему самому лучше обдумать свои пользы. Розетти уверял меня, что cиe было сделано верно без умысла и что паша тотчас переменит сии приказания, о чем он и хотел ему сказать и приехать ко мне с ответом. Он винил Баркера, что тот поступил в сем случае единственно по личностям своим с нашею; но я утверждал, [405] что к сему служили ему поводом, вероятно, приказания, полученный им от своего двора.

Паша делал большия приготовления, дабы принять Галиль-пашу с великими почестями. С утра были собраны у него все флотские чиновники в полной одежде, и он их хотел послать ему на встречу, уверяя, что он примирился с султаном. Ввечеру был театр у Франков на берегу. Я получил пригласительные билеты, но отказался от сего, потому что всякое сближение с сими людьми, преданными паше, изменяло вид угрозы, который я принял, и что близкия сношения с людьми сими не могли нравиться Государю. Мое мнение было объявлено и всем офицерам. Никто не поехал; но командир брига Бутенев не внял сему и, кажется, был в театре, ибо он в первую поездку свою в Александрию со всеми иностранцами сблизился и, не зная поручения, на меня возложеннаго, не располагал, казалось, прекращать связи свои с ними.

8-го. Я к удивлению своему увидел, что Австрийский корвет, который вошел без салюта, салютовал паше, на что и было ответствовано с крепости. Вскоре после того приехал и Бутенев, который сказывал мне, что Ачерби, после конференции с пашею, объявил, что все уже кончено и согласие возстановлено, в следствие чего и приказал сделать салют, что он сам с сим известием ко мне ехал, но не мог добраться до меня за сильным волнением, почему, доплыв до брига, возвратился назад.

Розетти был в то время у меня. Я поехал немедленно на берег и пошел к Ачерби с ним. Ачерби сказал мне, что он был у паши, сообщил ему, что он имеет поручение такого же рода, как я, и изложил ему оное. Магмет-Али все прерывал его, говоря, что он сие знает. По окончании сего Ачерби стал ему советовать, как частный человек, и сказал ему, невидимому, нечто об уступке Сирии и отдании своего флота, в чем Ачерби преступил свои инструкции; но он не понял до сих пор цели Государя. Ачерби сказал мне, что как сам паша уверял его в покорности своей, то он счел обязанностью ему салютовать. Я прервал его: Да он уже давно это всем говорил.—Да впрочем я салютовал флоту Турецкому, а не пашинскому.—Паша также сохраняет флаг, как и называет себя верноподданным. — Это правда, но я имею некоторыя уважения к надобностям нашим; у нас здесь бывает много судов купеческих, и притом же я не в том положении как вы, ибо у вас здесь нет консула, а я не имею на сей счет никакого приказания от своего двора.—Я буду однакоже всячески настаивать от своего двора в согласности с вами и с г-ом [406] Розетти, продолжал я; но связь обоих дворов ваших, надеюсь, будет в том же смысле, действовать. — Так, сказал Ачерби. Но вы и г-н Розетти, будучи так близки к паше, должны бы его держать в другом расположении и не утверждать его поступками вашими, как например, когда здесь все Европейцы торжествовали победы Магмет-Али и на празднества была выставлена надпись, в коей его называли вторым Александром, с молитвою об успехе, его оружия, тогда Тосканский флаг развивался вместе, с прочими, Английским и Французским. Вы—Австриец; повторяю вам, что дворам вашим будет известно поведение ваше, прибавил я с жаром.— Нашего Флага не было, сказал Розетти.—Был, отвечал Ачерби, и теперь еще не снят с мачты, к которой он был привязан и, вставши, показал ему из окна флаг сей. Так-ли должно вам было себя вести?—А зачем вы мне тогда не сказали? спросил Розетти робким голосом. — Вы должны были сами знать, что дворы наши не могли признать бунтовщика.

Ачерби сказалъ мне, что он говорил Магмету-Али, зачем он посылает, войска в Анатолию, после обещания мне, даннаго, что военныя действия приостановятся; паша сказал ему, что он посылал только от 2000 до 3000 человек, оставшихся здесь без команды от выступивших войск. Накануне говорено было только о трех стах, и меня удивила cия перемена. Ачерби хвалился однакоже, что паша не велел издавать более печатной реляции о победе над визирем и что cиe его отчасти склонило к салюту.

Я оставил его с Розетти и пошел к Баркеру, коего спросил об известиях касательно перевозки войск. — Она приостановлена, сказал он мне, до времени, и велено только нагрузить провиант. Между тем он разсказывал мне, что 2 1/2 года тому назад он имел к паше поручение в таком же роде, как я, когда Французы брали Алжир. Они тогда предлагали паше править сею экспедициею и обещались ему дать 10-ть кораблей линейных; но после они предлагали ему только сумму денег равную оценке десяти кораблей, и паша отозвался, что он без согласия Англии не примет участия в сей войне. Баркер говорил мне также, что сделку его с Австрийскими судами уничтожили; но Ачерби мне говорил, что подобной сделки не было делаемо.

От Баркера я опять пошел к Ачерби, дабы видеться с ним без Розетти. Ачерби уверял меня, что паша не 3000 человек посылал, а 5000 человек в Анатолию. Я просил его сообщить Бутеневу в Константинополь об успехе Галиль-паши, и он обещался сообщить о том Австрийскому посланнику при Царьградском дворе, [407] для сообщения и нам. Он сказал мне, что чрез капитана фрегата, видевшагося с Галиль-пашею, он узнал, что султан уступает Сирию, что Французы в требованиях своих за пашу не довольствовались Александреттою, о коей он старался, но настаивали, чтобы заняли самую Адану, что паша рубил без пощады леса в Карамании, для перевоза коих в Адександрию он требовал Английския суда. Обедал я у Розетта, который говорил мне, что на вышеназванном празднестве был и Австрийский флаг, о чем Ачерби верно не знал и что он ему сиеe скажет. Про Баркера он сказал мне, что его уже сменили, но что Баркер вероятно еще не знал сего; наконец, он хвалился своими услугами России и показывал перстень, пожалованный его дяде двором нашим.

Видя некоторую перемену в действиях паши, которую я приписывал к известию о приезде Галиль-паши, я пожелал видеть пашу и после обеда пошел к нему. Он меня принял по обыкновенному.—Я сбирался выехать, сказал я, но задержан был бригом, который не имел достаточно воды, а теперь противными ветрами.— Желал-бы, чтобы вы подолее с нами остались; я очень рад вас видеть. Не имеете ли каких новостей с бригом из Греции? — Неважныя, отвечал я; короля Греческаго ожидали, но вы имеете важнейшия. — Да, я ожидаю Галиль-пашу и всю ночь не мог от радости заснуть. Почему бы он так долго ехал?—Верно потому, что так как о прибытии его не были посланы с известиями татары, то он хочет, чтобы слух сей распространился, дабы дать вам время приготовиться к приличному приему. И так вы надеетесь кончить? — Уверен, что кончим.—Так зачем же вы посылаете войско в Анатолию? Вы обещались Государю прекратить военныя действия и двигаете войска. Впрочем я вам сего не отсоветую, делайте как лучше знаете; я только свое мнение излагаю и спрошу вас, как я должен объяснить перед Государем действие cиe? Паша отвечал с жаром, что в числе сих войск не было ни одного десятника, что это не батальоны, а команды от разных полков, с коими он не знал куда даваться и отправлял их по сему к своему месту. — Сколько же вы посылаете?—Право не помню, сколько их теперь осталось в Александрии (подумав), от 2000 до 3000. Да что за дело? Мы примиримся, я вам обещался и сдержу слово.—Без сомнения вы этим числом не прибавите сил ваших в Анатолии; да еслибы и в десять раз более послали, то дело бы не переменилось. И так я доложу Государю повод вами изложенный; но не знаю, как cиe будет принято; впрочем, повторю обещание ваше покориться. — Покориться? Да, я покорюсь, но если у меня будут требовать слишком [408] много, как например, вчера мне Ачерби говорил о Сирии, о флоте, наконец, если мне скажут, встань и пошел вон (прибавил он с сердцем), так разумеется, что у меня только одна жизнь, я на все пущусь в отчаянии. Меня хотят стращать! Да, нас было 11-ть братьев, я один остался в живых, и я всегда умел оградить собственность свою; я уже сорок пять лет воюю. — Когда это случилось? спросил я хладнокровно. — Это случилось, когда я еще дома жил в Румелии. Да, я искренно желаю примириться с султаном, покориться государю своему и все для сего сделаю.—А как вы скоро думаете кончить? спросил я хладнокровно. — Не знаю: ведь это не от меня будет зависеть. Я ничего не буду требовать, а удовольствуюсь тем, что пожалует мне государь мой.—Так почему же вы так убеждены, что примиритесь?—Я имею известия из Константинополя. Ачерби же ко мне вчера с условиями пришел; я не приму посторонняго участия, да и вера нам сего не позволяет.—И очень хорошо сделаете, и Государь не любит, чтобы в его дела вмешивались. Подобно сему и он не вмешивается в дела султана с вами. Не допускайте ни одной, решительно ни одной, державы в посредничество, и cиe будет служить Государю самым лучшим доказательством, верным залогом успеха в примирении. Cиe подаст мне верную надежду, что вы успеете; я же прошу вас опять убедиться, что я не принимаю на себя звания посредника (cиe было бы неприлично Государю), а я прибыл к вам единственно, чтобы сообщить вам расположения Его Величества, о коих я вам уже говорил. Паша притворно принял другой вид и, притворяясь веселым, с коварною улыбкою сказал: Хотите ли знать, как я приму Галиль-пашу? Я пошлю к нему на встречу Осман-пашу, своего адмирала со всеми флотскими чиновниками, который его встретить при входе в порт; прежде его еще встретить Галиль-чауш; cиe так водится всегда. Когда он въедет, Осман-паша скажет ему, что флот в печали и огорчении ожидает его приветствия и когда он отсалютует, тогда ему будут отвечать со всех судов моих. На берегу он будет встречен батальоном пехоты, и я его помещу в своем доме, а великаго визиря, когда его привезут, в этих комнатах; сам же перейду в другое место и буду к ним в гости ходить. — Так вы не будете держать визиря узником? — Как можно! И теперь сын мой оказывает ему самыя большия почести; он к нему ходит всякий день по два раза.—Это без сомнения очень похвально, но относится только к султану, и мне приятно cиe от вас слышать; но Государю другое нужно: он требует вашего примирения. — Увидите, что все кончим, как нельзя скорее, и вы еще в Константинополе [409] о сем узнаете; посланники пошлют переговоры в Царьград.—Да разве Галиль-паша не уполномочен?—Это уже всегда так водится; ведь дело идет у государя с своим подданным. У нас не будет никаких бумаг или договоров письменных. Галиль-пашу я знаю, а визиря никогда не видал; помню, что однажды привели ко мне 3-х пленных мамелюков и когда я узнал, что один из них принадлежал сераскиру, я его тотчас отослал к Хозреву; говорят, что этот самый теперь визирем. — Тем более ему чести, что он умел выслужиться из такого низкаго звания. — Да, говорят, что у него нет никаких способностей. — Я слышал напротив.— Он никогда не учился.— Что за дело? У него, говорят, голова хорошая.— Да у них нет порядочных и людей, некому посоветывать султану. Я ему когда советывал не предпринимать войны против Poccии, он меня не послушал. Они не имеют и порядочных генералов. Гуссеин-паша и визирь были разбиты сыном моим. И тут он начал опять хвалиться победами своими, говоря, что у Турок не более 5000 войска осталось, что многие к нему перешли и что он уже их одел по-своему, что Турки в пяти переходах только от Царьграда находятся.— Много их перешло таким образом к вам? — 10000. У Турок очень мало осталось, все почти разбежались. — У Турок было еще 28000 после разбития визиря; cиe я наверное знаю.—А сколько было до того?—Наверное не знаю, но полагаю, их было от 50000 до 60000.— Точно так, да что в числе, когда нет начальников порядочных?— Без сомнения, отвечал я, известно всем, что вы их сильнее сделались, и оставшиеся 28000 вероятно не устоят перед вашими войсками; на Турецкия силы уже мало надежды, в начальниках они нуждаются; но теперь вам предоставлено будет снабдить султана и войском, и хорошими опытными генералами.

Разговор наш прекратился. За четверть часа до окончания онаго, я услышал громкое пение в другой комнате, а вскоре вошел секретарь паши с объявлением, что с другаго дня начнется пост, ибо увидели новую луну Могаремми. Я простился с нашею и спросил его, не имеет ли он еще чего либо мне поручить.— Нет, отвечал он, ничего, кроме всего сказаннаго мною уже вам...

При выходе, были собраны муллы и молились в передней; на крыльце стояли благовестители, которые громкими голосами возвещали народу нарождение месяца; как же только я отплыл, то началась с крепости пушечная пальба. Ветер был очень сильный, и я с трудом добрался при большом волнении своего фрегата.

Последнее cиe свидание мое с пашею показало мне, какое влияние имело на сего честолюбца известие о прибытии Галиль-паши: [410] непростительная ошибка, которую сделал султан и за которую он заплатит по крайней мере Сириею, которую Магмет-Али, при некоторой настойчивости, был бы готов уступить.

9-го. Ветр продолжался противный и такой сильный, что признали опасным остаться против пролива; а потому, снявшись с якоря, мы поплыли в порт, где опять остановились. Часу в третьем по полудни прибыл Галиль-паша. Корвет его остановился в заливе с другой стороны дворца, потому что ветр не позволял ему войти в главный порт и тотчас по прибытии его началась пальба со всего флота и с крепости. Все суда Магмет-Али были убраны разноцветными флагами, что составляло прекрасный вид. Вскоре после сего прибыл ко мне Розетти с известием о приеме, сделанном Магмет-Али-пашею Галиль-паше. Сей последний приехал верхом к крыльцу, на верху коего ожидал его Магмет-Али. Галиль слез с лошади, и Магмет-Али сошел с ступеней. Галиль бросился, дабы поцеловать у него полу, но Магмет-Али сего не допустил и поцеловал его в бороду. Они провели около часа в приемной комнате наедине. Галиль подал ему грамоту султана, которую Магмет-Али поцеловал и приложил к голове своей. По выходе Галиль-паши, Магметъ-Али был задумчив, но наконец сделал знак рукою, как будто с выражением, что все кончено, и позвал к себе секретаря своего и Богоса. Розетти полагал, что договор между ними уже был совершенно кончен. Между прочим он просил меня, от имени Магмет-Али, приказать сделать розыскания на обоих судах, не скрылся ли у нас один Грек, бежавший от своего господина, котораго он обокрал, прося возврата только однех вещей. Я отвечал, что и самый спрос такого рода был Магмету-Али неприличен и что я никак не был намерен делать подобных розысков; паше же поручил изъявить желание мое, дабы он свои дела кончил. Когда мы говорили о флоте нашем уже приготовленном, неужели, спросил Розетти, вы не потребуете уплаты сего вооружения от Турции? Я отвечал, что Россия еще никогда не отдавала войск своих в наем. Он жаловался также на оскорбление, нанесенное ему Ачербием, говоря, что он cиe вписал в акт; говорил в пользу безприютных демагогов, коим паша дает yбежище. Я подтвердил вчерашний ответ мой паше, что я надеялся, что он не примет ничьего посторонняго посредничества, и Розетти меня в сем уверял. Ввечеру я послал за Бутеневым, дабы сообщить ему цель моего посольства; но нашел его совершенно в других мыслях: он порицал волю Государя и даже то обхождение, которое я здесь имел, так что я вынужден был ему объявить, сколько я находил [411]

(Продолжение следует)

Текст воспроизведен по изданию: Из записок Николая Николаевича Муравьева-Карского // Русский архив № 7. М. 1894

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.