Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

К. М. БАЗИЛИ

СИРИЯ И ПАЛЕСТИНА

ПОД ТУРЕЦКИМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ В ИСТОРИЧЕСКОМ И ПОЛИТИЧЕСКОМ ОТНОШЕНИИ

Глава 18

Взгляд на турецкие завоевания. — Их прочность соразмерна их труду. — Историческая задача о Сирии. — Древние ее судьбы — политические и духовные. — Иудейство, христианство и мухаммеданство. — Упадок Сирии. — Попытка англичанина Чеснея к восстановлению древних торговых путей.

Решения великих держав исполнились; тревога, объявшая Восток и Европу при трех последовательных бедствиях, настигших Османскую империю в промежуток двух недель в июне 1839 г.— смерти султана, потере войска, измене флота, — тревога эта благополучно миновала, и потомок Селима Грозного (Яуз-султан-Селим) вступил в законные свои права.

Внутренние элементы края, тщательному исследованию которых мы преимущественно посвятили этот исторический труд, достаточно поясняют быстрый и легкий успех всякого завоевания в Сирии. Таков искони политический характер этого края. Упорная борьба тиросидонян против Александра и борьба евреев против Рима — это частные эпизоды, равно как и борьба гостей-сельджуков противу крестоносцев. Но нет в истории примера, чтобы Сирия помыслила о своей независимости даже в эпоху своего могущества, когда ее народонаселение было вдесятеро многочисленнее нынешнего, когда гражданственность в ней процветала. После победы, одержанной Птолемеем над Антиохом у южных пределов Сирии, пред городом Рафией, племена сирийские одно за другим спешили покориться египетскому царю. «Таков людской обычай, — говорит Полибий, — но ни одна страна по природным своим наклонностям и по быстроте своих впечатлений не отдается победителю с такой охотой, как Сирия» 192.

То же явление повторилось при нашествии османов в 151[6] г., при нашествии египтян в 1832 г. и в описываемую нами эпоху. Обвинить ли в том племена сирийские или правительства, которым последовательно обречены племена эти? Два коренных элемента — анархический навык и феодальное раздробление — под безнравственным трехвековым владычеством султанов без сомнения упрочились, но они проявляются с первых годов завоевания турецкого. Еще при Селиме I могли бунтоваться назначенные им в Сирию паши, и с той поры уже Сирия служила постоянным бременем для Османской империи.

Подобно всем своим предшественникам и последователям в великом подвиге основания империи, объемлющей лучшую часть [233] всемирного наследия римлян, Селим заботился лишь о материальном блеске завоеваний, о непомерном размахе османовой сабли и мало помышлял о гражданском подвиге, которым должно упрочиться дело сабли.

Если станем внимательно следить все эти кровью и огнем исписанные скрижали османские от родоначальника Османа до Абдул Меджида, то убедимся в том, что всякое из завоеваний, которыми ознаменованы блистательные дни османской истории, упрочилось впоследствии соразмерно с трудом первоначального приобретения. Внутренние малоазийские области и Румелия, где каждый шаг был куплен победой, служат и поныне горнилом османских сил. Если в два первых года греческой войны горсть эллинов изгнала осман из Пелопоннеса и Северной Греции и овладела неприступными твердынями этого края, вспомним, что турки также и свою очередь за век с лишком пред тем в две кампании сметали оттуда венециан. Между тем как острова Архипелага, эти цветы, собранные некогда османским флотом в его прогулках по морю, бесспорно отпадали один за другим от Махмудова венца, Кандия, упитанная янычарской кровью, устояла противу геройских усилий христианского ее народонаселения и упорных экспедиций эллинов. Замечание наше еще более подтвердится, если вникнем в степень влияния султанской власти в каждой из областей от Аравии и Бахрейна до Дунайских княжеств. Не жребий войны, не случайности правительственных попыток решают судьбы народов и царств, но политические законы, действующие на мир с неизменным, непреоборимым влиянием законов физических. Если Турция еще в XVI в., в блистательный период своего могущества и гражданственности, когда племя Османа порождало ряд гениальных султанов и государственных людей, не успела упрочить за собой Сирию и извлечь из нее какую-либо пользу, ужели сумеет она теперь искупить гражданским трудом трехвековую неурядицу своего сирийского управления, когда и Турция одряхлела, и область, присужденная ей волей великих держав, одичала и обеднела?

Пред судом истории не станем слагать на турок всю ответственность постоянного обеднения края, упадка его торговли и промышленности в течение трех последних веков. Но нет сомнения, что турецкая правительственная система всего более содействовала политическому развращению края, приучила Сирию к постоянным внутренним обуреваниям и разрушила те элементы, которые таились в ней два тысячелетия, от финикиян до турок, и каждый раз после тягчайших испытаний проявлялись быстрым восстановлением внутреннего ее благоденствия в промежутки покоя и мира.

При Селевкидах достигла Сирия высочайшей степени своего развития. Она едва ли не самый блистательный из обломков эфемерной империи Александра. Борения с соседним Египтом и с северными племенами — армянами и парфянами — не переставали тревожить царство, потрясаемое в то же время внутренними враждами потомства Селевка Никатора. Затем, едва отдохнула она под римскими орлами, не прошло и полувека, Сирия является лучшей, богатейшей роскошнейшей провинцией Римской империи и оспаривает у самой Греции пальму эллинического образования, так счастливо привитого в ее почву сподвижниками Александра. При преемниках Константина Антиохия делается второй столицей Востока и школой христианской философии. Новые бедствия настигают ее при нашествиях персов, и вскоре затем делается она добычей полудиких арабов. Покрытая пеплом своих [234] городов, в полвека оправляется она, наделяет арабов сокровищами греческого образования и удивляет мир преизбытком своего благосостояния, блеском халифата и возрожденной наукой. Даже в эпоху крестоносцев, после внутренних борений раздвоенного духовного и гражданского наследия Харуна эр-Рашида и после нашествий диких сельджуков, Сирия, уже лишенная светильника науки, столько раз в ней просиявшего от веков незапамятных, еще цветет торговлей и пышной своей промышленностью в краткие промежутки мира.

При всех обуреваниях последовавшего затем мрачного трехвекового периода торговля и промышленность не перестали процветать в сем краю, так щедро одаренном природой; доказательством тому служат богатства, почерпнутые в нем мореходными республиками Италии. Затем османское завоевание включает Сирию в состав империи, под эгидой которой эта страдальческая страна освобождалась от внешних напастей и внутренних борений.

Османское завоевание подобно римскому долженствовало даровать Сирии новую эру благосостояния и содействовать развитию жизненных ее сил при мощном правительственном деспотизме, способном укротить мелочной деспотизм эмиров и феодальные их распри. Но с того времени Сирия более и более увядает и бледнеет, ее промышленность и торговля приходят в совершенное изнеможение, и народонаселение постоянно истощается.

Как ни пагубно турецкое управление и по своим началам, и по своим последствиям, уже усмотренным нами в политических судьбах Сирии, однако мы должны с беспристрастием сознаться, что оно предпочтительнее всем тем правлениям, которые ему здесь предшествовали со времени цветущей эпохи халифата [...] В состав Османской империи вступила она именно в ту самую эпоху, когда гений западных мореходцев открывал торговле новые пути и отнимал у восточного берега Средиземного моря неоцененную монополию сношений между Западом и внутренними странами Востока, Индией и Персией. Не сабля Селима, но компас Васко да Гамы положил конец древнему благосостоянию Сирии. Предоставленная самой себе, лишенная тех богатств, которые извне втекали в ее жилы, она три века чахнет и дичает. В наши дни нанесен последний удар ее промышленности соперничеством Запада, вооруженного паровыми машинами противу рукоделия Востока, противу ткацких станков, завещанных Тиром и Сидоном далекому потомству, простых станков классической старины, к которым привязано оно, ибо целых три тысячелетия ими сбирало оно дань с Востока и с Запада.

Но если промышленность края осуждена скорой смерти, если его богатая почва иссохла под дуновением политических ураганов, которые уже столько веков сряду сгоняют народонаселение то в горы, то в пустыню, — все эти бедствия могли бы вознаградиться с избытком преимуществами географического положения Сирии, лишь бы торговля и мореплавание возвратились вновь к древнему своему пути, чему и в наше время были попытки.

Еще в век Соломона и Гомера безземельная республика Тиро-Сидонская делалась центром всемирной торговли, покрывала моря своими флотами, насаждала берега Средиземного моря цветущими колониями, куда изливала она преизбыток собственной жизни. Тир и Сидон превзошли Египет деятельностью своего гения и предшествовали Греции в успехах гражданственности. Не другому чему мы [235] должны приписать это замечательное явление, а географическому положению Сирии. Занимая восточный берег Средиземного моря, этой жизненной утробы древнего мира, она была предназначена провидением на великий подвиг морального и материального влияния Востока, сего первенца человеческого рода, над младшими племенами, заблудившимися в первобытном состоянии на далекий Запад и предопределенными к наследию тройного луча религии, науки и гражданственности, взлелеянных первоначально Востоком.

Между тем как Центральная Азия чрез Кавказ и северные степи выбрасывала в Европу дикие колонии пелазгов, этрусков и скифов, гражданственность и религия проникали в нее южным путем чрез Сирию и Египет. Египет заблаговременно достигал развития самобытного при религиозном и политическом единстве. Долина Нильская делалась ложем уединенного, таинственного развития племен земледельческих, все жизненные силы этих племен целые тысячелетия расточались на внутреннее их бытие; их эмблемы изрыты в Карнаке и в Абу-Симбеле внутри земной утробы. Сирия, напротив того, по самому образованию своей почвы, своевольно прорезанной горами и обтянутой с трех сторон морем и пустыней, была, кажется, предоставлена всегдашнему движению племен, вольной их жизни, постоянному раздроблению их, а не слитию ни в гражданское, ни в религиозное единство. Здесь было искони как бы перепутье всех религий. Индийская теогония разоблачалась [лишалась] в Сирии своего мистического покрывала; символы Востока, учение халдеев и магов и темные предания первого возраста человеческого оживлялись дуновением западных зефиров, переплывали в Грецию, увлекаясь гением сей страны, и проявлялись в новой их родине то веселыми мифами, то поэтическими аллегориями, будто самородные творения племен эллинических.

Между тем как восточные мифы Вакха индийского, Геркулеса финикийского, Аполлона халдейского и Венеры ливанской сроднились на греческом Олимпе с греко-египетскими мифами, племя Израиля, сохранившее в своем кочевании от верховьев Евфрата до берегов нильских предания о едином истинном боге, спешило сбросить иго фараонов и вырваться от оседлой жизни Египта. Под своим боговдохновенным вождем, которого греки называли жрецом египетским 193, оно возвращалось в это время к кочевым своим нравам, скиталось сорок лет в Аравийской пустыне, и новое его поколение, очищенное от осквернений языческого Египта и внявшее слову древнего откровения, вступало торжественно со Скинией завета в Сирию, в свое обетованное наследие.

Десять веков продолжало оно здесь упорную религиозную борьбу с окружавшими его племенами, и ряд пророков предостерегал избранное племя Иеговы от заразы языческой среди тройственного влияния учений египетских, индийских и месопотамских, которые обступали Сирию и преображенные ею проникали в Западный мир с торговыми ее колониями. Прозелитизм был чужд преданиям израильского народа. Пребывая верным коренному закону соплеменных ему арабов о чистоте родословной, он чуждался всякого сообщества с побежденными и тщательно закрывал от них врата своего святилища. По этому обстоятельству, если, с одной стороны, Моисеев закон не распространился в Сирии даже в эпоху могущества еврейского народа подобно другим [236] религиям, зато он сохранил свою чистоту, оставаясь недоступным всякому внешнему влиянию.

Но слово Моисеево было искони заронено в Египет; сквозь туманы нильские проникло оно в Грецию, озарило школы Пифагора и Платона и вдохнуло новую жизнь в философию, которую отцы церкви назвали впоследствии предчувствием христианства. Когда же времена преисполнились и сама Греция стала отражать на Восток свои философские учения, первоначально зажженные у таинственных светильников Востока, когда Платоновы теории стали отзываться в самой синагоге, обуреваемой сектами фарисеев и садукеев, и когда наступил предсказанный пророчествами час, то в Сирии, среди гор Иудейских, на скале Голгофе свершилось преобразование древнего мира.

В продолжение трех веков, до самого воцарения христианства в новой столице всемирной империи, Сирия является духовной столицей обновлявшегося мира, освящается кровью святых мучеников и оглашает таинственный Восток исполнением ветхозаветных пророчеств. Она населяет святыми пустынниками египетскую Фиваиду и красноречиво проповедует божественное слово в Греции, где сосредоточивались в эту эпоху умственные силы западного и северного миров. Вместо упорной религиозной борьбы Израилева народа против небольших племен Сирии весь древний мир благоговейно внемлет проповеди, текущей животворной струей по всем направлениям от берегов сирийских. Предания ветхозаветные и беспощадные казни целых племен заменены страдальческим терпением провозвестников Нового завета, которые не мечом проповедовали слово спасения, но смиренно предавали себя по примеру самого спасителя мечу своих гонителей.

Запад и Север обливались уже лучами света иерусалимского и готовились духовным подвигом преобразования к своим грядущим великим судьбам, а Восток, обуреваемый мрачным предчувствием духовного своего упадка, наводнял Сирию последним потоком язычества. Хосров похищал заветный символ святыни иерусалимской, и Сирия делалась театром первой крестовой войны и торжеств царя Ираклия над неверными. Но уже в это время на горизонте Сирии среди жгучих песков Аравии являлся грозный метеор.

Учение, скованное гениальным проповедником Мекки из противоположных элементов древнего завета и учения Зороастрова, морали евангельской и чувственных наклонностей южного человека, бурно полилось в заветное перепутье всех религий. Оно избрало Сирию поприщем первых своих подвигов, а саблю — символом и орудием своей проповеди, предоставя побежденным народам неизбежный выбор между обращением, смертью и рабством политическим, в котором жизнь иноверца выкупается ежегодной данью. Сирия, далекая область обветшалой империи, досталась беззащитной добычей арабским завоевателям и вскоре сделалась горнилом новой религиозной жизни Востока: и лагерем фанатических ополчений, которые потекли отселе до Индии,.до Центральной Азии и до Пиренеев.

Едва утихла в Сирии буря VII в., и уже элементы гражданственности, завещанные сей стране гением Греции, стали превозмогать дикие инстинкты ее завоевателей, Сирия являет миру единственное зрелище столь быстрого умственного развития. В VIII и в IX вв. халифат, едва воздвигнутый кочевыми племенами Аравии, становится центром умственного труда человеческого рода и великими открытиями в науках и искусствах, готовит элементы грядущего воспитания Запада, [237] испытуемого в ту эпоху всеми недугами политического младенчества. Тремя веками сирийского халифата заключается духовный и гражданственный подвиг Сирии. Северные племена Азии с обращением своим в воинственный закон Мухаммедов обратились в завоевателей. Север Азии встрепенулся в IV в. хиджры, подобно тому как встрепенулся север Европы в IV в. воплощения, и дикие орды сельджуков нахлынули на Сирию. В эту эпоху общего треволнения европейские народы совершали свои крестовые походы, миллионами погибали в Азии, напояли поля сирийские преизбытком юной своей крови, а внутренние степи Востока высылали сюда миллионы своих монголов. Опустошенная Сирия оставалась затем жертвой, обреченной всем завоевателям до покорения ее Селимом.

С того времени Сирия, покрытая древней своей славой и смертельными ранами, сходит с политического поприща, влачит страдальческое существование, перемеженное кое-где бурными эпизодами внутренней жизни, этими политическими недоносками или предчувствиями, каковы Фахр эд-Дин и Дахир эль-Омар. В наше время под влиянием внешних деятелей становится она театром новых состязаний Востока и Запада. Среди блестящих утопий, порожденных по поводу сирийских событий, что же сулит этому краю будущее? На пространстве, где некогда теснились до 15 млн. жителей, вяло прозябают полтора миллиона, раздробленные преданиями, местностью и религией на множество мелких племен и обществ, исполненных взаимной ненависти и всегда готовых служить орудиями взаимного угнетения в руках наместников Порты. Промышленность лениво доживает предсмертный свой период, торговля ограничивается сбытом произведений европейской промышленности взамен немногих грубых продуктов богатейшей в мире почвы и дедовского серебра и золота, нажитого в эпоху мануфактурной деятельности. От мореплавания давно отвыкли потомки тирян и сидонян, а внутренние сообщения сопряжены с такой тратой времени и денег, с такими опасностями, что вряд ли может Сирия домогаться тех великих преимуществ, какие вновь сулит ей теперь географическое ее положение. В самом деле, европейская торговля, утомленная плаванием кругом мыса Доброй Надежды, обращается теперь к своему древнему классическому пути чрез восточный берег Средиземного моря. След этого пути пролегает поныне чрез чудные развалины Баальбека, Пальмиры, Босры, Джераша и Петры, некогда цветущих и великолепных городов, которых основание приписывают арабы царю Соломону и гениям, бывшим в его власти. Мы можем приписать их основание гению торговли, древнему Гермесу, которого крылатый жезл населял городами пустыню, будто постоялыми дворами, для караванов, тянувшихся под его знамением от берегов Средиземного моря до Евфрата и до Персидского залива.

В 20-х годах [XIX] века лейтенант английской службы Чесней 194 приступил к решению задачи о судоходстве Евфрата. Он построил на этой реке в Биреджике паром, поддерживаемый на воде вздутыми [238] козьими мехами 195, поставил посредине палатку, а кругом тюки товаров, и с небольшим экипажем из наемных арабов пустился вниз по течению до Багдада. Во все это плавание ему предстояло бороться с препятствиями всякого рода: то садилось на отмели неуклюжее судно, то бедуины, рыскающие на берегах реки, стреляли по нему. Но Чесней достиг своей цели и представил английскому правительству о тех неоцененных выгодах, каких можно было надеяться от судоходства на Евфрате для сообщений с Индией.

В самом деле, не более 170 верст расстояния по прямой линии отделяют реку от Искендерунского залива, севернее Халеба, где местности легко позволяют устроить шоссе или даже железную дорогу. Затем, по мнению Чеснея, плоскодонные пароходы могли свободно плавать до Багдада и до Басры, откуда большие пароходы или парусные суда доставляли бы товары в несколько дней в Бомбей и в Калькутту. Проект этот казался предпочтительнее сообщения с Индией чрез Египет по той причине, что плавание в Красном море всегда сопряжено с опасностями, а половину года едва сильнейшие пароходы могут бороться в нем с порывами периодических ветров.

Но Чесней, упоенный успехом смелого своего предприятия, упустил из виду важнейшие из препятствий, какие надлежало победить на Евфрате. Во-первых, фарватер реки непостоянен, и ложе ее изменяется наносным грунтом, так что в каждый рейс надо идти вперед ощупью, с опасностью повсюду садиться на мель. Во-вторых, река даже в полноводье представляет весьма часто по фарватеру не более пяти футов, глубины, что слишком недостаточно для пароходов, назначенных к перевозу товаров, а в осенние месяцы становится вовсе несудоходной. В-третьих, ее протяжение удваивается по причине извилистого ее течения, а по всему этому пространству оба берега предоставлены кочевым племенам, и нет пристанищ, где бы основать складочные места для угля.

Препятствия эти были постигнуты Индийской компанией после сделанного ею в 1841 г. опыта двумя небольшими пароходами (в 5 или в 10 сил), которые поплыли вверх по реке от Басры до Биреджика, помогая друг другу, ибо им предстояло попеременно сниматься с мелей. Один из них даже погиб на возвратном плавании. После этого неудачного опыта компания отказалась от торгового пути в Индию чрез Сирию и деятельно приступила к устройству правильных сообщений чрез Египет. Таким образом, Сирия лишена и последней надежды новой промышленной эры. Может быть, даже не физические препятствия заставили компанию предпочесть Египет, может быть, политические бури, всегда висящие над горизонтом Сирии, показались опаснее для торговли, чем бури Красного моря. Уже англичане купили важный пункт на Аравийском полуострове — мыс Аден, замыкающий Красное море насупротив африканского материка и служащий складочным местом для угля и окном к жителям полуострова для сбыта мануфактур.

Возникшие в Сирии под султанским правительством смятения лишили этот край лучшего дара египтян — безопасности внутренних сообщений. Благодаря усилиям Ибрахима караваны могли чрез пустыню отправляться из Багдада в Дамаск с индийскими и персидскими [239] товарами и возвращаться с вьюками английских мануфактур, сбываемых в Месопотамии, в Бахрейне и в Южной Персии. В 1845 г. бедуины напали на огромный караван из 3 тыс. верблюдов, следовавший из Дамаска в Багдад, награбили товаров на несколько миллионов, разорили дамасскую торговлю и заставили купцов ограничиться сообщениями с Багдадом чрез Халеб и Мосул путем втрое длиннейшим, но менее опасным, чем прямой путь из Дамаска чрез пустыню. [240]

Глава 19

Восстановление султанских властей в Сирии. — Гонение на христиан. — Разделение Сирии на пашалыки. — Последовательные ошибки турок.. — Доходы и расходы. — Введение торговой конвенции 1838 г. — Исторический обзор торговой системы Турции и приложение теории о свободной торговле.— Уничтожение монополий. — Новая система администрации и ее направление.— Влияние реформы и завоевания на моральное развитие сирийских племен.

Мы указали на те важные ошибки, которыми ознаменованы первые действия союзников на сирийском берегу. Вместе с призывом к бунту и с раздачей оружия народу турецкие паши и английские офицеры стали наобум сулить сирийским племенам всякие несбыточные льготы. Так-то при самом восстановлении султанских властей в Сирии разыгрались анархические страсти, которые в продолжение семи лет египетского правления с трудом были обузданы.

Всего прежде выразились они преследованием на христиан во всех тех местностях, где преобладает мусульманская стихия. Мы уже имели случай заметить, что веротерпимость египтян послужила к раздражению фанатизма в массе мусульманского народонаселения. Мы видели, какие бедствия грозили христианам по всей Сирии в эпоху Незибского сражения. Даже теперь, по мере того как появлялись султанские знамена, и несмотря на то, что знамена эти укрывались еще под тенью христианских флагов, мусульмане приветствовали их гонением на христиан и на всех иноверцев. Была пора сходбища мухаммеданских поклонников в Дамаске для следования в Мекку. Дамасская чернь в восторге избавления своего от грозного Ибрахима до того разъярилась правоверной злобой, что даже персидские поклонники, прибывшие сюда в числе 2 тыс., не могли показаться в национальном платье под опасением публичных поруганий и кровавых обид за свой мухаммеданский раскол. Празднуя возврат старинного приволья, Сирия выражала свою преданность султану анафемой на Ибрахима, на введенное им гражданское устройство и на предписанную им веротерпимость.

Христиане отовсюду прибегали к консульствам, преимущественно к русским. Нерадение и неспособность новых правителей, отчасти даже их желание привлечь к себе сочувствия своих единоверцев участием в страстях, которые волновали народ, вполне оправдывали вмешательство агентов союзной державы в дела по внутреннему управлению, когда предстояла необходимость отвратить грозившие христианам бедствия. Смелые и решительные меры, принятые во многих случаях консульствами, нарушали права законной власти, но вполне оправдывались [241] преступным поведением представителей этой власти. В январе 1841 г. по настоянию русской миссии в Константинополе были изданы фирманы о защите и покровительстве христиан сирийских с подтверждением тех льгот, какими пользовалась церковь под египетским управлением, особенно в Иерусалиме. Воспрещалось всякое взыскание с монастырей и с поклонников. В красноречивом, напыщенном, но неясном слоге фирманов паши поняли, что Порта лишь в угоду своим союзникам лишала их лучшей доходной статьи завоеванного края. Они были уверены, и, небезосновательно, что порывы правоверного фанатизма нравились правительству халифа, служа порукой ненависти сирийских мусульман к египтянам. Ни Порта, ни представители ее в Сирии не могли понять дознанной Ибрахим-пашой истины, что фанатизм черни, хотя направленный, по-видимому, на иноверцев, питает в ней анархические навыки старины и служит препоной упрочению всякой власти. Консулы, со своей стороны, придерживаясь прямого смысла фирманов, стали решительнее бороться против султанских властей, и с той поры не прекращается в Сирии вмешательство великих держав в дела по управлению, как оно ни предосудительно влиянию султанскому.

Разрушая египетскую систему управления, которая была отлично приноровлена к местностям и к политическому состоянию края, Порта по-старому разделила Сирию на несколько пашалыков, или эйалетов. Халебскому были даны прежние его границы; Таврийские округа составили Аданский пашалык; Тараблюсский вошел в состав Сайдского эйалета, которого столицей сделался Бейрут. Иерусалим и вся Палестина составили особенный санджак, управляемый мирмираном (генерал-лейтенантом, или старинным двухбунчужным пашой) под надзором сайдского мюшира (трехбунчужного паши).

Личные качества Эсад-паши халебского, старого истребителя адрианопольских янычар, спасли эту часть Сирии от потрясения. В Дамаск был назначен сперва Хаджи Али-паша и вскоре затем переведен в Джидду для управления Меккой и Мединой, а на его место поступил Неджиб-паша, один из самых образованных и любезных эфендиев старого покроя, любитель литературы и поэт, служивший дотоле в министерствах, где он не мог приобрести никаких практических дарований в науке управления. К тому же он был напуган воспоминанием о последнем дамасском паше Селиме, растерзанном чернью незадолго до вторжения египтян; он слышал со всех сторон проклятья правоверного народа на Ибрахима за его вольнодумство, которому приписывались все его строгости к мусульманам. Неджиб слыл в столице вольнодумцем; в Дамаске прикинулся он ханжой, в надежде тем привлечь к себе сердца и усилить свое влияние. Но он успел только внушить дамасской черни дерзость и самонадеянность. Когда же в осень 1841 г. при отзыве ливанских междоусобий чернь предалась неистовствам, паша постиг свою ошибку и убедился в истине, дознанной Ибрахимом, что веротерпимость и укрощение фанатизма служат в Сирии лучшими поруками влияния законной власти на умы народа 196. [242]

Побережная полоса Сирии — от Латакии до Газы, с Ливаном, с Галилейскими и Иудейскими горами — искони таит в себе зародыш политических волнений, с преданиями о наследственных распрях между племенами, населяющими этот край. Здесь всего более разыгрались народные страсти в последнюю войну под влиянием внутренних и внешних деятелей. Здесь преимущественно отозвались ошибки новых властей, которые так неосторожно пробивали себе дорогу, раздувая вихрь безначалия и мало заботясь о последствиях. К тому же выбор пашей, которым Порта вверяла Сайдский эйалет и Палестину, был самый неудачный. В продолжение семи лет восемь пашей сменились последовательно в Бейруте и столько же в Иерусалиме.

Турки ни сведений, ни опытности, ни способности достаточной не имели, чтобы по собственным внушениям или по преданиям жалостной старины образовать новое управление Сирии. Они могли извлечь много выгоды себе от опыта, приобретенного египтянами, если бы они поберегли те гражданские постановления, которые согласовались с правилами и видами султанской власти. Напротив того, они поспешили все разрушить, все уничтожить именем танзимат хайрие, т. е. прав, дарованных султаном в Гюльханейском манифесте, хотя права эти существовали только в теории или, вернее сказать, были только обещаны. Прежде чем составить себе какое-либо понятие о финансовых средствах новоприобретенного края, они уничтожили египетскую хозяйственную систему. Не станем уже говорить о злоупотреблениях турецких чиновников при самом занятии Сирии. 70-тысячная египетская армия была всем снабжена на один год; ее магазины достались победителям, а 15-тысячная турецкая армия не нашла в них провианта на полгода. Великолепная антиохийская мыза была расхищена. Изо всех хозяйственных обзаведений егпитян остались одни нагие здания. Новонаселенные Ибрахимом земли опустели.

При ниспровержении всех гражданских постановлений египтян народ был убежден в том, что уже никаких податей платить не будет, кроме поземельной подати мири, которой искони обложен каждый округ и которая при упадке монеты едва ли соответствует теперь двенадцатой доле первоначальной своей ценности. Этими опрометчивыми мерами Порта хотела приласкать народ и упрочить завоевание Сирии сочувствием ее племен к султанскому правлению. Было вернее достигнуть этой цели прощением недоимок или дарованием податей за полгода или за год, не отрекаясь от законных прав власти.

Когда не стало денег, турки в противность своим обещаниям начали обращаться мало-помалу к египетской системе налогов и по-старинному отдавать на откуп много податных статей. Поголовная подать фирде, о которой мы уже говорили (гл. 7), была восстановлена под именем вергы, с уступкой от казны одной трети противу списков египетского сбора. Народ роптал, а правительство при усилении [243] налогов не могло, однако ж, уравновесить итог приходов и расходов по сирийскому управлению и по содержанию 15- или 20-тысячного корпуса в завоеванном крае. В семь лет Сирия поглотила более 300 тыс. мешков (около 9 млн. руб. серебром) из государственной казны. К тому же, при слабости управления сумма недоимок с каждым годом усугубляется, а в нынешнем (1847) году достигает уже 140 тыс. мешков. Одни таможни представили при новом финансовом устройстве значительные барыши в сравнении с периодом египетским; но этого не должно приписать усилению торговли и промышленности края, — напротив, и торговля, и промышленность значительно ослабели, — но единственно введению нового тарифа на основании торговой конвенции 1838 г., которая уничтожила все монополии по отпускной торговле и все внутренние пошлины с привозных товаров.

Конвенция эта составляет новую эру для торговли Османской империи с европейскими державами и вместе с тем одно из важнейших государственных преобразований; а потому мы должны объяснить здесь ее основания.

В эпоху первоначальных своих торговых трактатов с европейскими государствами Турция обложила внешнюю торговлю общей трехпроцентной пошлиной как по привозным, так и по отпускным товарам без всяких ограничений. Таким образом на Востоке были заблаговременно осуществлены самые смелые новейшие теории о свободе торговли, развившиеся теперь в английском обществе под именем free trade. Всеобщее обеднение государства, столь пышно одаренного всеми богатствами почвы и климата, изнеможение и разрушение древней его промышленности, которая от времен незапамятных делала Европу данницей Турции, красноречиво отвечают на все эти теории, ложные, как все теории безусловные, которых поборники и проповедники упускают из виду обстоятельства края и эпохи, и степень, и направление промышленного развития общества, страстно оглашаемого учением привлекательным.

Мы не станем приписывать системе свободной торговли упадка земледелия в Турции, убыли народонаселения и продуктов и всех неизбежных последствий турецкой правительственной системы. Но чему другому припишем мы совершенный упадок мануфактурной промышленности, к которой всегда правительство было благоприятно, которая, укрывшись в городах, менее терпит и почти не терпит от политических тревог края? Сирийские города в совокупности имели лет за сорок пред сим до 50 тыс. станков для шелковых, полушелковых и парчовых тканей. Теперь едва их наберется 2500. Прочные и красивые произведения народной промышленности заменены по всей Турции самыми плохими ситцами Манчестера, приноровленными по рисунку к местному вкусу. Если положить по малой мере 70 копеек серебром чистой прибыли в рабочий день с каждого станка, то Сирия с потерей этой промышленности лишается более 33 тыс. руб. серебром чистого дохода в день, а эта сумма удвоится, если возьмем в расчет торговый оборот местного товара, заготовление грубых материалов, красок и проч. В Иудейских горах, в Набулусе и на Ливане заготовлялось много бумажной пряжи, и в исходе прошедшего столетия вывозились из Яффы и Акки ежегодно три или четыре груза бумажного холста, который потреблялся в колониях на рубахи для негров. Теперь феллахи продают свою хлопчатую бумагу, которой весь урожай может простираться до полумиллиона рублей, а в Сирию привозится ежегодно на три [244] миллиона бумажной пряжи, холста и ситцев английских. Эти простые цифры кажутся нам красноречивее и отчетливее всяких теоретических толкований о непременном равенстве итогов между производительностью и потреблением каждой страны и о временных кризисах в каждой промышленности. Они становятся еще выразительнее при виде возрастающего с каждым годом убожества семейств прежних фабрикантов в Халебе и в Дамаске. Проповедники безотчетно вольной торговли советуют разоренным фабрикантам сломать отцовский станок и обратиться к плугу; но сбыточно ли это на опыте? Укажут ли нам хоть один пример, чтобы народонаселение, взросшее в мануфактурной промышленности, преобразилось в земледельцев, разве поколения два или три предварительно обнищают?

На неизменном основании общей трехпроцентной пошлины Турция заключала с каждой державой срочные тарифы, которые изменялись вместе с ценой товаров и достоинством монеты. Между тем по мере истощения государственных доходов в стране, обреченной прогрессивному обеднению, и по мере возрастающих бед внутренних и внешних правительство нуждалось в деньгах. Сперва размножились таможни по внутренней торговле, и в противность смыслу трактатов взимались пошлины с европейских товаров даже при перевозе из одного порта в другой. Посольства жаловались, но Порта упорствовала в своих притязаниях и по-своему толковала трактаты. С другой стороны, она стала вводить монополии по некоторым продуктам, и мало-помалу система эта до того распространилась, что в последние годы царствования Махмуда почти все предметы отпускной торговли закупались правительством у производителей по назначаемым от правительства ценам, в ущерб производительности. Иногда дозволялось торговле покупать эти продукты у самих производителей, но не иначе, как в силу особенных фирманов с платой пошлин, превосходящих цену товара, сверх положенной по тарифу таможенной пошлины. На этом основании каждый паша облагал по своему усмотрению отпускную торговлю своей области. Государство беднело, земледелец, принужденный уступать свои произведения откупщику или паше за бесценок и большей частью не обретая мзды за свой труд, оставлял поля свои необработанными и довольствовался насущным хлебом. Подобно тому как безотчетная свобода привозной торговли подрывала мануфактурную промышленность, запретительные меры, откупы и монополия на простые продукты убивали самую производительность.

Ни в одной из османских областей система монополий не получила столь общего и строгого применения, как в Египте. Паша мог заставлять силой феллахов возделывать плодоносную долину Нильскую. Он удесятерил ее производительность и заблаговременно умножил свои доходы до неимоверной суммы 800 тыс. мешков египетских (около 27 млн. руб. серебром).

Уже давно вопияла европейская торговля противу монополий и внутренних таможен. Правительство начало постигать коренной порок системы, убийственной для народной промышленности, обращающей плодородные поля в степи, хотя и служила она источником временных прибылей для казны. Впрочем, убедительнейшим доводом противу монополий послужил тот расчет, что с их уничтожением иссякал главный источник богатств и силы Мухаммеда Али. Это было в 1838 г., в ту пору, когда все помышления Махмуда были устремлены на Сирию. Заключена конвенция первоначально с Англией (5(17) августа) по [245] поводу периодического возобновления ее тарифа, потом с другими державами. Этой конвенцией отменялись все монополии и все внутренние таможни империи, а взамен того набавлялись таможенные пошлины по 9%. с отпускных товаров и по 2% с привозных; но с тем, что товар, однажды очищенный этой добавочной пошлиной, мог свободно переходить с одного рынка на другой или вывозиться за границу. Таким образом, вместо основной трехпроцентной пошлины привозные товары подвергались пяти-, а отпускные — двенадцатипроцентной.

Странной покажется, без сомнения, эта пропорция; всякое государство силится по возможности благоприятствовать сбыту собственных произведений и преимущественно обременяет пошлинами привозные товары. Еще страннее покажется она, когда вспомним, что Турция снабжает теперь другие государства только грубыми продуктами, а получает взамен мануфактурные изделия. Но турки имеют иные экономические понятия, и в конвенции 1838 г. всего более проглядывает мысль политическая, враждебная Мухаммеду Али, и преобладает внешнее влияние, которому всего более старались угодить турки, чтобы внушить сочувствие к себе и усугубить гнев Европы на египетского вассала, Заметим, что в ту эпоху под опасением банкротства Мухаммед Али не мог покориться фирману об уничтожении монополий.

Мы уже упоминали, что в Сирии Мухаммед Али не вводил монополий, он даже даровал торговле сирийской более свободы отменением прежних запретительных мер. Приноровить сюда закон принужденного труда поселян, подобно Египту, для усиления производительности было невозможно по причинам политическим и по самому свойству сирийской почвы. Оставалось только льготами привлечь народ к земледелию. По этой самой причине введение новой торговой системы здесь не встретило больших препятствий. Оно доставило туркам вчетверо более таможенного дохода, чем под египетским управлением (около 20 тыс. мешков).

Относительно устройства гражданской власти мы уже поясняли в первой главе этой книги откупную систему самого управления областей и округов. Основная практическая реформа нынешнего царствования состоит в том, что паши и муселимы не заведуют теперь ни хозяйственной частью, ни военной силой. Они получают жалованье, вместо того чтобы пользоваться казенными доходами за уплатой условленной суммы в казну. В каждом пашалыке назначается особенный чиновник, дефтердар, от министерства финансов для заведования доходами и расходами. В каждом округе пребывает мухасиль для счетных дел. Но есть еще много округов, где по необходимости продолжается старинная откупная система ильтизамов. Попытки Порты к уничтожению ильтизамов тем менее удачны, что ее сановники, от министров до окружных начальников, продолжают извлекать из них [откупов] значительные прибыли в свою пользу, входя в сделки с откупщиками и разделяя с ними барыши. Порой паши закупают сами ильтизам под чужим именем. Легко представить себе, какие страшные притеснения терпит народ, когда сам правитель области участвует в откупе десятины, например с полевых продуктов, которая по существу своему и способу ее взимания в Турции всего более дает повод к злоупотреблениям.

Военная сила составляет в Сирии отдельный Аравийский корпус (Арабистан ордусу), один из пяти корпусов империи, и состоит под управлением своего сераскира и в прямой зависимости военного министерства. Гражданские власти обращаются к военным, когда им [246] нужно содействие военной силы, а для градской и земской полиции им предоставлено содержать нерегулярное войско или вооруженных служителей пеших и конных. Изо всех османских областей одна только Сирия свободна до сего времени от рекрутских наборов, как будто правительство дает ей оправиться от непомерно тяжких египетских наборов, как будто старается этой снисходительностью искупить вину своих представителей в Сирии 197.

При всем своем стремлении к централизации Порта не отменила доселе старинного правила, в силу коего все чины по гражданскому управлению в областях предоставлены непосредственному выбору и ведению паши. Каждый раз при смене паши его преемник назначает новых лиц из своего штаба или из туземцев по всем подведомым ему округам. От 30 до 40 округов входят в состав Сайдского эйалета. Из них большая часть, особенно страны гористые, предоставлены туземным семействам, которые домогаются прежних своих прав и прежнего влияния, подавленного египетским правлением. Как ни предосудительны их притязания для правительственного благоустройства и для султанской власти, стремящейся к обузданию феодального деспотизма, однако неспособность и безнравственность турецких чиновников, избираемых из челяди пашей, во многих отношениях оправдывает дворянство Сирии и содействует к торжеству его в борьбе то явной, то скрытной, но всегда упорной и деятельной, противу нововведений, ему ненавистных. В городах назначаются муселимы-турки из свиты пашей. Можно себе представить постоянную суматоху всего управления при периодической, почти ежегодной смене всех этих кочующих из области в область правителей с каждым новым пашой. Под знамением политической реформы лихоимство заменило старинные откупы по управлению, а козни дворянства, вражды семейные, борьба партий проявляются почти те же, какими неоднократно мы имели случай их видеть в прежнюю эпоху Сирии. Как бы то ни было, опыт и предания египетского периода и еще более — направление центральной правительственной власти и ограничение прав султанских наместников в областях имеют спасительное влияние в этой анархической стране, несмотря на все неудачи, на все промахи, которыми ознаменованы доселе попытки турок в Сирии. Правительственная власть уже не проявляется в своем прежнем свирепом виде. Нет ни народных опал, ни произвольных казней, ни безотчетных поборов и пеней. Если феодальное самоуправство в союзе с народными навыками еще упорствует в своих бесчинствах, зато теория, по крайней мере, о правах подданных с каждым годом распространяется, и чувство о них проникает мало-помалу во все сословия.

Может быть, человеколюбивые начала, какими теперь руководствуется Порта в управлении Сирией, далеко не соразмерны с нравственным бытом края; может быть, они столько же повредили в народном мнении мысли о ее могуществе и мудрости, как и ошибки ее представителей; но во всяком случае нельзя не видеть в них радостного для человечества успеха. В этом отношении новое турецкое правление в Сирии предпочтительно суровому управлению египтян. Вспомним и то, что гений преобразований, когда даже достигнет естественных своих пределов, всегда по самому направлению своему переступает за них в порыве первоначальной удачи или из опасения, что всякая остановка осудит его роковой реакции. [247]

С 1839 г. Порта направила все свои усилия к тому, чтобы более и более обуздать власть своих наместников. Приписывая самоуправству пашей ослабление империи и опустошение самых цветущих областей, она сама отказалась от произвола в силу эластической теории Гюльханейского акта, а взамен того подчинила султанских наместников в областях и вообще исполнительную власть таким ограничениям, которые осуждают власть эту совершенному бессилию особенно тогда, когда Порта не благоволит к наместникам.

Система эта в свою очередь повела к новому злу, к ослаблению того начала, на котором преимущественно держится власть в государстве. От самого основания боевой империи Османской до наших дней главным элементом внутренней ее силы, ее правительственным промыслом, можно сказать, был страх. Не закон, не доверенность и не любовь народная, но один только страх султанского имени связывает воедино эти разнородные обломки, из которых она насильственно скована. На том же основании в каждой области наместник султана содержал до наших дней в повиновении народ одним только страхом, и чаще для зрелища толпы, чем по врожденному неистовству пашей, лилась кровь и слышались вопли народные. Этому грозному элементу нанес смертельные удары русский штык со времен Екатерины. Внутренние бедствия, которыми ознаменовано царствование Махмуда, еще более его ослабили. Было необходимо молодому султану искать нового элемента внутренней силы для царства, угрожаемого разрушением, и призвать к себе сердца, чтобы отеческим управлением искупить вековые жестокости, которые именем его предков тяготели над народом. Преобразование это, без сомнения, рациональнее и труднее, чем все то, что совершил его отец.

В таком смысле поняла Европа хатти шериф Гюльханейский. Мы объяснили уже значение этой прославленной реформы и основную мысль, которой руководствовались ее деятели в ущерб султанской власти. Последствия реформы по всему пространству империи и политические кризисы Сирии, о которых остается нам еще говорить, совершенно оправдывают воззрение наше. Мы не боимся упрека в пессимизме, по крайней мере со стороны тех наблюдателей, которые умеют ценить правительственные реформы не по фразам, не по теориям и обещаниям, провозглашаемым во всеуслышание подданных и внешнего мира, но по существующим средствам, по сокровенным пружинам правительственной деятельности, по преобладающим интересам, по настроению общества, по местным элементам и обстоятельствам, по практической стороне дела, не по театральной его обстановке.

Замечания эти нисколько не клонятся к тому, чтобы безусловно осудить направление, принятое реформой 1839 г. Направление это крайне предосудительно для династических интересов Османского царства. Нет сомнения в том, что оно благоприятствует успехам сокрушительного начала, давно уже обнаруженного. Оно осудило бессилию самодержавную власть султанов, которая могла бы возродить царство, следуя тому пути, какой был избран высоким умом и железной волей Махмуда. Но в отношении племен восточных, как ни горестна предстоящая им перспектива новых испытаний, быть может, то направление, которому следует реформа, поведет их к лучшей будущности.

Когда дело идет о Турции и о правительственных мерах этого государства, беспристрастие налагает на нас обязанность строго отличать государственный интерес от интересов общественных. В Турции нет [248] народа в том смысле, как мы понимаем слово народ в отношении к государству. В Турции существуют племена, соприкованные в государство одной материальной силой. Посреди их племя, самое грубое, отсталое и ленивое, облечено правом владетельным. Четыре века систематического безотчетного насилия и кровавых оргий противу веры и народности побежденных племен не успели придать владетельному племени другого преимущества, кроме навыка внушать страх и освящения в глазах внешнего мира того права, которое было добыто саблей. Правительство пребыло исключительно турецким или, вернее сказать, мусульманским; а покоренные племена, сохранившие веру своих отцов, пребыли в состоянии рабства.

Наступил девятнадцатый век. Народный элемент, пробужденный в семье христианских государств народными войнами и отголоском идей, восторжествовавших во Франции, стал всюду обнаруживать новые силы и новые требования, а порой восставал из гроба. При усилении торговых и политических связей Запада с Востоком и после вековой борьбы России с Турцией понятие о правах человеческих и народных стало проникать среди страдальческих племен османского Востока. Племена эти встрепенулись. Правительство, не постигая смысла наступившей эпохи и проявившегося нового элемента, продолжало в первую четверть нашего века по-прежнему свирепствовать в борьбе с непреоборимой силой народностей. Но вслед за истреблением янычар Махмуд, уже испытанный в борьбе с собственным племенем, с греками и с сербами, стал лучше понимать значение эпохи и приданное внутренними и внешними обстоятельствами новое направление судьбам Османской империи. Он деспотически стал готовить коренную реформу, о которой мы уже говорили, единственную способную спасти царство и династию обновлением политического здания Востока на христианском начале.

Со смертью Махмуда разрушились задуманные им планы. Гюльханейский заговор министров опутал в свои сети слабого его преемника, и с провозглашением веротерпимости открылась новая эра преследования противу христиан и противу народностей — преследования иезуитского. С той поры более чем когда-либо разлучился в Турции правительственный интерес от общественного и, сделавшись исключительной принадлежностью владетельного племени и касты, обусловился антагонизмом, который по необходимости существует между господином и рабом. Подвластным племенам осталась надежда внутреннего развития, вопреки враждебным умыслам власти. При такой обстановке противодействующих элементов кто вправе порицать подвластные племена греков и албанцев, сербов и болгар, валахов и молдаван, армян и халдеев, курдов и бедуинов, друзов и ансариев, когда хором радуются они всякому бедствию Османского царства и владетельного племени? В Европейской Турции давно уже подвластные племена под влиянием внешних деятелей и благодаря собственной энергии и опыту в бунте ознакомились с понятием о правах человеческих, так безотчетно попранных на Востоке. Они сохранили воспоминание о прежней своей самостоятельности и надежду на будущее. Но в Сирии, как и в Малой Азии и в Египте, подвластные племена, в особенности христианские, в период двенадцативекового рабства свыклись с мыслью, что жизнь, и честь, и имущество раба предоставлены произволу властелина, что правосудие не входит в обязанность лица, облеченного властью; что османское племя по преимуществам породы владеет краем и племенами края; что паша, муселим или деребей и вся правительственная или феодальная [249] челядь созданы собственно для того, чтобы грабить и губить точно так, как саранча порождается из земли, чтобы опустошать жатвы.

В таком-то настроении застал сирийские племена Ибрахим в 1832 г. Под его управлением всякое правосудное распоряжение с подвластными возбуждало в народе еще более удивления, чем радости. Новая идея о правах человеческих стала проникать в народные понятия. Турки были изгнаны из Сирии в чалмах и в туфлях. Чрез восемь лет возвратились они в фесках, в узких куртках, в лакированных сапогах и в сопровождении союзников-гяуров. Все-таки сирийские племена узнавали в них коренные навыки своих властелинов. Мы видели уже, как отличалась турецкая десантная бригада, умышленно наряженная Мухаммедом Али в поход против бунтовавших горцев. Но теперь, по водворении султанских властей, туземцы стали подслушивать смелое вмешательство агентов великих держав в дела правительственные и административные; они поняли, что паши, вопреки собственному чувству и вследствие навязчивого надзора консулов, проповедовали веротерпимость и силились выказать себя правосудными к подвластным.

Затем были обнародованы фирманы, которыми султан по настоянию посольств красноречиво пояснял своим пашам, что жизнь, честь и имущество подданного, без различия вероисповедания, обеспечены законом.. Все это произвело в массах глубокое впечатление. С одной стороны, зародыш понятия о человеческих правах стал развиваться, с другой — мысль о всемогуществе Порты и ее агентов и вообще челяди турецкой стала ослабевать. Когда турецкий чиновник, или конюх, или чубухчи из свиты пашей обижал встречного христианина, обиженный мог жаловаться самому паше или прибегать под защиту консула и искать удовлетворение. В старину подобная смелость отплачивалась жизнью. Вот почему говорим мы, что новые распоряжения Порты при пособии местных обстоятельств имели спасительное влияние на судьбы племен, благоприятствуя развитию понятия о правах человеческих, сего краеугольного камня всякого гражданского успеха. Мы говорим о правах человеческих, не о правах гражданских, слишком недоступных до сей поры очерствелым в рабстве и в уничижении племенам Востока.

Заметим при этом, что обхождение английских офицеров с турками как во всю кампанию, так в особенности по прекращении военных действий много содействовало к убеждению сирийских племен в упадке могущества турецкого. В союзном лагере в Джунии палатка коммодора Непира занимала центральную позицию на возвышенности, и над нею развивался английский флаг. Гораздо ниже виднелись по обеим сторонам флаги турецкий и австрийский. Туземцы вспомнили, что лет за десять пред тем, когда Англия учредила свое консульство в Бейруте, городская чернь под предлогом, что тень флага, на котором изображен крест, падала на ближнюю мечеть и сгоняла ангелов, почивающих на куполе, заставила консула спустить свой флаг и искать квартиры вдалеке от мусульманского квартала и от мечети. Османский сераскир состоял теперь под начальством коммодора и сносил всякие обиды. Капитаны и поручики английского отряда давали приказания пашам, не щадя нисколько турецкой спеси, одной из деятельнейших пружин могущества турецкого.

Французские агенты, со своей стороны, озлобленные на турок за их союз с англичанами, стали обходиться с ними презрительно и искать предлогов к ссорам, а Порта строго приказывала пашам избегать всего, что могло бы подать повод к жалобам со стороны Франции. [250]

Отношения русского консульства к местным властям были более дружелюбные. Но христиане, подданные султана, прибегали под покровительство русского флага толпами, и паши сносили контроль, вынужденный их нерадением и крайне предосудительный для вверенной им власти. Изданные от сераскира предписания по всем округам с угрозой строгого взыскания за обиды, наносимые христианам и их церквам, были разосланы к местным начальствам чрез русское консульство, и в них упоминалось во всеуслышание о жалобах консульства. Тупоумный паша с той целью делал это, чтобы пред своими единоверцами оправдать самого себя в противодействии их изуверству. Он упускал из виду, что тем самым узаконялось вступничество агента христианской державы, на которую подданные султана привыкали уповать. Предписания паши были испещрены цитатами из Корана в пользу веротерпимости. Известно, что в Коране заключается решительно все, альфа и омега политики и юриспруденции. [...]

Стоит только с доброй волей приняться за толкование, как это делают стамбульские книжники и фарисеи, когда правительство искренне и строго прикажет. Так бывало при Махмуде. Министерство не смело тогда юридическими кознями противодействовать воле султана при помощи улемов и хитрить пред посольствами, ссылаясь на коренные законы ислама. Но при Абдул Меджиде министры и улемы доказывают невозможность отменить смертный приговор над муртадом, христианином, уличенным ложными свидетельствами, будто он обратился в мухаммеданство, и отрекающимся от Мухаммеда, равно и невозможность принять свидетельство христианина в деле, свидетельствуемом мусульманином. Однако в Коране нет и намека на то или на другое из этих чудовищных постановлений. Угроза войны со стороны христианских держав заставила Порту смягчить закон о муртадах; но другой закон, которого влияние несравненно пагубнее для христиан и для государственного благоустройства, пребывает доселе во всей силе. Так-то при самом вступлении турецких властей в завоеванный край их оплошность и неспособность, с одной стороны, а с другой — неизбежные последствия союза с европейскими державами, влияние Гюльханейского манифеста и изуверство мусульманского народонаселения Сирии послужили по воле провидения к добру, благоприятствуя развитию новых идей, новых чувств в народных массах. Направление это повело к кровавым кризисам, о которых нам остается говорить, и подвергло христиан сирийских горьким испытаниям. Возобновление подобных кризисов в непродолжительном времени не подлежит сомнению. Тем не менее племенам сирийским открывается теперь новая перспектива, а владычество турецкое, служащее препоной гражданственности, начинает уже колебаться и в этой страдальческой стороне, подобно тому как колеблется оно в европейских областях империи. [251]

Глава 20

Исторический эпизод о подвигах Кючук Али-оглу в Паясе и о сыновьях его Дада-беке и Мистик-беке.

Изучая политические судьбы сирийских племен, мы преимущественно обращали внимание на события ливанские. В сих-то событиях и в предприятиях Дахир эль-Омара мы следили народный элемент в различных его проявлениях и периодах. Ливанские горцы во всех отношениях имеют право занимать первый план этой исторической картины; за ними виднеются разнохарактерные племена других сирийских гор и равнин с бесцветными преданиями, с бледной будущностью, а в глубине картины, в песчаной ее перспективе, кочуют бедуины и в наши дни, как и в века ветхозаветные.

Мы присовокупим сюда исторический эпизод, который послужит живейшим выражением степени правительственного влияния и быта народного в северо-западном углу Сирии, там, где преобладает уже не арабский элемент, но туркменский, по соседству Тавра.

Между множеством свежих преданий, которыми преизобилуют все местности Сирии, мы выберем рассказ о подвигах Кючук Али-оглу в сирийских Фермопилах, в древнем Иссусе, ознаменованном одной из тех трех побед, которыми македонский герой решил судьбы Востока в триумфальном своем походе от Фракии до Инда и до крайних пределов известного мира. Это классическое место именуется теперь Паяс 198. Тавр, выступая из Малой Азии, вперяется отвесно в самое море, обнимая цепью суровых, снегом увенчанных скал тот просторный залив, которому дано имя от городка Искендеруна, древней Александрии, основанной великим Искендером (Александром) в Сирии взамен разрушенного им Тира. Под влиянием злокачественных эндемических лихорадок, спутниц всякого разрушения, давно уже одичали эти берега, народонаселение постоянно в них убывает. Путь стиснут между скалами и морем, так что местами легко может быть он прорезан валом. Десять удалых стрелков могут остановить здесь целую армию. Между тем путь этот представляет вернейшее и кратчайшее сообщение между Анатолией и Сирией, а в случае его пресечения путнику предстоит огибать Тавр чрез восточные его отрасли и совершать более десяти переходов по самым трудным горным тропинкам. Городок Паяс расположен во внутренней стороне Искендерунского залива, там, где проход представляет наиболее удобств к защите. [252]

Халиль-бей, пожалованный в паши Селимом III и известный под, именем Кючук Али-оглу, провел молодость в средних годах [XVIII] века при своем отце Али в качестве простого разбойника-туркмена в горах над Паясом. В ту пору город этот производил еще некоторую торговлю с Египтом и доставлял туда около 200 вьюков шелку своего урожая. Молодой Халиль беспокоил город смелыми наездами, промышлял разбоем в окрестностях и разорял сады и плантации. Хозяева стали откупаться подарками; обычай вошел в закон; разбойник облагал город и обывателей известной повинностью, которая вносилась от одних натурой, от других — деньгами. Успех усилил средства удальца. Когда шайка его умножилась до пятидесяти человек, он замыслил овладеть самым городом. Изменой погубил он одного за другим всех тех из горожан, кто отличался умом, богатством или влиянием. Оставался один только из приматов мусульман, оберегаемый верными слугами, которого не удавалось умертвить обыкновенными средствами. Халиль заключил с ним союз; дал ему в замужество свою дочь, внушил ему доверие и чрез два месяца зазвал его на пир в свои горы и собственноручно заколол. Вдова осталась беременна. Когда она родила, Халиль посоветовал своим сыновьям удушить ребенка в пеленках. «Мне, — говорил он, — не стало духа задавить в утробе моей дочери крокодиленка, в котором может со временем восстать мститель».

Так-то Кючук Али-оглу сделался владельцем Паяса и той горы, в которой дотоле рыскал для разбоя. Владельцем значило в тогдашнем управлении Турецкой империи [быть] полномочным, безотчетным господином земли и народа, чести, жизни и имущества всякого, кто был под его рукой. Владельцы эти составляли могущественный класс деребеев, которых права, первоначально дарованные султанами для сохранения горных проходов, обратились со временем, при последовательном расслаблении правительственной центральной власти, в самое необузданное тиранство, основанное на сабле, на удальстве и на недоступной местности, где обыкновенно деребей ставил свое гнездо. Насилиям их над подвластным народом другой меры не было, как разве терпения промышленного класса [крестьян и ремесленников], чтобы он не разбежался тайком; в таком случае иссякал источник дохода. Впрочем, так как вся империя томилась тем же недугом и паши были не лучше деребеев, если даже и сами они не достигали своего звания из разряда деребеев, то народ терпел и чах тем безнадежнее, что с переменой местности и тирана улучшение его участи, было еще слишком сомнительно.

Около полувека Кючук Али-оглу неистовствовал здесь, вселяя трепет в народонаселение и в караваны, которым предстоял путь из Анатолии в Сирию и которые составляли главнейшую статью его доходов. Порта то гневалась на него и требовала его головы у соседних пашей, будто голова деребея была в их руках, то объявляла ему свою милость и жаловала бунчуками, узаконяя именем султана те бесчинства, которых унять не могла. И в самом деле, обоюдные выгоды как Порты, так и деребея требовали доброго между ними согласия. Не имея средства его наказать, Порта не иначе могла ему вредить, как воспрещением всем караванам следовать по взморью в Сирию чрез Паяс. Этим она разоряла деребея, лишая его главной доходной статьи — сбора с караванов. Но зато, когда наступала пора шествия богомольцев в Мекку и когда чиновникам Порты и хаджиям (поклонникам) со [253] всей империи приходилось огибать Тавр, ропот распространялся повсюду. На этом основании и деребей просил помилования и Порта охотно признавала его своим усердным вассалом.

Войско его никогда не превышало числа 200 бродяг и головорезов, но он умел ими щеголять и распространять в народе молву о несметных ополчениях, состоящих в его службе. Для этого он приучил своих сорванцов парадировать вдоль дорог и промеж ущелий и кустарников взад и вперед, точно как это делается с войсками на сцене промеж декораций, в виду проезжавших караванов, которые, не понимая обмана, насчитывали сотни небольших отрядов. На вершинах скал, прилежащих к Паясу, построил он из глины и соломы фантастические стены и ряд фальшивых башен и бойниц. Все это, будучи опрятно выбелено наподобие турецких укреплений, пугало проезжих издалека, будто ряд неприступных крепостей. Порой все смывалось проливным дождем, но и самая непрочность декораций входила в расчеты деребея. По основным понятиям всякой дисциплины праздность ведет к бунту, следственно, предстояла необходимость не давать отдыха ни телохранителям, ни обывателям, а заставлять и тех и других работать то в перестройках фантастических крепостей, то в починках после дождей и бурь.

К возвеличению страха и славы имени своего Кючук Али-оглу соблюдал еще другое правило: каждый раз при проезде больших караванов, особенно хаджиев, следовавших в Мекку под предводительством сурра эмини, надлежало выставить вдоль дороги несколько человек, повешенных или посаженных на кол. Стамбульского вельможу деребей уверял в том, что единственно из усердия в наполнении своих обязанностей блюстителя безопасности дорог он наказывал разбойников. Толпа правоверных поклонников, привыкшая искони, как все народы восточные, видеть в неистовстве атрибут могущества и власти, смиренно покорялась взысканиям по произвольной таксе страшного деребея с человека, со скота и с вьюка за проезд чрез ущелья, так исправно им оберегаемые; а, с другой стороны, в случае подготовленного им самим разбоя и насильственного побора сверх положенной платы, новые жертвы на виселицах служили окончательным удовлетворением всем жалобам.

Случилось, уверяют, однажды, что в тюрьме деребея не стало готовых жертв на обычное зрелище казни к проезду каравана. В такую пору всяк из обывателей, кому неудовольствие деребея грозило выбором его, тщательно укрывался. Уже наступал самый день прибытия поклонников, а деребей унывал в недоумении, боясь омрачить славу, заслуженную многолетними казнями и уронить эффект Паясской дороги на воображение поклонников по недостатку классической ее декорации. «Придется,— говорил он своим приближенным, — повесить одного или двух из моих башибузуков (наездников), примером сказать, хоть тех, что ограбили без спросу проезжих купцов на прошлой неделе». «Виноваты-то они вдвойне, — отвечали ему советники, — что и без спросу ограбили, и в казну-то вашей светлости внесли самую безделицу, да беда в том, что они поделились с товарищами, а потому казнь их породит ропот в молодцах». Кючук Али-оглу призадумался. «Делать нечего, — сказал он, наконец, со вздохом, — как ни больно сердцу моему огорчать старого менялу, христианина Якуба, да уж, видно, кысмет ему, на роду написано поплатиться за других. Правда, бедняк уж столько лет верно мне служит, да и я зато много его [254] миловал, а разве в самую крайность пришлось мне шарить в его сундуках; а вот уже месяца два лежит он в лихорадке, да так исхудал, что ему уже жизнь не жизнь, а мучение; умереть же все равно на подушке ли или на свежем воздухе». В тот же день больной меняла был повешен ко страху проезжих.

Сам сурра эмини, первостепенный вельможа, которому вверяются султанские дары в Каабу, должен был каждый раз огромными подарками покупать свободный проезд, а в случае подарки не были по вкусу деребею, они возвращались с почтительной просьбой одарить чем-либо побогаче в награду за усердие и за баранов, представляемых от имени хозяина округа почетному гостю.

Когда Кючук Али-оглу был пожалован в паши, приемы его остались те же, и даже в домашнем быту он не изменил простоте отцовских нравов туркменского пастуха. Костюма турецкого паши он не принял по той причине, что во всех базарах стамбульских не отыскался кавук 199 по мере огромной его головы. Гарема он не заводил, довольствуясь двумя законными женами, которые вместо того, чтобы оставаться за решеткой взаперти под стражей евнухов, отправляли всю домашнюю службу по обычаю туркменского племени. Пил он без меры по ночам, но поутру всегда вставал с солнцем, чтобы строить и перестраивать свои декорации или надзирать за сельскими работами. Любил он хвалиться умеренностью и аккуратностью и ставил себя в образец всем деребеям. И в самом деле, он не позволял своей сволочи разбойничать вне пределов округа и ссориться с соседями, а приказывал довольствоваться тем, что милосердный аллах посылал им в Паяс. Зато внутри округа все допускалось.

В 1789 г. английское судно, сдавши груз в Искендерунском рейде, поплыло оттуда к месту, именуемому столбами пророка Ионы под Паясом, чтобы налиться водой. Тотчас по повелению Халиль-паши Кючук Али-оглу капитан Фоульс, им [судном] командовавший, и весь экипаж были схвачены и посажены в башню. Деребей требовал выкупа под предлогом законных взысканий за право коснуться его владений и тем настойчивее требовал выкупа, что ни товаров, ни денег не было найдено на судне. Несчастный капитан, который не мог в мирное время, на берегах дружественной державы, под поручительством трактатов ожидать такого приема, будто на заблудшем островке индийских архипелагов, был так напуган видом, речами и приемами Халиль-паши, что, подозревая, вероятно, его в людоедстве, бросился с высоты башни. Из людей его экипажа одни последовали его примеру, другие померли в заточении. Спасся один малолетний мальчик, над ним сжалился изверг и послал его в подарок голландскому консулу в Халебе Массею, с которым он с давних лет вел дружбу.

Спустя два года французское судно с богатым грузом из Марселя в Халеб, по ошибке шкипера, который искал Искендерунского рейда, пристало в самый Паяс. Шкипер съехал на берег со своими бумагами, чтобы явиться в консульство. Его повели прямо к деребею, который смекнул делом, радушно принял гостей, а меж тем как он их угощал кофеем и шербетами, люди его свозили груз во дворец. Затем судно было затоплено, но шкиперу зла не сделали на основании законов восточного гостеприимства, ибо сам он с доверенностью явился к паше. Ему позволил деребей со всем экипажем следовать в Халеб к [255] французскому консулу и даже дал им провизию на дорогу. Груз состоял из тюков сукна и бархата, из часов и галантерейных изделий, сбываемых на Востоке. Он ценился в несколько миллионов. Все халебские европейцы терпели значительные убытки.

Голландский консул Массей, о котором мы уже упоминали, употребил свое ходатайство у деребея в надежде выручить, по уважению старой дружбы, хоть часть захваченных товаров. Он получил от Халиль-паши ответное письмо следующего содержания: «Благороднейший друг наш, достопочтеннейший в христианском народе! Мы получили драгоценный цвет красноречия Вашего, и содержание оного преисполнило душу нашу сладчайшей радостью при известии о вожделенном здравии Вашем. Что же касается до просьбы Вашей о возвращении каких-то тюков с корабля, занесенного морем к нашему берегу, то Вы хорошо ведаете, что по искренности взаимных между нами чувств все блага мира сего и самая даже жизнь — дело второстепенное. Клянусь тебе аллахом, что для тебя готов я пожертвовать даже достойным моим сыном Дада-беком, но убедительнейше тебя прошу — не требуй от меня невозможного. Сам посуди: я в разладе с моим султаном (да сохранит аллах его жизнь до окончания века); меня, видно, оклеветали в Стамбуле, отовсюду угрожают великие напасти, а в таких трудных обстоятельствах очевидно милосердие божье, которое нарочно присылает мне корабль с грузом; а ведь отроду не слыхано, чтобы к моему берегу заходили суда с грузом. Не грешно ли человеку отвергать дары божественного промысла? Я знаю, что франки станут требовать удовлетворения и возмездия у блистательной Порты. Того-то я и желаю, авось посчастливится мне при этой оказии исходатайствовать себе прощение. А впрочем, располагай мной без, всяких ограничений, и да сохранит тебя милосердный аллах».

После подобного отзыва купцы потеряли всякую надежду выручить добром свою собственность; они обратились с жалобами в Константинополь. Порта снарядила экспедицию из нескольких военных судов, чтобы в этот раз наказать деребея за все его проказы. Когда, флотилия показалась пред Паясом, Халиль удалился в свои горы, а турки стали стрелять по пустым домам и грабить жителей. Прошло недели две, три; не стало провизии; бунтовщик усердно вызвался снабдить суда всем нужным, богато одарил турецких командиров часами и всякими вещицами с французского груза, поручил им доставить от него подарки и несколько мешков с золотом капудан-паше и, взял с них слово, что сам капудан-паша исходатайствует ему милость у султана. И действительно, он был при этом случае пожалован третьим бунчуком и милостивым фирманом, в котором бесполезно повторялось приказание возвратить захваченные товары. Подобные экспедиции неоднократно наряжались и прежде, и после сего, и морем, и сухим путем, чтобы унять Халиля, а результаты всегда были те же.

В 1800 г. голландский консул Массей возвращался из Константинополя в Халеб, снабженный султанским фирманом. В ту пору деребей был опять в разладе с Портой, но Массей, по старой дружбе, не убоялся заглянуть в его вертеп в Паяс. Прежде чем он успел представиться своему приятелю, с которым не один раз он обменивался подарками по восточному обычаю, его схватили и посадили в башню. Пленник думал сперва, что его не узнали, что все это ошибка, недоразумение, но вскоре предстал к нему сын деребея Дада-бек и, обливаясь слезами, от имени своего отца объявил, что рок его испытует, [256] что именно в такую пору, когда казна была истощена, вводит в его владения лучшего его друга и поневоле заставляет продержать его в заключении до взноса выкупа, соразмерного высокому званию их обоих.

По всем этим уважениям выкуп не мог быть определен менее 25 тыс. пиастров, что составит по тогдашней цене турецких монет более 20 тыс. руб. серебром. Впрочем, он ему советовал не унывать, возложить упование свое на бога и с твердостью переносить испытания, неразлучные с политическим поприщем. «Я сам, — говорил деребей своему пленнику чрез сына (он избегал личного свидания с ним), — я сам просидел однажды девять месяцев в тюрьме у Абд эр-Рахман-паши беленского, но бог помиловал затем и возвеличил меня». Как ни упрашивал Массей, чтобы по крайней мере сбавили цену выкупа, его душевный приятель деребей на все его просьбы отвечал, что это будет несовместно с его консульским чином, что он по долгу дружбы обязан остерегать его честь и поэтому не мог сбавить ни одного пиастра.

Пленник продал свое имущество в Халебе и внес треть выкупа. Между тем каждый раз, когда под окнами башни терзали или вешали кого-нибудь, паша посылал ему сказать, что это были такие же, как и он, пленники, оказавшиеся несостоятельными для взноса положенного выкупа. Наконец, сжалившись над ним, он сдал его проезжавшему каравану, с которого были насильно взысканы остальные две трети выкупа, с тем чтобы купцы рассчитались с ним в Халебе.

Несколько лет спустя (1808 г.) разбойник этот умер в великой славе и в звании везира 200, завещавши хищный свой нрав и свое могущество сыну Дада-беку. Голландский консул, вспомнивши, что молодой бек оказывал к нему большое сочувствие в эпоху его плена, обратился к нему с просьбой о возвращении денег 25 тыс. пиастров, так беспощадно с него взысканных. Дада-бек отвечал, что это невозможно по двум причинам: во-первых, возвращать взятое его отцом значило бы признать несправедливость его поступка: аллах ему судья, но сыну не подобает осуждать умершего родителя. Во-вторых, если все те, кои могут иметь притязания к покойнику, станут требовать вознаграждения, то всей Паясской горы, будь она из золота, не достанет на удовлетворение всех.

Дада-бек наследовал хищный нрав и удальство своего отца, но не наследовал искусство его вести дела с Портой, с соседними племенами и с другими ему подобными вассалами. Халиль около полувека разбойничал, грабил народ и оскорблял правительство в качестве деребея и паши, а умер окруженный всякими почестями. Поприще сына его Дада-бека длилось не более восьми лет и заключилось позорной смертью.

Не довольствуясь грабежами на большой дороге, он пускался и в морские разбои, завел у себя вооруженные галеры и предпринимал экспедиции в Искендерунский рейд, откуда захватывал суда, и даже в Мерсин, пристань торгового города Тарсуса. Всего более повредил он себе тем, что не последовал мудрому правилу отца: довольствоваться чем бог послал в свой округ и не касаться соседей. В 1811 г. племена Таврийских округов под начальством юзкатского паши Эмина Чапан-оглу, по повелению Порты, в числе 12 тыс. или 15 тыс. сделали на него нападение, но были отражены. Затем пять лет спустя [257] Мустафа-паша Аданский, сын беленского деребея Абд эр-Рахмана, по наследственной вражде к Дада-беку вызвался у Порты его наказать. Он успел в своем предприятии, потому что все окрестные племена охотно к нему присоединились, негодуя на деребея. Бунтовщик был разбит и предстал пленником в Адану. Мустафа, после оскорблений и ругательств всякого рода, отправил голову его в Стамбул, а тело сжег. Скажем несколько слов об этом Мустафа-паше, который совершил одно из самых блистательных поприщ в Османской империи и играл некоторую роль в войне с Россией (1828—1829 гг.). По происхождению своему и по роду жизни его отца Абд эр-Рахмана, Мустафа был достойным сверстником Дада-бека, его семейство славилось такими же бесчинствами в Белене, как и семейство Кючук Али-оглу в Паясе. По смерти отца Мустафа убил старшего своего брата Мулла-бека, чтобы завладеть округом, но третий брат привлек народонаселение к себе, а братоубийца бежал в Константинополь с казной. Там он сторговал Аданский пашалык, чтобы по соседству пугать младшего брата, в чем и успел. В награду за покорение Белена и Паяса и за наказание деребеев был ему пожалован Эрзурумский пашалык. Затем он переведен в Халеб и принял участие в описанном в главе 5 этой книги походе против Абдаллах-паши аккского по повелению Махмуда. Затем он постоянно переходил из одного пашалыка в другой, то в Анатолии, то в Румелии, пока, наконец, подвергся гневу Махмуда по жалобе нашего посольства за его проказы в эпоху Адрианопольского мира и был сослан в заточение в Бурсу.

По смерти Дада-бека в 1817 г. оставался десятилетний его брат Мистик-бек, который спасся от мщения Мустафы бегством к его недругу и соседу марашскому паше Календеру. Затем по удалении Мустафы из Аданы он возвратился в Паяс и завладел округом, будто законным наследием по отце и брате. Несколько лет бесспорно владел он под руководством своего дяди Зейтун-оглу, а в 1827 г. был атакован каким-то бродягой Хаджи Али-беком, который захватил Адану и ущелья Колек-Богаза безо всяких фирманов и не пропускал в Сирию пашей, наряжаемых туда из Константинополя. Как только завелась ссора между Хаджи Али-беком и Мистик-беком, вышел на ту же сцену еще другой бродяга, туркмен по имени Кал-aгa, завладел Тарсусом и, пользуясь отсутствием аданского владельца, занятого войной в Паясе, подступил к Адане. При известии о том Хаджи Али-бек поспешно заключил мир с Мистик-беком и возвратился в свои владения. Он напал на Кал-агу врасплох ночью под Аданой, когда он и вся его шайка лежали замертво после вечерних попоек, и тут же отрубил его голову, которую отправил в Константинополь при иламе, свидетельстве духовного суда, что он-то бунтовался против султанской власти, а сам Хаджи Али был усердным слугой султана.

В ту пору Ибрахим осаждал Акку. Порта помышляла лишь о том, чтобы очистить дорогу своему войску в Сирию; а так как Хаджи Али держал в своих руках Колек-Богаз, то Порта охотно согласилась с ним в том, что он действительно был усердным и верным вассалом. Вскоре затем сердари-экрем Хусейн-паша выступил в поход с 50-тысячным корпусом противу Ибрахима, занятого осадой Акки. Хаджи Али-бек, полагаясь на ласковые речи Порты, впустил султанскую армию в свои ущелья и доставил ей вьючный скот для похода в Сирию. Хусейн-паша обласкал таврийского деребея, одарил его шубами и сбруями, а когда ущелья были пройдены, призвал его к себе и после [258] прощальных приветствий показал ему фирман, которым предписывалось отправить его под стражей в Стамбул. Там принят он был ласково. Порта не хотела среди самого кризиса сирийских дел внушать недоверие другим подобным ему удальцам и их шайкам. Вскоре затем он скоропостижно умер, выпивши чашку кофею у военного министра.

Мистик-бек укрылся от Хусейна; когда же несколько месяцев спустя остатки непобедимой армии, разбитой в Белене, кое-как пробирались чрез Паяс, Мистик присоединился к египтянам и наживился турецкой добычей. Ибрахим подтвердил его сперва в паясском владении и на общем основании правительственного устройства всей Сирии назначил ему жалованье взамен произвольных поборов с народа и с проезжих. Молодому беку эти египетские преобразования были не по вкусу, он напроказил по-старому и бежал вторично в Мараш, провозглашая свою преданность султану. Ибрахим, нуждаясь в его влиянии для обуздания тридцати других беков, которые буйствовали по окрестным горам, ласково пригласил опять к себе, отпустил старые грехи и уже сквозь пальцы смотрел на новые.

Когда же египетские отряды в 1840 г. очистили Таврийские округа, отступая к. главной квартире, Мистик-бек не упустил случая поживиться египетской добычей, вошел в милость к туркам и украшен орденом Нишан-ифтихара. С того времени Мистик-бек то в большой милости у аданских пашей, которым подлежит его округ, то в разладе с ними. В 1843 г. была даже наряжена на него экспедиция из бродяг, кое-как набранных в самом пашалыке. Он покинул Паяс и вступил в службу халебского паши.

Округ его, равно как и другие окрестные местности, томится по сие время в хаотической борьбе старинного своего феодального устройства с попытками централизации. Борьба эта должна продлиться, пока переведутся мало-помалу люди и семейства подобные тем, которые здесь нами обозначены. И в самом деле, переводятся они, если не по влиянию реформы, то в силу какого-то физического закона о возрастах каждого племени. Очевидно, по крайней мере, что племя турецкое, породившее в цветущий период своего бытия столько гениальных людей и в последовавший период столько гениальных извергов, теперь истощается. В нынешнем поколении личности измельчали, характеры выровнялись, физиономии стерлись, чиновники заменили деребеев. Правда, народ терпит от чиновников порой столько же, хотя в ином виде, сколько в старину терпел от деребеев, и вздыхает о деребеях. Однако ж народ неправ, по близорукости, свойственной массам в делах, касающихся внутреннего их развития. [259]

Глава 21

Состояние края при новом устройстве власти. — Ливанский князь эмир Бешир эль-Касем. — Козни ливанского дворянства и стремления народные. — Замыслы католического духовенства, происки протестантских миссионеров и коварство пашей.— Сейм на Ливане. — Дерзновенная просьба. — Милостыни из Европы. — Бредни горцев. — Протестантское епископство в Иерусалиме.— Появление французского адмирала. — Причины ливанских междоусобий.

Кровопролития, последовавшие за введением султанского управления в Сирии, продлили, усилили и оправдали вмешательство европейских кабинетов во внутренние дела Османской империи. Преобладающие в Европе ложные и пристрастные мнения об этих событиях, об их направлении и последствиях вменяют нам в обязанность изложить самые факты.

Новый ливанский князь представлял собой разительный контраст со своим предшественником. Среди всех членов Шихабова семейства эмир Бешир эль-Касем отличался мирными наклонностями, патриархальным нравом и добрым сердцем. Он пользовался народной любовью и всеобщим уважением в эпоху своего избрания в правители ливанские 201. Но в том нет никакого сомнения, что если бы в союзном лагере в Джунии знали поосновательнее внутренние дела Ливана и степень влияния лиц и семейств, то повременили бы низложением старого князя или, по крайней мере, выбор в преемники ему пал бы на его сына эмира Эмина.

Новый ливанский князь был человек почтенный и добродетельный, даже храбрый, несмотря на преклонные свои лета, но не был одарен ни одним из качеств, подобающих народоправителю — ни проницательностью ума, ни гибкостью нрава, ни опытом в управлении, ни навыком козней, сопряженных с ним во всех азиатских странах, ни сладкой речью, ни щедрой рукой, ни наружным величием. Он не был одарен ни одним из этих преимуществ, которые более чем где-либо ценятся между арабскими племенами и на которых всего более основывалось влияние его предшественника. Он был усердным христианином, предшественник его исповедовал также христианство; но мы имели уже случай заметить, что тот умел до конца скрывать от мухаммедан свое обращение, соблюдать пост рамадана и клялся своим предком Мухаммедом. Новый князь презрительно отверг эту уловку и стал открыто исповедовать свою веру. Тем навлек он на себя тайное [260] негодование правительства, которому отступничество Шихабов, именитых потомков пророка и в то же время наследственных правителей сильнейших горских племен Сирии, казалось и религиозным осквернением и политическим уроном.

С другой стороны, все племя друзов давно уже негодовало на возраставшие притязания маронитов со времени обращения в их религию владетельного мухаммеданского семейства и эмиров Абу Лама, занимавших первое место в аристократии племени друзов. Влияние старого эмира Бешира, грозное имя Ибрахима, а всего более отсутствие предводителей, ибо князь ливанский успел заблаговременно отделаться казнью и ссылкой от своих могучих вассалов, содержали их дотоле в страхе и в повиновении. Новый князь не умел их приласкать. В палестинской экспедиции, заметивши первые признаки строптивого духа в друзах, бывших в горском ополчении, он оскорбил шейхов бранными речами и присовокупил угрозу: иншалла, с помощью божьей когда-нибудь отрублю ваши буйные головы!

Между тем шейхи-друзы, скитавшиеся дотоле в изгнании или принужденные служить под знаменами Ибрахима, стали один за другим возвращаться в свои горы. Братья Джумблаты, сыновья знаменитого шейха Бешира, снабженные султанским фирманом о возвращении им отцовских имений и уделов, конфискованных эмиром по убиении их отца, братья Арсланы, спасшиеся бегством по убиении их матери, братья Абу Накиды и Амады, — все эти представители феодальных преданий Ливана, жертвы беспощадных и корыстных преследований эмира Бешира в разные эпохи пятидесятилетнего его управления, жертвы постоянной его мысли об уничижении ливанской аристократии, все они возвратились теперь и домогались своих наследственных прав и уделов. С восторгом были они приняты вассалами своего племени, которые во весь период египетского владычества, под бичом рекрутства и налогов, вздыхали о своих предводителях и приписывали отсутствию их бедствия и уничижение своего племени. Христианское народонаселение этих самых округов, составлявших наследственные уделы друзов, было в большинстве, но искони состояло у них в подчиненности. Последний период правления эмира Бешира, его благосклонность к христианам и уничижение аристократии и всего племени друзов, а всего более участие единоверных им христиан в кампании 1840 г. под знаменами султана и христианских государей, — все это внушало новую бодрость христианскому народонаселению. Оно с негодованием отвергало феодальные притязания своих прежних властелинов.

Таково было состояние южных отраслей [отрогов] Ливана. В северных округах, где преобладает католический элемент и влияние духовенства, умы были также в брожении. Когда остыл первый восторг освобождения от египтян, когда турецкие отряды ознаменовали свое вступление в Сирию и свой переход из Тараблюса в Бейрут вдоль ливанского берега всякими бесчинствами, когда горцы, участвовавшие в экспедиции противу Ибрахима, вблизи усмотрели турецких пашей, то вместо верноподданнических чувств и признательности к султану, освободившему Сирию от ненавистных египтян, стало обнаруживаться в народе одно лишь чувство неудовольствия.

Земледельческое племя маронитов, чуждое всяких воинственных дарований, стало приписывать своей храбрости поражение Ибрахима, домогалось льгот и возмездий за свои заслуги и суетливо наряжалось в оружие, розданное союзниками или захваченное у беглых египтян. [261] Многочисленные приверженцы сверженного эмира стали повсюду и всеми средствами раздувать народные страсти. Духовенство католическое, напуганное влиянием, приобретенным англичанами на Ливане, и приписывая им замыслы прозелитические, присовокупило свое беспокойство, свой ропот ко всем элементам грозы, которая накоплялась на политическом горизонте Ливана.

О существовании маронитского народа и духовенства Порта в первый раз узнала по поводу экспедиции 1840 г. Это покажется странным тому только, кто незнаком с обычной системой турок относительно подвластных народов. В знак внимания к маронитскому племени султан пожаловал патриарху алмазный знак, наравне с духовными главами других подвластных народов, и предоставил ему право иметь своего поверенного (капы-кеая) у Порты для ходатайства по его делам. Такими ласками правительство не только не привязало к себе маронитского духовенства, но даже внушило ему более смелости к проискам и притязание на сугубое участие в делах по управлению горцев. В синоде маронитском стали рассуждать о том: не грешно ли католическому народу принимать оружие из рук еретиков и не подобало ли испросить на это индульгенции из Рима? 202

Эти благочестивые опасения были преимущественно внушены католикам происками американских миссионеров, которые уже лет за пятнадцать пред тем водворились в Бейруте 203 и вместо того, чтобы проповедовать христианство неверным, как то подобает миссионерам, сеяли только раздоры в христианских церквах, чтобы ослабить их влияние, и между тем завлекали в свои училища христианское юношество. На Востоке, где народность обозначается преимущественно религией, американцев всегда смешивают с англичанами. Миссионеры воспользовались этим, чтобы стяжать себе новый вес в глазах народа по поводу принятого Англией участия в делах Сирии. По отплытии английского флота одна рота десантного войска оставалась в Бейруте и при ней около тридцати офицеров, которые объезжали Сирию по всем направлениям для подробнейшего изучения края. Многие из них вместо того, чтобы ограничиться съемкой карт и планов, стали [262] вмешиваться во все дела по управлению и тем докучать туркам. Другие из ревности к своей религии и в надежде подорвать политическое влияние Франции, основанное на преданности единоверных ей маронитов, стали вместе с американскими миссионерами объезжать горы и поддерживать прозелитические усилия этих господ.

Французские агенты в свою очередь, внимательно следя за этими проделками, раздували фанатизм в народе и духовенстве католическом. Патриарх маронитский повелел несколько публичных auto-da-fe, сожжением если не самих еретиков, то по крайней мере книг духовного содержания, изданных на арабском языке миссионерами в Бейруте. Благочестивое его негодование усилилось тем более, что подведомые ему монахи, обокравшие церковную казну или другим чем провинившиеся, находили пристанище и покровительство у миссионеров.

В начале 1841 г. не стало хлеба на Ливане 204. Жители селений, казненных Ибрахимом во время военных действий, умирали от голода и от суровости зимы. Обильные пособия были розданы французским консульством через духовенство и доставлены безденежно грузы хлеба. По мере того как Франция привлекала к себе вновь народное сочувствие, утраченное ее пристрастием к Мухаммеду Али, маронитское народонаселение издавало вопль на турок и на англичан. Ждали с часу на час появления французского флота для освобождения ливанских племен, хотя над этими племенами другое иго не тяготело, кроме ига собственных его страстей, под влиянием которых каждая партия домогалась своих выгод: шейхи — восстановления феодальных прав, столь ненавистных христианам южных округов; приверженцы эмира Бешира — его возвращения, а маронитское духовенство — основания в горах Ливанских правления теократического на развалинах всех светских властей.

Среди такого треволнения внутренних и внешних влияний мог ли устоять и укрепиться новый князь, при ограниченности своих способностей и средств, при явном недоброжелательстве к нему султанских властей?..

Наместником Порты был в это время Селим-паша, награжденный титулом сераскира сирийского за успех экспедиции, в которой он командовал султанской бригадой. Возвеличенный, осыпанный милостями своего правительства и даже удостоенный благосклонного внимания союзных государей, Селим-паша поверил сам в свои дарования, приписал себе победу над Ибрахимом на высотах Бекфеи, где он состоял под опекой англичан и генерала Иохмуса, и обвинял в измене ливанского князя за то, что его милиция не поспела тогда занять ущелья с тылу Ибрахима и тем удвоить торжество победителя пленом египетского полководца. Бездарный и безграмотный, злой и тупоумный паша направил тайное гонение и все обычные происки турецкой политики против несчастного ливанского князя и ускорил тем роковой кризис 1841 г.

Весной воспоследовало повеление Порты, чтобы подать с ливанских племен была постановлена не на общем основании финансовой системы, обнародованной незадолго пред тем во всей империи, но [263] постоянной суммой на основании древнего обычая, как того желали горцы. В сравнений с тем, что платили эти племена при египетском правлении, притязания Порты были весьма умеренны, она требовала с Ливана 4 тыс. мешков (около 110 тыс. руб. серебром) ежегодной подати. Она предоставляла князю две трети этой суммы на расходы по управлению и довольствовалась остальной третью в казенный доход. Для совещания по этому делу были созваны депутаты со всех округов в селение Айн-Ануб, в 15 верстах от Бейрута 205. Анархические элементы, которые мутили горы со времени изгнания египтян, сошлись и сняли личину в этом сейме. Епископ маронитский Тобий, уполномоченный от своего патриарха и подкрепляемый сочувствием французских агентов, предлагал не только отказать в уплате податей, но сверх того требовать от правительства наград и возмездий за услуги, оказанные горцами в войне с Ибрахимом, и за все понесенные убытки. Наконец, требовал он уничтожения всех таможенных пошлин нового тарифа и предлагал, в случае несогласия Порты на все это, просить посредничества католических держав — Франции и Австрии.

Эти речи действительно выражали в ту эпоху чувство массы католического народонаселения Ливана. Православные горцы и друзы тогда же отделились от маронитов. Первые под влиянием умного греческого духовенства легко постигли тайные пружины и цель этих опасных проделок. Вторые поджигали своих легковерных соперников, сулили им тайное свое содействие, усердно раздували бурю, среди которой надеялись они сами достигнуть цели своей — восстановления феодальных прав; однако не хотели навлечь на себя негодование правительства.

Марониты представили со своей стороны всеподданническую просьбу, в которой, излагая свои притязания, присовокупляли, что подати вносятся от народа в казну ради покровительства, оказываемого народу от властей; они же не только не нуждались ни в каком покровительстве, но даже были сами в состоянии защищать и охранять других...

Подобные доводы внушены горцам теми самыми доброжелателями из европейцев, которые потом наполняли журналы проклятиями на турок за то, что они допустили бедствия и кровопролития, которыми племя маронитов искупило вскоре затем свои шалости. Вина горцев не оправдывает ни в каком случае преступного равнодушия султанских властей к их бедствиям. Она лишь поясняет внутреннее расположение представителей Порты.

Князь ливанский, который по праву председательствовал в этом анархическом сейме, вместо того чтобы обуздать его направление, успел только выставить на зрелище народу и правительству свое ничтожество. Шейхи-друзы предлагали ему свое вероломное содействие, но с тем, чтобы он подчинился опеке одного из Джумблатов, подобно тому как предшественник его состоял некогда под опекой шейха Бешира Джумблата. Маронитская аристократия его не уважала и не повиновалась ему, стремясь к восстановлению своего старинного анархического влияния, унятого эмиром Беширом. Близкие его родственники, верные классическим преданиям Шихабов, были злейшими его врагами. Владетельный князь, отовсюду опутанный кознями явными или потаенными, пытался привлечь к себе массы народные. [264] Основываясь на предписаниях Порты о равенстве всех подданных пред законом и о раскладке податей сообразно со средствами каждого, он сулил народу всякие льготы, был ласковым, снисходительным, откровенно стремился к избавлению племен ливанских от феодального ига шейхов и эмиров. Но духовенство и влияние Франции двигали народными страстями. Эмир, любимый и уважаемый всеми в эпоху своего избрания, вскоре сделался посмешищем своего народа, который приписывал его ласки и обещания одному лишь бессилию.

По поводу экспедиции 1840 г., в которой участвовал австрийский эрцгерцог, и по поводу преувеличенных рассказов о бедствиях, претерпенных ливанскими племенами, Австрия открыла подписки в пользу своих ливанских единоверцев. С другой стороны, Франция для восстановления политического своего влияния, потрясенного в Сирии событиями 1840 г., посылала также обильные пособия. Духовенство маронитское делало из этих сумм употребление, сообразное со своими видами, а народ более и более баловался, объясняя по-своему участие европейских держав в его судьбе. Он [народ] читал в арабском переводе самые нелепые статьи, которыми шумели в это время французские оппозиционные журналы, и ждал нового крестового похода католической Европы. Поселяне ливанские толковали в своих сходбищах о какой-то стороне во Франкистане, именуемой Швейцарией, стороне гористой подобно Ливану, не платящей никому податей. Слабоумный патриарх маронитский, делаясь игралищем обступавших его влияний, допускал распространение слуха о сношениях его с католическими державами и о том, что по его просьбе не замедлит показаться французский флот для подкрепления притязаний его племени. Случилось, что к исходу лета французская эскадра, которая крейсировала в Средиземном море под флагом контр-адмирала Ласюса, показалась на Бейрутском рейде. Здесь встретилась она с английскими кораблями, которые не переставали посещать сирийские берега. Марониты, наблюдая со своих высот, ждали с часу на час, что французы сгонят англичан, противу которых после восторгов прошедшего года более и более росла народная ненависть под влиянием фанатической проповеди римского духовенства.

Созревали между тем и замыслы друзов. Оружие и снаряды, розданные союзниками или доставшиеся от египетских отрядов, продавались за бесценок. Друзы с избытком ими запаслись. По примеру своих соперников стали и они домогаться внешней подпоры. В это время Англия и Пруссия основывали в Иерусалиме протестантский храм, и учреждалось там новое епископство англиканское, которого главной целью было обращение евреев в христианство. В глазах ливанских племен этим подтверждались прозелитические замыслы Англии. Сметливые друзы, домогаясь сочувствия английских агентов, стали обнаруживать особенное расположение к протестантским миссионерам и приглашать их к проповедованию своей веры в горах, а в то же время младший брат Джумблатов торжественно садился на английский фрегат, почетные лица, принадлежащие библейским обществам, приглашали его на воспитание в Лондон. Таким образом, ко всем внутренним элементам раздоров между двумя первенствующими племенами на Ливане присоединялся и внешний элемент, основанный на постоянном соперничестве двух западных держав.

Присутствие флотов служило только к тому, чтобы более и более воспламенять страсти в горцах. Среди безначалия, при [265] безнаказанности всех преступлений много крови было пролито в частных мщениях и в семейных спорах. В августе случилась схватка между обывателями — друзом и маронитом — по соседству Дейр эль-Камара за куропатку, застреленную в чужом огороде. Осталось на месте убитых и раненых более шестидесяти человек с обеих сторон. Правительство на все смотрело сквозь пальцы, и все поминутно ждали общего взрыва. Французский адмирал, который один между всеми своими соотечественниками в Сирии не принял участия в сплетнях ливанских, с грустью отплыл, сознаваясь в там, что появление его флага послужило лишь к вящему раздражению страстей.

Таковы были обстоятельства, подавшие повод к междоусобной войне 1841 г. Она показалась Европе войной религиозной. Религиозная вражда между двумя племенами была не поводом к войне, но ее последствием. На Востоке и преимущественно в Сирии, в этой заветной стороне всех верований, всех сект, религия составляет первенствующий элемент гражданского быта и по этому самому ее влияние отзывается и в частной, и в общественной жизни, и в политических судьбах, и в чувствах каждого племени. Но на Ливане при вековых обуреваниях его племен то под знаменами иемениев и кайсиев, то под влиянием партий езбекиев и джумблатов, то в борении владетельных князей противу феодальных притязаний вассалов земледельческие племена, населявшие эти горы и искавшие в них вольного приюта от фанатизма мусульман, никогда не обнаруживали чувств взаимных ненавистей религиозных. Нигде на всем Востоке разные христианские исповедания и мухаммеданские секты не наслаждались такой терпимостью и внутренним миром.

В этом отношении обращение владетельного семейства Шихабов в христианство честолюбивые замыслы католического духовенства и происки протестантских миссионеров составляют роковую эпоху на Ливане. С этого времени борьба древних партий недолговечных и борьба политических направлений, легко обуздываемых первым даровитым правителем, заменились здесь злобной борьбой религиозного чувства, порождающего политические страсти и обретающего в них новую пищу своему фанатизму.


Комментарии

192. Страбон, кн. V, § 86.

193. Страбон, кн. XVI, § 39.

194. Франсис Чесней (1789 — 1812) — английский генерал. В 1829 г. совершил путешествие по Турции, Египту и Сирии. В 1836 г. руководил английской экспедицией, изучавшей условия судоходства по Евфрату, в 50-х годах снова ездил в Сирию во главе экспедиции, исследовавшей долины Евфрата в целях проведения железной дороги. Чесней издал труды о поездках в Сирию и Ирак: «Expedition for the survey of the rivers Euphrates and Tigris», London,1850; «Narrative of the Euphrates expedition 1835 — 37», London, 1854 и др. Базили ошибается в датах поездок Чеснея по Ираку. — Прим. ред.

195. Этот способ речного плавания, о котором упоминает еще Ксенофонт, сохраняется и поныне на Тигре и даже у нас в границах Персии, на Араксе.

196. В ту пору, находясь в Дамаске, объяснялся я с Неджибом в этом смысле, требуя укрощения правоверной черни, которая грозила сжечь церкви в самом Дамаске. Теория Ибрахима о веротерпимости произвела на его ум большое впечатление. Посреди нашего разговора привели к паше христианина, которого побили до полусмерти мусульмане за то, что он показался на базаре в белой чалме, тогда как они хотели возобновить старинное воспрещение ярких цветов христианам. Несчастная жертва фанатизма успела снять преступную чалму и окутать израненную голову черным платком. Когда паша осведомился о причине его несчастья, то в присутствии всего своего двора он велел ему тотчас снять черный платок и надеть белую чалму, а виновных наказал. Один из них в фанатическом исступлении стал тут кричать, что он не узнает своего паши, наместника султанского, в покровителе гяуров. Неджиб приказал отвести его в дом сумасшедших, содержать там в цепях, а по излечении от восторгов дать ему 300 плетей по пятам. Затем паша, по моему требованию, посадил в кандалы, старост двух селений, где мусульманская чернь сожгла церкви, и содержал их в тюрьме, пока виновники не возобновили церквей своим трудом и на своем иждивении. Эти примеры произвели самое спасительное действие в Дамаске, избавили христиан от обид, усилили правительственную власть и даже способствовали к успешному сбору податей. Неджиб не имел опытности, но имел тонкий ум.

197. Рекрутские наборы начались в Сирии в 1851 г.

198. Вероятно, испорченное турецкое слово «беяз» — белый, от близ возвышающихся снежных вершин Тавра, которого последние отрасли замыкают Сирию с этой стороны.

199. Шапка, обвязанная чалмой, которую носили в старину турецкие паши.

200. Титул этот присвоен всем трехбунчужным пашам, которые теперь именуются мюширами.

201. Эмир Бешир эль-Касем был утвержден правителем Ливана 3 сентября 1840 г. — Прим. peд.

202. В донесении от 18 марта 1841 г. В.П. Титову Базили сообщал: «Маронитский патриарх, с которым виделся консул Франции в 12 часах езды от Бейрута, заставил объявить приказ о возвращении английских ружей под угрозой отлучения. Никто, впрочем, не думал возвращать оружие» (АВПР, ф. «Посольство в Константинополе», д. 718, л. 65). Базили объясняет требование патриарха французскими происками, направленными на ослабление английского влияния (оружие раздавали английские офицеры). Надо полагать, что маронитский патриарх руководствовался и другими соображениями: опасностью широкого антифеодального восстания. Напомним, что маронитская церковь была крупным феодальным землевладельцем. Патриарх обратился с посланием к населению, призывая его покориться своим господам: «Да будет каждый идти путем любви и повиновения, согласно требованиям религии... да будет каждый подчиняться султану и тем, кто поставлен над ними» (Танус эш-Шидийак, Китаб ахвар аль-айан фи Джебель Любнан, стр. 617). — Прим. ред.

203. Американские миссионеры прибыли в Палестину в 1819 г., а в 1821 г. утвердились в Бейруте. Деятельностью миссионеров руководил Американский совет иностранных миссий. Эта организация тратила большие средства на подготовку кадров миссионеров, в миссиях было хорошо поставлено преподавание восточных языков; к середине XIX в. совет имел более 30 типографий, печатавших литературу на разных языках; в 1842 г. в помощь миссионерской деятельности было создано Американское ориенталистическое общество. В 1822 г. протестантская миссия создала на о. Мальта арабскую типографию для печатания религиозно-пропагандистской литературы; в 1834 г. эта типография была переведена в Бейрут. К 1840 г. протестантская американская миссия имела свои отделения, кроме Бейрута, в Сайде, Хомсе, Тараблюсе, Дейр эль-Камаре, Абайе. — Прим. ред.

204. В первой половине XIX в. сельское хозяйство Ливана специализировалось на производстве шелка-сырца и виноградарстве. Зерновые, возделываемые в стране, удовлетворяли потребление ливанского населения только в течение трех-четырех месяцев в году. Хлеб обычно ввозился в Ливан из внутренней Сирии и Египта. Военные действия 1840 —1841 гг. затруднили подвоз хлеба. — Прим. ред.

205. Совещания в Айн-Анубе происходили летом 1841 г. — Прим. ред.

Текст воспроизведен по изданию: Сирия под турецким правительством в историческом и политическом отношении. М. Изд-во восточной литературы. 1962

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.