Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГОЛОВИНА В. Н.

ЗАПИСКИ

(1766-1817)

(Продолжение. См. “Исторический Вестник”, т. LXXV, стр. 39.)

III.

Праздник в Таврическом дворце. — Смерть Потемкина и заключение мира с Турцией. — Назначение графа Головина гофмаршалом при дворе великого князя Александра Павловича. — Приезд в Россию принцессы Баденской Луизы, не весты великого князя. — Ее характеристика. — Польская депутация. — Пребывание двора в Царском Селе. — Характеристика императрицы. Екатерины.

Я приехала в Петербург в январе, прямо к моей матери, которая была счастлива, что могла обнять меня. Мой дядя и моя свекровь (Графиня Анастасия Степановна Головина, урожденная Лопухина, вдова тайного советника графа Николая Александровича Головина.) встретили меня очень нежно; моя дочь была совершенно здорова, и я была несказанно рада.

Через несколько дней я отправилась ко двору. Государыня и великая княгиня встретили меня с большой добротой; я по-прежнему сохранила право входа на эрмитажные собрания; одним словом я снова повела свой обычный образ жизни. Княгиня Долгорукая вернулась в Петербург в феврале, князь Потемкин в марте.

Крепость Измаил была взята приступом (11 декабря 1790 г.); кампания была кончена. Князь устраивал для двора и народа празднества, одно роскошнее другого, но ни одно из них не было так оригинально и изящно, как бал, данный им в Таврическом дворце. Бал [401] был устроен в огромной молдавской зале, которая была окружена двумя рядами колонн. Два портика разделяли залу на две части; между двумя портиками устроен зимний сад, великолепно освещенный скрытыми фонариками. Цветов и деревьев было изобилие. Зала освещалась главным образом из плафона в ротонде, в середине помещен был вензель императрицы из стразов. Этот вензель, освещенный скрытым фонарем, горел ослепительным светом... Бал открылся кадрилью, по крайней мере, в 50 пар; эта кадриль была составлена из самых выдающихся лиц. Присутствие государыни немало способствовало очарованию этого праздника (праздник дан был 28-го апреля 1791 г.).

Пребывание князя Потемкина в столице продолжалось только два месяца. Он позволил моему мужу оставаться в Петербург до возобновления военных действий; надеялись, что дело окончится миром. Накануне его отъезда я вместе с ним ужинала у его племянницы, г-жи Потемкиной, теперь княгини Юсуповой (Княгиня Татьяна Васильевна Юсупова, урожденная Энгельгардт, любимая племянница Потемкина, в первом браке была за его родственником, Михаилом Сергеевичем Потемкиным.). Он простился со мной самым трогательным образом, повторяя мне тысячу раз, что он никогда не забудет меня, и убедительно просил помнить о нем. Затем он просил меня немного пожалеть о нем, так как он уезжал умирать: у него было самое ясное предчувствие о смерти. Действительно, он заболел в Яссах и умер, спустя несколько дней, в степи, куда он приказал перенести себя (Потемкин умер 5 октября 1791 г. в степи, на дороге из Ясс в Николаев, куда он ехал, чувствуя приближение смерти.).

Мой муж в то время находился в армии уже больше месяца. Для переговоров о мире послали князя Безбородко (Граф Александр Андреевич Безбородко, р. 1747 г., ум. 1799 г. Княжеское достоинство Безбородко получил лишь в царствование Павла.). Ни один офицер не имел права уехать из армии, но я все-таки решилась написать князю просьбу дать моему мужу отпуск, который он и получил. Вскоре после этого был заключен мир (25-го декабря 1792 г. в Яссах). Но, недолго спустя, началась война с Польшей. Мой муж должен был отправляться в армию, а я следовать за ним. Моя мать и свекровь были очень огорчены этой новой предстоявшей разлукой, которая и меня немало смущала, как вдруг однажды вечером приходит ко мне граф Морков (Граф Аркадий Иванович Морков, конфидент Зубова.) и сообщает, что государыня занята составлением двора для своего внука, великого князя Александра, и что мой муж будет назначен гофмаршалом. Эта новость вызвала [402] всеобщую радость в нашей семье тем более, что государыня отзывалась о моем муже самым лестным образом. Был апрель месяц. 21-го, праздновался день рождения императрицы, а также назначение должностных лиц при дворе великого князя Александра. Я ждала этого дня с большим нетерпением, наконец, он настал. Друг моего мужа, Растопчин (Федор Васильевич Растопчин, бывший в то время камергером при дворе великого князя Павла Петровича, род. 1763 г., ум. 1826 года. Растопчин был любимцем Павла и графское достоинство получил в его царствование.), зашел к нам перед отправлением ко двору, чтобы сказать мне, что он непременно первый уведомит меня об этой новости. У него был горбатый жокей англичанин; он приказал ему ждать верхом около дворца у назначен наго окна, и как только Растопчин махнет из окна платком, чтобы он тотчас во всю прыть поскакал к нам со следующей запиской:

Quand le polit, bossu

Sera apercu,

Qu'on entende un cri general:

Vive monsieur le marechal.

Вскоре заговорили о женитьбе великого князя Александра на принцессе Луизе Баденской (Принцесса Луиза, впоследствии императрица Елизавета, род. 1779 г.). Императрица отправила графиню Шувалову (Екатерина Петровна, урожденная графиня Салтыкова (род. 1743 г., ум. 1816 г.). была в это время уже вдовою после мужа своего, действ. тайного сов., графа Андрея Петровича Шувалова, известного писателя (ум. 1789 г.), в статс-дамы пожалована была в 1792 г.) и г. Сгрекалова (Степан Федорович Стрекалом (род. 1728 г., ум. 1805 г.), статс-секретарь Екатерины II, тайн, сов., сенатор.) к двору маркграфа Баденского просить наследных принца и принцессу, чтобы их дочь, принцесса Луиза, совершила путешествие в Россию.

31-го октября 1792 года, принцесса Луиза приехала в Россию в сопровождении своей сестры, принцессы Фредерики, будущей шведской королевы. Принцессе Луизе было 13 с половиной лет, ее сестра была годом моложе ее. Их приезд произвел большую сенсацию. Дамы, имеющие вход во дворец и в Эрмитаж, были им представлены особо. Я не находилась в их числе; я только что оправилась от серьезной болезни, после потери второй дочери, которая жила всего пять месяцев, и увидела принцесс двумя неделями позже, чем остальные дамы. Я имела честь представиться им в Шепелевском дворце, где им были отведены апартаменты; дворец этот находился рядом с Эрмитажем (на том месте, где находится Новый Эрмитаж.). Мне бросилась в глаза прелесть и грация принцессы Луизы; такое впечатление произвела она и на всех, которые ее видели до меня. [403]

Я к ней особенно привязалась; ее молодость и мягкость внушали мне живое участие к ней и род страха, от которого я не могла отделаться: я знала графиню Шувалову, которая была моей родственницей, и ее безнравственность, а также склонный к интригам характер, заставляли меня опасаться за будущее. Назначая меня к особе принцессы, императрица, казалось, желала дать мне право выражать ей искреннюю свою привязанность, которая не могла иметь официального характера.

Я передам здесь все, что принцесса Луиза, теперь императрица Елизавета, сообщила мне сама о своем приезде в Петербург.

“Мы приехали с сестрой Фредерикой”, рассказывала она, “между восемью и девятью часами вечера. В Стрельне, последней станции перед Петербургом, нас встретил г. Салтыков (Александр Николаевич, впоследствии (по отцу) князь, родился 1775 г., ум. 1837 г.), камергер, которого государыня назначила дежурить при нас и прислала его нам навстречу, чтобы поздравить нас с приездом. Графиня Шувалова и г. Стрекалов сели к нам в экипаж. Все эти приготовления для момента, самого интересного в моей жизни, всю важность которого я уже чувствовала, возбудили во мне большое волнение, и когда, при везде в городские ворота, мои спутники воскликнули: “вот мы в Петербурга”, то, пользуясь темнотой, я быстро взяла руку сестры, и, по мере приближения, мы все больше и больше сжимали свои руки: этим немым языком мы выражали чувства, волновавшие нашу душу.

“Мы остановились в Шепелевском дворце. Я вбежала по ступенькам большой прекрасно освещенной лестницы. У графини Шуваловой и г. Стрекалова ноги были слабы, и потому они остались далеко позади. Г. Салтыков был со мной, но он остался в передней; я пробегала все комнаты, не останавливаясь, наконец, я вошла в спальню, убранную мебелью малинового цвета. Войдя, я увидела двух дам с господином; быстрее молнии у меня промелькнуло соображение: “я в Петербурге у императрицы; конечно, это она меня встречает, это наверно она”, и я подошла поцеловать руку той, которая более другой была похожа на портрет государыни, составившийся в моем воображении; по самому распространенному портрету, который я видела несколько лет спустя, я наверно не узнала бы ее так скоро. Она была с князем Зубовым (в то время он был просто г. Платон Зубов (Платон Александрович Зубов (род. 1767 г., ум. 1822 г.), любимец Екатерины и ее генерал-адъютант, княжеское достоинство получил от германского императора Франца II в 1796 г.), и с графиней Браницкой (Графиня Александра Васильевна, одна из четырех любимых племянниц всемогущего Потемкина. В 1781 году вступила в брак с генералом-аншефом Ксаверием Браницким и тогда же пожалована была статс-дамой, а в 1824 г. — обер-гофлейстериной, род. 1751 г., ум. 1838 г.), племянницей князя [404] Потемкина. Императрица сказала мне, что она была чрезвычайно рада со мною познакомиться. Я ей передала выражения почтительной преданности от моей матери. В это время явились моя сестра и графиня Шувалова. После непродолжительного разговора она удалилась, и я вся отдалась волшебному впечатлению, охватившему меня при виде всего, окружавшего меня. Ничто не производило на меня такого впечатления, как двор Екатерины, когда я увидела его в первый раз.

“На третий день после нашего приезда, весь день был посвящен уборке наших волос по моде двора и примерке русского платья: мы должны были быть представлены великому князю-отцу и великой княгине. Я в первый в жизни была в фижмах и с напудренной прической.

“Вечером, в 6 или 7 часов, нас повели к великому князю-отцу, который принял нас очень хорошо; великая княгиня осыпала меня ласками, говорила со мной о моей матери, о всей моей семье, говорила, как мне должно было быть тяжело расставаться с ними. Этим обращением она вполне покорила мое сердце, и не моя вина, если эта моя привязанность к великой княгине не обратилась навсегда в любовь дочери к уважаемой матери. Нас усадили, великий князь послал за молодыми великими князьями и великими княжнами. Я, как сейчас, вижу, как они входят. Я следила за великим князем Александром со вниманием настолько, насколько это позволяло приличие. Он был очень красив, но не так, однако, как мне его описывали. Он не подходил ко мне и смотрел на меня довольно неприязненно. После посещения их высочеств, мы пошли к императрице, сидевшей уже за партией бостона в бриллиантовой комнате. Нас усадили за круглый стол с графиней Шуваловой, с дежурными фрейлинами и камер-юнкерами. Молодые великие князья пришли вскоре за нами; великий князь Александр до конца вечера не сказал мне ни слова, не подошел ко мне ни разу, даже избегал меня, но понемногу он сделался по отношению ко мне обходительнее. Маленькие собрания в Эрмитаже в очень тесном кружке, вечера, проводимые вместе у круглого стола в бриллиантовой комнате, где мы играли в секретари или рассматривали эстампы, все это привело понемногу к сближению. Однажды, вечером, приблизительно через 6 недель спустя после моего приезда (за круглым столом в бриллиантовой комнате, где мы рисовали вместе с остальным обществом), великий князь потихоньку от других передал мне письмо, в виде объяснения, которое он только что написал; он писал, что, по приказанию родителей, он мне сообщает о том, что он меня любит, и спрашивал, могу ли я отвечать на его чувства, и может ли он надеяться, [405] что я буду счастлива, выйдя за него замуж. Я тоже на клочке бумажки ответила ему в утвердительном смысле, прибавив, что я исполню желание моих родителей, приславших меня сюда. С этого момента на нас уже смотрели, как на жениха и невесту, и мне дали учителя русского языка и Закона Божья”.

На другой день после представления принцессы великому князю-отцу, императрица принимала в торжественной аудиенции польских депутатов: графа Браницкого, Ржевусского, Потоцкого, вожаков партии, желавшей установления наследственности польской короны. Они просили государыню взять Польшу под свое покровительство. Это была первая публичная церемония, на которой присутствовала принцесса Луиза. Императрица сидела на троне, в зале, называемой тронной. Публика наполняла залу, и народ толпился у входа в кавалергардской зале. Граф Браницкий говорил речь на польском языке, вице-канцлер отвечал ему по-русски, стоя на ступенях трона. Когда церемония кончилась, государыня удалилась в свои апартаменты. Принцесса Луиза следовала за нею, но в то время, как она обходила трон, она задела ногой за нить и золотую бахрому бархатного ковра, разложенного вокруг трона. Она пошатнулась и, наверное бы упала, если б г. Платон Зубов ее не поддержал. Это смутило и привело в отчаяние принцессу тем более, что она в первый раз появлялась в публике. Нашлись странные люди, которые объясняли это маленькое приключение, как дурное предзнаменование. У них не явилось мысли одной августейшей особы, напомнившей, что подобному случаю Цезарь нашел счастливое объяснение: высаживаясь на берегу Африки для преследования остатков республиканской армии, он упал в то время, как вступал на африканскую землю: “Африка, я овладеваю тобой”, воскликнул он, истолковав таким образом в свою пользу то, что другие могли бы объяснить в дурную сторону.

Я приближаюсь к самому интересному периоду моей жизни: новое и величественное зрелище открывалось перед моими глазами; блестящий и величественный двор, великая государыня, которая меня, видимо, приближала к той, которая внушала мне привязанность, перенесшую всякие испытания. Чем больше я имела честь видеть принцессу Луизу, тем более охватывало меня чувство беспредельной привязанности к ней. Несмотря на ее молодость, мое к ней участие не ускользнуло от ее внимания; я с радостью это заметила. В начале мая, двор переехал в Царское Село. На другой день, после приезда, ее величество приказала моему мужу, чтобы я также переехала в Царское Село на все лето. Это приказание привело меня в восторг; я тотчас выехала, чтоб быть там до вечернего собрания, которое устраивала у себя императрица. Переодевшись, я сейчас же отправилась во дворец, чтобы представиться [406] государыне. Она вышла в 6 часов, обошлась со мной с большой добротой и сказала: “я очень довольна, что вы теперь наша; будьте с сегодняшнего дня madame la grosse marechalle (прозвание это дали мне потому, что муж мой был немного толст. Примечание гр. В. Н. Головиной.), чтобы иметь более внушительный вид”. Я постараюсь дать некоторое понятие о лицах, которым императрица разрешила жить в Царском Селе и допускала в свой домашний кружок, но, прежде чем набросать их портреты, я желала бы нарисовать образ этой государыни, которая в продолжение тридцати слишком лет составляла счастье всей России.

Потомство судит и будет судить Екатерину Вторую со всеми ее страстями, свойственными человечеству. Новая философия, под влияние которой она, к сожалению, подпала и которая в сущности являлась причиной (le principe) всех ее недостатков, густой завесой покрывала все ее прекрасные, высокие качества. Но я думаю, что справедливость требует обратиться к заре ее жизни, прежде чем осуждать ее и затемнять ее славу и свойства невыразимой ее доброты.

Императрица Екатерина воспитывалась при дворе своего отца, принца Ангальтского, невежественной и плохо воспитанной гувернанткой, которая едва могла научить ее читать. Родители не внушили ей прочных основ нравственности и не дали ей надлежащего воспитания. В Россию ее привезли 17 лет; она была красива, исполнена грации, ума, с душой и гением, желанием нравиться и обогатить себя знаниями. Ее выдают за принца Голштинского, тогда бывшего уже великим князем, назначенным наследовать императрице Елисавете, его тетке. Он был некрасив собой, слабого характера, маленького роста, худой, развратный пьяница. Двор Елисаветы представлял картину испорченности, которой сама императрица подавала пример. Миних (сын знаменитого фельдмаршала, Иоганн Эрнст, бывший впоследствии президента коммерц-коллегии, писатель, автор “Записок”, р. 1707 г., ум. 1788 г.), умный человек, был первый, разгадавший Екатерину: он предложил ей заняться своим образованием. Это предложение было ею принято с радостью. На первый раз он дал ей для чтения “Словарь” Бейля, сочинение опасное и соблазнительное, особенно для нее, так как она никогда не имела никакого понятия о Божественной истине, уничтожающей ложь (все эти подробности я слышала от дяди, графа Шувалова, которому государыня сама рассказывала. Примечание графини В. Н. Головиной.). Екатерина прочитала этот труд три раза сряду в продолжение нескольких месяцев; он возбудил ее воображение и впоследствии побудил ее вступить в сношения со всеми современными софистами. Таково было настроение ума этой принцессы, когда она стала супругой императора, все честолюбие которого [407] ограничивалось желанием стать капралом в армии Фридриха Великого. В управлении государством заметна была слабость; Екатерина страдала; ее великие и благородные идеи, казалось, преодолевали все препятствия, возникавшие на пути к ее возвышению; все ее существо было возмущено развращенностью Петра III и презрением, которое он выражал своим подданным; всеобщее восстание было неминуемым, все желали установления регентства.

Так как императрица имела уже десятилетнего сына, впоследствии императора Павла I, то было решено отправить Петра III в Голштинию; князю Орлову и его брату, графу Алексею, пользовавшемуся в то время милостью императрицы, было поручено увезти его. В Кронштадте было приготовлено несколько кораблей; Петр должен был отправиться с батальоном, который он сам вызвал из Голштинии. Последнюю ночь перед отъездом он должен был провести в Ропше, недалеко от Ораниенбаума. Я не стану входить в подробности этого трагического события, о нем слишком много говорили, не понимая его причин, но для восстановления истины я приведу здесь достоверное свидетельство, слышанное мной от министра, графа Панина (воспитатель царевича Павла Петровича, гр. Никита Иванович Панин, один из пособников Екатерины при восшествии ее на престол (р. 1718, ум. 1783 г.).). Его свидетельство тем более неопровержимо, что всем известно, что он не был особенно привязан к императрице: как воспитатель Павла, он надеялся взять в свои руки бразды правления во время регентства женщины, но его ожидания не сбылись. Энергия, с которой Екатерина захватила власть, обманула его честолюбивые замыслы, и он всю свою жизнь не забывал ей этого. Однажды, вечером, когда мы были у него вместе с его родственниками и друзьями, он рассказывал нам множество интересных анекдотов и незаметно дошел до кончины Петра III. “Я находился в кабинете у её величества, когда князь Орлов явился доложить ей, что все кончено. Она стояла в средине комнаты, слово: кончено, поразило ее, “Он уехал?” — спросила она сначала, но, услыхав печальную новость, она упала в обморок. Охватившее ее затем волнение было так сильно, что одно время мы опасались за ее жизнь. Придя в себя после этого тяжелого состояния, она залилась горькими слезами: “моя слава потеряна!” — воскликнула она. Надежда на милость императрицы заглушала в Орловых всякое чувство, кроме одного безмерного честолюбия; они думали, что, по кончине Петра, князь Орлов заимет его место и заставит государыню короновать себя (вообщем рассказ Головиной совпадает с рассказами очевидцов о перевороте, возведщем Екатерину на престол).

Невозможно описать всех забот Екатерины о своем государстве. Она была честолюбива, но она покрыла Россию славой. [408] Ее материнская заботливость распространялась на всех, до последнего человека. Личные интересы каждого из ее подданных трогали ее сердце. Ничего не могло быть величественнее, внушительнее, снисходительнее Екатерины. Как только она показывалась, всякий страх исчезал в ее присутствии, уступая место почтительности и полной преданности. Всякий, казалось, говорил: “я вижу ее, и я счастлив. Она — моя опора, моя мать”. Садясь за карточную свою партию, она бросала взгляд вокруг, чтобы видеть, все ли заняты. Ее внимание к окружающим простиралось до того, что она сама спускала стору, когда солнце беспокоило кого-нибудь. Обыкновенно ее партия в бостон состояла из дежурного генерал-адъютанта, графа Строганова (Гр. Александра Сергеевича, см. выше.), старика камергера Черткова, которого она очень любила (Чертков, Евграф Александрович, д. т. е, один из пособников Екатерины при ее вступлении на престол, ум. 1797 г.); мой дядя, обер-камергер Шувалов, также участвовал иногда в партии, когда он присутствовал; Платон Зубов — также, Вечер этот продолжался до 9 или 9,5 часов.

Я помню, как однажды Чертков, плохой игрок, вспылил на императрицу, которая пропустила взятку. Он бросил карту на стол, это оскорбило государыню; она ничего не сказала, но перестала играть. Это произошло к концу вечера, она встала и простилась с нами. Чертков стоял пораженный. Следующий день было воскресенье; в этот день был большой обед для всех, занимавших высшие государственные должности. Великий князь Павел и великая княгиня также приезжали из Павловского дворца, в 4 верстах от Царского Села, в котором они жили. Когда они не приезжали, то обед происходил в колоннаде. Я имела честь присутствовать на этих обедах. После обедни и обычного приема, когда императрица удалялась, гофмаршал, князь Барятинский (Кн. Федор Сергеевич (p. 1742, ум. 1814), обер-гофмаршал.), называл те лица, которые должны были обедать с ней. Чертков, имевший право входа во все малые собрания, стоял в углу, вне себя от горести от вчерашней сцены. Он как будто не решался поднять глаз на того, кто должен был произнести его приговор, но каково было его удивление, когда он услышал свою фамилию! Он не шел, а бежал. Мы подходили к колоннада, ее величество сидит в конце колоннады. Она встает, берет Черткова за руку, чтобы идти к столу, но он не мои выговорить ни слова. Придя опять к тому месту, где она его взяла, она сказала ему по-русски: “как вам не стыдно думать, что я буду сердиться на вас. Разве вы забыли, что милые бранятся — только тешатся?” Никогда я не видела человека в таком состоянии [409] в каком находился этот старик; он разрыдался и повторял без конца: “ох, матушка моя, как мне говорить с тобой, как отвечать на твою доброту, все бы хотел умирать за тебя”. Это обращение на “ты” очень выразительно на русском языке и вовсе не ослабляет почтительности в разговоре.

Во время вечеров у государыни в Царском Селе, у стола императрицы стоял круглый стол, за которым сидела принцесса Луиза, уже невеста великаго князя, между своей сестрой и мной. Девица Шувалова (Вторая дочь графини Шуваловой, Екатерины Петровны, статс-дамы, и гр. Андрея Петровича, графиня Александр” Андреевна, р. 1775 г., вступила в брак с австрийским посланником, кн. Дитрихштейном, в 1797 г.), впоследствии княгиня Дитрихштейн, и племянницы графини Протасовой (Графиня Анна Степановна Протасова, любимая камер-фреплнна императрицы Екатерины (р. 1751, ум. 1801 г.). Она воспитывала живших при ней в Зимнем дворце пять сирот, дочерен брата своего, д. т. с. Петра Степановича Протасова: 1) Александру Петровну (р. 1774 г., ум. 1842 г.), в замужестве за т. с. князем Алексеем Андр. Голицыным; 2) Екатерину Петровну (р. 1775 г., ум. 1826 г.), в замужестве за, гр. Фед. Вас. Растончиным; 3) Варвару Петровну, умершую в девицах; 4) Веру Петровну Сум. 1814 г.), в замужестве, за Иларионом Вас. Васильчиковым, впоследствии князем, и 5) Анну Петровну, бывшую потом за гр. Варф. Вас. Толстым.) замыкали кружок, образовавшего около принцессы. Великие князья то приходили, то уходили. Императрица приказывала принести нам карандашей, бумаги и перьев. Мы рисовали или играли в секретаря: ее величество осведомлялась несколько раз о ходе нашей игры и очень забавлялась ею. Шувалова играла партию с г-жей Протасовой, дежурными камер-юнкерами, иногда с графиней Браницкой, приезжавшей время от времени в Царское Село.

Дворец в Царском Селе был выстроен государыней Елисаветой. Он обширен и очень красив, хотя построен в готическом стиле. Императрица Екатерина прибавила для себя отдельную пристройку в более изящном вкусе. Она находится в конце нескольких зеркальных и позолоченных зал, отделяющих ее апартаменты от помещения, где жил великий князь Павел, за ними находятся хоры, где государыня слушала обедню вместе с императорской фамилией и придворными дамами. Первый зал этого нового строения был украшен живописью; за ним следует другой, потолки и стены которого были украшены ляпис-лазурью, а пол паркетный, наполовину из красного дерева, наполовину из перламутра. Затем идет большой кабинет, за которым следует зал, отделанный китайским лаком. Налево спальня, очень маленькая, но очень красивая, и кабинет в зеркалах, отделенные друг от друга пано из очень красивого дерева. Этот маленький кабинет служит входом в колоннаду, которая видна в перспективе в дверях кабинета. На террасе, [410] от которой начинается колоннада, находится обитый зеленым сафьяном диван и стол. Здесь рано утром ее величество занималась. Вся эта пристройка, очень просто отделанная, находится возле небольшой стены, которая выдается вперед. Обойдя ее, встречают слева прекрасный цветник, усеянный самыми красивыми и благоухающими цветами. С этой стороны терраса оканчивается роскошными залами. Направо гранитная решетка идет до самого сада; она украшена бронзовыми статуями, вылитыми в античном вкусе в Императорской Академии Художеств. Колоннада представляет собою стеклянную галерею с мраморным полом, вокруг которой идет другая открытая галерея с колоннами, поддерживающими крышу, откуда открывается обширный вид во все стороны. Крыша эта возвышается над двумя садами: старым, обыкновенным садом, старые липы которого осеняют маленькие комнаты террасы, и английским садом, с прелестным озером посредине. Это прекрасное жилище, обитаемое той, которая обладала всем, чтобы нравиться и привязывать к себе, представляло нечто волшебное. У императрицы был особенный дар облагораживать все окружающее, она давала смысл всему, и самый ограниченный человек переставал быть таким возле нее. В ее обществе всякий был доволен собой, потому что она умела говорить с каждым так, чтобы не приводить его в смущение и приноравливаться к пониманию каждого.

IV.

Характеристика великого князя Александра Павловича и его невесты. — Великий князь Константин Павловича. — Приближенные к большому двору лица: графиня Шувалова, кн. Платон Зубов. гр. Строганов, И. И. Шувалов, Чертков, камер-фрейлина Протасова. — Бракосочетание великого князя Александра Павловича. — Характеристика великого князя Павла Петровича и великой княгини Марии Феодоровны. — Прием турецкого посла. — Свекровь гр. Головиной. — Переезд двора весною 1794 г. в Царское Село. — Гр. Эстергази, гр. Штакельберг, гр. Головкин. — Великая княгиня Елисавета Алексеевна.

Императрица питала самую горячую привязанность к своему внуку, великому князю Александру. Он был красив и добр, но хорошие его качества, которые тогда замечались в нем и которые могли обратиться в добродетели, никогда не развились вполне. Его воспитатель, граф Салтыков (Граф, впоследствии светлейший князь (1814 г.), Николай Иванович Салтыков (р. 1736 г.. ум. 1816 г.), фельдмаршал при Павле. По отзывам современников, H. И. Салтыков знал придворную науку и до тонкости изучил главное свое занятие — выпутываться из дворских затруднений. Умел одновременно угождать и Екатерине, и Павлу, и Александру, что для обыкновенных людей казалось решительно невозможным.), человек коварный, [411] хитрый, склонный к интригам, беспрестанно внушал ему поведение, которое естественно разрушало в нем всякую искренность в характере, заставляя его постоянно обдумывать каждое свое слово и действие. Желая примирить императрицу с ее сыном, граф Салтыков вынуждал молодого великого князя с его добрым и прекрасным сердцем к вечному притворству; иногда сердце великого князя давало о себе знать, но воспитатель тотчас заботился о том, чтобы уничтожить эти порывы. Он внушал своему воспитаннику удаляться от императрицы и бояться отца; благодаря этому, великий князь испытывал постоянную борьбу с своим сердцем. Великий князь Павел старался развить в сыне вкус к военному делу; он заставлял Александра и его брата Константина присутствовать два раза в неделю на военных упражнениях в Павловске, приучая его к мелочной и ничтожной тактике, уничтожая в нем более широкое понимание военного дела, так как понимание этого не было связано с мундиром по прусскому образцу. Но, несмотря на все эти обстоятельства, которые легко могли дурно отозваться на человеке самого твердого характера, я должна отдать справедливость моему повелителю, что всепрощение так же близко его сердцу, как далека от него тирания; его нрав — кроткий и обходительный; в его разговоре чувствуется мягкость и изящество, в его стиле много красноречия, а во всех прекрасных поступках заметна полная скромность.

Принцесса Луиза, ставшая его супругой, соединяла вместе с невыразимою прелестью и грацией во всей фигуре замечательную для четырнадцатилетней девушки выдержку и умеренность. Во всех ее действиях заметны были следы заботливости уважаемой и любимой матери. Ее тонкий ум с замечательной быстротой схватывал все, что могло служить к ее украшению, как пчела, собирающая мед в самых ядовитых растениях; ее разговор дышал всей свежестью молодости; но она не была лишена правильности понимания. Я наслаждалась, слушая ее, изучая эту душу, столь мало похожую на другие: душа эта, совмещая в себе все добродетели, открыта была для всяких опасных влияний. Ее доверие ко мне возрастало с каждым днем, но оно вполне оправдывалось чувствами, которые я питала к ней. Добрая ее слава сделалась для меня оттого еще дороже, еще ближе моему сердцу. Первое лето, которое мы провели вместе, было только преддверием дружбы, продолжавшейся несколько лет. Она мне представлялась прекрасным молодым растением, стебли которого могли бы дать, при хорошем за ним уходе, прекрасные отпрыски, но которому бури и ураганы угрожали приостановить их дальнейшее развитие. Опасности, все увеличивавшиеся вокруг нее, удвоили мои заботы о ней. Я часто вспоминала с сожалением о ее матери, единственном существе, способном докончить ее воспитание, начатое так [412] хорошо, и бывшем живым примером добродетели, который мог бы предохранить ее от иллюзий и увлечений.

Необходимо сказать несколько слов о великом князе Константине. Характера он вспыльчивого, но не гордого; душевные его движения — деспотичны, но непоследовательны; он делает дурные поступки по слабости характера, наказывая только тогда, когда чувствует себя более сильным. Беседа с ним была бы приятна, если бы можно было забыть его сердце; но и у него бывают иногда благородные побуждения: это цикута, служащая в одно и то же время ядом и целительным средством.

Графиня Шувалова, друг Вольтера и д'Аламбера (муж ее, граф Андрей Петрович, был в сношениях с ними, и сам писал прекрасные французские стихи.), пользовалась их доктринами, чтобы оправдывать свои слабости. Она была тонкая интриганка, готовая пожертвовать всем для Платона Зубова, который был в то время ее идолом. Графиня, несмотря на всю изворотливость своего ума, не умела скрыть алчности своего характера: она утопала в богатстве и жаловалась на бедность.

У Зубова был достаточно развитой ум, хорошая память и музыкальные способности. Его небрежный и томный вид носил отпечаток его беспечного и ленивого характера.

Граф Строганов был очень любезный человек и добр до слабости; он страстно любил искусства. Весь его характер был построен на энтузиазме и порывах; он поступал дурно, увлекаясь, но никогда не по собственному желанию; всегда ровным настроением духа и веселостью он оживлял наше общество. Император Павел сделал его директором Академии Художеств, Он способствовал ее улучшению. Он глубоко любил свою родину, не обладая, однако, добродетелями, способными сделать его ее опорой.

Мой дядя, обер-камергер Шувалов, был воплощенная доброта. Его прекрасная благородная фигура изобличала в нем благородную и бескорыстную душу; он жертвовал половину своих доходов в пользу бедных. Его привязанность к императрице доходила до слабости; несмотря на милости, которыми императрица его осыпала, он был всегда очень скромен. Однажды он вошел к государыне в то время, когда она играла на биллиарде с лицами, принадлежавшими к ближайшему ее кругу. Государыня, шутя, сделала ему глубокий реверанс, он ответил ей тем же; она улыбнулась, придворные захохотали. Такая неожиданная и деланная веселость со стороны ее придворных поразила государыню.

— Господа, — обратилась она к ним, — ведь мы с обер-камергером уж 40 лет, как друзья, и потому мне может быть дозволено шутить с ним. [413]

Все замолчали.

После смерти своей повелительницы мой дядя целый год скорбел о ней (И. И. Шувалов скончался чрез год по кончине императрицы Екатерины, 14 ноября 1797 г.).

Г. Чертков, прекрасный, добрый, русский человек в полном смысле этого слова, был человек благородный и здравомыслящий. Государыню он обожал, он умер через несколько месяцев после ее смерти, не будучи в силах перенести этой потери (умер 23 декабря 1797 г.).

Г-жа Протасова, безобразная и черная, как королева островов Таити, постоянно жила при дворе. Она была родственницей князя Орлова (мать Анны Степановны Протасовой была двоюродной сестрой князя и графов Орловых.) и, благодаря его благосклонности, была пристроена ко двору. Когда она достигла более чем зрелого возраста и не составила себе партии, ее величество подарила ей свой портрет и пожаловала в камер-фрейлины. Она принадлежала к интимному кружку государыни не потому, чтобы она была другом императрицы или обладала высокими качествами, а потому, что была бедна и ворчлива. В ней развито было, однако, чувство благодарности. Императрица, сжалившись над ее бедностью, пожелала поддержать ее своим покровительством: она разрешила ей вызвать к себе своих племянниц и заняться их образованием. Она иногда шутила над ее воркотней. Однажды, когда Протасова была в особенно ворчливом настроении, ее величество, заметив это, сказала ей:

— Я уверена, моя королева, — (она так называла ее в шутку), — что вы сегодня утром били свою горничную, и потому вы как будто в дурном расположении духа. Я, встав в 5 часов утра и решив дела в пользу одним и во вред другим, оставила в своем кабинете все дурные впечатления, все свои беспокойства, и прихожу сюда, моя прекрасная королева, с самым лучшим настроением духа.

Двор великого князя Александра состоял из обер-гофмаршала графа Головина, моего мужа, графа Толстого (Граф Николай Александрович Толстой (род. 1761 г., умер 1816 г.), камергер при вел. кн. Александра Павловиче, впоследствии обер-гофмаршал и действительный тайный советник.), камергера Ададурова (Камергер Алексей Ададуров, кажется, сын д. т. с. Василия Евдокимовича Ададурова (р. 1709 г., ум. 1780 г.), куратора Московского университета и бывшего наставника императрицы Екатерины.), князя Хованского (прапорщик Семеновского полка, князь Андрей.) и камер-юнкера графа Потоцкого (Граф Феликс Осипович, с 1795 г. генерал-майор, камергер при вел. кн. Александре Павловиче с 1794 — 1796 г.).

Двор проводил вечер у принцессы Луизы, которая со [414] времени своего миропомазания и помолвки получила титул великой княжны Елисаветы. Племянницы г-жи Протасовой приходили туда постоянно. Принцесса Фредерика немало способствовала оживлению общества. Она была очень умна и хитра и, несмотря на ее юный возраст, выказывала решительность характера. Увы, ее судьба, хотя и блестящая, подвергла ее многим испытаниям, и корона, возложенная на ее голову, была покрыта шипами (Она сделалась впоследствии супругой шведского короля Густава IV. В 1809 г. он свергнут с престола.). Она уехала в конце пребывания двора в Царском Селе, чтобы вернуться к своей матери. Сцена разлуки двух сестер была очень трогательна. Накануне ее отъезда, идя к великой княжне Елисавете, я встретила императрицу под сводами террасы, выходящую от принцессы Фредерики. Она возвращалась с прощального визита от нее...

На другой день, утром, когда все было готово к отъезду, двор великого князя собрался, мы прошли через сад и прелестный цветник до лужка, где стоял ее экипаж. После раздирающих душу прощаний, великая княжна вскочила в карету к сестре в то время, когда дверцы уже закрывались и, поцеловав ее еще раз, она поспешно вышла, схватила мою руку и побежала со мной до развалины в конце сада; она села под дерево, положила мне голову, предавшись горю. Когда же графиня Шувалова вместе с остальным двором подошли к нам, то великая княжна Елисавета тотчас поднялась, подавила слезы и медленно, с совершенно спокойным видом, пошла по направлению к дому, уже в такие ранние годы умея скрывать свое горе (“Je serai seule, seule, absolument seule sans avoir personne a qui mes petites pensees”, писала Елисавета Алексеевна матери в это время.). Эта сила заставляла ошибаться в ее характере всех тех, которые не хотели понять ее или считали ее холодной и бесчувственной; мне говорили об этом, но я всегда отвечала молчанием: бывают в сердце такие святые и дорогие уголки, говорить о которых значить профанировать их, и есть такие низкие и презренные мнения, что они не стоят того, чтоб их оспаривать.

Приготовления к свадьбе великого князя Александра начались тотчас по приезде двора в город; все ожидали этого момента с живым интересом. Наконец настало 29 сентября 1793 года (бракосочетание совершилось 28 сентября 1793 г. Великому князю Александру Павловичу не было еще 16 лет, а великой княгине Елисавете Алексеевне шел всего 15-й год. “C'est Psyche unie a l'Amour”, писала о них Екатерина; на самом же деле это были еще дети.). В церкви Зимнего дворца было устроено возвышение, на котором должна была совершиться брачная церемония, для того, чтобы всем было видно. Как только молодые встали на него, всеми овладело [415] чувство умиления; они были хороши, как ангелы. Обер-камергер Шувалов и князь Безбородко держали венцы. Когда обряд венчания был кончен, великий князь и великая княгиня сошли, держась за руку; великий князь стал затем на колени перед императрицей, чтобы благодарить ее, но государыня подняла его, обняла и целовала, рыдая. Такую же нежность государыня выказала и по отношению к великой княгине; затем молодые новобрачные поцеловались с великим князем-отцом и великой княгиней-матерью, которые тоже благодарили государыню. Великий князь Павел был глубоко тронут, что всех очень удивило. В то время он любил свою невестку, как настоящий отец.

Граф Растопчин, долго пользовавшийся милостью великого князя, рассказывал мне, что однажды в Гатчине, в разговоре о великой княгине Елисавете, великий князь Павел с живостью заметил: “нужно отправиться в Рим, чтобы найти вторую Елисавету”. Но все изменилось потом; некоторые несчастные обстоятельства породили явления, которые могли возбудить сомнение и придать вид правды самым ужасным клеветам. Такова судьба царственных особ: самые законные и естественные из чувств постоянно подрываются людьми низкими, ловкими, льстивыми и жаждущими только того, чтобы сохранить царскую милость на счет истинно преданных им людей.

Император Павел более других опасался быть обманутым; его характер, становившийся все более недоверчивым, был очень удобен для тех, кто желал его гибели. Его супруга, великая княгиня, хотя любила его, но своими стараниями влиять на него только больше раздражала его. Она окружила его интригами, которые льстили его самолюбию, уничтожали доброту его характера. Она думала, что, спасая несчастных, она исчерпывала все свои обязанности благотворения, и то же тщеславие, которое уже столько раз вредило ей, отравляло те дела ее благотворительности, главным источником которых должно быть доброе сердце. Она стала завидовать красоте, грации и изяществу великой княгини Елисаветы, дружбе к ней императрицы и особенно воздаваемым ей почестям. Перемену ее по отношению ко мне я могу приписать лишь особенной моей привязанности к ее невестке; ее доброта, милости ко мне, продолжавшиеся 16 лет, обратились в ненависть; она старалась погубить меня во мнении великой княгини Елисаветы, уверенная, что ничто не могло быть для меня более чувствительным (Гр. Головина не знала о планах Екатерины лишить Павла Петровича престолонаследия, а, между тем, Мария Феодоровна боялась влияния Головиной на великокняжескую чету, видя в ней агента императрицы.).

В день свадьбы был большой обед, вечером — большой бал в парадной зале великого князя Александра. Императрица, [416] великий князь Павел Петрович и великая княгиня Мария Феодоровна проводили молодых до их апартаментов. На другой день был другой бал в большой галерее у императрицы, затем следовало еще несколько празднеств.

Приезд турецкого посланника в октябре того же года представил очень красивое зрелище. Аудиенция, данная ему императрицей, была очень торжественна; начиная от дверей залы, в которой его принимали, до трона, на котором восседала императрица, стояли в 2 ряда солдаты гвардейского полка, все высокого роста, одетые в красные колеты, с одной золотой звездой, украшенной русским гербом, на груди, и другой — на спине. Они образовали из себя густую цепь; у них был черный плюмаж, серебряные каски и карабины. На государыне была надета императорская мантия и малая корона. Два церемониймейстера открывали шествие, держа в руках золотые булавы с двуглавым орлом, за ними двое церемониймейстеров вели посланника, богато одетого; более 50-ти турок несли подарки на восточных подушках.

В то время, когда двор переехал из Царского Села в Таврический дворец, в котором он всегда проводил часть весны и осени, на мою долю выпала большая радость: свекровь моя просила у императрицы позволения поблагодарить ее лично за сына; но она была слишком стара и глуха, чтобы быть принятой во время церемонии в Зимнем дворце, когда он был назначен гофмаршалом двора великого князя Александра. Ее величество охотно согласилась оказать ей эту милость и приказала мне привести ее во дворец с собой после обеда. Мы вошли в зал за несколько минут до прихода императрицы. Моя свекровь была женщиной умной и по всей справедливости пользовавшейся безупречной репутацией. Во время ссылки и несчастий, которые ее семья терпела в заключении при Елисавете Петровне, она выказала большое мужество и душевную теплоту (Графиня Анастасия Степановна Головина была дочерью вице-адмирала Степана Васильевича Лопухина (ум. 1748 г.), двоюродного брата царицы Евдокии, и жены его, известной красавицы того времени, Натальи Федоровны; урожденной Балк. В начале царствования императрицы Елисаветы родители Анастасии Степановны замешаны были в дело о заговоре против императрицы, и хотя участие их в нем не было вовсе доказано, они понесли жестокое наказание и сосланы были в Сибирь; с ними были дети их. Анастасия Степановна чрез несколько лет вызвана была в Россию и вышла замуж за графа Николая Александровича Головина, но отец ее умер в Сибири, а мать с сыном своим получила прощение лишь в царствование Петра III.). Она уже давно не была в обществе, благодаря своей глухоте. Как только она показалась в зале, раздались приветственные крики, ей целовали руки, оказывали ей всякие знаки уважения. Признаюсь совершенно искренно, что я была польщена и тронута этими выражениями уважения. Императрица встретила ее очень ласково, поцеловала ее и [417] приказала мне быть ее толмачом, потому что было бы неловко, если б государыня кричала ей на ухо. Я с благодарностью повторяла все милостивые выражения нашей государыни. Она повела нас в свои внутренние покои, чтобы показать их моей свекрови, которая воспользовалась отсутствием публики, чтоб броситься к руке ее величества, чтоб выразить ей в самых трогательных словах, как она была благодарна государыне за то, что она подумала о ее старости и об ее сыне. Государыня была чрезвычайно тронута, я также: ничто не бывает так сладостно для нашего сердца, как чувство благодарности за любовь к нам и за участие к судьбе нашей. Возвратившись в зал, моя свекровь собралась уезжать, но ее величество задержала ее на весь вечер, составила ей партию в бостон с людьми, которые ей были наиболее приятны, наслаждаясь веселостью, которую эта приветливая и уважаемая старушка распространяла вокруг себя.

9-го мая двор переехал в Царское Село. Этот отъезд императрицы, хотя он совершался каждую весну, всегда производил большой эффект. Она ехала с людьми, составлявшими ее интимный кружок, в шестиместном экипаже, запряженном десятью красивыми конями, предшествуемая 6-ю курьерами, 12-ю гусарами, 12-ю лейб-казаками и в сопровождении камер-пажей; пажи и конюхи были верхом. Как только экипаж трогался с места, 100 пушечных выстрелов из Петропавловской крепости возвещали городу об отъезде государыни. Пароль сбегался, все экипажи были в движении, всем хотелось увидеть ее проезд, с ее отъездом все становились угрюмы и тревожны, все чувствовали неприятную пустоту; несмотря на то, что на другой день я должна была нагнать ее, я, вместе с другими, разделяла это чувство. Я была неспокойна, пока сама не поехала. Я сожалею, что царский блеск отъезда служил для всех некоторым утешением; но для воображения необходимы такие величественные картины: они так отвечают почтительности, которую каждый питает к государыне в глубине своего сердца. Я также жалею о пушечном выстреле, возвещавшем нам восход и заход солнца: это было как воспоминание о том конце и о той надежде, которые всегда соединяются с нашими мыслями. Император Павел вывел этот обычай из употребления.

Летом 1794 г., когда я во второй раз жила в Царском Селе, при дворе прибавилось несколько новых лиц. Граф Эстергази, агент французских принцев, был принят государыней очень милостиво (От французских принцев, разоренных революцией, Эстергази не получал жалованья, и императрица пожаловала ему в Волынской губернии село Гродек; сын его Владислав наследовал это имение и затем остался в русском подданстве.). За его грубым тоном скрывался корыстный, [418] склонный к интригам характер. Все считали его открытым и прямодушным человеком, но государыня недолго ошибалась в нем и только по своей доброте терпела его. Он заметил это и стал слугой Зубова, который и поддержал его. Его жена была женщина добрая и благодарная к своим прежним повелителям, обхождения прямого, ровного и свободного. Граф Штакельберг (Граф Оттон Магнус Штакелберг (р. 1736 г., ум. 1800 г.), д. т. с.), наш прежний посол в Варшаве, где он играл важную роль, отлично умел угадывать дух общества; он был ловкий царедворец и предан Зубову. Граф Федор Головкин, хотя был ничтожной личностью, но некоторое время играл известную роль (Р. 1770 г., ум. 1820 г., камер-юнкер, затем посланник в Неаполе в 1794 — 1795 гг. Оставил после себя записки.). Это был злой и наглый лжец, не лишенный смелости; шутя и забавляя, он понемногу достиг высших чинов, но его влияние продолжалось недолго: насмешка и клевета были изгнаны в кружке императрицы, которая не терпела их. Граф Головкин стал чтецом и лакеем Зубова, другом сердца и доверенным лицом графини Шуваловой. Зубов выхлопотал ему место посланника в Неаполе, но его дурное поведение заставило отозвать его оттуда; он был даже выслан на некоторое время. Три сестры, княжны Голицыны (Княжны Марья (р. 1773 г., ум. 1826 г.), Софья (р. 1776 г.) и Елисавета (р. 1777 г.. ум. 1835 г.) Алексеевны Голицыны, дочери кн. Алексея Борисовича, генерал-майора, и жены его Анны Егоровны, урожд. княжны Грузинской. Княжны Голицыны были племянницами известной княгини Натальи Петровны Голицыной, ур. Чернышевой, “princesse moustache”, и вышли затем замуж: княжна Марья — за графа Петра Александровича Толстого, генерала от кавалерии, княжна Софья — за пэра Франции, русского действ. ст. сов., графа Карла Сен-При, и княжна Елисавета — за графа Александра Ивановича Остермана-Толстого, генерал-адъютанта, героя 1812 года и Кульма.), назначенные фрейлинами при великой княгине Елисавете незадолго до ее свадьбы, также последовали за двором в Царское Село.

Природа была так оживлена, что придавала невыразимую прелесть обаянию весны. Это время года всегда как бы соединяет все чувства, воспоминания возвращаются с новой силой: в это время дышишь для того только, чтобы чувствовать благоухания, еще с большей любовью любить то, что должен любить, но, среди этого разнообразия чувств, появляется какая-то тревога, которая может стать опасной для сердца, жаждущего пищи.

Великая княгиня Елисавета выросла и похорошела. Она обращала на себя внимание всех: ее ангельское лицо, ее стройная, грациозная фигура, легкая поступь, заставляли всякий раз восхищаться ею. Когда она входила к императрице, все взоры устремлялись на нее. Я наслаждалась ее торжеством, но с некоторым [419] опасением: я желала бы, чтобы на нее более были обращены взгляды великого князя Александра, чем кого либо другого.

Каждый вечер мы совершали прогулки, все время продолжалась чудная погода; государыня останавливалась около ограды или колоннады. Заход солнца, тишина в воздухе, благоухание цветов, все это ласкало чувства. Что за время — молодость! В ней столько меду, смешанного с ядом!

V.

Супружеская жизнь великого князя Александра Павловича и великой княгини Елисаветы Алексеевны. — Отношения их к гр. Головиной. — Графиня Толстая. — Прогулка к колонистам. — Игры и развлечения в Царском Селе. — Увлечшиин Зубова и интриги при дворе. — Отношения к Головиной великой княгини Елисаветы Алексеевны. — Граф Штакельберг.

Ничто не могло быть интереснее и красивее прелестной пары: великаго князя Александра и великой княгини Елисаветы. Их можно было сравнить с Амуром и Психеей. Окружающие замечали, что по чувствам они вполне отвечали друг другу. Великий князь делал тогда мне честь удостаивать меня особенного своего доверия. Утром мы всегда гуляли втроем: и муж, и жена одинаково желали меня видеть. Если супруги слегка ссорились между собой, — меня же звали быть судьей. Помню, что после одной из их размолвок они приказали мне прийти на следующее утро в 7 часов в нижний этаж дворца, в апартаменты моего дяди, которые выходили в парк. Я отправилась туда в назначенный час. Оба они вышли на террасу. Великий князь вошел через окно, велел передать стул, вышел, заставил меня выскочить; словом, сделал все, чтобы придать вид приключения самому обыкновенному факту. Они взяли меня за руку, отвели в бывший эрмитаж в глубину сада, усадили на стол, и заседание было открыто. Оба говорили одновременно. Приговор состоялся в пользу великой княгини, которая была совершенно права. Великому князю надо было признаться в своей вине. Он это сделал. Покончив с серьезным делом, мы очень весело пошли далее.

В продолжение этого лета мы делали прелестные прогулки. Императрица желала только одного: видеть своих внуков счастливыми и довольными. Она позволяла великому князю Александру и великой княгине гулять везде, где бы они ни пожелали, даже и после обеда. Как-то раз велели приготовить охоту в Красном Селе. Эта деревня приходится в небольшом расстоянии от Дудергофа, трех очень возвышенных пригорков, из которых два покрыты густым лесом. На них растут прелестные цветы, гербаристы собирают там очень интересные коллекции. Средний [420] пригорок покрыт менее густым лесом. На вершине его построена финская деревня, а лютеранская церковь придает ему отшельнический вид и делает это место очень живописным. Мы вернулись во дворец в самый жар, пророчивший сильную грозу, и пообедали с большим аппетитом. Едва только вышли мы из-за стола, как вдруг раздался сильнейший удар грома; блеснувшая молния ослепила нас. Сильный и хороший дождь лил перпендикулярно. Пошел также град. Великая княгиня бегала за градинами, которые катились в комнату через трубу камина. Вся эта суета, беспокойство охотников, все разнообразные волнения очень забавляли великую княгиню и меня. Фрейлина княгиня Голицына скрылась в спальне: она сильно боялась грозы. Молодая графиня Шувалова отправилась с ней вместе, но мать последней ходила то к ним, то к нам. Великая княгиня и мы были проникнуты чувствами, составлявшими наше общее наслаждение: гроза, гром и молния представляли нам прекрасное зрелище. Облокотившись на окно, мы любовались явлениями природы. Обе мы были в амазонках и черных касторовых шляпах. Шляпа великой княгини была украшена стального цвета лентой, которую она приколола на мою, чтобы обменить их незаметным образом. Ее высочество взяла мою шляпу, а мне дала свою. Все это произошло молча. В тот же день она дала мне маленькую, предназначенную мне записку, которая еще хранится у меня в медальоне с ее портретом и волосами.

Ничто не может быть приятнее первого проявления чувства дружбы, ничто не должно останавливать его хода. Доверие, это увлечение дружбы, эта, чистая невинность юности, походит на цветник с постоянно возрождающимися цветами. Любят без страха и угрызений совести. Какое счастие, можно сказать даже более, владеть таким чувствительным сердцем, дружба которого внушает спокойствие и уверенность.

Гроза прошла. За ней следовала самая невозмутимая тишина. Воздух был мягкий и приятный. Все содействовало к тому, чтобы сделать нашу прогулку приятною. В продолжение некоторого времени охотились, потом взобрались на первый пригорок. С вершины его мы открывали прелестные виды. Цветы и земляника, казалось, росли под нашими ногами. Мы пошли потом на самый лесистый пригорок. В стороне находился птичник для фазанов, окруженный очень густыми деревьями, около которых мы увидали тропинку, ведущую до вершины. Великой княгине хотелось туда взобраться, но эта тропинка была слишком камениста и крута. Придумали совершенно новый способ ее туда доставить: около птичника нашли мы финскую тележку, запряженную лошадью, и предложили этот экипаж великой княгине, которая приняла его с радостью. Ее усадили в него со мной, с княжной Голицыной [421] и с молодой графиней Шуваловой. Камергеры и камер-юнкеры помогали лошади: одни тянули ее за узду, другие толкали тележку. Великий князь и некоторые придворные были верхом. Многочисленная толпа и финская тележка напоминали волшебные сказки и казалось, скрывали какую-то тайну, в жизни все таинственно, даже финская тележка. Прогулка продолжалась долго. Мы вернулись в открытых экипажах. Вечер был восхитительный. Природа представляла совершенно особое зрелище: свет сменился сумерками; все предметы, пригорки, деревья, колокольни, обрисовывались черной тенью на чистом и сероватом небе. Говорили мало, но каждый наслаждался по-своему.

Графиня Толстая (Графиня Анна Ивановна, урожденная княжна Барятинская, дочь князя Ивана Сергеевича от супружества его с принцессой Екатериной Петровной Голштейн-Бекской. Она — родная тетка фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского. Ум. 1825 г., в Париже и погребена на кладбище le Calvoire du Mont-Valerien”.), жена камергера великого князя, жила в Царском Селе. Она еще не была принята при дворе, но имела позволение бывать у великой княгини в качестве приближенной к ее двору. Я знала ее с детства, но мало. Она была мне родственницей по мужу, а граф Толстой в это время был у ног моих. Он привез ее ко мне, сказав: “Дарю вам свою жену”. Она была справедливо оскорблена его словами, поставившими меня в неловкое положение и установившими между нами некоторое стеснение, к счастью, недолго продолжавшееся. Она были красива и симпатична, но несчастные обстоятельства ее жизни усилили ее чрезмерную природную застенчивость. Когда мы оставались одни, она обыкновенно хранила молчание; наконец, лаской и предупредительности я достигла того, что она привыкла ко мне, была со мной откровенна и полюбила меня всеми силами своего сердца. Наше сближение перешло в настоящее чувство; испытания, через которые мы прошли обе вместе, только укрепили дружбу, которая не должна и не может прекратиться. Утром мы гуляли вместе в окрестностях Царского Села. Как-то раз ее высочество пригласила меня отправиться в деревню колонистов, находившуюся в двенадцати верстах от дворца. Мы нашли ее прелестной и описали великому князю и великой княгине подробности этой прогулки. Их императорским высочествам хотелось также совершить ее, и они получили позволение императрицы. Решено было, что они для большей свободы пойдут инкогнито под нашим покровительством. Великая княгиня должна была выдавать себя за m-lle Herbil, свою горничную, а великий князь — за моего племянника. В восемь часов утра великая княгиня села со мной и графиней Толстой в маленькую почтовую тележку, принадлежавшую последней. Муж мой поместился в собственном английском [422] кабриолете вместе с великим князем. Приехав к m-lle Vilbade (фамилия хозяйки дома, куда мы вошли), великая княгиня была погружена в воспоминания: это жилище и одежда напоминали крестьян ее родины. Семейство Вильбад состояло из мужа, жены, сына с женой и ребенком и молодой девушки. Пригласили двух соседей и играли вальсы с берегов Рейна. Музыка и вся обстановка сделали большое впечатление на великую княгиню, но к наслаждению ее примешивалась легкая грусть. Муж мой отвлек ее от этого чувства, сказав:

— M-lle Herbil, вы слишком ленивы, пора готовить завтрак. Пойдемте в кухню, вы нарежете петрушки для яичницы, которую мы сейчас сготовим.

Великая княгиня послушалась и взяла свой первый кулинарный урок. На ней было белое утреннее платье, маленькая соломенная шляпа прикрывала ее прекрасные белокурые волосы. Принесли массу роз; мы сделали из них гирлянду и украсили ей ее шляпу. Она была мила, как ангел. Великий князь Александр с трудом сдерживал свою серьезность при виде моего мужа, который был в шляпе и имел очень смешной вид. Мы попробовали превкусной яичницы. Масло и очень густые сливки закончили завтрак. В углу комнаты находилась люлька со спящим ребенком. Молодая мать изредка ходила покачивать его. Великая княгиня, заметив это, встала на колена, покачала дитя, и глаза ее наполнились слезами. Она будто предчувствовала тяжелые испытания, которые готовило ей будущее. Это смешение веселости и простоты придало много оживления нашей утренней прогулке. Возвратный путь был очень интересен. Сильный теплый дождь лил потоками. Мы посадили великого князя в коляску под кожу, прикрывавшую наши ноги. Более трех лиц не могло усесться внутри коляски, и, несмотря на все наши старания, он промок до костей. Это не уменьшило нашей веселости, и мы долго с удовольствием вспоминали про эту прогулку.

Г-жа Вильбад, приезжая иногда в город по своим делам, привозила мне масло. Я попросила ее привезти его также моему так называемому племяннику. “Я не знаю, где он квартирует”, сказала она. Я отвечала, что велю ее проводить. Один из моих слуг отвел ее во дворец. Когда она узнала истину, с ней едва не сделалось дурно от удивления и счастия. Великий князь дал ей сто рублей и одежду для ее мужа. Помнится, эта небольшая пенсия выдавалась ей в продолжение нескольких лет.

Удовольствиям и конца не было. Императрица старалась сделать Царское Село как можно более приятным. Придумали бегать в запуски на лугу перед дворцом. Было два лагеря: Александра и Константина. Розовый и голубой флаги с серебряными, вышитыми на них инициалами, служили отличием. Как и [423] следовало, я принадлежала к лагерю Александра. Императрица и лица не игравшие сидели на скамейке, против аллеи, окаймлявшей луг. Великая княгиня Елисавета вешала свою шляпу на флаг, прежде чем пуститься бежать. Она едва касалась земли, до того была легка; воздух играл ее волосами, она опережала всех дам. Ею любовались и не могли достаточно наглядеться на нее. Игры нравились всем: в них охотно принимали участие. Императрица, которая была олицетворенная доброта, заметила, что камергеры и камер-юнкеры, дежурившие при ней два раза в неделю, с сожалением видели конец своей службы. Она позволила им остаться в Царском Селе, сколько они пожелают. Ни один из них не оставил его в продолжение всего лета. Князь Платон Зубов принимал участие в играх. Грация и прелесть великой княгини Елисаветы произвели на него в скором времени сильное впечатление. Как-то вечером, во время игры, подошел к нам великий князь Александр, взял за руку меня, также как и великую княгиню, и сказал: “Зубов влюблен в мою жену”. Эти слова, произнесенные в ее присутствии, очень огорчили меня. Я выразилась, что эта мысль не может иметь никаких оснований, и прибавила, что если Зубов способен на подобное сумасшествие, следовало его презирать и не обращать на то ни малейшего внимания. Но это было слишком поздно: эти несчастные слова уже несколько смутили сердце великой княгини. Она была сконфужена, а я чувствовала себя несчастной и была в беспокойстве: ничто не может быть более бесполезно и опасно, как дать заметить молодой женщине чувство, которое должно непременно ее оскорбить. Чистота и благородство души не позволяют ей его заметить, но удивление сменяется неловкостью, которую можно истолковать в неблагоприятном для нее смысле. После игр я, по обыкновению, ужинала у их императорских высочеств. Открытие великого князя все бродило у меня в голове. На другой день мы должны были обедать у великого князя Константина в его дворце, в Софии. Я поехала к великой княгине с целью сопровождать ее. Ее высочество сказала мне: “пойдемте скорее подальше от других: мне нужно вам кое-что сказать”. Я повиновалась: она подала мне руку. Когда мы были довольно далеко, и нас не могли слышать, она сказала мне: “Сегодня утром граф Растопчин был у великого князя с целью подтвердить ему все замеченное относительно Зубова. Великий князь повторил мне его разговор с такой горячностью и беспокойством, что со мной едва не сделалось дурно. Я в высшей степени смущена; не знаю, что мне делать; присутствие Зубова будет стеснять меня наверное”. — “Ради Бога, — отвечала я ей, — успокойтесь. Все это так сильно действует на вас, благодаря вашей молодости; вам не надо испытывать ни стеснения, ни беспокойства. [424]

Имейте достаточно силы воли позабыть все сказанное, и это пройдет само собою”. Великая княгиня немного успокоилась, и обед сошел довольно хорошо. Вечером мы вошли к императрице, Я застала Зубова в мечтательном настроении, беспрестанно бросавшего на меня томные взоры, которые он переносил потом на великую княгиню. Вскоре несчастное сумасбродство Зубова стало известно всему Царскому Селу. Тогда на меня старались подействовать поверенные Зубова и его шпионы. Графиня Шувалова была первая, кому Зубов признался в своих чувствах. Граф Головкин, граф Штакельберг, Колычев — камергер, а впоследствии гофмейстер двора (Колычев, Степан Степанович, камер гер, в 1796 г. вице-президент придворной конторы.), княжны Голицыны, фрейлины, и доктор Бек (Иван Филиппович Бек, лейб-медик, т. е., доктор медицины и хирургии. Лейб-медики и прочие придворные врачи иго чуждались в XVIII в. придворных интриг и даже играли в них главную роль.) сделались моими надсмотрщиками. Они ежедневно давали отчет в своих наблюдениях графу Салтыкову. Наши прогулки и разговоры с великой княгиней, ее малейшее внимание ко мне, все подвергалось наблюдению: об этом толковали, видоизменяли и, через Салтыкова, передавали императрице Марии. Я была окружена целым легионом врагов, но чистая совесть придавала мне силу, и я так была проникнута своим чувством к великой княгине Елисавете, что, вместо того, чтобы испытывать беспокойство, удвоила свои старания и, если можно так выразиться, стала смелее. Покровительство императрицы, ее доброта ко мне и доверие великого князя устраняли всякое стеснение. Эти обстоятельства только укрепили расположение великой княгини ко мне: мы почти не раздавались; сердце ее вверяло моему все свои чувства. Я проникалась этим доверием, была им тронута, и ее репутация становилась целью моего счастья. Ничто не может быть увлекательнее первого доверия души: оно подобно источнику чистой воды, который ищет проложить себе новое русло, пока не найдет места, где может распространиться, выйти наружу и освободиться от стесняющих его берегов.

Внимание Зубова ко мне увеличивалось и все более и более востановляло меня против него. Он постоянно шептался с графиней Шуваловой, что заставляло меня презирать их обоих. Между другими поверенными Зубова был итальянец Санти, артист на гитаре. Я его знала: он приезжал играть ко мне. Должность его заключалась в том, чтобы наблюдать за моими прогулками в саду с великой княгиней и указывать их направление своему влюбленному покровителю, чтобы он мог нас встретить. Эта игра удавалась иногда. Г. Зубов подходил к нам с низким поклоном, он застенчиво и томно подымал свои [425] черные глаза и тем только смешил меня; поэтому, как только мы отходили от него, я давала волю всей моей веселости: сравнивала его с волшебным фонарем и старалась, в особенности, выказать его в смешном виде в глазах великой княгини.

Как-то утром, гуляя одна в саду, я встретила графа Штакельберга. Он подошел и заговорил со мной поспешно и дружески, как делал это всегда с теми, кому хотел оказать расположение. — “Друг мой, дорогая графиня, — сказал он мне, — чем более вижу эту восхитительную Психею, тем более теряю голову! Она несравненна, но я замечаю у нее недостаток”. — “Скажите, какой? прошу вас”. — “Сердце ее недостаточно чувствительно. Она делает так много несчастных, а не ценит самых нежных чувств, самого почтительного внимания”. — “Внимания кого?” — “Того, кто боготворит ее”. — “Вы с ума сошли, дорогой граф, и вы меня худо знаете. Идите к графине Шуваловой: она вас лучше поймет, и знайте раз навсегда, что слабость так же далека от сердца Психеи, как ваши слова граничат с низостью”. Окончив эти слова, я подняла глаза на окна комнат Зубова и увидала его на балконе. Взяв Штакельберга под руку, я подвела его к нему: “Вот, — сказала я, — молодой человек, который с ума сошел. Велите скорее пустить ему кровь. В ожидании этого, разрешаю вам расспросить у него все подробности нашего разговора”. Признаюсь, я их оставила с некоторым чувством самоудовлетворения.

В. Головина.

Текст воспроизведен по изданию: Записки графини В. Н. Головиной // Исторический вестник, № 2. 1899

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.