Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

М. А. МУРАВЬЕВ

ЖУРНАЛ

1753. Итак, я должен был отъехать, куда приехав, явился к господину инженер-подполковнику Дебоскету, которой меня принял весма ласково, так как друга. И был по нем я первой человек, командовал всеми инженерными обер-афицерами, да и над всеми работами смотрителем был. У нево ж были в команьде князья Долгоруковы Александр и Владимер Сергеевичи 47. В доме у его жил господин капитан Вильда, жена у нево была Катерина, он был немец, а она француженка. Я с князьями сперва великую дружбу завел, а напоследок зделалась у нас ревность, оне может искали щастия в любви госпожи Катеринки, да и я тоже не упускал, а и господин Дебоскет не отставал от нас. И между тем мы друг на друга озлобились, и дошло до тово, что вышел я с князем Владимиром на поединок на шпагах, однако нас до етова не допустили, и мы разошлись. Что и господин Дебоскет мог из сего усматреть, что произойдут худыя следствии, между же тем прислан указ, чтоб снять границу Полскую с Малоросиею, зделать засеки и учредить, где быть таможням. Тогда он, господин Дебоскет, послал меня и князь Владимера Сергеевича для оной засеки и учреждения таможен. Итак, мы с моим соперником сели в одной коляске, поехали, а, одумавшись, смеялись друг другу и благодарили господину Дебоскету, что он нас разлучил с общим предметом, и пришли по прежнему в дружбу, как мы были, и раскаивались о своих преступлениях. Коль скоро мы приехали в Стародубской полк, вступили в работу к снятию границ. Тогда нам прикомандировали бунчуковых товарищей с работными людми. Немного ж времени прошло нашей бытности, князя от меня взяли в Киев для отправления в Петербург, и я остался один и снимал границу. И в полской части нашол множество дубу, которое годно было для строения корабелного. В средине того округа вышла река, не помню прозвания ее, а пала она в Днепр. Тогда в примечании своем при планах послал в команду, что те леса могут служить для корабелного строения. Таможню поставил в расколнической слободе в Злынке, где я усмотрел великия похищении в зборе пошлин. Старался узнать, чево ради рано встанут, и ходя, шепчут, а притом великой сундук или коробку выставят на площадь. Таможенные служители, цолнеры, штемпельмейстеры, досмотрщики и протчие разбирают, кто сколко ухватит, и всяк несет в свою квартиру, а главной тут не вступается, у нево уж прежде договоренось. Я для лутчева узнания завел знакомство с купцами, которые ко мне ходили, у меня ж было чем их подчивать, а получал вишневки, яблоновки и протчего от господ бунчуковых товарищей и от протчих соседей, которые ко мне поблизости были. Соседсво любило меня и делали мне компанию. И я, подпоя их, спрашивал: «Зделайте мне дружбу, зачем вы шепчите и для чего бы ето такое было?» Оне мне на ето объявили: «Вот что, мы ездим по всем таможням, договариваемся, на чом оне нас пропустят, которые менше с нас возьмут пошлины и что им на удел, также и нам какая часть останется, [39] то ежели где сходнее, тут мы и проезжаем. И за великое щастие надобно почесть, что ежели получит государь четвертую часть пошлин». Полковник тогда был на границе для карантинов Зубов смотреть, чтоб не проезжали мимо таможен. Всякой купец должен наперед приехать недель за шесть в таможню и объявить, что он с таваром, хотя ево и нет, то и запишут тем числом, когда он явился в карантин. А как прибудет, то уже и пропускают прямо без задержания, освидетелствовав не тавары, а свой прибыток, почему и видно, что господин полковник не без тово, чтоб не был участником господам таможенным. Сверх же онаго, когда поймают проехавшаго тайно чрез засеку из Малоросии или ис Полши, то оберут ево совсем и мучат ево батожем или плетьми, а притом еще и мирятца сверх забранных товаров, что да и денгами. И когда договорятца, то ис тех проезжающих оставляют двух аманатов, а протчих отпускают, чтоб оне договоренную цену денег привезли. Однако оне и милостивы, когда видя, что взять с ково много нечево, то и на малом были доволны. Вот до чево меня господь бог довел знать, какое похищение есть в государстве. Сие примечание делано мною напрасно для тово, что оное всегда во обыкновении бывает.

1755 год. А как в <1>755-м году объявлена война с пруским королем, тогда мой милостивец князь Федор Васильевич Мещерской, с которым я имел переписку, разсказал он обо мне фелдмаршалу Степану Федоровичу Апраксину 48, что меня Ганнибал гонит, и просил, чтоб взял он оттуда меня с собою в Прускую компанию. По той прозбе прислан был обо мне указ, чтоб я с границы прибыл и явился к нему в команду, а пред приездом моим в Питербург, незадолго, мой милостивец князь Федор Васильевич преселился в вечную жизнь. Когда я то услышал и увидел, очень горестно мне было, и сказал: «Боже милостивой, которой мне был милостивец и оказывал всякия благодеянии, и тово лишился». И во оной горести явился я к Степану Федоровичу Апраксину, которой, увидя меня, рад был и притом сказывал мне об оной печали, и что я потерял своево прямова друга, и тут я облился слезами. А притом он же мне сказал, зачем я приехал, а лутче б ехать в Ригу. Знаешь, де, что твой здесь неприятель, которой на тебя огнем дышет. Потом я, немного побыв в Питербурге, взяв от него пашпорт, и поехал в Ригу. А как в то время генерал-фелцехмейстера еще не было, а зделано разпоряжение по Военной коллегии, тогда получил в Риге ордер, что я пожалован инженер-майором. Итак, дождав нашего предводителя, пошли в поход 1756 году, и мне приказал быть при том за генерал-квартермистра лейтенанта. В то время был генерал-квартермистр господин Штофелн 49, и у нас с ним была великая дружба. А как я вступил в должность и следовал вперед при авангарде, и где найду место для ставки фелдмаршалу и полков выгодное и авантажное, тут и разполагал, вокруг объезжал и описывал ситуацию, и для отводнех караулов означивал места. И до приезду генерал фелдмаршала зделаю кампаменту план и, как прибудет, подам ему, чем он мною весма был доволен. В то время, по прозбе моей, из полковых афицеров приказал дать в помощь знающих инженерное исскуство. По тому присланы были князь Алексей Алексеич Вяземской 50, Резанова сын, тогда оне были порутчики, а Резанов по рекомендации моей пожалован был уже подполковником, а князь Александр Алексеевич 51 в капитаны. Тогда ж была инженерная команда инженер-полковник Дебоскет, доволно и других штаб и обер афицеров при армии, которые вели маршрут. Господин Дебоскет стал сердитца и со всею своею командою на меня, для чего я прежде их снятия ускорял подавать планы знатным местам и компаменту фельдмаршалу, но он доброй человек, недолго продолжал сердитца, выговорив, и помирились. И так поход свой продолжали до самаго урочища Грос-Эгерздорфа и стали при реке Голут лагерем. Тот же день прислан ко мне приказ был от генерал фелдмаршела, дав мне канвой донскаго полковника Краснощокова 52 и тысячу человек казаков, чтоб я ехал и осмотрел лагерь неприятелской, [40] которой стоял недалеко от нашего лагеря по той же реке. И так я в ночь и поехал, имея проводника, тутошнего обывателя. Объезд наш был лесом густым. Приехали на дорогу и за темнотою ночи остановились. А как чуть стал показыватца свет, поехали и немного проехав, не более как верст пять из малой деревни, вдруг по нас стрелба учинилась из ружей плутонгами. И так наши казаки и с полковником все встревожились, однако я удержал их и оборотя налево мимо той деревни, чтоб к своей арми<и> проехать. И тогда увидел, что уже и неприятелская армия стоит вся в колонгах в готовности к сражению. И как усмотрели то и поскакали, сколь сил наших было, и соединились к своей армии. Тотчас репортовал я фелдмаршалу, что неприятель уже в движении и к нам блиско, а калмыки наскакивали противу неприятелских разъездных войск и много арканами притаскивали людей к ставке фелдмаршелской, чрез что и узнали тогда о неприятеле, какое есть намерение. Фельдмаршел тотчас приказал, дабы немедленно зделаны были мосты чрез реку Голут, по которому приказу я старался сколко можно зделать, и в вечеру те мосты совсем были готовы, и армия наша перебралась без всякаго препятствия. Пришли к оному урочищу, называемому Грос-Эгерсдорфу, и стали лагерем. Посреди оного лагеря был остров черного лесу, х которому примкнули флангами. В первой день правым крылом к реке, а левым к болоту. И армия поставлена была в две линии. Того дня неприятель себя показал, будто хочет атаковать, разположа себя колонгами в разных местах, и напоследок вдруг скрылся. Положение ж места, где была ордер де баталия от неприятелской стороны неболшими отлогими лощинами, так же и для ради пахатной земли зделаны каналы глыбокие, и неприятель был за теми каналами в лесу, котораго и видно не было. Тогда фелдмаршал не уповал, что неприятел бы мог атаковать, и потому командировал десять полков ва авангард и пионер тысячу человек, где и мы при тех откомандированных полках были для отводу лагерей. Как же с полуночи мы выступили, то и усмотрели неприятеля в колонгах и готовитца к атаке. Тогда нас оборотили назад, пионеры стали в том лесу и помянутые десять полков поставлены были в линию, а как я был уже по обороте при фелдмаршеле, и неприятель уже движение имеет колонгами. Тогда фелдмаршал послал меня ближе подъехать и осмотреть, на которую сторону болшую отаку неприятель хочет делать. И так я поскакал и прискакал ко одному рву, которой весма трудно было перескочить, увидел, что неприятель колонгами движение имеет да и самому фелдмаршалу было видно. Вся армия стала во фрунт, при оном был генерал-квартермистр Штофель, я и другие генерал-квартермистры лейтенанты и обер квартермистры и орудия артилерии, прикомандированы притом и артилериския афицеры. И как мы выступили, то видим нам стал неприятель, и был готов к отаке. Напоследок фелдмаршал и прислал, чтоб стали полки в свои места в ордер де батали, пионеры введены в этот остров, которой был в средине нашей армии. Тогда неприятель толь скоро колонами болшими шагами поспешал и производил стрелбу пушечную и оружейную, и так видно было над ними дым от палбы, как облак невысоко поднявшись. Пушечныя ж их выстрелы весма были жестоки, и безпрестанно, а особливо знать для страху, пускаемы были бранскугели стеклянные, которые поверх разрывались. Многим числом великая лопотня была так, как будто б с неба от грозной тучи град. Ружейныя же их выстрелы более вред делали контузиями в ноги, в голову и в грудь, а пушечные выстрелы как они были нас ниже, то жестокаго вреда не делали, а большою частию поверх нашей армии пролетали ядра в лагерь и неприметно было. Которые ядра летали в паралель, то они тянут из человека дух, что и со мною случилось. Как я был верхом на лошади при фелдмаршале, тогда ж у фелдмаршала лошадь, а генерала Ливина ногу кантузиями повредило, но однако фелдьмаршал сшол с лошади и стоял, не отступая ни шага с места, а генерал Ливин разъезжал так как храброй Георгий [41] и укреплял салдат, чтоб они стояли крепко и никакова бы страху не имели. Неприятел же шел на нас атакою лощинами, где ему от нашей артилерии очень мало вреда было. Тогда ж увидели и послали на правой фланг, дабы потешили как можно привести артиллерию и поставить против тих лощин, однако не успели, потому, что оне уже ускорили подойти блиско к нашей армии и почти до штыков дошло. Тогда храброй и неустрашимой генерал (покойник) Василей Абрамович Лапухин выехав вперед фронта, закричал: «В штыки!», и в тож самое время ево ранили смертелно, и хотели неприятели ево увести, но наши гранодеры бросились и не допустили. А толко удалось сорвать с него кавалерию, а другие, которые прорвались в средину лесу, то наши пионеры тех встретили и прогнали, тут же и вся армия двинулась на неприятеля в штыки. И так как оне скоро шли к нам атакою, то скорее еще назад бежали, и тогда все наши закричали: «Слава Богу! Слава Богу!» и тем получили победу. Когда надобно было место выбирать ордер де батали, то всегда осмотреть должно все нужныя места и дефилеи, да и ставить надлежит оруди так, чтоб неприятель не мог от выстрелов укрытся и проходить безвредно. Вот наша была ошибка, что прежде ордер де батали, не осмотря ситуации, поставлена артилерия, а когда б была поставлена с тем, чтоб неприятель везде открыт был, а особливо надобно было против тих лощин, по которым свободно почти шол к отаке. Сия оплошность не отчего инаго последовала как от того, поелику не надеялись, что он будет атаковать, х тому ж также командированы были для отводу лагерей, не ожидая на себя, а шли сами против его. Должно всегда примечание делать и старатца знать все места, которые к неприятелю могут быть во авантаж, то предупреждать, чтоб все эти выгоды от нево отняты были, а особливо з двух и с трех батарей или болше оруди имели бы всюды свою дефензию.

По окончании баталии господин фелдмаршал за неприятелем послал в погоню лехкия войски, а сам приказал поставить церковь, и был благодарной молебен, а потом собирали все убитые тела нашей армии, з достойною честию и по нашему закону погребли, так же и пруских солдат. Удивително это, что как скоро неприятеля прогнали и как пришли на место сражения, то уже увидели, что все пруские тела голые. То думать надобно, что никто иной как маркитанты, денщики и люди боярские их обдирали. При том из пруских тел у каждаго почти находили диспозиции, данные как в сражении поступать противу неприятеля, заступать вместа убитых командиров. Василей Абрамович спрашивал, на чьей стороне победа. Сказали ему: «Даровал Бог победу нам». Тогда, перекрестясь, сказал: «Слава Богу вышнему», и потом испустил дух и преселился в вечное блаженство. Потом выступили в поход, и по-прежнему шел я для заимки лагеря, а как стало становится мало правианту, то разосланы были по местечкам обыскивать правиант. И присланные, приехав, репортовали, что ими обыскано и где именно сколко, то казалось мне, что можно было следовать далее, однако собрана была консилия и положили, чтоб следовать обратно, и пошли в поход. Я же тогда занемог горлом, и тогда ко мне господин фелдмаршал прислал доктора осмотреть, чем я болен, и приказал доктору меня ползовать. Так я и продолжался болным. Не удоволствуясь же тем господин генерал фелдмаршал прислал своево адъютанта ко мне, чтоб я пришел к нему, ежели смогу как-нибудь. Я не отговариваясь оделся и пришел к ево ставке, а он тогда стоял при входе и с ним артиллерии генерал-порутчик Матвей Андреевич Толстой 53, которой <меня> очень любил. Как скоро увидел меня фелдмаршал, очень рад был, приказал мне поднести кофию с хорошими сливками и после говорил мне: «Ну, жаль, мой друг, что я тебя не послушал, хотя после и раскаелся, однако поздно, а мне прислан теперь указ, чтоб я ехал в Петербург. Однако тебя прошу, чтоб ты принел ту же должность, при коей был, доколе я еще здесь». На что и я ответствовал: «За великую честь приемлю и ослушатся не [42] могу», — вступил по-прежнему. А неприятель, коего в виду у нас не было, следовал за нами. Как же мы пришли к городу Тильзиту и армия переправилась чрез реку, перешед оную стали на ровных лугах лагерем под деревней Баубен. В то время была дорога к городу Тилзиту весма трудная, грязи великия, х тому ж и мороз. Люди падают, тяжести огрузали, словом сказать, великия были трудности, и многие люди спасения мало имели. Тут для болных приказал генерал фелдмаршал поставить церковныя наметы, и когда мы из города все убрались, то неприятель вступил в город и производил стрелбу ис пушек по нашему лагерю, а болше по наметам, для чего принуждены были двинутся далее к горе. Тогда по нещастию нашему зделались в сентябре м<еся>це в первых числех такие морозы, что по лугам на житких местах и на лужах поднимало лошадь, а на 3-е число выпал снег, даже на четверть аршина. Раненые, которые остались в живых, великую нужду претерпели без всякаго покровителства, о коих я доносил фелдмаршалу. И их немедленно приказано было обобрать и перевести далее в приуготовленное для них место под наметы и их успокоить. Палба же от Тилзита на наш лагерь не останавливалась. Фелдмаршел послал меня туда, где была поставлена артилерия на берегу для препятствия неприятелю переходить чрез мост. Я немедленно туда поскакал и велел моста разрыть некоторую часть, а артилерии приказал, чтоб следовала прочь для тово, что они без всякаго прикрытия, а у неприятеля видно не было намерения того, чтоб ему переходить чрез реку и делать другую баталию, а остался в Тилзите с покоем. Приехав, я донес фелдмаршалу обо всем, что я приказал, и он мне сказал: «Я тебе и недосказал, а ты ускакал от меня и зделал сам, что мне приказывать надобно было». Тут сидел с ним Матвей Андреич Толстой, кой сказал про меня: «Нет, сват, он, де, вить детина не промах». И так сутки двои тут отдохнув в лагере, исправя, что при артилерии и в полковых обозах испорчено было, пошли в поход и пришли до Мемеля, где и назначены были винтерквартеры. И тут отдал команду генерал-фельдмаршал генералу Фермору, а сам он отправился в Питербург и с ним генерал шеф Юри Григорьич Ливин, генерал-порутчик Толстой и генерал-майор Дебоскет. (Боже мой, какой я тогда удар терпел, потеряв моих милостивцов, которые меня любили, и я надеялся, что они могли бы меня возстановить на степень ту, чтоб заслуга моя во всех местах, конечно, не уничтожена бы была, хотя меня довольно знал господин Фермор и приласкивал к себе, но не знаю отчево серце мое к нему не лежало, может быть потому, что немец. Итак, я в слезах с моими милостивцами разстался). После ж онаго развели все полки и разставили вокруг онаго города поблизости кардоном и с тем означивая, ежели б где неприятель покусился атаковать, то б чрез несколко часов каждой полк мог собратца. А к которому месту будет приходить, то всем бы полкам быть соединенным чрез двенатцать часов, потому что полк от полку стояли тогда не далее как по пяти верст разстоянием и менше. И так постановя зделал я карту, которая и послана была ко двору Ея Императорскаго величества для сведения. Инженерная ж команда и те афицеры, которые мне от Степана Федоровича были поручены, остались при мне. Тут мы пробыли до новаго году, а с новаго году вступили в поход х Кенягсбергу и шли прямо чрез морской залив Куришгаф весма потешно, да и морозы салдат погоняли. Где ж случалось отдохнуть, то по сторонам к морской стороне на мысу и на сухом кряжу было деревень множество, где и отдыхали, разводя великия огни, а мы обогревались в деревенских теплых избах, которые остались з жилцами и от казаков еще были неразорены. В проезд наш х Кенигсбергу один раз мне случилось приехать в одну деревню, и куды ни сунусь, то везде мертвые тела. Со всем тем принуждены были весь тот страх оставить, вошед в одну избу и затопили, и тут нашли одного старика и бабу, которые при последнем конце своей жизни. Мне вдруг вздумалось дать им по чарке водки, и принудил их выпить, говоря, что они будут [43] здоровы, а опосле их и сам выпил ис той же чарки. Тогда со мною был инженерной подполковник Гербель 54, которой сказал мне: «Эх, брат, Матвей Артамонович, как тебе не стыдно, что ты пьешь после их». И чрез это слово зделалось у меня мнение и от мнения жар, но я, взяв сталевых порошков, превеликую лошку выпил и чрез тот порошок я вспотел, и жар во мне прервался, и наутрие мы поехали в поход благополучно.

Недолго наш поход продолжался, скоро приближились х Кенигсбергу. Тогда от города за две мили выехали нас встретить тутошний началник, которому было приказано и с купечеством. Мы очень тому обрадовались, что дошли и будем иметь покой. Послали полковых квартермистров и я афицера, чтоб были отведены квартиры моей команды по близости все ко мне, а мы, немного мешкав, пошли за ними ж. И пришли в город, где приняли нас весма почтенно. Генерал Фермор стал в королевском дворце, а мы на отведенных своих квартирах. От магистрата зделан был во дворце обед, тут мы при генерале Ферморе обедали ж. И в Кенигсберге пробыли почти до самого последняго пути, а притом сочинял карты нашему маршруту. Из Кенигзберга выступили весною и пошли к Мариенвердену. Против оного Мариенвердена навели мост чрез реку Вислу пантонной, тогда уже было плавание по реке судам во Гданск, и остановя те суда для довольствия нашей арми<и>, правианта взяли от них доволное число з заплатою денег. После того, запасшись правиантом, то есть по перепечении в хлебы и в сухари, переправясь чрез реку, маршировали х Кистрину и не дошед верст за пять на реке Варте стали лагерем. Оное место было гористое, против — лес сажен за двести или за версту, и тогда ездили рекогнисировать под Кистрин. Дорога ж лежала подле оной реки почти все красным лесом и так мы подъехали с неболшим за версту к чистому полю, где господин генерал Фермор избрал место оное для лагеря под прикрытием леса и приказал немедленно всей армии вступить во оное место. И как вступили, то ис крепости началась пушечная стрелба. Оттуда послан я был осмотреть, каким образом вести отаку, и как я поехал подле реки, от правой стороны берега лежала высокая гора, которая доволно закрывала от выстрелов пушечных, и я по этому месту ехал между оных же реки и горы, хотя и была стрельба по мне, но без всякаго действия, но я щастливо проехал до самаго форштата, а оборотя от реки по фарштату, то уже я и стал быть закрыт строением. Против же оной дороги, которою я ехал, был вал и видно для тово зделан был, чтоб очищать дорогу, но со всем тем оное не ускорено доделать и артилерии никакой на нем не было. Я, осмотря все оное, поехал обратно и донес генералу Фермору обо всем, по чему и командировано было несколко полков для делания блокады и велено им поспешать как наискорее, а между тем и сам поехал с войском, где и я был, взяв с собою гоубиц з зарядами, следовали за ним, да и тем наряженным полкам приказал за собою ж следовать. И как мы приехали к тому валу, тот час взошед на вал, приказал на нем поставить гоубицы, ис которых того ж часа и начали бросать в город чиненые ядра, и чрез несколко выстрелов трафили в один магазеин, которой был набит сеном, и так сено вскоре загорелось и зделался великой пожар в городе, которой продолжался три дни, пальба же з городу от того пожару нимало не уменшилась, а мы чрез тот пожар имели некоторую надежду. Всево удивительнее, мы будучи на валу без всякаго закрытия никакова вреда не имели, а которыя в прикрытии, то ис тех убило порутчика Орлова и четырех гранодер, а протчая команда вся осталась благополучна и вступила тот же час в работу для делания к закрытию себя против крепости паралельной линии, на коей вскорости поставлены батареи и против крепостнаго мосту в улице по конце зделан был редут и поставлены пушки. И производили как в город, так и вдоль мосту в вороты пальбу. Король же тогда находился против Цесарии в Богеми, а как он в Кистрин прибыл, то с крепости началась чрезвычайная стрелба, по чему мы и узнали, что [44] сам король присудствует. И так жестока, что он, бросая бомбы, не пожалел форштата, и все строение зажег для тово, чтоб мы были открыты. В то время командирован я был в нис реки Одера для делания моста и чрез один остров, дав мне в команду от полков барабанщиков, флейщиков и фурьеров с значками, дабы зделать вид, будто б казалось, тут есть особо отделенной корпус и так я был над тою дивизиею шефом, с которою и зделал на остров мост и на острову батарею продолную с флангами для тово, дабы не могли их выстрелы с сторон нас вредить. Потому что из-за реки стреляли по нас из пушек и егари или другие какие стрелки из штуцеров. Выстрел их бил сажен за двести, а напоследок уже по батареям ис пушак была производима стрелба, но примечено было, что то у нево авантажное место отнето было, то он и пошол в нис по реке искать удобнаго места, а пред сим прежде послан был Хомутов, котораго гусары их отделили от арми<и>. И он принужден был ускакать к графу Петру Александровичу Румянцову, а оттуда ево уже к нам не пропустили. По щастию нашему дезертировал от неприятеля гусар желтаго полку, и объявил, что король с армиею переходит чрез реку Одер, к тому ж подтвердил и инженер подполковник Гербель, которой послан был рекогнисировать о движении неприятелском. Тот час немедленно приказ был послан всюды, чтоб все с апрош и батарей пушки сняты были и маршировали бы в лагирь, а из лагеря выступили в поход. Обоз же весь пошел на то место, где прежде был наш лагерь на реке Варте, и приказано, чтоб были захвачены все авантажныя места, а оставшую артилерию на те места поставить для защищения, а господин Фермор пошел в левую сторону и где остановились в ордер де баталии, то под тем местом был ручей весма топкой и вязкой. И как неприятель перешед чрез реку, то мы и думали ево атаковать. Нас на оном месте чрез тот топкой ручей (Далее другим почерком (Прим. публ.).) и затем поставлена была первая линия в ордер де баталии к оному вяскому ручью и болоту лицом, а другая линия в паралель, и зделан был паралеллограм. В средине ж того паралеллограма конные полки таким образом, как прежде воевали с турком. При всем том вскоре соединился абсервационной корпус, которой был на левом фланге, а в самой вечер шол неприятель мимо нас и с нашими гусарами был у него перестрел. Тогда от командующаго генерала послан был подполковник с деташаментом обозревать, куда намерение его клонится, но он ничего не мог приметить и приехал с рапортом, а в лагере было слышно рубка лесу почти во всю ночь. Поутру ж показался из лесу против нашего вагенбурга и шол мимо онаго, не делая никакова вреда прямо маршируя колонгами на армию нашу, как же увидели наши, тогда начали переменять ордер де баталии, тем же паралеллограмом, причем и сам господин Фермор установлял артилерию. Когда ж уже стал неприятель приближаться, то от нашей стороны началась стрельба из единорогов. А между тем от них нарочно пущено было пара лошадей с ящиком однем, в коем были снаряды орудия и сами лошеди запряженныя бежали прямо в армию, фурман с помянутыми снарядами засженной. Тогда от нас стреляли по них и застрелили, и тем то и окончилось. А потом, приближаясь, неприятель колонгами производил тож пальбу, а особливо против нашей артилерии и напоследок весьма блиско колонгами своими приближился, а конницу свою завел к правой стороне нашего крыла и из артилерии по всей нашей армии вдоль фронта по ширенгам рекошетом производил жестокую пальбу. Тогда много наша конница и армия понесла урону, но честь и хвалу дать можно Петру Ивановичу Панину 55. Он видев тогда таковое нещастие закричал: «Ребята, в штыки!» И как вступили то того ж часа збили неприятеля и, прогнав, привели в величайшую разстройку. Неприятель же не щадя и своих, палил по них ис пушек картечами и как на одном крыле началось, так и во всей армии тож последовало. Не было более тому [45] время часа, вся площадь в коем месте была баталия, зделалась пуста. Разбились как наши, так и пруские по кучкам, где два, и три или и десять человек и палили ис пушек всякой, кому куда вздумалось. Тут всякой был кананер, а особливо абсервационные салдаты, надев на себя белые полатенцы чрез плечо, и перевязав так как шарфы, бегали повсюду мертвецки и пьяны, так что и сами не знали, что делали, да и команды не было никакой и слушать неково. Наехал я тогда на одну их артель, стояла у них бочка вина. Оне мне налили стакан и дали, бранив: «Пей, такая твоя мать». Я ж им сказал: «Что вы, ребята, делаете? Видети ли вы, от неприятеля вся наша армия уже разсеяна?» То они сказали мне: «Будь ты нам командир, поведи нас». И я, вынев свою шпагу, повел их в то место, где стоял при пушках неприятель, говоря: «Пойдем и отоймем у них пушки». Оне, послушав меня, пошли, а и я, яко предводитель, поехал вперед против своего фронта. Вдруг же оглянулся назад, уже и никого нет. Благодарил тогда я Бога, что избавился от таких пьяных. Во время ж оного разсеяния кричали: «Румянцов пришел! Румянцов пришел!» И так мало помалу салдатство начали скоплятца уже поздо вечера. Румянцов же был командирован Особым деташаментом в некоторое графство в низ реки Одера. Господин же граф Фермор скакал с генералитетом, и с ними кто быть прилучился, приехали в лес, где увидели пьяных как афицеров, так и салдат. Стал их увещевать, что они худо делают, то один афицер, подскоча к нему с пистолетом, и, браня ево матерно, покушался застрелить, и ежели б не унял князь Александра Михайлович Голицын 56, то б, конечно, с ним это нещастие последовало. Тут случилась быть маленькая деревня, к которой как подъехали и в то время, когда сошли с лошадей, видели, что нашего генерала Броуна несли гранодеры всего израненого. Тогда мы всю ночь продолжали и старались сколько можно скопить пьяных салдат. Но по щастию нашему с несколькими тысещами легких войск старик Данила Ефремов наехал на ту площадь, где было место баталии, и узнав о неприятелях, что спасаютце во рвах. Неприятель же увидев войско новое, бежали все, и он всех колол и до такого состояния довел, что неприятели сколько ни скоплялись, однако все повсюды бегая и к нашему прибегая авангарду, требовали спасения, дабы остались в живых. И некоторые были остатки прусаков, он их совсем принудил разбежатся, а наши подумали, что пришел Румянцов, и очень скоро начали собиратца и стали собирать артилерию свою, да и неприятельской было довольно взято. Потом и пошли в лагерь, где был наш вагенбург. В то ж разсеяние армии коляска моя с лошадьми и со всем экипажем пропала, куды девалась, не знаю. (В той же коляске был образ Пресвятыя богоматери Тихфинския, и как мы последовали, то я увидел несет один салдат оной образ без окладу, которой у него в кармане, а образ у него в руке. Я, увидев, обрадовался, пришед, спросил, сказав ему: «Где ты взял?» На что он мне сказал: «Нашел на поле». И я у него взял и дал ему рубль денег. Тот образ всегда был у меня на груди, но тут я забыл его взять на себя.) По пришествии ж в вагенбург на другой день нашей армии довольно скопилось и был благодарной молебен. Коляску и лошадей и экипаж тогда ж я сыскал в обсервационном корпусе. Было у меня в той коляске запасного венгерского двенатцать бутылок, которое уж выпито, да и бутылок не осталось. Однако был я рад по обнайдении, надеясь есть на чом продолжать мне свой поход. Когда же все из россеянной нашей армии собрались, вступили обратно в поход, а неприятель за нами позади провожал. Однако ж никаких поисков над нами не чинил, и чрез то видно было, что он находился в слабости. И так мы следовали до одного города (котораго званием за много прошедшим временем не помню), неприятель нас оставил, и мы маршировали до Мариенвердена по прежнему маршруту. Пришедши ж мы на квартиры, за Вислою ж рекою все полки стали кардоном. Тогда над дивизиею был командир Петр Иванович Панин, и распорядил все полки, ежели от неприятеля [46] будет какое покушение, то чтоб к одному пункту были в собрание чрез двенатцать часов, где ево была квартира. Зделан был ретранжамент для прикрытия всей армии. Тогда я ездил по всем полкам, и как кардон был расположен, положил на карту и нашол столь хорошо расположено, что лутче быть не можно. Генерал же квартемистр после баталии с легким войском послан х Колбергу и при отъезде своем дал мне атестат, какова он меня нашол, а оне думали, что Колберг возмут казаками. (Я, стоя на квартерах в Мариенвердине с своею командою делал план кардону, где расположены полки. Между ж тем послал я к его сиятелству Петру Ивановичу Шувалову 57 о князь Александре Алексеиче представление, что он по должности инженерной нес труды при армии и при том, как во многих местах против неприятеля рекогнисировал с отменным о местах расположением, то и просил тогда, чтоб по знанию ево наук пожалован бы был из полевых капитаном инженерным, которой тогда был капитаном в полевых полках.) Я ж сочинил план и как скоро оной изготовил, то граф Фермор меня нарядил в Петербург с оными планами, перьвое дело разсуждая, чтоб я мог себе получить награждение, во-вторых и объявить обо всем окуратнее, но вместо того я все нещастие сам от себя понес. Когда я приехал в Петербург со оными планами, перьвой мой был вход к канцлеру Михайле Ларионовичу Воронцову 58, и те присланныя со мною письма и планы ему подал. Он меня не отпустил, велел отвести мне светлицу, чтоб я жил у него до тех пор, доколе он не донесет обо всем государыне. Потом чрез несколько дней сказал мне: «Теперь ты можешь ездить, куда изволишь, а квартера тебе моя готова». И так я тот день поехал видется с братьями, так же был и при дворе. Увидел меня Санкт-Петербургской об ер-комендант Иван Иванович Костюрин 59, которой меня стал знать, как я был в Киеве, и тут увидя, весьма обрадовался, звал меня к себе, чтоб я поехал к нему обедать, на что я по ево прозбе и согласился. И как я у него отобедал, сели мы с ним двое в кабинете и стал меня спрашивать: «Скажи, братец, какие там обращении есть?» — начав божится, что ничего не пронесет, ежели что-нибудь от меня услышит. И так слабость моя довела до того по той надежде, как он клялся, а особливо имея любовь к Отечеству, будто б у нас не было таких предводителей. Расказал, как вышеписано подробно, и то не упустил, что салдатство им недовольны и вовсе не любят его. Что он за всякую безделицу сек кнутом, рвал ноздри и ссылал на каторгу. Со всем же тем он в своем слове не устоял и объявил своему зятю Александр Ивановичу Шувалову 60, а Александр Иванович пересказал брату своему Петру Ивановичу. Петр же Иванович, призвав к себе меня, спрашивал обо всем. Тут я принужден был сказать все, что говорил прежде Костюрину. Не много прошло время, приказано было от государыни Дмитрею Васильичу Волкову 61 со мною переговорить, и ему то же я пересказал, что и прежде говорил. Однако со всем тем на моем объявлении государыня уверитца не изволила, а послать благоволила подлинно разведать Ивана Ивановича Костюрина, которой ездил и по приезде объявил, я больше забыл, нежели что ему объявил. И так меня обратно туда не послали, а на место Фермора послали на смену и пожаловали фелдмаршалом Петра Семеновича Салтыкова 62. Меня ж несколко времени спустя пожаловали бригадиром (хотя мне и не хотелось разстатся с инженерным корпусом).

Потом послала меня в крепость Святыя Елисаветы 63 камендантом на место брегадира Юста, причем объявил мне Петр Иванович Шувалов: «Поезжай, мой друг, там ты можешь больше Отечеству услуги показать». Меня ево слово очень обнадежило. А притом просил я Сената, к нещастию своему, чтоб пожалован был ис цолнеров аудитором Гаврила Попов, по которой моей прозбе произвели. И как я приехал в крепость Святыя Елисаветы, сменил господина коменданта, а по смене разсматривал дела, также на каком основании господин Хорват 64 [47] тут поселен, а притом и о запорозцах. Хотелось мне знать, каковая в них есть польза для Отечества, ездил к турецкой и полской границам и увидел, что запорозцы и господин Хорват соседям производят обиды, чрез то и неминуемо б от тех произведенных обид могла б быть война. Снял карты и по прежним трактатам как расположена граница с Польшею и с турками, и на те места, которые принадлежат внутри наших границ, протянул линии и увидел, кои к нам принадлежат, владеют поляки и турки. И прожектирован на устье Синюхи реки, где она пала в реку Буг, редут двойной, с тем, якобы, оне для обмену и продажи товаров, а особливо от опаснова такова соседа, дабы узнать ево намерение. И по той реке Синюхе назначил быть редутам для того, дабы самовольство запорожских гайдамаков удержать. Между тем и аудитор Попов ко мне явился, и определил я ево в комендантскую канцелярию ко исправлению писменных дел и приказал ему, чтоб он все дела пересмотрел и потом мне доложил обо всем. Вот тут усмотрел я великие обманы и похищении интереса Ея Императорскаго Величества от господина Хорвата, но в том я тогда был прост, не предостерег себя, нет ли ему, Хорвату, в таких явных грабительствах какой надежды или подпоры. Уведомил я прежде Петра Ивановича Шувалова о нем, Хорвате, что он не по обязательству своему в сербские полки выводит людей, а выводит из Малороссии из гайдамаков запорожских и из пастухов воложских мужиков старых таких, кои имели от семидесят и до девяноста лет и ни одного не было такого, которой бы годен был в службу Ея Императорскаго Величества. По указу ж Правительствующаго Сената велено для выводимых им, Хорватом, из Сербии выдавать деньги на каждую семью по тристо рублев, которых денег выходило до трехсот тысеч рублев. На оное мое письмо от Петра Ивановича я никакова ответу не получил, тогда пустился на волю божию и стал прямо доносить Правительствующему Сенату, как о нем, Хорвате, так равно и о запорозцах (о чем можно видеть в имеющихся у меня делах), производимых с Хорватом, сколь мне заразително было. Напоследок же Хорват желал со мною смиритце, дабы я ему не мешал и не вступал с ним в ссору, давал мне десять тысеч рублей, обещав зделать генерал-порутчиком чрез своих патронов, но тем меня еще больше поднял ко изысканию истинны, за чтоб таковым милосердием меня удовлетворял. По чему тогда на мои в Правительствующий Сенат представлении из Сената предписано мне было ехать для ответу в Петербург, не дав мне прожить и году. Сменил меня статской действительный советник Толстой, которова прямо изобрали по своему сердцу, и Хорват им был доволен. Тогда оборот мой был весьма мне противен, но зделав я свои ответы, поехал с горестию, напоминая все нещастия своего приключения. Выехав из крепости Святыя Елисаветы заезжал во многия святыя места и прибегал с плачем и рыданием, прося Бога о помощи и защищении. Тако ж и во всю дорогу даже до Москвы то самое увеселение мое было, читал псалтир с прямою горячностию. Вот что сам собою себе выроботал, против всех пришол в ненависть. Как же теперь разсуждаю, отнюдь не надлежит противу всех больших людей вооружатца, когда бы вел себя тихо, то совершенно бы был доволен как покоем, так равно и имуществом. Прибыв в Москву то ж поклонение мощам имел и усердно прибегал, а между тем, будучи в Москве, ходил к княгине Александре Ивановне Куракиной. Она меня принять изволила милостиво, и крайне сожалела о моем нещастии, и советовала мне, чтоб я ехал в Ростов для поклонения мощам святителя Димитрия. И так я ее совету послушал и поехал. Приехав туда, просил тож о помощи. Обратно ехав в Москву, заезжал в Троицкую Сергиевскую лавру. Во оной отслушав молебен приехал обратно в Москву. Как же я скоро явился х княгине Александре Ивановне, то она объявила мне: «Знаешь ли, весь Сенат уже переменен другими сенаторами и генерал — прокурор новой, князь Яков Петрович Шаховской 65. Он де человек весьма доброй и честной, верно войдет в твое дело и защитит тебя». Я очень обрадовался, [48] благодарил ее за такие хорошие вести и немного мешкав, поехал в Санкт-Петербург. По приезде ж пристал на квартиру у брата Федора Артемоновича. Тут я несколько времени имев отдыху, дал знать о себе, что я приехал и нездоров. В то время заехал посетить меня Михайла Алексеич Деденев и обещал старатца у Петра Ивановича Шувалова, чтоб по-прежнему в ево милость я принят был. Напоследок велел мне выехать и явитца к нему наперед. Как я приехал, поставил меня яко оглашенного, проси де прощения, что я так и зделал без всякаго умыслу. И как его сиятелство граф Шувалов выходил и шол мимо меня, то я припав к нему, извинял себя. Я разсуждая о себе, как сын Отечеству, а особливо, когда изволили отпускать при отъезде моем и объявлять, что я больше могу Отечеству заслуг показать. Оное мне и подало притчину вступить. Но он не приняв и не выслушав ничего от меня, скоро прошол, только что я мог услышеть: «Собака де лежит на сене, сама не ест и никому не дает. Не с тем ты был послан, негодисся ты быть в таких местах». А господин Деденев сказал мне: «Тут как ты хочешь, на все четыре стороны тебе воля». И так я принужден был явитца в Правительствующий Сенат и подать свои ответы, и те ответы лежали безо всякаго производства и никакого спросу не было от меня. Примечание: пред сим временем видел я сон, будто б я в церкве прошу Бога и вдруг вышли, якобы, в белых одеждах два мальчика и запели «Взбранной воеводе победительная». Совершенно не оставит того Бог, кто будет искать в нем. В Царском Селе увидел меня Алексей Григорьич Жеребцов 66 и услышев все мои бедствия, в крайнее сожаление пришол, просил меня, чтоб я к нему ходил, а он будет старатца о окончании моего дела. Напоследок пришол я к князь Якову Петровичу Шаховскому, которой спросил меня: «Ваша де милость хто таков?» И как я ему объявил о себе, то он [49] тоже в крайнее сожаление пришол, вздохнув от глубины сердца, глядя на мою бедность, сказал: «Знаю, знаю». И приказал, чтоб я в понедельник пришол в Сенат, а сам поехал во дворец и разсказывал всем обо мне, а особливо Ивану Ивановичу Шувалову 67. И тож все пришли во удивление и в сожаление моего страдания. Как же я в понедельник явился, то спомнив, мой милостивый благодетель князь Яков Петрович доложил обо мне Сенату, что я взят к ответу. В то время меня уже ни о чем не спрашивали, какое ж у них было разсуждение, того я не знаю, а токмо потом дали указ, чтоб я ехал обратно в крепость Святыя Елисаветы, и многие сенаторы меня просили, объявляя, знаем мы все, что это тебе противно и не авантажно, но, пожалуй, потрудись и зделай с этим человеком один конец, мы знаем, что он вор, а особливо Роман Ларионович 68 просил меня со обнадеживанием тем, что он всегда меня старатца будет защищать и всеми мерами, всякое благодеяние мне по заслугам моим доказывать не оставит. Правда, противно мне тогда и несносно было, но видел, что оное не инное, что как от Бога попущаемо было. После чего того ж году я поехал зимою и, приехав в крепость Святыя Елисаветы весною, сменил господина Толстово, а господин Хорват, сказывают, посадя с собою протопопа, и говорил: «Прото, беда моя, беда моя Муравьев едет по-прежнему в крепость», — так-то я им был страшен. А которым я оказывал любовь, благоприятствовал и делал многия добродетели, все те в небытность мою по трусости своей, когда Хорват и Толстой меня описывали, позабыв всю мою к ним добродетель, вооружились против меня, согласовались с ними и потакали да еще, кстати, и помогали им с поношением чести моей, а особливо аудитор Попов, тот, котораго я вывел в люди. Сыскалось только два человека: подполковник Иван Иванович Менделиус и лекарь Волков, коим я и ласковости излишней не оказывал, хотя оне им и говорили, что господин инженер-подполковник обиженным от меня находился, так же и лекарь. Однако оне в ответ объявляли — никаковых обид от меня не имели, а что де он делал, то как прямой сын Отечества. По смене ж Толстого вступил я в правление. В то время, немного мешкав, хорватовой команды майор Шмид с протчими афицерами приехали под мое защищение и доносили о похищении интереса, от которых я, отобрав все их протесты, списав копии, подлинные послал в Правительствующий Сенат, а им приказал дать в городе квартиры и содержать под честным арестом, дабы оне от таковаго гонения не ушли куда далее. Между тем, некоторыи присоветовали мне, чтоб я женился и объявили невесту, есть, де, достойная и воспитания честнаго дочь Петра Даниловича Апостолова 69. Я принел все то за благо, хотя не хотел и никогда женитца, а особливо в разсуждении бедности моей фамилии. Однако положился на их совет, послал при письме свата миргородскаго сотника, которой по близости Петра Даниловича и жил. Когда ж оной сотник мое письмо подал Петру Даниловичу, весьма был доволен и спрашивал дочь свою о желании, которая тогда согласилась, и прислал ко мне ответ, что оне семейством моим будут довольны и положили быть свадьбы будущаго 753-го года генваря 27-го дня 70. Для чего я послал в Петербург нарочного на почтовых сотника ж просить о позволении отъехать из крепости. Но тогда Императрица Елисавет Петровна была больна, по той притчине несколько замедлилось, однако князь Яков Петрович в самый последней день пред кончиною императрицы, дав указ о позволении, отправил обратно ко мне того посланного. Как же я получил, уведомив напредь своего тестя, к назначенному сроку поехал и тогда о приданном никакого договору или требования моего не было. Между ж тем часто упоминаемый Хорват много мешал, но ничево его злобе не помогло. Женился я благополучно, а что следовало до приданого богажу, ничего не получил, кроме платья на ее и серебра для убору ее ж. Белья было доволно. Вместо приданого ее я любил, разумная и добродетельная была, притом богобоязливая, советы предподавала мне как другу, от горячности меня удерживала. Однем словом сказать, подобной [50] для меня сыскать было не можно, в гонение ж моих нещастий утешала меня. У отца ж своего правительница была всем домом, и что из приданого отец давал, не хотела брать, прочив более для оставшей сестры своей Катерины Петровны 71. Напоследок же что выходило и от сестры своей уже следовали ей досады. Она точно такого нраву была как и я, ибо и я пекся более о братьях, нежели о себе, и затем и женится не хотел, желая их поднять (увидим ниже, как напротив сего братья мои довольны были и начаю). Когда я прибыл в крепость, пришла вся моя команда поздравлять, и моя любезная покойная супруга постаралась приуготовить стол на сто семдесят кувертов. И как в команде моей были четыре полка, а именно драгунской, три ланд-милицких, то в обед производилась пальба ис пушек. Когда ж палили, пили за здравие его величества императора и государыни императрицы и фамилии, причем множество присовокупили будучи веселы. В самое то время множество было оказавшихся льстецов, уверяя о себе, сколь оне довольны о возвращении моем. Я то прямой сын Отечества и подобнаго мне не было и не будет. Несколько ж время из Сената был получен указ, что отправлен в крепость генерал-порутчик князь Григорий Семенович Мещерской 72 для следствия, он и приехал не замедлив, со мною обошелся весьма благоприятно и милостиво, притом говорил мне, дабы я нимало не рабел и не вдавался в печаль. При всем том я разсуждаю, Бог сильнее всего, он не оставит. Но недолго сей чесной и добродетельный человек пожил, как поехал к Хорвату. Ево схватило боль сердцем. Приехав оттоль, немного полежав и преселился в вечное блаженство. Пред кончиною смерти сказывал господин Мещерской, как рюмку венгерского выпил, тот час почувствовал боль. Боже мой, сколь мне тяжела была смерть ево, такова благодетеля лишась и милостивца, о коем прямо сказать могу безо всякой трусости быв, тут не уважал никого. Потом приехал Иван Федорович Глебов, которой пожалован был в Киев генерал-губернатором. Он уже вступил к произведению следствия. Я обнадеялся на него, что как он ко мне всегда был милостив, то думал во всем, что он соблюдает правосудие. Вместо ж того выходило, старой мой благодетель и милостивец принял на себя все меры к великому против меня гонению, заставлял раскольщиков, посылал по дворам устращивать, не сыщется ли кто таковой, которой бы на меня приносил жалобу. И так те раскольщики и научали (по окончании ж и уже по долго прошедшему времени после, быв я в Петербурге, слышел и от надежного человека о нем, Глебове. Он во всем раскаивался и при смерти своей говорил: «Согрешил я против Матвея Артемоныча»). А как он пожалован был губернатором в Киев, то на место ево приехал генерал-порутчик Василий Васильич Нарышкин 73, которой был для меня весьма человек доброй. Иногда, сидя за столом, такие досадные слова мне говаривал, даже что я из-за стола принужден был выбегать, но что ж напоследок и опять-таки премирялись. На ево господина Глебова место прислан был Алексей Петрович Мельгунов 74, коему, конечно, дано было таковое наставление, дабы искоренить меня, и столь жестоко, что по следам Ивана Федоровича и наистрожайше поступал. По прибытии ж от команды отрешил меня и хотя со мною и ласково обхождение имел, но все доискивался, чем бы меня победить. (Например, продано было от меня пятьсот овец тутошним обывателям, которые по научению тех вышеупомянутых раскольщиков объявили, что оне купили у меня именно, платя за каждую овцу по пятидесять копеек, и будто у них все уже пропали. Я принужден был тогда деньги заплатить, да и много и таковых подобных обращений произходило). При всем же оном никаких ответов и оправдания от меня не требуя делали, что хотели. Но я стал просить, что уже чем бы нибудь скорее дело окончить и отослал бы меня, чем мне праздно шататца. И я увидев, что окончав дело, послал при мнении своем со мною к генерал-губернатору Глебову, а господина Хорвата взяв из Миргорода от ево полку, арестовав, посадил под караул и не приказал к нему никого не допускать. (Вот разсмотреть можно, естьли бы была [51] надо мною изыскана хотя небольшая винность, то б, конечно, я и больше пострадать мог, нежели Хорват.) При отправлении ж моем в Киев, столько был я разорен, даже ничего не имел, чем бы мог выехать, послал человека к тестю своему и взял денег у него триста рублей. Столько мне горестно было, что и описать всего не могу. Приятели мои, которые были, все мне при том горестном случае отказались, даже никто не мог поверить. Но любезный мой товарищ, покойная моя супруга, была для меня единым утешением, всегда в оной моей горести подкрепляла меня, изъясняя сие де нещастие ни что инное как единственно попущение божие и уговаривала, дабы я сносил все то терпеливо. Скот же, которой у меня был и протчее, то я отправил к тестю прежде, а тогда пред выездом, когда посылал за деньгами, отправил також и экипаж свой. И как я выехал из крепости Святыя Елисаветы, проехав не более верст дватцать, встретил меня посланный мой к тестю человек и привез от покойнова тестя моего триста рублей, из которых я и послал заплатить в крепости долгу не более дватцати рублей и взять обратно заклад оставленной, а именно алмазные вещи, коих было не более как на двести или на тристо рублей. И напоследок поехали в свой путь в горестном состоянии. В тот же самый день случилось нам ехать чрез мост глухой речки и как тогда была гололедь, то вдруг коляска наша с санями раскатилась с мосту, и прямо бы мы были совсем в воде, где бы могли и жизни лишиться, но по щастию нашему трафились близ мосту старые сваи, на которые и попала наша коляска, естьли же б не то б, тут мы совсем потонули. Примечание: усмотреть надобно, какие Бог определил терпеть гонении и страх. Я ж таковых подобных и много претерпел, а любезная моя супруга никогда не видывала, воспитываема была не в таком случае, но при всем том и она мужественно терпение имела и в таковых бедственных случаях укреплялась. Потом мы вышли из каляски и, перешед по мосту, пришли к ротному Хорватовой команды афицеру. Тут надобно тогда было благодарить Фильлипу, он нам великую, как чуть помню при помянутом нещастии, оказал услугу. После нас каляску сняли и мы, начевав у того Хорватовой команды афицера, на другой день поехали. Приехали мы до Днепра. Тогда Днепр от берега стоя замерзнув до половины, а по другой половине к тому берегу, куда нам следовало переезжать, несло лед, к тому ж был ветр северной тонкой, самой проницательной и стужа. Тогда разсудили мы, а особливо покойница говорила: «Что нам здесь стоять, удобнее или лутче пуститца на волю божию и переехать». И так мы по льду переехали на маленьких санках и, доехав до воды, сели в лодку, хотя и не без страху было ото лда. Однако благополучно нас перевезли на другую сторону. Как же мы переехали, то, встретив нас, таможенный директор просил к себе, чтоб мы к нему шли обогретца, чему были ради, что такой честной человек сыскался. Пришедши ж к нему, как обогрелись, да и то время был час уже двенатцатый, то он нас подчивал обедом, где за столом весьма рыбы довольно было (потому что в то время был Рожественской пост). А между тем как мы отобедали и пили кофей и чай, то перевезли нашу коляску и другие повоски так же благополучно. Мы, посидев у того директора до вечера и исправясь, пустились в ночь в дорогу, и как мы выехали, то пошла слякоть, от чего и зделалась грязь. Случилось нам переесжать чрез одну великую грязь, где был лес и коренье, к тому ж ночь была, люди перемокли. Тут по нашему нещастию подхватило под передние колеса тою грязью и кореньями и увязли так, что наши лошади вывести уже не могли, люди обезсилели и в темноте никаковой не могли помощи подать. Тут мы и стояли на одном месте часа три или и более, чем к нашей горести еще более скуки нам навело. Но по щастию нашему ехал встречу один мужик на паре волах, то просили мы его, чтоб он нам помог, на что он согласился, выпряг своих валов, заложил в нашу коляску и вывес нас ис той грязи безо всякой трудности, сказывая: «Блиско, де, уже некоторое село». А уже стало разсветать. Мы, выправясь из грязи, обрадовались и поехали, спеша, как наискорее до того [52] села. Приехав, стали на квартеру, отдыхали до половины дня, потом, пообедав, опять поехали в дорогу и старались, чтоб уже впредь в ночь не ездить, а становитце ранее на квартеру. Тогда чрез одну ночь мы приехали в Переясловль. Тут нам городничей как он нас знал, отвел квартеру. И тот день был самой сочелник рожественской. Мы мало отдохнув, пошли в собор, где служил литургию преосвященной Гервасий, которой, увидя нас, по окончании службы просил к себе, а особливо более для того, ведая тестя моего. И как к нему пришли, ласкал моего любезнаго товарища, поил чаем нас и притом просил не прогневатца, что он этот день не может угостить нас обедом, а пожаловали б мы к нему в день Рождества Христова. И как мы ему откланялись, пошли на квартеру, то преосвященнейший ускорил прежде нас прислать всяких рыб, белова хлеба и что он сам любит — ячменных булок, ис питья меду, полпива, кислых щей, вотки, виноградного вина, и мы увидев то, очень были довольны и между собою говорили — его преосвященство зделал нам для стола нашего весьма покойнее. На самое ж Рождество были у всенощной, у обедни и по окончании службы подошли к благословению и приняв мы от его благословение. Говорил он нам: «Пожалуйте ко мне откушать». И так мы и пошли за ним. Прешедше ж к нему, благодарили за его присылку, донеся, что оной нам станет и до Киева, напротив чего преосвященный объявлял: «Сие не столь много, чтоб стать могло до Киева». Будет он служить и еще нам на дорогу, и как мы пообедали, то он произвел речь, чтоб я ему объявил, какая притчина была. И как оное было место ево эпархии моей смены, и проговаривать изволил: «Я, де, никогда не слыхал, чтоб вы кого-нибудь обидели, будучи там, но токмо все были благодарны». Я ему принужден был вкратце обо всем донести. И как он изволил выслушать, то с восторгом сожалел, подняв руки свои к всевышнему, сказал: «Боже, сохрани их и не до конца прогневайся». И при том начал о себе сказывать, как он был в Китае, и что он там усмотрел людей гораздо лутче и благосклоннее к добродетели, нежели у нас. По моему примечанию преосвященнейший владыко совершенно был святой муж. Упоминая при том, случилось де мне прийти к одной лавке, где сиделец сидит. Когда я стал у него торговать некоторый товар, то он стал мне ответствовать по руски. Я спросил ево: «Каким ты образом знаеш по руски хорошо и твердо говорить?» То де он мне указывал на свои ноздри: «Видете Вы, что у меня оные вырваны. Там, де, в России был негодной человек, и как, де, я отошел из России, усмотреть можете теперь, какова я есть состояния». И я, де, ему на то сказал: «Хорошо, что так ты заживен стал. Однако, ты сам знаеш, что лишился спасителя своего и небесного царствия, которой нас искупил пречистою своею кровию». И советовал ему, чтоб лутче обратитца по прежнему в Россию и быть в том законе, как ты и прежде был. Но он в ответ мне сказал: «Боюсь, дабы я хуже не был тово там, как был». А х тому ж де еще другой пример. Фамилия здесь всякая имеет у себя своего князя, которой судит впадшаго в преступление от своей фамилии и до трех раз увещевают, чтоб он оставил то. И ежели ж де таковый не раскается, выключат ево из числа фамилии и отдадут уже потом государю под суд. И как его преосвященство продолжая разговором свое приключение, а особливо к моему носимому нещастию увещевал нести все с терпением, сие, де, не инное, что как любя Бог наказует. Напоследок, окончав стол, стали мы откланеватца, за его к нам благодеяние и милость просили благословения к нашему отъезду, но он вынес из кельи своей образ Макария Переясловскаго чудотворца, коим и благословил нас, изъявляя: «Вот помошник в вашем путешествии». И мы поклонились даже до земли и, благодарив за ево благословение, просили, чтоб он нас в молитвах не оставил, и, окончав сие, пошли в свою квартеру. А его преосвященство после нас вслед послал нам хлебов, рыб и напитков всяких очень довольно для нашей дороги. И так мы того ж дня выехали продолжать дорогу в Киев. На другой день приехали мы и стали [53] на квартире к священнику Василию, моему отцу духовному, которой был жития святаго. Чудо я видел в его доме. Из Мошенского погоста страдала одна женщина удивительною болезниею вот какою: некогда ей случилось ударить себя в грудь рукою, то напоследок никоим образом уже не могла отвести своея руки от грудей. Многие пользовали, но никакой помощи не могли ей дать. По многим святым местам ходила, но пользы тож не изобрела. Прешед же по обещанию своему в Киев, указали ей дом сего странноприимца, у коего тот дом был построен наподобие как замок и с кельями для того странноприимства. И когда пришла к нему, просила, дабы он принял в свой покров, расказывая, сколько уже времени она страдает. Он с радостию отвел ей место, где она может пробыть, и сказал, когда должно итьтит ей к заутрени. То она может с ним итьтить в церьков. И так по приказанию ево она все исполняла, быв тут. По литургии ж начал молебен служить с акафистом пред образом Пресвятыя Богоматери. Что ж выходило по прочтении Евангелия — вдруг ее рука отошла и так, что хряснула, у которой уже и персты вогнув были грудей в тело, что и я засвидетельствую потому, что видел сам ее, и она то приключение сказывала. А после слышел, что он пошел в монахи, так же жена ево с дочерью в монахини. Странноприимник, он принял нас с радостию, определив нам в своих покоях место. И когда ему я о притчине нашего вояжу объявил, крайне сожалел и прямо как верной друг и просил меня, дабы я не отдавался в глубочайшую печаль, уверяя, что Бог нас не оставит. По приезде в Киев на другой день подал я комверт о следствии своем генерал-губернатору Ивану Федоровичу Глебову, от которого я не чаел, чтоб последовало какое мне гонение. Но со всем тем держал меня он даже от ноября до генваря месеца, таковой же ласковости, в каковой он расположен был ко мне прежде, не находил уже в нем. И так мы положились на волю божию. Только нашего было увеселения ходили по пещерам, просили Бога о помиловании нас. Тут же до того мы дожили, что присланные деньги от тестя все издержали и нечим уже было себя содержать. Некогда случилось нам итьти к обедни в Печерской монастырь, встретился на дороге нищей старик и просил милостины у нас. Тут то я залился слезами, сказав ему: «Друг мой, ежели б ты знал о моем состоянии, то б сам мне милостину ты подал». Вот до чего я тогда дожил и какую бедность терпел. Но благодарю моего создателя, что имел такова сотоварища, то есть любезную свою супругу, которая уговаривала меня наивсегда, дабы я не вдавался в печаль. Между тем временем, доколе не были отправлены в Петербург, пошли мы в верьхней Киев. Тамо были в соборе, даже и во всех монастырях, и зашли в Переясловское подворье, где был странноприимник же скимних, который от обедни зазвал к себе и удержал нас у себя обедать. Поставил нам маленькой борщ, пшонную крутую кашу, бублики (или баранки), и мы ево благословением были довольны. Во оной день был канон новаго года. Услышев же он от нас бедное наше состояние с сожалением, приказал нам остатца у себя, чтоб мы готовились к приобщению святых таин, отвел келью, дал книги, по которым бы мы просили Бога, и молились мы во всю ночь. И в самый новый год после заутрени исповедал нас и в обедню преобщил святых тайн. После ж обедни, взяв с собою в келью, посадя, напоя чаем и накормил. У оного странноприимца всегда был обед, которым довольствовал он болных, разслабленных и протчих каждой день не менее от семидесяти до ста человек. За всем же оным удовольствованием что из кушенья ни оставалось, то к другому дню ничего уже не оставлял, а отдавал собакам. На другой же день для потребности на кушенъе брал на покупку не более как копеек пять, ему Бог таких дображелателей низпосылал, что надают всего, и всякой день кормил людей. Сверьх же сего семинарии учеников сажал на площади кучами и, покупая у торговок, кормил всегда. Он столь святаго жития был. Когда служит литургию и идет с переносом, то кажет в сердцах наших страх. Многие подкладывали детей своих, чтоб он чрез них переступил, так же старых [54] и разслабленных клали. Но божие милосердие чрез его молитвы по вере их дарует многим облегчение. Может всякой подумать, откудова б чернецу, да еще и скимниху, такие деньги взять? О том я хочу объяснить, многие ис купечества мещане при смерти отдавали своих детей к воспитанию, вверяя все свои пожитки, а он таковых отдавал в школы и когда выучит и в совершенной возраст приидут, отдавал все их имение, что от отцов их оставлено было. Все того города засведетелъствуют о его добродетели. Еще удивительнее как ево келья никогда не бывает заперта, то часто незаконнорожденных младенцов в небытность ево в келье подбрасывают, а как он увидит младенца, скоро окрестит, и пойдет с ним с поддворья и отдает кормилицы. Может иногда трафитца и мать младенцову нанять. Довольно и много таковых ево было и есть добродетелей, о коих и изъяснить здесь не упомню. Мы при прощании объявили ему, не имеем чем выехать из Киева, когда нас отправят, и нихто не верит. На что он сказал: «Когда де Вас совсем отправят, тогда скажите мне». И так, простясь с ним, пошли в Киев, а х тому ево молитвами господин Глебов, не мешкав, вскоре отправил, а с чем ехать, денег нет, нихто не верит, давали в залог вексель, состоящей в осми тысечах рублех, данной нам от грузинскаго цесаревича Александр Бакаровича, нихто не берет, (которой в Киеве и протестован был). В горестном мы состоянии были, спомнили отца своего духовнаго, поехали к нему, донеся ему обо всем. Но он ни слова не сказав, дал пятьсот рублев. Мы обрадовались, хотели броситца к ногам ево, — не допустил, дать обязательство — не взял, сказав: «Когда вас Бог поправит, тогда вы можете отослать ко мне». Вот промысл Божий! Поправились мы своим состоянием и отправились в том же генваре <1>763-го году. Тогда была оттепель. По отправлении ж зашол проститца к обер-коменданту Николаю Ивановичу Чичерину. Он знал, что меня гонят, давал мне совет, куда взять прибежище, а при том и дал провожатых четырех гранодер, за что я довольно благодарил ево, а особливо за проводников. И так мы и поехали в путь. Тогда был Днепр весьма худ. Я переходил и с любезною супругою пешком. Тогда были продушины, с великим страхом едва перешли, потом также и обос переправили благополучно. Провожали нас священник Василей, архимандрит и другие святые отцы. И как переправились, а благодетели наши, доколе мы переходили, стояли на берегу. Потом мы им поклонясь и пошли на подворье манастырсокое, а оне в свои места, где монаху и приказано от архимандрита нас довольствовать. Тут переночевав, поблагодаря Бога, на другой день отправились в путь и поехали к батюшку своему Петру Даниловичу Апостолову. Но как все речки уже разпустились и чрез плотины вода переходила, из коих некоторые были по версте, то с великим страхом переправлялись, а как скоро я хочу какие-нибудь предосторожности взять, любезная моя супруга не отпускает от себя, говоря: «Вместе умрем». Вот любов, без привычки терпела великую нужду, при всем же том и меня уговаривала. И так мы доехали к батюшке. Как же нас он увидел, прослезился, посадя, спрашивал о всех наших приключениях, и я пересказывал ему. Он, выслушав, благодарил Бога, что избавил нас от такого мучения. И то сказал, дал нам скимних на дорогу пятьсот рублев для того, чтоб нам и выехать было нечим. Тут у батюшка пробыли без малого месец, прежде посланный экипаж осмотрели, а именно фура большая, в ней имелись сундуки приданые, а собственного моего сахару дватцать пуд, медная посуда для кухни, скота собственного моего валов сто, бугай волоской пребольшей, которова я купил, дав тритцать рублей один, баранов с курдюкам и овец пятьсот, лошадей манежных верьховых шпанских, стоющих каждая по сту по пятидесят рублей две, жеребцов два, кобыл дватцать, стришков и жеребят шездесят, два цуга вороных, гнедой один, сивожелезой один. И по осмотре оном, простясь с батюшком, не требуя с него никаковой во всем вышеписанном росписки для того, что батюшко. И со всеми поехали в путь, но дорога совсем от теплоты испортилась. Однако не оставили заехать в Охтырку, [55] в Коплуновку, тамо чудотворные образа Пречистыя Богоматери девы Марии. Тебя благословила образом мать твоя еще младенцом и поручила с прошением Божия матери Каплуновской, а Охтырской Богоматери образом я и ты благословили Марью 75, мать твою крестную, когда шла замуж. И мы исполнив свой обет пустились в путь далее. Как приехали в Курск, в то время выпал уже снег, морозы и зимней путь. Мы весь свой обоз поставили на дровни, наняв извощиков, и поехали в Москву благополучно, токмо наскучили нам украинские квартеры для начлегу. Хозяева бывают в одном месте со скотом, в одно время случалось нам пристать на квартеру, и когда мы стали засыпать, вдруг услышели овец блеющих, гусиное гагонье, утиное кряконье, свиное крюконье, куриное коконье. Горе наше, не дают спать, а притом будучи в таковых безпокойствах, давно и горячего не ели. Как доехали до города Орла, разсудилось мне с покойницею моею Еленой Петровной послать в рынок купить рыбы. И как купили нам из мелкой рыбы ершов, то я вздумал по своему вкусу варить уху, сам и начал варить. Когда ж уже скипела в коструле, то я наклал туда хлеба, думая, что будет вкуснее. Но трафилось много хлеба, и как надобно было подавать на стол и хотели с покойницею кушать от последующих безпокойств, но та уха так неудачно сварилась, даже вся превратилась в кисель и загустела, и есть совсем было нельзя. И тут мы кроме с хлебом чаю и не имели более ничего есть до самой Москвы. Однако та уха так не осталась, люди, которые при нас были, съели с большим апетитом. Потом из Орла поехали в путь. Приехали так же в одном местечке на квартиру, опять захотели горячего кушать и готовили на канфоре в торелке яишницу, то и тут все случилось не удачно. Тарелка та, на которой грели, ростаяла от огня. Все пропало, и так и тут принуждены мы были пользоватца также чаем с хлебом, и спать нам не давали и беспокоили всяких родов скотина. Еще мы куръезное наехали, шли мы для роздыху одного хозяина в избу, а баба в пече паритца. Потом мы старались сколько можно до Москвы скорее доехать. Приехав в Москву, стали на квартире у невестки Федосьи Алексеевны, ее тогда в доме не было, а только была дочь и племянница, сестра Алексея Миныча 76. Ради мы были, что нашли покой теплой. На другой день поехал я к его преосвященству Московскому митрополиту Тимофею 77, отдал письмо от тестя моего, который меня принял весьма ласково и просил, чтоб я приехал к нему и с супругою обедать завтре, то есть на другой день, и спрашивал, где моя квартера, о чем я и сказал. То он и изволил наслать нам всяких сортов рыб осетров тюшки, полпива, меду, вин. На другой день я и обедал у его преосвященства и с любезною своею покойницею Оленой Петровной. Тут я и о всех своих бедствиях и горестных приключениях расказывал, донеся ему о недостатке своем, чем бы доехать до Петербурга, в деньгах и при том объявлял его преосвященству о князе грузинском, что имею от него данной вексель и уже протестованной, то его преосвященство и послал к нему грузинскому, уведомляя, во-перьвых, что я здесь, а притом изъясняя и о недостатке. Просил его, чтоб заплатил, но он по прозьбе его преосвященства не исполнил до тех пор, доколе я много раз сам с покойницею Оленой Петровной к нему ездил, объявляя, ничего не имею и до Петербурга доехать нечим. И так чрез великую силу мог он дать пятьсот рублев, которые я как скоро получил, тотчас отослал в Киев странноприимцу духовному нашему с благодарностию, о коем вышеупомянуто, в заплат долгу. Сам же с взятыми от него и имеющимися еще в остатке деньгами поехал в Петербург, куда приехав, стал в квартире в доме князя Григорья Семеновича Мещерского по приказанию супруги его, которая просила нас, чтоб мы стали в доме их на Луговой, где и расположились. Потом пришол я в дом к князь А. Алексеичу Вяземскому, которой тогда правил генерал-прокурорскую должность. Его ж сиятельство о том, в каковых гонениях, бедствиях я находился, знать изволил, рекомендовал меня графу Федору Григорьичу Орлову 78. Тогда дело мое было в четвертом Сената департаменте, [56] прося его сиятельства, чтоб меня любить изволил так, как и его, правда я графом Федором Григорьичом весьма был доволен. Он дело мое скоро отправил в Военную коллегию. Неотменно ево я наивсегда должен помнить и благодарить, а во оном моем деле некоторое препятствие делал господин Воронцов Роман Ларионович, не хотел подписывать решительного определения. Удивления достойно, просил он меня сам, чтоб я поступил так, как сын Отечества, а напоследок осердился на меня, для чего я искоренил такого бездельника. А князь Александр Алексеич приказывал мне ходить к нему, Воронцову, и просить. Но как я стал князь Александру Алексеичу доносить обо всем, то изволил сказать, плюнуть де на него. Государыня сама благоволила указать, как решить, и решили, а по решении отослали в Военную коллегию. И приказано было мне явитца туда ж. Между тем ходил я к Ивану Ивановичу Неплюеву 79, которой просил меня, чтоб и покойная моя жена Алена Петровна ездила к нему. И после ездила. Тут она познакомилась с невесткой ево Агрофеной Александровной и она всюды ее возила и привезла к матушке своей Алены Александровны 80. Боже, даруй ей вечнодостойную и блаженную память за ее оказываемые ко всем милости, а особливо и к нам. И как она покойницу весьма любила, то и обо мне всех просила и графа Захара Григорьича Чернышова 81. В то время я не имел у себя лошадей, кроме двух стоющих вся пара осмнатцать рублей, но и из тех одна была больная, сводило судорогой ногу. Когда ее случитца на дороге схватит, то и стоим с каретою, ожидая, доколе ее не откачают, а как отдохнет, то и поедем. Покойная Олена Александровна много нас жаловать изволила, когда мы к ней не приедем, то свою карету за нами присылать изволила. Тогда Иван Иванович, увидя мою бедность, приказал мне выдать якобы за присланное к нему венгерское (чего я не помню) четыресто рублев. Теми деньгами я весьма и много поправился. Между тем и жалованье мое заслуженное все, за неполучением котораго претерпевал я великую нужду, определено было выдать, которое я и принял и долги, во-первых Яковлеву сорок рублев, коими он меня одолжил, також и протчим роздал, и стал богат. Как же явился в Военную коллегию, то его сиятельство граф Захар Григорьич Чернышев объявил мне определение, чтоб я ехал в Переволочну комендантом с жалованьем на тристо рублев. И так я, досадуя на таковое определение, не похотел туда ехать, подал челобитную об отставке, по которой и отставили с переменою чина. Я в то время объявил, когда моя заслуга неугодна, то лутчее я за неимением, чем себя содержать, вступлю по знанию своему х Демидову на заводы прикащиком управлять. Однако божиим милосердием недолго волочился, за меня все Сенатом вступились, а особливо Иван Иванович Неплюев, князь Яков Петрович Шеховской и х тому ж яко предводитель к всему моему благополучию ходатайствующий был князь Александр Алексеич Вяземской. Взнесли доклад Государыни о определении на Боровицкие пороги, по которому в <1>764-м году и конфирмовано 82. И так я благодарил Бога, ходил по всем моим патронам и благодетелям благодаря, и прощался. Но Иван Иванович Неплюев, прощаясь, говорил мне пророческим духом: «Надобно, де, тебе с господином Деденевым сладить. Он теперь там на порогах и ему указом велено разсмотреть навигацию, где учредить пристани, то ж разсмотреть, в каких местах чистки и полезнее шлюзы зделать. Я разсуждил, господин Дененев был в моей комманде, зная, что он может важно о деле говорить, и он же мне был старой кашеедец, не думал ничего об нем много. И простясь со всеми, а особливо с материю нашей Аленой Александровной, которой до земли кланялись и со слезами ручки ея целовали, напротив чего и она сама не меньше материнскую жалость и любов с проливанием слез оказывала. Потом, приехав на свою квартиру, собрались ближние мои. Покойник брат Федор Артемонович, которой уже был болен, рад был, что нас господь помиловал по тем обстоятельствам нещастия моего. Был он должен мне восемьсот рублей. Тогда покойница моя Алена Петровна [57] отдала этот долг вечному забвению. (Вот добродетель. Сама имела крайную скудость, забыла она и то, что попрекнут я был, зачем женился на шинкарке.) И так покойник брат облился слезами, да и мы с ним тому ж последовали и недопустили далее разпространять речь. (Брат мой был нраву тихова, к богу имел прибежище и на умеренностях, другая ж половина весма на язык невоздержна была, часто ево укоряла, для чево не старается после умершаго пасынка своего укрепить деревни за детей своих, он же на весь ея крик смеялся толко и тем ей болше досаждал.) Мы, простясь, тот же день поехали в малинкой хутор Гоф-Аратчино. Как же сей хутор мал или велик, но один, где и жизнь свою надеюсь ныне окончить. Прежде ж названо было Версалиею. По разделе з братьями я был и малым доволен, никогда не думал о присовокуплении, а мой любезной товарищ столь была доволна, не знала как возблагодарить Бога и говорила: «Слава тебе, господи, по крайней мере есть пристанище». Не умолчу описать, какову мы нашли: построена одна светлица и перегорожена, как уже выше упомянуто, отдалена от тово чорная изба, начало первое моево поселения, тогда был брат со мною Никита Артемонович. Увидела кочни в огороде капусты весма велики и приказала нарубить кочнев и делать из них шенкованную капусту. И тут принялась за хозяйство со всеми, которые тогда при нас были. И так она была доволна, позабыла далее ехать. Жили мы тут почти до охтября, нам жить было бы и болше, но тогда плывущие на барках хозяева заехали ко мне, поздравили так как командира Боровицких порогов и при том объявили, дабы мы ехали скоряе на пороги, весма там обстоятелства дурные и зная об вас, что вы едете и для того грабеж умножается, от небрежения ж командиров з денгами две барки разбило в пороге Тверске. Однако я их попотчивал и отпустил, и благодарил Бога, что меня то время не было, а чрез три дня, отправясь в путь, приехали октября к 1-му числу. И не доезжая верст за дватцать встретили меня команды моей афицеры и лоцмана, и по встрече скоро доехали к своему посту. А прежде меня был (которова я не сменил) гвардии капитан Бобрищев-Пушкин, и тако я, поблагодарив Бога, разположился на квартиру, и в команду не вступал пять дней, хотел разсмотреть пороги и какое разпоряжение. Пропустя ж пять дней, вступил в команду. Тогда покушались хозяева барок по-прежнему обыкновению своему приносить ко мне империалы, червонцы и рубли, но я за [58] то зделав определение, сек кошками, дабы оне бросили свою привычку. И при пропуске барок у всех хозяев спрашивал, где бывают по навигации препятствии от самова начала Мстинскаго озера до Ношкинской и Басутинской пристаней и до Ретка. (От онаго отправляются барки чрез Боровицкие пороги до Претельпелской пристани и дают на каждую барку по лоцману; всего было сто дватцать человек тех лосманов на жалованье. На что ответствовали: «Весма тесной проход) во многих местах есть такие крутые обороты, что высадив на берег людей, привязав снасть х корме удерживать надлежит, дабы не зарыскнула барка. Острова в берег. Сверх же онова при устье Мсты в мелководие принуждены ставить барку, нагрузив каменьем. И как прикопится вода, из Вышняго Волочка спустят барки, и когда приплывут до оной каменьем нагруженной барки, то и обязанны бывают из той барки каменья выгрузить. И как подоймет водою, то поставят ее к берегу, а сами поплывут сею наемную водою. В Боровицких порогах великия трудности в мелководие имеют, так случалось, почти весь караван в порогах остановится, и принуждены на себе тащить, и иные суда от наноснова каменья проламываются». И так оне мне, а особливо рыбинской купец Ильинской, очень хорошо объяснил, даже до Новагорода, почему я разсудил ехать самому и по всей реке осмотреть и снять план. А притом, ведая, что господин Деденев уже снимал, для того писал к нему, чтоб он уведомил меня, на каком основании он свое мнение положит, но он господин Деденев на два мои писма ничего не ответствовал. И не имев никакова ответу, спустя караван, начал от озера снимать реку Мсту. Вот привычка моя не искать покою, а искать высокомерия и славолюбия и чрез то нажил себе неприятеля, ниже о нем упомянется. И нашол более противнаго, нежели сказывали купцы. Между тем наслан был ко мне указ из Правительствующаго Сената, что по имянному повелению Ея Императорскаго Величества следовать мне о лихоимстве, и при том реэстр, в каких местах по навигации первое, начиная от Твери и до Петербурга, по которому я вступил, того года сколко барок застал пловущих, хозяев допрашивал, так же бывшаго командира Бобрищева-Пушкина и команду ево как афицеров, так же и лоцманов, а при том и жителей по всей реке, которые делали заколы для рыбной ловли, чигени ставили. Оных наказывал и отпускал по домам, и проволочки им никакой не делал. А по первому пути поехал в Тверь и с [59] присланным ко мне для следствия товарищем надворным советником Игнатьем Алексеевичем Грачевым, которой был человек честной и знающей в писменных делах, и еще с собою к нему в помощ ис команды моей капитана Батюшкова — оной недавно определен был на Ношкинскую пристань командиром, да и знающ несколко математики. Приехав в Тверь, тогда там в Твери был и преосвященнейши Гавриил, а как при произведении комиссии потребен был для увещевания и присяги священник, тогда я поехал поутру к его преосвященству, и с товарищем своим господином Грачевым принести свое почтение и взять благословение, а при том и просил, чтоб пожаловал, приказал дать священника. По чему он и приказал исполнить и просил меня, чтоб я и с фамилиями своими приехал в двенатцать часов к нему обедать. По оному я исполнил и в 12 часов явились. Выпив по чарке вотки, сели за стол, начали обедать, а притом его преосвященство вошел в разговор, вся почти материя была о добродетели и о лихоимстве, и какой чрез это вред случается всему обществу. На то я донес: «Преосвященнейши владыко, хорошо б было как один, так и все устроены от Бога». Но он на то изволил объяснить, бог дал человеку разум и совесть, которая всегда указывает наши пороки и далее. Но я его преосвященству стал доносить о своих приключениях и нещастиях, и как я был гоним за свою правду и ревность, и старались зделать меня грабителем за то толко, что я был искоренитель всяких неправд, и вместо тово ничего не могли зделать, и со всем тем меня господь защитил, прямо можно сказать, так меня гнали, ежели бы не Бог, то живова в землю зарыли. А ныне меня ж употребили искоренить сие беззаконие, но он изволил удивится моему страданию и терпению. Окончав сию речь, приняв от его преосвященства благословение, поехали на свои квартеры. С тех пор всегда, где толко случай мог быть, тогда во все компании с его преосвященством был приглашен и имею оное от него и доныне. А коммисия шла с успехом, и как я окончал в Твери, поехал обратно и заехал на пилной завод на впадающей в Тверцу реке Осуге, позабыл как зовут того хозяина. У нево для свободнаго проходу барок покупали воду, чтоб спустил, тою водою как спустит с своево заводу, проходили пороги и шли до Волочка, не видев мелководия. Сердюков тож продавал воду, умножая при том спуске в помощь помянутой реки. Как я усмотрел таковую хитрость, [60] вымышленную к интересу, обязал того купца, чтоб он во время ходу барошнаго воду не удерживал, а старался бы прикопить, и спустить воду и дать тем в плавании помощь. Он мне на то объявил, что ему дозволил Правительствующи<й> Сенат построить завод, и показал указ, что дан для ево фабрик. Я сказал: «Это хорошо, однако лутче тово твой убыток платить за прикоп воды, а плавающему купечеству давать вспоможение». И обязав ево на вышеписанном основании в Правительствующий Сенат, репортовал сомнением. Я тогда был смел, когда был граф Федор Григорьевич Орлов в Сенате. И так приехал в Торжок, скоро там изследовал и поехал в Вышней Волочок, где нашол все то, что от Правительствующаго Сената дано знать во взятках и грабителствах, и как водою торговали.

1765 год. И тут я в Вышнем Волочке прожил до марта месяца 1765 года, поехал в рядок к своему посту, а товарищ мой господин Грачов пожалован кольлеским советником и в Тверь воеводою. На место его присланы из Сената полковник Семиков и ассесор, а как по фамили<и> не помню. По приезде вступили в следствие, а особливо по открытии реки Мсты с пловущих барок хозяев, которые еще недопрашиваны. То против присланнаго реэстра из Сената нашлось сходственно еще и с прибавкою, разделил на сорты господин Бобрищев-Пушкин: которые с пенкою, с воском или другим каким товаром идут барки — по десяти рублей, а протчие по пяти и по три рубли. Лоцман, которой разобьет барку и дабы невыписан был, а оставлен по прежнему, по сороку и по пятидесяти рублей брал. У него ж Бобрищева-Пушкина разсудку или рачения совсем никакова не было, как бы барки ни проходили, но я старался изыскивать, отчево б ето разбитие барок происходило и для тово вошел в подробность, 1-е увидел в пороге вязу, от берега плита к острову блиска и стеснена вода, а при том самой средины, где ход, многие есть вымытые плиты, и оставлены как сверху течения, так и вниз уступами поперег, наподобие так, как плотины, тож и в Выпе пороге. Доволно за водою и великим стремлением прямо узнать было не можно. И для всех оных опасностей представил в Правительствующи<й> Сенат, что неминуемо надлежит построить слюз, дабы по запоре всех впадающих рек лутче бы было все опасные места видеть и исправить, а что было тогда видно, то я поправил, и против Выпа от стен берега выдавшияся плиты отбил, о которыя весма барок много [61] било. Также и в протчих местах, что было можно поправил же и, осмотря все Боровицкие пороги, зделал планы каждой дистанции, книгою со экспликациею. Но как прежние афицеры были подозрителны, а притом и незнающие математики, для того требовал из Правителствующаго Сената афицеров по именам, а именно, майоров Лупандина, Бачманова, ассесора Казляинова, обер-афицеров Степана Хрипунова, Николая Мазовскаго и Тихона Аничкова (о котором Сенат не дозволял, но я просил, будто бы без нево обойтись не можно, а особливо для планов). И так мне дозволили, а по приняти<и> тех афицеров отрепортовал Сенату. И как караваны низовые при мне прошли, а некоторые хотя и остались, то препоруча команду майору Лупандину, дав ему наставление, чтоб он с осторожностию пропускал барки, а сам в половине сентября, устроя барку со многими каютами и забрав с собою всех штаб и обер афицеров, касающихся до коммисии и для делания планов, поплыл внис по реке в Новгород и в проезд свой снимал всю реку на румбы, меру верст или сажен по спросу обывателей и лоцманов, и где есть опасность описывал, а приехав, зделал план с показанием во сколко какое место за очистку порогов ценою станет. Тут же и следствие было о перевозе бронницком, что берут с прогонных валов за перевоз с каждаго по дватцати по пяти копеек, а приставленным ундер-афицерам за пашпорты каждой осмотр по пятидесяти копеек, также и с обозу проезжающаго. Несумнително, что скот и другой тавар бывает дорог в Петербурге, в Новегороде в разсмотрении пашпартов за каждой по десяти копеек и о протчих много касающихся непорядков. Из Новагорода приплыл на Ладожские пороги, там был полковник Дежедерас, он имел участие с каждой барки брать по пятидесят копеек, но тот француз вороват зделал книгу для подписки, чтоб хозяева подписывались о небытии им налог, со всем же тем признался, и лоцмана ево брали свыше положеннаго по указу, но однем словом сказать, где кто ни определен был, то есть при шлюзах, мостах, по всем дистанциям везде грабеж делали, и которые не хотели признаватца, приводил к присяге. Я ж вступил в Ладогу в октябре месяце, и как в Ладоге, так и в Шлюшене нашлось тож. Тут же из Санкт-Петербургской главной полиции были афицеры, которых допрашивал, и оне стали было запиратца, но я их до тово довел, что открылись да и принесли жалобу на меня Николаю Ивановичу Чичерину. (Он по жалобе их строго ко мне писал, будет государыне жалобу приносить, [62] почему я на то в ответ ему писал и благодарил, что он тем меня более рекомендовать будет.) Но притом не оставлю и о своем нещастном приключении сказать. Между тем временем в бытность в Ладоге любезная моя супруга разрешилась от бремя, и даровал бог сына, дано ему было имя Димитрием. Боже мой! Как она доволна была, благодарила творца, не можно ея радости так описать, потому ея радость умножилась, что прежде в крепости Святыя Елисаветы двоих родила мертвых. И та радость недолго продолжалась, еще и в совершенное здоровье не пришла, взял от нас бог. Напротив тово начался плач и рыдание неутешное. Однако я не хотел долго продолжать, погреб в соборе, а она не хотела, чтоб так скоро погребен был. (Но как мы многие ночи не спали, вздремал я, сидя на стуле, и увидел в том покое множество святых и притом принесли ко мне младенца, сказали, вот тебе наследник. Так я скоро и проснулся.) А любезная моя супруга непрестанно крушилась и была в отчаянии, думала, что уже более у ней детей не будет. И таким образом я коммисию свою окончил, поехал в Петербург и подал в Правителствующи<й> Сенат производство следствия и планы каждой дистанции в книге с положением при том сметы, во что станет. Граф Федор Григорьевич меня благодарил и дали мне полное жалованье генералское, а прежде я был на восмистах рублях. Потом несколко пробыв, откланелся и поехал к своему посту обратно в самой последней зимней путь, и по прибытии вступил по вскрыти<и> воды в чистку и осмотрел во всех порогах, время еще не было такой прибылой болшой воды, толко лед, которой был в порогах до самова дна, то тем и отодрало плиты и каменья и посадило их на самой фарвартер, где плыть баркам. Я собрав лоцманов, хотя и стужа великая была, однако приказал все те плиты и каменья вычистить, а притом, где крутыя обороты и часто бъет барки в стену береговую, чрез что много нещастия терпели. Для того зделал заплавы, утвердя в два и в три бревна железными болтами и привязывали к нарочно утвержденным в заплавах концам якорными канатами. Тогда увидели лоцмана, что полезно, и когда ударится барка в заплав, безвредна остается, да и хотя б хто потерял свой ход, чрез то поправится. И оне взяли в пословицу, дерево де дереву брат. И многие подобные дела производил, разсуждая, толко в ползу б были в крутых оборотах, косы отбирал (здесь за нужно всех работ упоминать не нахожу, а будет впредь упомянуто). В то ж самое время прислан указ, чтоб [63] быть мне под ордером господина генерал порутчика сенатора Николая Ерофеевича Муравьева 83. Он брат нам внучетный, знает науке, толко непрактикован и притом был флегматик. То было досадно, что мне не верят, а определяют надо мною так как учителя, а я ево сначала записывал в кадецкой корпус и просил того корпуса директора Мазовскаго, которой мне был друг, чтоб ево пожаловали сержантом. А щастие служило в выпуск из корпуса в порутчики, а потом взят был к Бутурлину в адъютанты, а опосле в корпус инженерной майором, а из онаго чина в армию полковником, ис полковников же в ынженерные генерал-майоры и так далее. Я был доволен и обо всем до моих работ принадлежащем ево репортовал, и что надлежит вновь делать, спрашивал резолюции. И так к ближайшей и скорейшей резолюции послал прожект о зделани<и> слюза в устье озера Мстина с прописанием, какую ползу приносить будет и в какую сумму денег станет. Когда Ея Императорское Величество имела шествие в <1>767-м году в Казань, тогда я с приуготовленными планами и прожектами касателно до постройки вновь на Мстине озере шлюза и протчих работ, ездил в Тверь к Ея Императорскому Величеству для поднесения оных и был принят весьма милостиво. А потом возвратился на Опеченскую пристань, где того ж <1> 767 году в октябре месице покойная моя супруга Елена Петровна, разрешась от бремени, скончалась. Этот удар мне великой был, даже что я и тогда несколко почувствовал разбитием параличной болезни, а сын 84 мой после ее остался трех недель. Когда ж я представлял в Правителствующий Сенат прожектную книгу о постройке шлюза, да и сам, быв в Петербурге, словесно Сенату докладывал, что пороги возможности не будет поправить до тех пор, доколе не будет построен шлюз, и когда последовать может разбитие барок, то б на мне взыскано не было. После ж отъезду моего из Петербурга в ответ нескорое повеление я получил от Николая Ерофеевича, и как видно, не за ним оное продолжалось. А чрез господина Деденева вскоре был наслан от Николая Ерофеевича ко мне ордер, которым, как видно после, доклад был уже учинен Государыне, чтоб я начинал строить по прожекту своему, и что он надеется на искуство мое, и притом напомянул, не надобно ли мне будет слюзной мастер. Я ему в ответ тогда рапортовал, я в слюзном мастере надобности не предвижу, а сам буду делать без мастера, и потому начел прежде приуготовлять материалы, купя, поставил маленкую избушку для пристанища, где производимы будут работы. По вскрытии ж льда во Мстине озере начал работу битием шпунтовых свай, когда ж уже совершенно вода упала, к тому ж и заперты были в Вышнем Волочке слюзы, ис которых пропускается вода во Мстинское озеро, то и начали делать плотину. Поставил козлы и от озера с откосом укрепил брусье шпунтом, в которые поставил щиты, и так моя плотина столь тверда была, что ни капли воды не пропускала, чрез что и течение воды совсем пресеклось, и та работа весма с успехом пошла. Набив же свай шпунтовых и круглых, зделал флютбет в один запор и тарасы взвел на шесть фут. В то время господин Писарев 85 хотя и старался спуском из шлюза Вышневолоцкого воды помешательство в работах делать, однако ни в чем не успевал и работа производилась без препятствия. При том делал около тарасов шилькендамы, с тем, когда спустят воду, чтоб работам остановки не было (в то время от князь Александра Алексеевича получил я писмо, в коем писать изволил, как де мною работы начаты, то не произойдет ли навигации какой остановки. Видно, что господин Писарев писал в угодность господину Деденеву. На которое я ответом служил, опасатся и сумнения в том иметь не можно, помешателства навигации никакова быть не может, да и в работах остановки не последует, и сколко барок тогда прошло в тот спуск, о том ему тоже донес). По прошествии ж барок, и когда господин Писарев обратил воду в Тверцу реку, тогда и я свою плотину возобновил и что во флютбетах было недоделано, окончил, возвысил тарасы и брусья, к которым будут припиратца, ворота утвердил и ворота поставил в свои [64] места, а как пришло время в другой раз спускать из Вышняго Волочка барки, тогда и я, скопя барки к плотине, разрушив оную, которой вода удерживалась для работ, спустил их, и собрав материалы, положил, дабы сохранены были. И напоследок уже другой раз князь Александр Алексеевич пишет Ея Императорскаго Величества благоволение за мое старание и усердие. Достройка была тех тарасов чрез всю зиму, против всякаго тараса зделал быки и от тех быков от концов утвердил бревна в концы, крышки над тарасами, от тараса ж до тараса машиною выдвижные мосты, крышки на тарасах выкрасил, а бока их высмолил, и притом зделал еще вновь два бешлота, тубасской для приумножения воды, когда спустят воду изо Мстина озера, то оная заходила мало имеющаго течения во озеро Дубки при озере Тишедре, и чрез то недружная вода приходила в пороги, и не так доволно к пропущению чрез пороги караванов. Помянутой же слюз выше сего окончав тою зимою, также бешлоты, и репортовал в Сенат, но за все оное не слыхал ни худова, ни хорошева. У господина Деденева положено было по прожекту сумма употребить на постройку триста семдесят пять тысяч рублей, от Вышняго Волочка рекою Шлиною и озером некоторые острова перерыть и зделать прямым ходом дватцать тысяч рублей, итого всей суммы триста девяноста пять тысяч, я ж зделал шлюз и з бешлотами не более суммою как в пятнатцать тысяч пятьсот рублей. Вот из сего я предподал притчину господину Деденеву гневатца за то, что я зделал государю прибыток. А сам Государь вечно достойной памяти Петр Велики<й> узаконил, буде кто учинит приращение и прибыток казенному интересу, тому жалует третию часть в награждение. К тому ж которые он, господин Деденев, уничтожил пристани, кроме Боровицких порогов, а положил то: ис вышневолоцких ямщиков, чтоб оне гоняли мимо всех этих пристаней, но я, упорствуя, уничтожил ево распоряжение для тово, что вышневолоцкие лоцмана не могут в тех порогах чистку делать, как и выше упомянуто, в крутых оборотах и наносных каменьях. Естли бы по пристаням, то есть по Шкинской и Басутинской, не лоцмана, то никогда б быть не могло свободнаго проходу, и далее еще могли бы пороги засоритца (то время и командира моего разбила параличь и поехал он к теплым водам). В 1770-м году была преогромная и великая вода, и я опасался, дабы такою водою не повредило мой шлюз, тогда я был на Опеченской пристани, однако бог милостив, получил з городка от командира, находящагося при оном построенном шлюзе рапорт, что лед несло чрез кровли тарасов и никакого бедствия не учинило и осталось благополучно. Тогда ж и господин Писарев присылал проведать, не сломало ли мое укрепление (вот мое участие, все старались и желали моего злополучия). По реке же Мсте великое стремление и ужасное было, от чего вырывало от берега преболшое неподвижное каменье и несло, а иные и подошвы вырывало болшими скирдами, однем словом сказать, едва совсем не пресекло ход в верхних и нижних порогах, а особливо в Боровицких в Выпу. Х правой стороне гора несколко от того осыпалась в средине, зделалась яма. Прежде ж у Сердюкова оная яма загружена была преогромными и ужасными каменьями завалена, на которой весь насыпанный камень вырвало и разметало далече по фарвартеру. Некоторые тогда из купечества с барками покушались на свой страх проезжать, но я их многократно уговаривал и толковал, что из онаго ничего болше последовать не может, как одна гибель их интересу, но не мог уговорить, а притом думал, что не почли бы мне в какое налегательство, дал им волю с подпискою на их желание. И как пускаясь в пороги, их барки толко что доедут до Выпу порога, то барку пополам переломит, в средине ж Выпу от крутаго обороту стремлением в вынесенную яму барки, захватывая бортом воду, заливались. Но как оне увидели гибель сию, тотчас уже принуждены были отдатся на мое произволение. Потом послал шлюзы и бешлоты запереть, с тем, ежели надежно могут держать воду неделю и более, а между тем, собрав всех лоцманов сроцовых и всех работных [65] з барок, учиня разпоряжение, вступил в работу и разпределил по всей реке, а особливо и болше в пороге Гверске, где берег высокой и плитной обрушился, отчего до другова берега засыпало, в Выпу пороге яму загружал. Прежде установил барки, связав одна с одною толстыми смолеными канатами, нагрузил их каменьями и затоплял в те ямы, а сверх насыпал щебнем, в Гверске вытаскивали тож каменье с великою трудностию. И как время было холодное, то от стужи давал рабочим людям порцию вина, а волным людям заработные денги, смотря по трудам, по дватцати пяти и по тритцати копеек на день, и каждой день выдача была в тех самых местах. Тогда смотря на то, многие из деревень в работу приходили, и так поспешно работа произходила, что в шесть дней вся окончалась. Боже мой, отчево бы была такая во мне недоверенность, что в то время, не веря моему репорту прислан был осмотреть господин Дьяков. Потом же послал шлюз отпирать, а Уверской и Березайской отпирать пообождать велел для тово, чтоб не умножить в порогах воду. Вот первая какая в слюзе ползла, ежели бы онаго не было, то б совсем навигация прекратилась, и Санкт-Петербург много бы претерпел нужды. Итак, я, пропустя барки, по прежнему вступил в чистку и совершил все нужные места, а потом в Белях, которой был огромной, великой вал весь истребил и выше валу, откуда начинается порог Бели, как подошва была щедроватая и острая, всю оную подошву збил и зделал глаткою. По течению в плавании ж купцам и в нещастиях всякое вспоможение делал. Остров, которой зделал Сердюков для премизны, то около онова я зделал обруб со укреплением железными ершами, с тем, чтоб чрез три бревна проходило, и по всем порогам делал многие работы з болшим укреплением. Мне ж за всю сию ревность и труды ничево не сказали, но я разсуждал, знать так богу было угодно. Вздумал я доложится Сенату, чтоб дозволил мне быть в Петербург, и как мне дозволили в Петербург быть, приехав, ходил по всем сенаторам и ласково принимали, что ж касалось о важности моих дел, нихто не упомянул, господин Теплов 86 токмо доволен был моим приходом и притом сказал: «Знаеш ли, мой братец, все твои дела, что ни делал мертвы, завтре х тебе будет повеска, чтоб явились в Сенат к ответу, а оное взнесено от Деденева, а именно, для чево вы зделали шлюз не по апробованному ево прожекту». На то я донес, что имею ордер от покойнова генерал-порутчика Николая Ерофеевича Муравьева и показывал ему. Он, прочет, [66] отдал обратно. «Я тебе для тово и сказываю, чтоб вы запаслись для ответу», — а притом пример сказывал, что и над ним случилось при Императоре Петре Третием. Вдруг не знаю за что-то взят был он и посажен в крепость. И когда приехал государь, тогда Лев Александрович Нарышкин 87 говорил: «Не опасайся, сват, вить французы болтуны и пустые люди». Из чево я понял и стал французов бранить, как оне ветрены и скоропостижны, чево и не знают то говорят. И я де знал, что и государь тут, он же французов не любит, то сколко можно бранил. Тогда государь сказал: «Полно, полно, сват, ступай со мною». И для тово я тебе сказываю, чтоб вы припаслись. И за оное ево чистосердечие благодарил я много, и ныне прошу бога, чтоб даровал ему вечное блаженство. От нево пошел я к покойнику Василью Евдокимовичу Ададурову 88, политик принял меня с приятностию особливою, как он и свой. Господин же Адодуров потому нам свой, имел в замужестве племянницу нашу, а брата Дмитрия Григорьевича дочь 89. И стал обуватся, и один чулок надел, а я начел говорить о Деденеве, то он испужался и уши заткнув говорил: «Пожалуйте, я не знаю ничево». И я, как увидя ево тревогу, стал откланиватся, а как он политик, надобно проводить, вступил в туфли, одна нога боса, а другая в чулке, но я ево удерживал, а он болше старался себя оказать учтивым и проводя даже до кареты, смешон он был на этот час. Тот день зделана мне была повеска, что б явится в Сенате. Как же я явился в Сенате, тотчас отворя двери, дали мне стул и я сел, а обер-прокурор господин Зиновьев начал по пунктам спрашивать у меня, для чево я начал слюз строить не по апробованному прожекту Ея Императорскаго Величества, поданному господином Деденевым (и на то время пришел князь Александр Алексеевич), а я подал ордер и сказал, что я не знаю ево прожекту, и мало дал говорить мой милостивец князь Александр Алексеевич, вступился и вместо меня ответствовал, что это место полезное и о других мелкостях спрашивал меня, которое за нужное и писать здесь не нахожу. Для тово, что я наблюдал интерес, а оне меня о том спрашивали, итак я с победою остался и все сенаторы тем доволны были, а особливо обер-секретарь почти плясал (песня ево: «Баба скачет задом и передом, а дело идет своим чередом»). И так злоба господина Деденева на меня весьма умножилась, не оставалось ему более ничего делать, то начал подкомандующих [67] моих афицеров к себе превращать. Оне ж, как люди, увидя сенатора своим обещанием осыпает, может что налгать и посыкнулись, а особливо болшою частию господин Аничков часто к нему ходил, но ево яд ничево моей чести поношения не зделал, разве чрез ково удержал (говаривал тогда я: «Господи, ты даровал мне свой крест и подкрепление, им терплю, но меня ради да не наказаны будут»). Но со всем тем желаемаго себе ничего не получил, чтоб быть водяной камуникации под ведомством ево, а отдана напоследок в смотрение господину губернатору Сиверсу 90. У нас с ним весма согласно было до вступления ево, давал ему все прожекты, а притом и толковал, а прямо сказать почти учил, как с великим стремлением вод поступать, и так казалось была дружба. Но ненавистник, враг покою моему, вселился в дом к господину Клеопину. Жена у нево очень приласкалась к господину Сиверсу, Клеопину ж хотелось заступить мое место, и стали происки свои чинить, наговаривали ему, Сиверсу, а притом, взяв в помощ себе купца Швыря Колобова (и везде разглашали, будто бы у меня нажито пятдесят тысяч рублей, чему поверя и многие, что действително такая сумма у меня есть денег, а не знав тово, что ежели б ныне не пенсия Ея Императорскаго Величества, то б мне претерпевать великую нужду). Чрез таковое разглашение и судебные места, думая, что я богат, зачали меня притеснять и делали в делах великую проволочку и напоследок разорять покушаются. И научил ево, чтоб он просил в откуп транспортные суда, то есть полубарки и лодки. Завел господин Сиверс коммиссию, допрашивал всю команду и салдат, но остался с тем, ничего не сыскал. А ето было с тем, чтоб лутче ево уверить, что есть кражи от афицеров определенных, а притом насказали, что збирают для экономи. Поехал он, господин Сиверс к Балку, и я с ним, приказал мне снять озеро с примечанием и мерою глубины (и я увидел, что никакой ползы не будет, однако снял и отдал без мнения, а он положил быть слюзам на Сухом кряжу и думал начатым ево каналом пойдет вода в реку Увер, где и шлюз, но вместо тово от всех ево работ ползы и поныне ничего не видно, кроме ущербу казне, и оной доныне еще не отстроен). А в подряд же допущен Клеопин на смешном договоре, ему ставит работников и он будет при смотрении, а пошто станет, несведомо. Знать хотел господин Сиверс Клеопина покормить и чтоб оплатить ево долги, начал сыскивать случай. Между тем прислал 1-й № Балк свой прожект о своем озере, что ежели из нево пущена будет вода, то чрез короткое время умножить воду в Уверь, а Уверь лежит во Мсту (озеро оное как котел, в нево ниоткуда впадших рек нет и прикопится воде неотчево). Я уже от того отъехал и приехал в Новгород в самое то время, когда открытие было наместничества в <1>776-м году. Тогда был выбор из дворян, в том числе и я как того наместничества в числе дворянства, то чрез сих злобных и коварных механиков в выбор положили мне пятнатцать шаров, правда, досадно мне было, однако разсудил, что есть товарищ мне знатная особа, но господин Сиверс ту обиду ни во что вменил, но еще и согласен. К тому и господин Козляинов присовокуплен был, которой мне свой, внучетная сестра за ним. Я не узнав ево коварство, а он ко мне приласкался, и уверял себя, что он такова свойства, любит правду и всегда старается помогать ближнему своему и так обожил свою душу, и я тогда разсудил, что нет подобнаго ему, но он видя простоту мою, скоро узнал мою страсть, начал говорить о моем заводе пилном, толко де жаль, что мало воды здесь есть, место весма хорошо, не изволиш ли посмотреть. И я, послушав ево, поехал, увидел для постройки весма способное, согласился я с ним, и зделали между собою запись на постройку того завода положить три части суммы, каковая на то все выходить будет, а ему четвертая часть, и потом, когда уже действително оный совершен будет и начнется продажа тесу, то мне все свои денги получать наперед и брать, и когда свои денги положенныя я получу, тогда и ему Козляинову — после уже свою четвертую часть, а напоследок барыш делить пополам. Но он продал за две тысячи [68] рублей тесу и мне в уплату ничево невозвратя, прислал ко мне просить денег на задатки для подряду лесу. Тогда я увидел вложенную плутовства душу, старался как бы от него отстать, призвав к себе на совесть честных людей, изъясняя им все наши обязателства и что он тово обязателства не держатца, а и по продаже тесу за мои издержки денег не отдал, но еще и от меня требует, просил их, советуя, как бы я мог издержанныя денги с нево получить, а завод бы перед ним оставить, да и он, Козляинов сыскал такова ж простака, которой от нево купить тот завод пожелал, и как я издержанные мои денги положился уже от него получить в шесть лет и без процентов, с тем, толко бы меня бог избавил от ево, то он нимало не мешкав, продал купцу Иванову за двенатцать тысяч рублей с условием таковым, как он получит денги, тож самое время отдать, в том он солгал. В этом, моя простота, отдался в обман плутам. Об нем может сказать натариус Волков, как он вексели сочинял. И тово не зделал. Так оставил все, поехал в Петербург, приехав, отдал сына своего к професору Эльлеру 91 для обучения языков и математики, где он учился один с половиною год. Между ж тем и опять поехал в Новгород, при приезде ж послал просить денги у него, уступая уже пятьсот рублей, на ето ответствовал, что неповинен денги отдавать прежде сроку, а как сроки придут, тогда и отдать должен, причем великие с поношением слова говорил. То было в <1>777-м году, и того ж году марта 17 числа приключилась мне параличная болезнь и отчаян был в жизни. Будучи ж во оной болезни, захотелось мне видеть сына, как же мало зделалось лехче, то поехал в Петербург. По приезде увидев ево, обрадовался, плакал со слезами, и несколко пробыв, увидел невеликой успех в ево продолжаемых науках. Тогда посылал к Сиверсу племянника своево и с сыном просить 92, чтоб он меня защитил от всех обид: не доволно, что Козляинов, но и Яковлев 93 еще писал ко мне с великим поношением, но как изволил обещать взять сына моего в опекунство, то и надобно, чтоб интерес оставшей от меня сыну моему со мною не погребен бы был. На сие он в ответ сказал: «Донесите де Матвею Артемоновичу, что может и я прежде умру». Это и правда, что он худ был в то время, ево жена от нево отошла проч. Тогда я, пришед в память, благодарил бога, а притом думал, что мне делать и кому поручу сына своего. Но Бог промысленник, пришло вдруг мне в память о добродетели [69] блаженной и вечнодостойной памяти о Алене Александровне Нарышкиной, которая от Бога великою ограничена добродетелию. И тож надеясь, что и сын ее не отречется з бедным сиротою милость показать, призвав Бога в помощь, написал писмо. Послал с сыном к ея высокопревосходителству Марине Осиповне 94. На то ответ скоро последовал, с тем, что де мы с радостию желаем на себя это принять, толко чтоб я подал к Ея Императорскому Величеству писмо просителное, дабы имянным указом им поручен был, почему я, нимало не мешкав, на другой день написал и послал. Марина Осиповна подала Ея Императорскому Величеству, на которое Указ тово ж году последовал октября дня (Так в тексте.). Весма тем был доволен, благодарил Бога. Немного ж побыв, я, препоруча сына, присоветовал мне доктор ехать в деревню и сын мой провожал до места моево обитания. Продержав же я до июля м<есяц>а, отпустил ево к ево покровителям, а я сентября 14-го числа поехал в Новгород и стал по дозволению Его преосвященства, а особливо для тово, что не было у меня домовой церкви, и пристал в доме архиерейском, мое увеселение было в Новегороде прибежище молитвы к Богу и к святым угодникам. Но правитель дому Его преосвященства, не таков, как был в Киеве переяславской схимонах, которой одолжил мне пятьсот рублей, а сей весма привлечен охотою к чужбинке, и благодарю Бога, что оттуда скоро выехал. Доколе я был в Новегороде, ездил по монастырям и был в Сковороцком монастыре. Охота или страсть моя побудила меня показать высокоумие мое, положение места, которое лежит против озера и Волхова, и напротив Юрьев и многие монастыри и от того Сковороцкаго манастыря положил на румбы примерным разстоянием, и зделал скобою дам, чтоб во время вешнее вода не заходила в монастырь. Тут же нашол, что лехко можно зделать ход барочной, оной план послан к брату Никите Артемоновичу и с сметою, в котором обо всем изъяснено. Будучи ж я в той болезни и слаб, немало препровождая время в деревне, и как церковь погостная села Рышева от жилища моего состоит разстоянием в трех верстах, в кою ездить по должности христианской в разсуждении слабаго здоровья неспособно было, имев же к Богу великое усердие, просил наивсегда строителя Савовишерскаго монастыря отца Варлаама, чтоб ко мне для исповедывания приезжал. Он, приехав, исповедал меня, потом ездил в тот погост для приобщения святых таин, напоследок он, отец Варлаам, советовал мне, чтоб я просил его преосвященство о домовой церкви, и это, де вам по болезне вашей покойнее будет. Я, его благой совет приняв, с великим удоволствием нимало не медля, писал в Петербург к брату Никите Артемоновичу, дабы он таковое сокровище изпрашивал у Его преосвященства и я по власти божией награжден тем от его преосвященства, и теперь домовую церковь имею, вот мое увеселение.

Сим все мое продолжение жизни, службы Ея Императорскому Величеству и предкам, о чем обстоятелно значит выше. Теперь продолжать прекращаю, окончав же сие совершенно, всякаго о себе уверяю, чтоб каковую либо должен был я получить милость монаршую за оказанную в службе ревность, и будучи возносителным, не почитая никого себе сверстника, заключал, что сам собою в себе оное мог приобрести, но по таковому высокомерию все потерял и ничего не получил, сие не иное что, как божие предопределение. Как ныне уже господь бог меня смирил болезнию и многими в делах притеснениями с раззорением, но со всем тем, благодарю Бога за его благость. И все оное подкрепит и далее мою жизнь терпеливо нести должен, яко же и святый Златоуст на бытия часть первую в поучениях лист 248-й рек, како должно терпеливо сносити наносимые напасти. Матфей. Аминь. Муравьев.

Комментарии

47. Долгорукий Владимир Сергеевич (1720-1803) — князь, государственный деятель. Его отец, кн. Сергей Петрович, состоял при русском посольстве во Франции, где и началось воспитание кн. Владимира. При Елизавете Петровне отец был переведен в Константинополь, а молодой кн. Владимир, уже служивший в гвардии, назначен состоять при нем. После смерти отца (1761) некоторое время состоял в инженерном ведомстве на малозаметной должности. При восшествии на престол Екатерины II сумел оказать ей важные услуги по подготовке войск к перевороту. В 1762 г. он был сразу произведен в полковники и назначен посланником ко двору Фридриха Великого. Пробыл на этом посту 25 лет, сумев снискать расположение короля. По смерти Фридриха уехал в Москву (1781) и числился в бессрочном отпуске в чине действительного тайного советника.

48. Апраксин Степан Федорович (1702-1758) — военный деятель, генерал-фельдмаршал. В 1737 г. участвовал в походе Миниха и взятии Очакова. Был послом в Персии (1742), вице-президентом военной коллегии. В 1756 г. произведен в генерал-фельдмаршалы; командовал русской армией в начале Семилетней войны. Ожидая смерти императрицы Елизаветы Петровны и перемены во внешней политике в связи с предстоявшим вступлением на престол Петра III, горячего поклонника Фридриха II, Апраксин умышленно задерживал движение войск к прусской границе. После блестящей победы русских войск над прусской армией при Гросс-Егерсдорфе Апраксин неожиданно отвел армию на зимние квартиры. Елизавета отстранила Апраксина от командования и назначила следствие, во время которого он умер.

49. Штофельн Х. Ф. (1720-1770) — генерал-квартирмейстер. Сын генерал-поручика Штофельна, знаменитого обороной Очакова в 1737 г. С 12 лет был определен в Сухопутный кадетский корпус, из которого выпущен в армию поручиком, вскоре участвовал в походах против турок и татар. В 1741 г. произведен в секунд-майоры и сражался против шведов под Вильманстрандом, в 1742 г. — под Фридрихсгамом и Гельсингфорсом. В 1743 г. во время осложнений, возникших между Швецией и Данией по поводу избрания на шведский престол герцога Голштинского, исполнял должность при корпусе генерал-аншефа Кейта, который был послан Елизаветой Петровной на помощь шведскому правительству. Активный участник Семилетней войны — генерал-квартирмейстер. В 1762 г. произведен в генерал-поручики и пожалован Александровской лентой. В 1764-1765 гг. со своим корпусом находился в Польше при избрании на престол Станислава Августа. Принял активнейшее участие в турецкой кампании 1769 г. В 1770 г. после взятия Журжи, Штофельн отступил к Бухаресту, жители которого устроили ему торжественную встречу и в знак благодарности преподнесли 1000 червонцев. Штофельн отказался принять эти деньги, и по его совету они были употреблены на госпиталь и раненых под Бухарестом и Журжею. Появление в Молдавии и Валахии весной 1770 г. моровой язвы заставило Штофельна вывести войска из городов в лагеря, сам же он остался в Яссах, где вскоре пал жертвою еще не прекратившейся заразы.

50. Вяземский Алексей Алексеевич принимал участие в сражениях Семилетней войны в чине подпоручика. Был назначен в инженерную команду.

51. Вяземский Александр Алексеевич (1727-1793) — князь, государственный деятель, сановник Екатерины II. Начал карьеру подавлением восстания горнозаводских крестьян в 1763 г. на Урале. С 1764 г. был генерал-прокурором. В 1767 г. председательствовал в Комиссии по составлению Нового Уложения. В 1769 г. назначен членом Совета при Высочайшем Дворе. В 80-х годах руководил финансами, юстицией, внутренними делами.

52. Краснощеков Федор Иванович (?-1764) — бригадир Войска Донского. В Семилетнюю войну командовал казачьим полком.

53. Толстой Матвей Андреевич (1701-1763) — военный деятель. В Семилетнюю войну сначала генерал-лейтенант, генерал-аншеф, затем генерал-поручик артиллерии.

54. Гербель Родион Николаевич — военный инженер. Принимал участие в Семилетней войне. Пожалован чином полковника. После взятия Кольберга (1761) был назначен обер-комендантом.

55. Панин Петр Иванович (1721-1789) — граф, военный деятель, генерал-аншеф. В Семилетней войне, командуя крупными соединениями русской армии, проявил себя способным военачальником. В русско-турецкой войне (1768-1774) командовал второй армией, взял штурмом турецкую крепость Бендеры, но допустил ряд стратегических просчетов в ведении кампании, что вызвало недовольство Екатерины II. В 1770 г. Панин подал в отставку, став одним из лидеров оппозиции правительству — «панинской партии». Во время Крестьянской войны под руководством Е. Пугачева, получив от Екатерины II неограниченные полномочия, Панин жестоко подавил крестьянское движение. В 1778 г. во второй раз ушел в отставку.

Родной брат известного русского государственного деятеля и дипломата, реформатора Никиты Ивановича Панина (1718-1783).

56. Голицын Александр Михайлович (1718-1783) — князь, военный и государственный деятель. В детском возрасте был записан в солдаты. В 1735 г. воевал под знаменами принца Евгения, командовавшего на Рейне австрийской армией. В 1740 г. в чине капитана гвардии состоял в свите посла А. И. Румянцева в Константинополе. Вскоре был пожалован камергером и определен полномочным министром в Саксонию, в 1744 г. произведен в генерал-поручики. Участник Семилетней войны. В 1757 г. командовал левым крылом русской армии, в сражении при Франкфурте-на-Одере был ранен. Пожалован чином генерал-аншефа и орденом Св. Александра Невского. В день коронации Екатерины II награжден орденом Св. Андрея Первозванного, затем стал генерал-адъютантом и членом Совета, учрежденного при Высочайшем Дворе. Принимал участие в военных действиях против турецких войск в 1769 г., но в связи с неудачным командованием сдал армию П. А. Румянцеву. В октябре 1769 г. произведен в генерал-фельдмаршалы. В 1775 г. награжден шпагой, украшенной алмазами и серебряным сервизом.

57. Шувалов Петр Иванович (1710-1762) — граф, государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал (1761). Двоюродный брат И. И. Шувалова. Участвовал в дворцовом перевороте 1741 г. Затем командовал дивизией и корпусом, был конференц-министром, управлял артиллерийской и оружейной канцеляриями. Активно содействовал созданию и деятельности Уложенной комиссии. Участвовал в усовершенствовании организационной структуры в армии и системы ее управления. Много сделал для модернизации артиллерии. Вел активную промышленную и торговую деятельность — участвовал в винных и табачных откупах, обладал монополией на рыбные промыслы в Белом и Каспийском морях, на заграничную торговлю лесом, был владельцем нескольких железоделательных заводов.

58. Воронцов Михаил Илларионович (1714-1767) — государственный деятель и дипломат. В его доме воспитывалась и получила образование дочь его брата Екатерина Романовна, будущая княгиня Дашкова. Активно участвовал в перевороте 25 ноября 1741 г., возведшем на престол Елизавету. В 1744 г. назначен вице-канцлером и получил титул графа. Сторонник ориентации на Францию, Воронцов вступил в резкое столкновение с англофилом, канцлером А. П. Бестужевым-Рюминым, попал в опалу, скомпрометированный близостью к прусскому послу. После падения Бестужева-Рюмина (1758) был назначен на пост канцлера — до 1762 г. Принадлежность к активным сторонникам Петра III, столкновение с новым канцлером Н. И. Паниным, привели Воронцова к отставке в 1763 г.

59. Костюрин Иван Иванович — генерал-аншеф, обер-комендант в Санкт-Петербурге, с 1765 г. — сенатор.

60. Шувалов Александр Иванович — граф, генерал-фельдмаршал. Будучи камер-юнкером при цесаревне Елизавете Петровне, содействовал вступлению ее на престол, за что был награжден званием действительного камергера и подпоручика учрежденной ею из Преображенской роты Лейб-Компании. В 1742 г. пожалованы ему ордена Св. Анны и Св. Александра Невского. В 1744 г. — поручик Лейб-Компании, генерал-лейтенант, получил деревни в Лифляндии. В 1746 г. — граф Российской Империи, генерал-адъютант и генерал-аншеф. В 1753 г. ему пожалован орден Св. Андрея Первозванного. Шувалов командовал армейской дивизией и возглавлял Тайную канцелярию. В декабре 1761 г. Петр III произвел его в генерал-фельдмаршалы и пожаловал 2 тыс. крестьян. По восшествии на престол Екатерины II он был по собственному прошению уволен от службы.

61. Волков Дмитрий Васильевич (1718-1785) — государственный деятель, ближайший помощник канцлера А. П. Бестужева-Рюмина. При Петре III оказывал большое влияние на внутреннюю и внешнюю политику. При Екатерине II занимал ряд значительных постов — президент Мануфактур-коллегии, ораниенбургский генерал-губернатор. Волков был сторонником развития торговли и промышленности, расширения внешней торговли России.

62. Салтыков Петр Семенович (1698-1772) — граф (1733), военный деятель, генерал-фельдмаршал (1759). В 1714 г. был отправлен для обучения морскому делу во Францию, где оставался до начала 30-х годов. В 1734 г. — генерал-майор, участвовал в военных действиях в Польше, а затем в русско-шведской войне. В 1754 г. пожалован генерал-аншефом. В начале Семилетней войны командовал украинскими ландмиллиционными войсками. В 1759 г. назначен главнокомандующим русской армии и одержал победы над прусской армией при Пальциге и Кунерсдорфе. В 1760 г. из-за разногласий с австрийским командованием и петербургской конференцией (Высший военный совет) был отстранен от командования. С 1764 г. — московский генерал-губернатор. После чумного бунта 1771 г. обвинен в нераспорядительности и уволен в отставку.

63. Крепость Св. Елизаветы. Находилась на южной границе г. Елизаветграда (ныне Кировоград). Крепость была главным опорным пунктом во вновь присоединенном к России по Белградскому мирному договору (1739) Заднепровском крае и обеспечивала образованное здесь Ново-Сербское военно-земледельческое поселение. Крепость была расположена в середине поселения в верховьях р. Ингула, между устьями рек Тура (или Грузка) и Сугаклея. Крепость была заложена в 1754 г., в 1756 и последующих годах работы по укреплению крепости продолжались, но не были закончены даже к концу царствования Елизаветы. По ведомости крепостей 1763 г. числилась штатной крепостью в Киевском департаменте. На вооружении крепости по артиллерийским ведомостям 1765 и 1794 гг. числилось 180 пушек, 32 мортиры и гаубицы, по ведомости 1796 г. вооружение в ней не показано. Окончательно упразднена 15 апреля 1805 г.

64. Хорват Куртич Иван (?-1780) — родом серб, полковник австро-венгерской армии, основатель военных поселений в Новороссийском крае. В мае 1751 г. явился к посланнику России в Вене графу М. П. Бестужеву-Рюмину и предложил переселиться с сербской колонией на вечные времена в Россию, а также сформировать за свой счет четыре полка. По рескрипту императрицы Елизаветы Петровны от августа 1751 г. Хорват в октябре прибыл в Киев с 218 сербами. Пожалован генерал-майором российской армии. Следующей весной к нему присоединились новые выходцы, всем им отвели земли от р. Синюха до Днепра (с 1752 г. — Новая Сербия). Вскоре Хорват учредил полки: гусарские Хорвата, Македонский и Болгарский, пехотный Пандурский. В 1758 г. в документах Хорват именуется генерал-лейтенатом, в 1759 г. — генерал-поручиком. Располагая почти неограниченной властью в Новой Сербии, присваивал казенные суммы. В 1762 г. была создана комиссия по расследованию злоупотреблений генерал-поручика Хорвата, которая установила, что он «употребил в противные указам расходы 64 999 рублей казенных денег». Ему вменялись в вину неспособность командовать поселениями, прием на службу беглых малороссиян, поляков и др. (более 5 тыс. чел.), наличие в офицерском корпусе неспособных к службе стариков, слепых и инвалидов.

65. Шаховской Яков Петрович (1705-1777) — князь, государственный деятель, мемуарист. Службу начал в 1719 г. солдатом лейб-гвардии Семеновского полка, участник русско-турецкой войны (1735-1739), на военной службе состоял до 1740 г. Затем вплоть до 1760 г. последовательно занимал посты генерал-полицеймейстера, обер-прокурора Синода, генерал-кригс-комиссара, генерал-прокурора Сената и конференц-министра. С 1761 г. — в отставке.

66. Жеребцов Алексей Григорьевич (1711-1777) — действительный тайный советник. Сведений о первоначальной службе нет. Известно, что при Елизавете Петровне, Жеребцов был пожалован из камер-юнкеров в камергеры с чином генерал-майора. В 1751 г. награжден орденом Св. Александра Невского, а через 4 года произведен в генерал-лейтенанты с оставлением в придворном звании. В 1757 г. ему было пожаловано 1 000 душ крестьян в вечное и потомственное владение. Три года спустя Жеребцов был назначен сенатором. В 1762 г. направлен в Москву для присутствия на коронации Екатерины II. В 1764 г. уволен от службы с переименованием в действительные тайные советники. Умер и похоронен в Петербурге, в Александро-Невской лавре.

67. Шувалов Иван Иванович (1727-1797) — государственный деятель, обер-камергер, генерал-лейтенант, генерал-адъютант, сенатор. С 1742 г. начал службу при дворе — паж, камер-паж, с 1749 г. — камер-юнкер. Как фаворит Елизаветы Петровны оказывал воздействие на внешнюю и внутреннюю политику России в 50-е годы XVIII в. Поддерживал многие начинания М. В. Ломоносова и, в частности, его план создания Московского университета, после открытия которого Шувалов был первым его куратором. Много сделал для улучшения системы образования в России, активно содействовал отправлению молодых людей за границу для подготовки к профессорскому званию. Основал университетскую типографию, в которой началось печатание «Московских Ведомостей». По его же инициативе в 1757 г. была создана Академия художеств, президентом которой он был до 1763 г. С воцарением Екатерины II оказался в опале и уехал за границу «по болезни». Находился там с 1763 по 1777 г., выполняя при этом различные дипломатические поручения русского правительства. Собирал в Западной Европе произведения искусства.

68. Воронцов Роман Илларионович (1707-1783) — государственный деятель. Председатель Комиссии по составлению Нового Уложения (1760-1763). Владел заводами. Прославился необузданным лихоимством, за что получил прозвище «Роман — большой карман».

69. Апостол Петр Данилович (?-1758) — происходит из известного малороссийского гетманского рода. По преданию, Апостолы вышли из Молдавии (из Волох) и поселились в Миргородском полку. Род этот прославился благодаря Даниле Павловичу Апостолу, отцу Петра Даниловича, который в конце XVII — первой трети XVIII вв. был одним из виднейших представителей Украинской казацкой старшины. Данила Апостол в 1683-1727 гг. — полковник Миргородского полка. В 1708 г., будучи, по словам Петра I, «великой неприятель Мазепе», Апостол, чтобы избегнуть участи В. Кочубея и Искры, вынужден был играть роль гетманского «друга» и даже уйти с ним к шведам. Спустя три недели он вернулся в расположение русских войск, получил прощение Петра I и в 1722 г. принял участие в Персидском походе. В 1723 г. арестован по делу наказного гетмана Полуботко, когда после смерти Скоропадского войсковая старшина вновь решилась заявить протест против петровских реформ. Доставлен в Петербург, откуда по указу Сената отпущен в Малороссию по приведению к присяге на верность, старший сын Петр был оставлен в Петербурге. В октябре 1727 г. на Раде в Глухове был избран гетманом. В 1728 г. по указу Сената получил жалованную грамоту на гетманство и кафтан. Даниил Апостол был женат на Ульяне Васильевне Искрицкой с 1690 г. После смерти мужа, в 1734 г. ей была назначена ежегодная пенсия в 3000 руб. из сборных денег с бывших гетманских местностей.

Их старший сын Петр Данилович воспитывался в Петербурге под надзором А. Д. Меншикова и получил прекрасное для своей среды образование. С 1726 г. жил как заложник в Москве и Петербурге вместо отца. В 1728 г. пожалован в Москве полковником. В 1730 г. отпущен из Москвы. Жил в Малороссии, был женат на Н. Н. Храповицкой. Их дочь — Елена Петровна Апостол родилась 12 апреля 1731 г., была замужем за генерал-майором Матвеем Артамоновичем Муравьевым (старшим).

70. Свадьба М. А. Муравьева с Еленой Петровной Апостол состоялась в 1762 г.

71. Апостол Екатерина Петровна (1750-1824) — сестра Елены Петровны, была замужем за генерал-поручиком Александром Яковлевичем Шамшевым. Погребена на Волковом кладбище в Санкт-Петербурге.

72. Мещерский Григорий Семенович (?-1762) — князь, государственный деятель, с 1760 г. — генерал-поручик. По велению Правительствующего Сената проводил ревизию в крепости Св. Елизаветы. Там заболел и скончался.

73. Нарышкин Василий Васильевич (1712-1779) — генерал-поручик, новгородский губернатор. Родился в семье комнатного стольника Василия Григорьевича Нарышкина и его жены (урожд. Стрешневой). Получил домашнее образование и поступил на военную службу, где дослужился до чина полковника. В 1755 г. из полковников произведен в бригадиры и назначен присутствовать в военной коллегии. Вскоре получил должность белорусского губернатора. В 1763 г. произведен в генерал-поручики. В 1765 г. назначен губернатором Новгорода. Умер в Москве, погребен в Донском монастыре.

74. Мельгунов Алексей Петрович (1722-1788) — государственный и военный деятель. Был адъютантом Вел. Кн. Петра Федоровича. С 1756 по 1761 г. был директором Сухопутного шляхетного кадетского корпуса. В 1764 г. — губернатор Новороссии; прославился организацией раскопок скифских курганов. С 1777 г. — наместник Ярославский, в 1778 г. — наместник Ярославский и Костромской, в 1779 г. — наместник Ярославский и Архангельский, в 1780 г. — наместник Ярославский и Вологодский. Покровительствовал литературе и искусству. При его участии в Ярославле выходил первый российский провинциальный журнал «Уединенный Пошехонец». Похоронен в Толгском монастыре близ Ярославля.

75. По-видимому, речь идет о внебрачной дочери Матвея Артамоновича. В письме к отцу от 30 ноября 1777 г. Михаил Никитич Муравьев писал: «Дядюшка Матвей Артемонович выдает свою Марью за гарнизонного майора Рябова». В письме от 8 января 1778 г. он дополнительно сообщал: «Дядюшка снаряжает свою Марью Гавриловну. Да уж, кажется, и они ему наскучили. Берут с него обязательства рядные. Он божится, уверяет и сердится, дает вексели в заклад. Я думаю, что это станет в копейку. И она выходит замуж под титулом племянницы». Свадьба состоялась 14 января 1778 г. (См.: Письма русских писателей XVIII века. Л., 1980. С. 42).

76. Муравьева Федосья Алексеевна — вдова Муравьева Мины Воиновича, двоюродного брата М. А. Муравьева:

Муравьев Алексей Минич (?-1807) — сын Мины Воиновича и Федосьи Алексеевны, полковник в должности генерал-квартирмейстера-лейтенанта. Их дочь Анисья Минична, в тексте воспоминаний, названа племянницей.

77. Тимофей (1698-1767) — высокопреосвященный митрополит московский, (Тихон Иванович Щербак (Щербацкий). Родился в семье зажиточного мещанина, учился в Киевской Духовной академии, пел в академическом хоре. Петр I, услышав его, велел взять певчим в придворную капеллу. Но вскоре, в связи с изменениями в голосе, Тихон вернулся в Киевскую академию и продолжил учение. По окончании принял монашество и получил место кафедрального писаря при киевском Софийском монастыре (1737), затем долго скитался по различным монастырям и в 1740 г. был избран и утвержден настоятелем Киево-Печерской Лавры. В 1744 г., во время приезда Елизаветы Петровны, произнес речь на ее прибытие и с тех пор пользовался ее особым расположением. Из архимандритов в 1745 г. был назначен киевским митрополитом. Тихон обращал усиленное внимание на улучшение учебного дела в Духовной академии — при нем здесь были введены философская система Баумейстера и французский язык. В 1754 г. стал членом Синода, в 1757 г. переведен в московскую епархию митрополитом. В 1764 г. стал митрополитом Московским и Калужским. В 1767 г. уволен на покой и вскоре умер. Погребен впервые по священническому обряду в Чудовом монастыре в Москве.

78. Орлов Федор Григорьевич (1741-1796) — генерал-аншеф, герой Чесменского сражения, младший брат Григория и Алексея Орловых.

79. Неплюев Иван Иванович (1693-1773) — государственный деятель и дипломат. В 1721 г. был назначен резидентом в Турцию, сумел предотвратить столкновение России и Турции из-за персидских земель, добившись заключения договора о размежевании (1724). Принимал участие в 1737 г. в деятельности созванного в связи с русско-турецкой войной Немировского конгресса (уполномоченный); в 1739 г. — участник переговоров о заключении Белградского мира. До 1742 г. состоял на службе в Коллегии иностранных дел, выполняя различные дипломатические поручения. В 1742-1758 гг. — начальник Оренбургского края, построил несколько укрепленных мест и более 70 крепостей. В 1760 г. назначен сенатором.

80. Неплюева (урожд. Нарышкина) Аграфена (Агриппина) Александровна — жена сына И. И. Неплюева Николая Ивановича — вице-президента Коммерц-коллегии, впоследствии — сенатора.

Нарышкина (урожд. Апраксина) Елена Александровна (?-1767) — жена действительного тайного советника Александра Львовича Нарышкина. Выйдя около 1725 г. замуж за двоюродного брата Петра I, Елена Александровна уже в 1749 г. была статс-дамой Высочайшего Двора, а в 1759 г. — гофмейстериной. Как гофмейстерина присутствовала при коронации Екатерины II. Погребена в летней соборной церкви московского Высокопетровского монастыря.

81. Чернышев Захар Григорьевич (1722-1784) — граф, государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал (1773). В начале своей деятельности исполнял дипломатические поручения. В 1744 г. был назначен камер-юнкером при Вел. Кн. Петре Федоровиче, затем переведен в армию. В 1750 г. получил чин генерал-майора. Участвовал в Семилетней войне в сражении при Цорндорфе (1758), в 1760 г. его корпус овладел Берлином. С воссоединением Восточной Белоруссии с Россией был назначен Белорусским генерал-губернатором (1772-1782). Один из первых фаворитов Екатерины II он успешно преумножил состояние отца и в 1774 г. из своих владений образовал фамильный майорат. Достиг положения президента Военной коллегии (1773), чина генерал-фельдмаршала и почетного места московского генерал-губернатора (1782-1784). Умер бездетным, все его состояние унаследовал родной брат Иван Григорьевич Чернышев, дед декабриста З. Г. Чернышева.

82. В соответствии со «Штатом водной коммуникации от Вышне-Волочка, от Твери до Мотеенского шлюза, от шлюза до Новгорода и от Новгорода до Ладожского канала» начальнику канцелярии Боровицких порогов полагался годовой оклад в 800 руб. (РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7144. Л. 1).

83. Муравьев Николай Ерофеевич (1724?-1770) — сенатор, инженер-генерал-поручик (1763). В молодости писал «весьма изрядные стихотворения и песни». После окончания Сухопутного шляхетного кадетского корпуса оставлен преподавателем фортификации (по другим сведениям он преподавал в Инженерном кадетском корпусе). Автор опубликованного в 1752 г. первого русского учебника алгебры. Был адъютантом генерал-аншефа А. Б. Бутурлина, в 1756 г. переведен в Инженерный корпус. Участник Семилетней войны. В 1759 г. — генерал-майор «со осадною артиллериею в Пруссии», в 1760-1762 гг. состоял «при главной армии», действовавшей против войск Фридриха II. В 1764 г. — главный директор Канцелярии строения государственных дорог, назначен сенатором 3-го департамента. В 1766 г. — штатный геодезист при составлении инструкции о Генеральном межевании. Работал в Комиссии о сочинении проекта Нового Уложения, награжден орденом Св. Александра Невского. В 1768 г. руководил строительством шлюза в устье Мстина озера. Умер за границей, где находился на лечении.

84. Муравьев (с 1800 г. — Муравьев-Апостол) Иван Матвеевич (1768?-1851) — сын М. А. Муравьева, писатель, дипломат, сенатор, тайный советник, член Российской Академии Наук и общества «Арзамас». В детстве был записан в лейб-гвардии Измайловский полк. По Высочайшему указу в 1784 г. определен в штат генерала графа Я. А. Брюса обер-аудитором, в 1785 г. — флигель-адъютантом. В 1792 г. определен в «приставники» (кавалером) к Вел. Кн. Александру и Константину Павловичам, в 1793 г. произведен в подполковники. В 1796 г. — камергером у Вел. Кн. Константина Павловича, награжден 6 тыс. руб. и ежегодным пенсионом в 2 тыс. руб. С 1796 г. на дипломатической службе, в 1798-1799 гг. — резидент в Гамбурге, затем посланник в Копенгагене. В 1801 г. — вице-президент Иностранной коллегии, ездил в Вену с известием о восшествии на престол Александра I. В 1802 г. — посланник в Мадриде. С 1811 г. — член Российской Академии; с 1824 г. — сенатор. В 1826 г. уволен по болезни.

85. В 1765 г. правительство назначило управляющим Вышневолоцким водораздельным участком коллежского асессора Писарева, сына Г. Г. Скорнякова-Писарева.

86. Теплов Григорий Николаевич (1717-1779) — сенатор, статс-секретарь, государственный деятель и писатель. Сын истопника, первоначальное образование получил в школе, учрежденной в Петербурге Феофаном Прокоповичем. Затем был послан в Германию. В 1736 г. в России поступил в студенты при Академии Наук, а через год был назначен переводчиком в ней. В 1741 г. — адъюнкт Академии Наук. По восшествии на престол Елизаветы Петровны, Теплов снискал расположение и доверие графа А. Г. Разумовского, который в 1743 г. вверил ему воспитание своего младшего брата графа Кирилла Григорьевича. С ним Теплов ездил за границу в качестве воспитателя. В 1746 г. К. Г. Разумовский стал президентом Академии, а Теплов — асессором. В 1750 г. К. Г. Разумовский был назначен гетманом Малороссии и вскоре, по его просьбе, к нему присылают Теплова. После восшествия на престол Петра III, служебная карьера Теплова на время прерывается. Вполне естественно было его сближение с Екатериной II и ее сторонниками, его помощь в заговоре. В 1765 г. Теплов получил Анненскую ленту, в 1775 г. пожалован званием сенатора и Александровской лентой. Умер в Петербурге и похоронен в Александро-Невской Лавре.

87. Нарышкин Лев Александрович (1733-1799) — обер-шталмейстер. Службу начал в лейб-гвардии Преображенском полку. В 1751 г. назначен камер-юнкером ко двору наследника Вел. Кн. Петра Федоровича. В 1762 г. ему пожалован чин шталмейстера с рангом и жалованием действительного генерал-поручика. После учреждения Тайной розыскных дел канцелярии назначен в Петербург для приема «доносов об умысле». В 1762 г. награжден орденом Св. Андрея Первозванного, и в его заведывание отдано соединенное управление Главной конюшенной канцелярии и Придворной конторы. При Екатерине II, после непродолжительного ареста, вновь был в милости — государыня очень ценила его общительный характер и умение развлекать общество. Незадолго до смерти был пожалован в камергеры.

88. Ададуров Василий Евдокимович (1709-1780) — математик, писатель, первый русский ученый, получивший ученое звание. Окончил учебное заведение при Академии Наук. С 1733 до 1741 г. — адъюнкт Академии Наук по кафедре высшей математики. Был учителем русского языка Вел. Кн. Екатерины Алексеевны. В конце царствования Елизаветы Петровны отправлен в Оренбург на должность вице-губернатора за принадлежность к делу канцлера А. П. Бестужева-Рюмина. В 1762 г. назначен куратором Московского университета и президентом Мануфактур-коллегии в Москве. В 1768 г. издал «Правила российской орфографии». С 1774 г. — сенатор. Был женат на Елизавете Дмитриевне Муравьевой (?-1770), дальней родственнице М. А. Муравьева.

89. Муравьев Дмитрий Григорьевич (1715-1742) — поручик Преображенского полка, троюродный брат М. А. Муравьева.

90. Сиверс Яков Ефимович — граф, государственный деятель. С 1776 по 1781 г. исполнял должности тверского, новгородского, псковского наместника, принимал участие в учреждении губерний. В 1789 г. назначен послом в Варшаву, когда решено было приступить к так называемому 2-му разделу Польши.

91. Эйлер Леонард (1707-1783) — выдающийся математик. В 1727 г. поступил адъюнктом в Санкт-Петербургскую Академию Наук. В 1741 г. был приглашен Фридрихом Великим в Берлинскую академию, а затем, через 25 лет, по предложению Екатерины II возвратился в Россию.

92. Муравьев Михаил Никитич (1757-1807) — поэт, писатель, ученый, государственный деятель, издатель «Московских Ученых Ведомостей», член Российской Академии Наук, тайный советник. Помогал Н. М. Карамзину в работе над «Историей государства российского». Племянник М. А. Муравьева. В 1777 г. был сотрудником «Вольного собрания любителей российского слова». В 1785 г. по просьбе Екатерины II преподавал русский язык, историю и нравственную философию Вел. Кн. Александру и Константину Павловичам. В 1800 г. был назначен сенатором, в 1801 г. — секретарем по принятию прошений в собственном кабинете Александра I, в 1802 г. — товарищем министра народного просвещения. С 1803 по 1807 г. был попечителем Московского университета.

По свидетельству М. Н. Муравьева в письме к отцу от 2 ноября 1777 г. они с Иваном Матвеевичем ходили к Я. Е. Сиверсу благодарить за содействие (См.: Письма русских писателей XVIII века. С. 259).

93. Деньги, отданные в долг дальнему родственнику Михаилу Прокофьевичу Яковлеву, впоследствии послужили причиной «дела»: не желая отдавать долг, Яковлев и его жена Олена Петровна требовали учреждения опеки над М. А. Муравьевым, как лишившимся разума. За М. А. Муравьева хлопотал и его племянник М. Н. Муравьев, в письме которого к отцу, Н. А. Муравьеву, названа сумма долга — 14 тыс. руб. (См.: Письма русских писателей XVIII века. С. 243.)

94. Нарышкина (урожд. Закревская) Марина Осиповна (1741-1800). Жена обер-шталмейстера Л. А. Нарышкина, дочь малороссийского генерального обозного Осипа Лукьяновича Закревского и жены его Анны Григорьевны (урожд. Разумовской). В 1755 г. стала фрейлиной. Благодаря своей красоте и покровительству Вел. Кн. Екатерины Алексеевны, Марина Осиповна в 1759 г. вышла замуж за Л. А. Нарышкина. Устроила эту свадьбу сама Вел. Кн., которая в записках своих очень подробно рассказывает о всех перипетиях этого сватовства. Марина Осиповна занималась семьей и управлением обширными поместьями своего супруга, не покидая вместе с тем и Двор, и пользуясь все время расположением Императрицы Екатерины II, Императора Павла I, который 5 апреля 1797 г. пожаловал Марину Осиповну в статс-дамы.

 

Текст воспроизведен по изданию: Записки М. А. Муравьева // Российский архив, Том V. М. Российский фонд культуры. Студия "Тритэ" Никиты Михалкова "Российский архив". 1994

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.