Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

М. А. МУРАВЬЕВ

ЖУРНАЛ

от начала рождения моего и как во все текущее время
я до совершенного лет возраста воспитываем был и потом
вступя в службу каковую отечеству оказал находясь во
оной ревность о том обстоятельно значит ниже сего,

1711. Родился я 1711 году ноября 12-го дня в отчизне родителя моего 1. Родитель наш был в Кронштате в Кронштатском гарнизоне в Островском полку. Тогда называли полки по фамили<и> полковника. Родительница наша дочь того полковника Петра Ивановича Островского. И по рождении моем, дожидая родителя, крещен шести недель. Восприемником был майор Петр Иванович Неелов.

Но как родитель продолжал службу в Кронштате, то и я воспитываем был там же, и болшою частию у своего деда Островскаго. Тогда наша бабка еще жива была, родом из Смоленска, а о фамилии позабыл. Чрез родительския напоминания чуть помню как во сне, когда государь Великий Петр приезжал в Кронштат, всегда квартиру имел у деда нашего. И я удостоился быть носим на его руках. И так думаю, что мне был 4-й или 5-й год. Тогда заводился Кроншлот, то есть гавень Великого Петра, канал и доки, и оборонительные крепости, шанцы, и редуты. А как переставилась, то взят был я к родителю и тут с покойным братом Федором Артамоновичем 2 обучались грамоте и у пленников шведских по-немецки, но по заключении мира со шведом и за отлучкою родителя нашего для переписи душ, не окончили языков. Тогда мы остались на воспитании родительницы нашей. Имущества за малоимением чем себя содержать в городе, а особливо в Кронштате, а более и для деревенской экономии, поехала в деревню. А нас оставила в своем доме и отдала учиться математике одному штурманскому ученику Раславлеву. При нас была старуха за мамку оставлена Ульяна, которая говаривала: «Дети, а дети, я горяченко сварю, а за укус не берусь». Мы начали учиться; то не может быть никому вероятно, что мы с братом Федором Артамоновичем выучили в три месяца арифметику, геометрию, штир-геометрию, план-геометрию, тригонометрию, плоскую навигацию и часть меркаторской исверики. Тогда учитель, наш увидя успех, а третий был брат двоюродный 3 весьма туп, и хотелось нашему учителю, чтоб мы ему показывали в науках. Притом же видя сотоварища нашего тупо обучающагося, просил нас показывать ему. «А я напротив тово, — говорил он, — покажу вам без часов знать время часы и минуты». И так мы пристали к нему: «Пожалуй, научи нас! А мы будем старатца показывать». То он по нашему обязательству показал пулсовую жилу: «Вот минуты и часы». Мы, продолжав нашу науку до июня месяца, вздумали ехать в деревню к родительнице, а болшою частию для ягод и огородных фруктов.

Тогда у нас была лошадь одна с телегою. Нас было трое. Слуга немного старее нас, так велик толко, что мог запрячь лошадь. И по нашему желанию отправил дядя наш. Доколе мы ехали Ингермоландиею, веселились для того, что были поля с хлебом посеянным, также и трава цветами украшена, дорога же широкая и сухая. Но когда въехали в границы Новгородскаго уезду, пришли леса. В то время нашол на нас ужас, особливо пришло в голову, [9] медведь или другой какой зверь нападет на нас и всех переломает, и, когда в лесу што-нибудь хряснет, то все кричим со слезами. А притом вздумали, что не туда едем, по щастию нашему увидели огонь, обрадовались и побежали пешком. Нам не препятствовала ни грязь, ни вода и ничто. А то самое было в полночь. Как же приближились к огню, то увидели, что около огня спят мужики, которые от крику нашего в то время и проснулись. Увидя ж, что мы все ребята, спрашивали оне: «Откуда и куда идете или едете?» Когда ж мы о себе начали сказывать, то они знают наш и дом, и положили нас около огня. Тут как же мы заснули спокойно, что и все наши труды, и слезы были забыты. Сие происходило при урочище, называемых Свиных Гор, и служило пристанью разбойническою, и тут спали мы часу до десятого. Когда ж проснулись, то нам мужики наварили рыбы, а рыба была все окуни болшие и весма жирные, коих ловят те мужики в Глухом озере. И после нашего стола показали нам путь, и мы поехали благополучно. Как же выехали из лесов, тогда нам весело стало. Забывая весь свой страх, доехали в деревню двоюроднаго брата, который с нами ж компанию имел. Звали его Аврам Филипович. Тут начевать и приехали к родительнице. Она, увидя нас, и испужась, вскричала: «Откуда взялись, и хто де вас отправил таких малых?» На что мы объявили: «Матушка, нам нетерпеливо стало, что вас давно не видали». И тогда начала цаловать со слезами. И так тут мы жили все лето и всю зиму.

По исходе же зимы поехали в Петербург. А наука у нас почти вся забыта. А из Петербурга опять-таки поехали в Кронштат, и матушка наша записала нас в службу, когда мы имели лета: брат Федор Артамонович тринадцать, [10] а я — двенадцать. Родитель же наш не бывал, а пожалован в майоры в Санкт-Петербургской гарнизон и полк Санкт-Петербургской. И как мы приехали в Кронштат к деду своему, у меня ж охота была к наукам, хотелось очень мне зачатое учение окончить. Ходил в Штурманскую школу, которую тогда обучал штурман Бурлак (он был апрабован государем, когда изволил ходить в Низовой корпус), тогда я болше понял.

1728. И как исполнилось пятнадцать лет по записке ж нас в службу 728-го году в марте месяце 4, брат пожелал в полк к деду, а я в школу Инженерную. Но как я доволно уже знал математики, то время не прошло дву месяцов, представлен был в контору инженерную. Тогда командующий был Любрас 5, который свидетельствовал сам меня и по свидетелству пожаловал кандуктором в первой клас, и присвоил меня в свою команду. Тогда он командовал в Риге, куда и я того ж году в июне месяце отправился. Еще со мною командированы были втораго класа кандукторов двое. Тогда моя родительница при своем благословении пожаловав мне в дорогу спутницу, образ Пречистыя девы Мари Богородицы именуемые Тихфинския, которым я и тебя благословил; да для дороги денег тридцать рублей, лошадь и двух человек (а более своими слезами обливала нескудно). Вот с каким богатым награждением поехал с сотоварищами, которые небогатее меня были.

Приехав же мы в Ригу, поставлены были в квартиру генерала Любраса в дом каменной, где заведена была чертежная. В небытность Любраса командовал инженер подполковник Лемхин. Он присмотрел, что я против других брал преимущество. А притом, как казался ему я дитятею, дразнил меня, как я разстался с матушкою, отчего я часто и плакивал. Раз ему случилось поставить и положить на меня два ружья за мою шалость. Я в моих летах очень был резов. А вот за что. Квартира наша была на болшой улице. Вздумалось мне пошутить: разкаля болшой подков, бросил против своей каморы. Тогда шол один езел, полстился на этот подков, хотел взять его в белых лайковых перчатках — обжог персты. Тогда мне было смешно. Но он, не хотя ево бросить, взял на палку, обмоча в воду в канале, и хотел положить в карман. То увидя, мои люди бросились отнимать, отчего зделалась драка. Вот моя вина. Не забуду тебе и то объявить, как выше сказано, с чем я отправлен, будучи в Риге, денги и лошадь прожил за кушанье за каждой месяц по три рубли, а болше на лакомство. Рига доволно имеет аптек, в которых продают сахарныя макароны, то никогда не выходили из кармана. Тут по щастию моему были два человека моих людей, которые меня кормили от работ своих. Каждую неделю приносили по 7-ми орт, что зделает два рубли десять копеек. Для платья крамовщики, люди добрые, давали в долг, а жалованье наше обирали. Когда приехал господин Любрас, тогда он увидя меня, спрашивал: какова мне показалась Рига. Я ответствовал: «Доволно хороша». Тогда меня командировал в первой случай снять план той Ригской крепости и казаматам с прорезными профильми, также и форштат, означивая номерами каменной или деревянной дом, и хто хозяин, и приказал всякой день приносить журнал, что зделано. То я приняв повеление с великою прилежностью старался окончить повеленное им, что чрез короткое время и окончил. Похвала его мне была: «Уже, брат, годитца!» А стороною слышу, что он мною был доволен. А притом можно видеть, он не хотел, чтоб я был в праздности, спрашивал, знаю ль я Юнфер Гоф. Ответствую: «Не знаю». — «Место прекрасное. И снимать от Риги реку со описанием порогов и каменьев подводных, и всех, которые делают плавающим судам вред». — На что я с радостию повеление ево обещал исполнить, зная, что Юнфер Гоф от Риги толко 10-ть верст. Но как я вступил в работу, то чрез неделю и кончил. Но он изволил ко мне прислать другой ордер, чтоб следовать вверх Двины реки до Компенгоузена, то я и по оному ордеру вступил и старался [11] как найскорее окончить. И как дошол, то начал разделении замку снимать план с профильми, какие были ево укреплении старые. И при том приложил свое мнение. Того места хозяин меня принял очень хорошо, и просил, дабы я у нево имел квартиру и стал у него, на что я скоро согласился. Х тому ж и компания была: ево дети: сын и три дочери, очень я был рад. Не успел я с оною веселою компаниею вступить в хорошее знакомство, прислал ордер господин Любрас, чтоб следовать мне до того места, где окончитца Курлянская граница по реке Двине, а наступит Полская, до тово окончания будет более 100 верст. Вот тут меня потревожило, да и моим знакомцам стало жаль, однако принужден выступить в работу, хотя и з горестию. Дошел до местечка полскова (любовь к родителям моим и воспитателям побудила ехать, а особливо видеть деда Петра Ивановича Островскаго. И поехал в Великие Луки, а от Великих Лук рекою Ловотью в лодке. От оной реки дед мой жил в 20-ти верстах. Увидя ж деда и побыв у него дни с два, поехал, простясь, в Новгород, а из Новгорода, хотев видеть родительницу, шел пешком чрез болото 50-т верст. По свидании ж, поехал обратно к оставленной команде), где оканчивается граница курляндская, а начинается полская, а лифляндская смыкается с Псковскою провинциею. Река же Двина отделяется к полской стороне, а граница полская с Росиею пошла сухим кряжем с Псковскою провинциею. Тут и окончил и, сочиня карту и планы, возвратился обратно в Ригу. И, следуя дорогой, не стало у меня денег, и как у меня так и у команды моей. И приехав в корчму, где был корчмарь жид. Первое с жидом знакомство: «Юдес, я хочу тебе, мой друг, сказать мою историю. Послан был я вверх по Двине снять карту и, сняв, еду обратно. Есть хочу — денег нет у меня и у команды моей. Пожалуй, одолжи, накорми. Я тебе заплачу, когда ты будешь в Риге, а ежели пришлют мне встречу жалованье, то тогда чрез такова ж корчмаря, как ты, отдам. Можешь ли верить?» — «О! Для чево, сударыхня, я вам верю.» — Тот час зделал стол богатой. А особливо вареными конфектами крепко меня удоволствовал, и денег дал на дорогу 20-ть талеров (вот и в жидах есть добродетельные люди). За кушанье не взял ничего. Тогда я был рад, и, поблагодаря ево, поехал далее. Отъехав до другой корчмы, увидел встречу ко мне присланного курьера с денгами жалованья, и что заработали мои люди всего 50-т талеров. Тогда я, очень быв доволен, тотчас отослал с минером при благодарности. Итак, меня на дороге не задерживало. Приехав в Ригу, явился его превосходительству. Кажется, что он был доволен, а благодарность была такими словами: «Годится». А при том сказать изволил: «Ты, братче, скаверкал всю землю скоро, таперь поди отдыхай и отдай свою работу в чертежную». А он скоро сам отправился в Петербург. И пожалован я инженер-прапорщиком, и прислан был ордер, чтоб я был в Петербурге. И как я по прибытии явился, был при чертежной у графа Миниха 6, фелцейхмейстера Миниха.

1737. В 1737-м году пожалован подпоручиком. Миних поехал в поход, тогда с турком началась война. А я командирован был в Новгород в губернию о понуждении для высылки в кантору денежной казны. Тогда был губернатором Бредихин 7. Уведала тетка моя Настасья Захарьевна 8, что я нахожусь в Новегороде, прислала ко мне, чтоб я был к ней. Посланной же говорил мне, <что> она очень болна и почти при смерти, то я нимало не мешкав, поехал к ней и увидел, что она прямо болна была, почти и не говорила. Тогда мне пришли в голову 2 воюющие мысли: 1-е родство, тетка моя родная при самой смерти, надобно было конечно, чтоб я не оставил; 2-е и опасность х тому ж, для чего я без ведома команды своей отлучился. Как же при тетке моей был и священник, то разговаривали мы, не надобно ли маслом особоровать. Она свое желание объявила, что охотно желает, и стали потом соборовать. И когда соборовали, то я, став на колени пред образом Пресвятые Богородицы, [12] просил о избавлении от ея болезни. И болшая тому притчина была, для чего я отлучился от своей должности. И когда отсоборовали, тогда я приказал самой тонкой кисель сварить и сел подле ее, и просил, чтоб сколко-нибудь скушала, и насилно почти я лил ей в рот. И так она прозбы моей послушав, исполняла мое желание. Она тогда имела 60-т лет девицею, богобоязлива и великое прибежище к богу имела. И моя прозба Божией матери не втуне была. После моего лекарства, получа облехчение, встала и проводила за ворота меня. И я был очень тому рад, что оставил в прежнем ея здоровье, и поехал в Новгород обратно. В Новежгороде по повелению все исполняя, возвратился в Петербург. И как явился, то от канторы послан в Шлюшин (Шлиссельбург (Прим. публ.).) для приведения и учреждения в лутчую дефензию. Тут я был с майя половины до сентября того ж <1>737-го года. Во оные три с половиною месяца, будучи в Шлюшине, поправил старыя бастионы, теналию, в средине протекавшей канал, площадь плакировал, башню каменную починил и зделал на ней часы. А в Шлюшине стоял я тут, где сидел под стражею князь Василей Володимерович Долгорукой 9. Пребывание мое было весма уединително. Церковь очень блиско была, книг священных во оной доволно имелось. Тут я научился молитца богу и так был прилежен, что и в ночи мало спал: постель моя была кресла. Когда вздремлю, то приступят ко мне множество женскаго рода соблазнять, и как я от сна схвачусь, тот час вскочу немедленно и став на колени, просил бога о помиловании меня от такой напасти. Но враг наш старается отвратить от таковаго добраго намерения. По прошестви<и> трех месяцев стал я разсуждать: «Человек силен, когда он хочет — может спастися». О чем и к братьям писал. Что ж зделалось, когда приехал я в Петербург. Братья мои в то выше описанное время были рады. Двоюродный мне был брат Прохор Воинович 10. Завел меня в непотребной дом, напоя мало помалу пьяна, и я не знал, что произойти может. Вышли ласкательницы, стали тут же делать кампанию. Я ж, как узнал падение Адамово, бежал оттуда до самой Колтовской, плача и рыдая, драл свои волосы, шпагу бил, что в побеге моем [13] мешала. Хто сие произшествие видел, думали обо мне, что я взбесился. Согрешил я тогда и преступил заповеди Божия.

Того ж году осенью в той нашей инженерной канторе, когда уже был я подпорутчик, камисаром Гаврила Григорьич с<ы>н Кузминской. Пропало у него из приходу суммы тысяч до двух. Судьи канторские, учиня остаточным уже денгам свидетелство, то после оного и я прикомандирован был к следствию. По произведении ж и выходило, что притчиною тому сам он камисар Кузминской. А по окончании следствия определен был я на его Кузминскаго место камисаром же. Мне то весма было досадно, как я человек был молодой и недостаточной. Страшился того и даже сам себе не доверял, верно ль мною принето по реэстрам. Тогда я принял на себя великую осторожность, отчего я и заболел лихорадкою и был болен не менее времени как с полгода. Потом, за болезнию моею, был х тому камисарству определен другой. Как же я выздоровел к осени и когда некоторое начало, хотя войны и не было, но предосторожность взята со шведом, командирован был я для укрепления работ и приведения в дефензию в Выборг. То против прожектированному, для прикрывания некоторых каменных неболших гор зделал я новые три полигона с равелинами. И ту работу с великим успехом производил. И тогда ж прислан был Илья Григорьич Мазовской, которой был у графа Миниха адъютантом, на мое место майором, а я командирован был в Кексгольм на осень к первому пути. Тот же Кегсгольм очень был разрушен и против неприятеля слабой имел отпор. Тогда я вступил с самаго начала самой глухой осени в работу. К той же произведению работы прикомандировано было три полка, то первым моим началом приступил исправить гласис и покрытой путь. А дабы неприятель не ползовался землею для апрош, тогда я весь тот гласис уклал диким каменьем и сверх покрыл землею на один фут, а инде и менше было. Вокруг поставил полисадник, по покрытому пути траверзы, вновь один бастион к норду и ровелин к западной стороне. Во оных работа производилась набитием свай таким образом: свая от сваи по футу, между ж теми сваями насыпал щебню и каменья такого, которое б промежду теми сваями проходило и ложилось плотно. Около помянутой крепости река Вокса, никогда не замерзающая. И так я в зиму уже наступающую и весну доволно работ зделал. А по начатии весны зделал вновь равелин к сухому кряжу, каждой бок был по 50-ти свай, набив в воде, а воду отвел мимо, дабы шла в одно место. По тем сваям зделал роствирк и набутил, от того розтвирка взвел в те боки каменную стену. Сверх стены положил кардон тесаною плитою. А на все то каменное здание зделал вал земляной с бруствером. И как на том равелине, так и по всей крепости поставлены были туры, да и вновь довольно оных туров заготовлено было. Сия работа равелина не более произходила как одну неделю и производима была день и ночь переменными работниками. В ту весну после работ приехал ко мне генерал-майор Фермор 11, которой в том чину тогда был. Удивлялся производству тех работ, что как скоро зделано, а особливо о равелине говоря: «Ежели де писать о сем так скором произведении здания в иностранные земли, то никто б не мог поверить, как сие так скоро окончено». Потом от его превосходителства послан был я осмотреть, не может ли где неприятель свободной проход иметь и вред делать жителям. Я с охотою на оное дело поехал. Тогда уже была осень глухая. Объезжал вокруг и не нашол кроме одной дороги, которая чрез рукав реки Воксы идет. И оныя воды идут чрез многие рукава в Ладожское озеро и весма болшими стремлениями, то в одном месте нашел шириною не болше 20-ти сажень. В оном месте зделал редут двойной, также и мост чрез реку. Оттуда ж ездил в один киршпель близ Ладожского озера, и там казаков поставил на фарпост для караула. И зделал от набегов неприятельских укрепление, движимые полисадники, так как на санях, и служить бы могли иногда [14] для пеших вместо траверзов для тово, что тогда были морозы. И, дав командиру казацкому наставление, поехал обратно и донес обо всем его превосходителству, чем он был очень доволен и много благодарил. И с тово времени завелась у нас дружба. А как я заболел, то часто меня посещал, и болшою частию проводили ночи в разговорах. В то время в крепости был комендантом полковник Хрущов. Было у нево три дочери. Болшую звали Марьею, можно сказать, что самая непотребная и нахалка. Когда у меня сидел господин Фермор, она, подошед к окну, слушала и, сжав ком снегу, бросила в окно, и разбила стекла, от чего и гость мой испужался: «Что за война?» Послали осмотреть, нашли след женской. Тогда сказал мой дорогой гость: «Надобно тебе устоять против этой атаки, и когда удержисса, то великим человеком назвать будет можно». И как я выздоровел, то обо всех моих работах писал господину генералу Любрасу, что мною зделано, и просил его превосходителство, чтоб я взят был в Петербург. И Фермор о том же писал. Но как он получил, то, нимало мешкав, прислали ордер, чтоб ехать и явиться у нево, почему я и поехал. А прибыв в Питербург, явился у его превосходителства, тогда благодарил, что он очень всеми моими работами доволен: «И теперь ты можешь отдохнуть до открытия воды. Я хочу, чтоб ты побывал в Юнфер Зюнте. Думаю, что ево не знаешь». Я тогда задумался, что бы это было и какое предприятие может быть.

Скрылась вода, наряжены и полки на галеры в поход. Туда ж и меня на те галеры командировал он в команду к покойнику Василью Яковлевичу Левашову 12. А притом от моево генерала получил ордер, чтоб мне при плавании галер снимать шеры, привязывая к берегу со окуратностию, и мерить глубину по фарвартеру, и притом нет ли от открытова моря болшим судам военным проходу, и все места описать, которые служат ко авантажу или к неавантажу, дав мне в команду прапорщика Филипа Мяхкова, двух кандукторов и шесть человек минеров. Итак я со своею командою явился в апреле месяце к его высокопревосходителству г<оспо>д<и>ну генерал шефу Василью Яковлевичу Левашову, которой меня очень ласково принял и объявил: «Мне о тебе рекомендовал господин генерал Любрас, чтоб в твоих делах мне вспомоществовать. То и требуйте от меня, что вам надобно, а я вспомоществовать буду». И так я с командою изготовился к походу. А в начале майя вступил на галеры. Мне изволил приказать отвести каюту на своей галере с ево штатом и объявил, чтоб я всегда был при ево столе и напоследок называл меня своим артельщиком. Когда уже пошли в поход и приплыли к Березовым островам, тогда я просил его высокопревосходителства, чтоб пожаловал мне для снятия шер три шлюбки с командою. И как я скоро получил, то и вступил от тех Березовых островов в работу сам. Я снимал и пеленговал шеры, привязывал к берегу. Прапорщику Мяхкову приказал, дав ему одново кандуктора, чтоб он, ехав за мною, бросая лот, записывал глубину. Все эти острова или шеры каменные, и на них поставлены маяки. Тогда при мне были из тех жителей, кои на тех островах, чтоб оне показывали мне свободной фарвартер и нет ли от открытова моря свободнаго прохода военным судам, которые б могли препятствовать галерам. Итак, я благополучно в свою работу вступил, и, когда на галерах раздых будут иметь, тогда я сочинял карту, внося глубину, и примечания все писал. Увидя ж наш главнокомандующей мою прилежность, весма меня полюбил и без меня никогда не мог своего адмиралскаго часу исполнить. Как обыкновенно в 10-м часу чарку вотки выпить и заесть редькою, то и спрашивал: «Где мой артелщик?» И ежели не на галере, посылал искать на шлюбке и призвать к нему, то и я имел участие не пропустить адмиральскаго часу пить водку и заедать редькою. Один раз случилось ему ходить на галере и увидел шлюпку, и спрашивает: «Чья эта шлюпка?» И донесли ему, что инженерной команды. — «Что в ней за инструменты и какие, покажите!» — Нашлось, что [15] только были бараны, телята, гуси и куры, и приказал взять на галеру: «Видь де он и сам у меня живет». Не знаю, отчево ему показалось, Мяхкой ли ему на меня жаловался, или сам присмотрел, будто бы я ево Мяхкова не допускаю до работ. Выговаривал мне, чтоб я не один сам себя любил, а любил бы и подкомандующих и заставлял их работать и учил. Как де они будут помошники, то де и тебе чрез то будет облехчение в вашей работе и болше будешь иметь покой. На оное его высокопревосходителству я объяснился: «Он этой должности исправить не может, потому этой науки он не знает. Мне бы лутче было, когда бы он мог делать, а ета наука одним морским принадлежит, которые тому и обучаются, а в Инженерном корпусе сего не обучают». Когда мы приплыли к Юнфер Зунду (тогда я вспомнил своево генерала, как он спрашивал меня, знаю ль я Юнфер Зунд) в то время зделалась великая погода. Я, несмотря ни на какую погоду, вступил ее снимать с окуратностию, осматривая все: какое в ней натуры расположение, и которой стороне она в ползу служить может. И так я нашол, что она около фарвартеру зделана полуцыркулем и закрыла к берегу от морской стороны страшных ветров и волнение островами, что ясно доказало тогда. Не успела одна галера войти в тот Юнфер Зунд, то ее волною на берег выбило, и чрез то зделалась течь. И для того стояли три дни, чтоб исправить повреждение. После тех трех дней поплыли далее, и, не доезжая мили за три или за четыре, прислано было от фельдмаршала Леси 13, которой вел сухим путем армию, к нашему командиру, чтоб высадить несколко полков пехотных и конных казаков на берег, так как он сам и всех при нем бывших взять с собою. А на галерах оставить с хорошим расположением команду. Тогда по получении сего, немедленно и вышли на берег, в том числе и я. Но горе мое пришло, которая у меня была лошадь взята на галеры, и тое украли. И принужден был итти пешком, но доволен был командующим, которой приказал дать мне лошадь казацкую, на коей я и доехал до арми<и>. Итак, казак взял свою лошадь от меня обратно, а я и остался без лошади, тужу, что мне будет делать. Когда увидели меня наши инженерныя при сухопутной армии афицеры, то я расказал им, какое со мною зделалось нещастие: лошадь украли и что теперь принужден итти пешком; то один наш капитан-поручик Сипягин сказал мне: «Не тужи, я тебе лошадь дам верховую со всем нарядом». И я очень был тем доволен, будто б никогда и нужды не видал. Но как мы явились к генерал фельдмаршалу Лесси, то он сказал: «Господа инженеры, надлежит вам рекогнисировать впереди лежащую ситуацию. И как теперь у нашего неприятеля зделана засека, то каким бы образом нам чрез засеку пройтить. (И можно мне было видеть, что я рекомендован был от г<оспо>д<и>на генерал шефа Василья Яковлевича Левашова.) А болше вам рекомендую, господин Муравьев (а тогда я был порутчик, при главной же армии подполковник или майор, того не помню, и другие были старее меня), для тово, что ты на галерах едучи, только спал и лежал. А теперь я хочу, чтоб вы потрудились и осмотрели оную засеку, каким бы образом неприятеля с места этова прогнать, как тебе заблагоразсудится». И нарядил тогда со мною полковника с полком Сербского гусарскаго полку и две роты гранодирских. Когда оные явились ко мне, то немедленно пошел для рекогнисирования засеки, и так мы подошли к выстрелу пушечному и оружейному. Тогда я, поставя полк и две роты на этом месте при закрытии, а сам, взяв два экскадрона гусар, пошол на правую сторону по берегу буерака тово, где засека зделана. Тогда усмотрев неприятель, что мы взяли намерение обойтить их вкруг и что им малинким деташаментом удержатся не можно, то немедленно все отступили, так и наши гусары бросились за ним. А оной деташамент прикрывал шведской подполковник Аминев с командою, которой по нахалству наших гусар много переранил своим штуцером. Это ни что иное случается, как от нахалства, и на эдакое дело напиваютца для смелости [16] допьяна. Но когда б я скоро к ним примкнулся с командою, то таковаго б беспорядочнаго сражения не было. Однако ж совсем ево прогнали, и неприятель обратился к Фридригсгам. И по окончании сего, приехал я в лагирь к ставке его сиятелства и репортовал, на что мой генерал сказал: «Дай бог неприятелю золотой мост». А фелтмаршал говорил: «А мы две недели стояли и не могли этова зделать». Тогда ж и сигнал приказал дать, чтоб армия вступила в свой марш з барабанным боем. И перешли благополучно оную засеку. Тогда я усмотрел, что мой на правую сторону оборот был действителен, потому что там, по буераку, весма безвредно и лехко перейти было можно, то для тово оне уступили свой пост и бежали. Итак, наша армия подошла блиско к Фридригсгаму. Как же оне скоро усмотрели нашу армию, то, оставя крепость, бежали. Оная ж крепость около себя имела ситуацию: с одной стороны залив морской с островами, на которой поделаны были деревянные башни; а по другую в сторону болото. При оной крепости армия роздых имела три дни. И во оные послали в галерной флот, чтоб оне вступили в залив Фридригсгамской. А между тем мы и снимали план, которая ина шла с профилью, и оне за скоростию делали вал плетнем и насыпан был песком, внутри кирка, камендантской дом, казармы о двух жильях и магазеины. Тогда оставили гарнизон и вступили в поход. Маршировали до проливу от моря и, перешед мост, остановились лагерем. А между тем господа инженеры, в том числе и я, поехали далее рекогнисировать с авангардом. И подошли до реки Кюмец, на которой мосты разорены, оная ж река весма быстра, и где переходить — ужасные пороги и притом глубока. А начало свое имеет от озер Нейшлота, которые окружают оную крепость, и многие реки в эти озера впали. По оной реке и даже до Нейшлота положена граница, которую более натура укрепила. И как мы скоро подошли, то неприятели оставили свой пост, болшою частию что наша сторона авантажную выгоду имела. Тогда мне приказано было мосты делать, которые и зделал. А на дело брал лесу от постройки домов, почему и скоро отделал. Армия вся на другой день перешла. За то мне, что скоро зделал, дали великую похвалу, отчево я превозносился. От превозношения пошла зависть, а от зависти — ненависть. Сохрани боже всякого молодаго человека от таковаго самолюбия и возношения. Все ево дела помрачатся и останутся безплодны. И как армия перешла, то мы поехали с своим главнокомандующим в Фридригсгам, сели на галеры и поплыли путем своим до Боргова. Боргов не иное что, как толко город для одной пристани без укрепления. По прибытии ж в Боргов, удовольствуя армию провиантом, которая и пошла к Гелсенфорсу. В то время мой главнокомандующий шел на галерах из Боргова, где и я вступил в прежную мою должность: снимал шеры и привязывал к берегам. И приплыли до Пенкинских островов, где встретили нас шведские галеры в таком месте, где окружены они прикрытием со обоих сторон: с одной берегом, а с другой от моря болшим островом. Но мы, не взирая на их, плыли приступом атаковать и усмотрели, что в тот залив, где они стояли, с нуждою одной галере пройти можно. Я должен был осмотреть положение места и положил намерение обойти позади островов к морю. Но как оне увидели, что осматривать мы будем и, приметя наше намерение, с тово укрепления выступили и пошли далее к Гелсенфорсу. А мы тогда вступили на их место, которое для погоды весма было спокойно, и имели тут раздых. Наконец от фелдмаршала получил главнокомандующей ордер, что уже он блиско подошел к Гельсенфорсу с армиею своею, а неприятель все выгодные места окружил и многими орудиями к защищению укрепился, и что он стоит не болше как на выстрел пушечной. Для того к нему з галерами иттить должно с осторожностию, зная то, что и у неприятеля галерной флот занял такие ж места выгодные. И так по тому ордеру взяли осторожность, и я ездил с вооруженною командою шлюбках на трех и на четырех, осматривал [17] все выгодные места. А наш флот был от меня тогда за версту, когда я, усмотря безопасное место, репортовал своему командующему, а он послал меня с тем репортом донести фелдмаршалу, а сам вступил на то место, от котораго места стал быть виден Гелсенфорс и все ево укреплении. Но как я приехал в лагирь и его сиятелству генерал фелдмаршалу репортовал, какое место и что неприятель в виду, тогда он сам поехал, взяв меня с собою рекогнисировать его укрепление. Тогда я доложил, что лутче ехать ближе заливов, а не дорогою, для тово, что у них болше было на дорогу, нежели к заливам, потому что берег залива прикрывает своею высотою все их выстрелы (один граф был у нас валентиром, не помню как ево зовут, толко немец. Поотважился выехать несколко по дороге, ево тот же час схватили ядром, тут ево отважность тем и окончилась). А мы ехали берегом по заливу, тогда прикрыты были высотою берега, и наш галерной флот тогда его сиятелству был ввиду. Когда ж стали мы оборачиваться к правой стороне по тому ж берегу, как тут стали открыты, и началась по нас пушечная палба. Мы немедленно назад бежать, но со всем тем сколко можно было их укрепление осмотрели и так мы возвратились к ставке его сиятелства. А потом его сиятелство отдал приказ, чтоб весь генералитет были к нему на военной совет. А мне приказал быть при нем. На военном совете положили (смотря на мой примерной план их укрепления, укрепление ж не инако было, как на буграх, болшою частию все дефензию имели на дорогу) командировать деташамент в правую сторону к дороге, другой же, где мы осматривали по берегу залива, а третей прямо по дороге. Также и ордер послан к шефу галернаго флота, чтоб он неболшое движение делал, дабы оне узнали, что будут как водою, так и сухим путем их атаковать. И на другой день те разположении и зделаны, а неприятель все свои укреплении оставил, разруша, сели на галеры и ушли, и мы вошли без всякаго кровопролития в Гелсенфорс и тут оставлены были зимовать. Наши галеры поплыли обратно в Фридризгам, так же и весь генералитет отбыл. А толко оставили главным командиром генерала Ливина 14, где вся инженерная команда осталась, в том числе и я. В то время уже приближилась осень, и тогда прислано сообщение от генерала Любраса генералу Ливину, чтоб он изволил снабдить инженерных афицеров, которые в ево команде находятца, командою, так же и подводами, и чтоб посланы были для снятия всей Фильляндии карты, Сухова кряжу. А меня б прислать в Петербург со всеми моими планами, картою и з журналами. И по оному те поехали по своей должности, а я в Петербург по первому пути. Тут же в Гелсенфорсе получил я печальное известие от брата моего двоюроднаго, что моей родительницы в животе не стало, а преселилась в вечное блаженство. Горестно мне оное было, когда о сем я услышел и неутешно плакал. Она нас в самой бедности питала и старалась обучить. Хотя и недостаток имела, помогала. Меня ж любила от моих братьев отменно. Жизнь же ее была добродетелна, многим в бедности помогала, а особливо детям дяди Воина Захарьича 15, которые беднее были еще нас. И весма долго я об оном крушился. Часто в проезде к Питербургу, отъезжая от товарищей своих далее прочь, плакал. Как приметили за мною товарищи, а особливо Яков Ельчанинов 16, не допускал меня и уговаривал. А как он был веселаго духа, часто шуточные речи употреблял и притом песни пел веселые, да к тому и меня привлекал. Я и доныне в молитве моей всегда поминаю, что ее воспитанием и тетки нашей Настасьи Захарьевны научены с малолетства прибежище иметь к богу и на его святую волю полагатца. Когда мы з братом Федором жили в деревне, всегда оне приучали, чтоб мы для них читали вечерню, заутреню и часы, которая привычка и доныне силу свою имеет, а брат мой Федор Артамонович наивящшее в молитвах прибежище имел к богу, а по смерти ево милосердый бог не оставил и детей ево 17. Я ж иногда хотя и удалюсь как молодой человек, но [18] совесть обратно к тому побуждает. И так мы продолжали свой путь и приехали в Петербург и явились к своему командующему генералу Любрасу, и которые сочиненные мною карты, планы и все мои журналы подал. Тех товарищей моих отпустил, а меня оставил для разсматривания оных карт. И та работа моя ему весма показалась, тут он дал мне спасибо и объявил, что он поедет в Абов для миру и Александра Иванович Румянцов 18. «А ты будь готов ехать со мною. Там будеш еще мне надобен. Эти карты теперь отдай в мою чертежную, поверя с своим журналом, и пускай перекопируют набело. А ты за ними посмотри». — И так мы и остались до новаго году. А после новаго году в марте месяце выехали наши министры. А г<оспо>д<и>н генерал Любрас приказал все забрать планы и карты, которые мною были сочинены, и отпустил нас наперед. Однако они нас догнали, и ехали уже мы при них (выбран у нево был посольства дворянином князь Мышецкой, был тогда инженер прапорщиком. Поручен ему был экипаж, в том числе дворцовая карета. И как мы уведали, что он в карете разбил стекло, не допустили ево о том репортовать, а советовали, чтоб после обеда об оном объявить и что генерал не будет в то время сердит. Он так и положился. И как отобедали, мы разошлись, а он и остался. Спрашивает ево генерал: «Что ты остался?» На что он ответствовал: «Доношу вам, что у дворцовой кареты стекло разбил в проезде ворот, вот вашему превосходителству и проба». Генерал ему сказал: «Хороша, братец, эта проба! Хорошей ты мастер для этих дел!»). На другой день поехали мы в свой марш и доехали до тех мест, где будем обедать. Собрались мы к своему генералу, тут генерал и начал нам пересказывать, как он ево репортовал, и уже де, братец, мне и пробу показал, что он мастер работать. И так ево господина Любраса слова были с произношением такова духа, что мы во весь обед не могли удержатся, чтоб не быть без смеху. И за обедом, пив ево здоровье, называл ево: «Ганрей Иванович, здравствуй!», что нам придало еще болше смеху. После обеда поехали, и до самова Абова, где случалось обедать или ужинать, никакова приключения не было. А как приехали в Абов, то всех инженерных афицеров и которые были дворяне посолства, дав отдохнуть и обознатца на неделю, совсем никово не спрашивал. А толко приходили к обеду. За обедом один раз случилось: подпорутчику Зайцову, захотелось ему зделанных из битова миндалю, наподобие пряников жареных с сахаром, то он, взяв вилки, и хотел чтоб взять, но, торкавши ими много, не мог взять, принужден был без ползы отстать. Мы, видя, внутренно зажав рот, смеялись, чтоб не зделать болшаго смехом грохоту. Но увидя, генерал сказал: «Посмотреть было мне, что это такое не дается никому». И вилками торкал также, делая таким же манером, как и Зайцов подпорутчик, но не получил, сказав: «Нет, братец, оне и впрямь не даются. Так я знаю, у меня другой инструмент есть». Взяв рукою, положа на тарелку, разломал, чем нам его превосходителство подал болше смеху, да и сам смеялся. А мы и болше взяли волю, чтоб смеяться. По прошествии недели всем господам инженерам, которые были при посолстве дворянства, дал работы каждому особо: кому купировать шведские малинкие планы по разсмотрению их знания, иному дал снимать замок, другому пекарни для хлебов и сушения сухарей, иному дал снять мелницу мучную, которая молола лошадми, и все что там было куриозности достойно, приказал снимать планами и с прорезными профильми. Хочу изъяснить оную пекарню, она однем жаром сухари сушит, около всех печей зделана галлерея с сводом, и когда испекут хлебы, то искрошат в той галлерее на зделанных столах, тогда и пустят из тех печей дух, открыв отдушины, от чево и наполнитца она жаром, что и в печи так не высушить. Когда ж мои товарищи вступили в эту работу, то принуждены меня просить, дабы я помог им зделать. Я, видя их прозбу, а особливо тем, кому достались с прорезными профилми, согласился, и когда им зделал, то оне [19] и подали его высокопревосходителству. Увидя ж он, что не их работа, сказал: «У вас, брат, хотя один знает, то уже и все знаете». Прежде ж в Гелсенфорсе поручено афицерам снимать Фильляндскую карту, которые по зделании той карты явились к его превосходителству и подали. Он зачал разсматривать и увидел, что в разные стороны лежат норды, то он, отдав мне, сказал: «Вот ты переправляй их, это твое дело, а я не в состоянии». И так я приняв, и пошли с ними работать, и перековеркал их, чтоб сдвигнуть норды в одну паралель, и поставя все места на градусы ширины и длины, а по окончании чрез месяц подали ему обратно, чем он был и доволен. Случилось некогда после обеда генерал наш пошол отдохнуть, а мы сели в зале играть в ломбер. То он, как отдохнул, вышел и подошел к нам картежникам, и стал за моим стулом смотреть, как я играю, и напоследок трепанул меня по плечу, сказал: «Я тебе дам другие карты, чрез которые ты болше выиграешь». Потом чрез неделю от обеих министров мне дали указ, чтоб ехать в Твермин и снять карту акуратнейшую от Твермина в Гангут, а из Гангута и далее к Синус Ботникусу, к Вазам. В Твермине ж зделать примечание и, обыскав то место, где Великий Государь Петр Первый император положил намерение перетаскивать галеры чрез мыс в другой залив, котораго ширина две версты с половиною. На словах его превосходителство мне сказывал: «Когда государь Петр Великий имел войну со шведами, то послан был командующим над галерами граф Федор Матвеич Апраксин 19. Тогда он стоял тут месяца два, для тово, что занет был им проход в Гангуте военными кораблями. То и пишет Апраксин государю: «Что прикажите делать? А в Гангуте проход заставлен военными кораблями, и я стою в Твермине благополучно». И так государь за оное прогневался, призвав меня, изволил показать этот репорт, и я, прочтя, улыбнулся, то изволил спросить меня: «Что ты смеешься?» На что я донес: «Изволите туда послать хотя меня». На что изволил сказать: «Я сам поеду, да и ты будь со мною. При мне гораздо болше зделают, нежели при тебе». И так из Ревеля прямо на шлюбках туда и перевалили в шесть часов. Как выступили на берег, тот же час изволил итти поперег това мыса, я позади мерил. И как дошли до тово залива, не сходя с онова места, изволил послать, чтоб немедленно зделать из бревен катки, по чему б можно тащить галеры в этот залив, а сам изволил лечь на берегу и на одном камне выбил крест. Тогда по указу Его Величества немедленно обыватели и салдаты все это зделали в одну ночь. Бревно от бревна было положено по сажени, по две и по три. А на другой день приказал для пробы тащить три галеры, но как увидел неприятель, то и послал два фрегата в тот залив, где назначено галерам спускатца. А сам ис того Гангута и тронулся в море. Между тем превеликой зделался туман, то государь приказал маршировать и, проплыв благополучно мимо Гангута и оборотясь в тот залив, куда посланы были два фрегата, изволил их атаковать и взял в полон. То и ныне также быть может, и ты возми примечание, где лутчее и способнее. И другое место означь и представь ко мне, да и сыщи тот камень, на котором государь изволил выбить крест, видишь ты, братче». И дали указ, чтоб меня во всем довольствовали и были бы послушны обыватели. Я, откланяясь обеим господам министрам, и притом донес, что сию порученную коммисию с охотою исполнить должен. Тот же час и отправился, взяв с собою из минерных унтер-афицера, на учрежденных почтовых сев верхом, поехал и во всю ночь бежал, и, не доехав до одново киршпеля, как зовут не помню, одолел меня сон, а особливо над зорею, что упал с лошади в лесу. Унтер-афицер подхватил меня и положил на мяхкой постеле на песку, и очень мало уснув, тотчас сел на лошадь. Поскакали. И прибежав к киршпелю, вошед в корчму, послал я, чтоб тотчас привели на перемену лошадей и с проводником, а сам, облокотясь на стол же, крепко заснул. Как же лошадей привели, разбудили меня и [20] объявили, что готово. А притом сказывали, что сию ночь был здесь неприятель от моря и взял нашева капитана с ротою в полон, которой здесь стоял на посте. Услышав я сие нещастие, тотчас написал рапорт и послал чрез обывателя, и притом просил, чтоб присланы были ко мне для работы один афицер и два кандуктора с инструментом. А сам немедленно отправился в Твермин, доехал над вечером, стал на квартире у ландмейстера. Оным ландмейстером я был доволен, кой тот час приказал изготовить кушанье, а сам вместо чаю, налив стакан вина, подносил. «Друг мой, — я говорю. — Нет ли у тебя чаю?» Он мне ответствует: «Я и не слыхал про ево, что бы оно такое значило». И так я принужден был за стакан приняться, а между тем и обед поспел, и я, выпив, сел за стол, поставили мне капу кислова молока, масла коровья, хлеб, стремлиник. Так мне показалось то кушанье хорошо, казалось, что я никогда такова не едал. И как я укрепил свой желудок, поблагодарил моему хозяину, а к нему уже прислан указ, чтоб меня доволствовать и во всем быть послушным. Итак, мы с тем ландмейстером вступили в разговор, знает ли он то место, где государь Петр Великий перетаскивал галеры. Он мне ответствовал: «Знаю это место, недалече от нас». Я сказал, что ему завтра туда ехать со мною, и он сказал: «Я готов хотя сейчас». И чтоб лошади были готовы до свету. И на это получил ответ: «Будут готовы хоть сейчас». «Нет, мой друг, — я говорил, — мы немного отдохнем, так нам лехче будет и голова свежее». И так я, мало отдохнув, проснулся, а у нево уже лошади готовы, выпили по стакану вина, съели по куску хлеба и поехали. И приехали на оное место. Увидел я, где было намерение государево перетаскивать галеры и з берега до берега прошел, и нашол тот камень, где был высечен государем крест и под крестом покой. Тут снял профиль от берега до берегу, высотою оные берега не круты, а отлогие, отводы не более сажен 20-ть или 30-ть, а высотою от двух до трех сажен. В других же местах осматривал, но нигде такова хорошева места не обыскал. И так по окончании оного моего осмотра поехал обратно на квартеру. Спрашивал меня мой ландмейстер: «Что прикажите изготовить кушать?» Я объявил ему: «Много ль мне надобно, вить я один. Мне доволно будет, как и вчерась было». «Что изволите, мы для вас быка убьем и теленка, барана». — Я на ето разсмеялся: «Куда столко, братец, мне не съесть ни двадцатой доли, так мы съедим припас». — «Мы имеем указ, чтоб вас доволствовать всем». — Так я сказал ему: «Делай, что хочешь, а хотелось бы мне, чтоб вы изловили рыбы». И он тотчас послал с неводом, и, изловя, принесли ко мне в корыте очень доволно рыб, из которой были окуни, камбалы, и изготовили для обеда моево. И я, отобедав, лег спать незамедля. На завтра, проснувся, услышел, что потом и команда прислана с афицером и с инструментом и явились ко мне. Я обрадовался и приказал ландмейстеру, чтоб он хорошую лодку изготовил, которая могла б терпеть морское волнение, и з гребцами к завтрею, и сам бы со мною был. Он мне по приказу изготовил, гребцов из чухон наредил. Тогда мы, пообедав, и вступили к снятию до Гангута шерами. А ландмейстер сел на другой лодке с прапорщиком Фохтом, и тому ландмейстеру приказал, чтоб он по ходовой воде галернаго фарвартера проводил, да шли б и бросали бы лот, и записывали глубину окуратно, а я стал острова пеленговать, а особливо и тут наблюдал, где оне фарвартером шли. И так мы того ж дня дошли в Гангут, назавтре оборотили на другую сторону того мыса или Гангута, тож снимали шеры и фарватер. Но как мы вступили скоро в работу и обошли мыс, то за ним широкой морской залив, но притом зделалась ужасная и великая погода, и в превеликой страх меня привело. Тогда все тут на лодке бывшие говорили, чтоб я ничево не опасался, а внутренно и смеялись, будто я трус. Но как вихром оторвало руль, мачту сломило и парус наш вырвало, тогда уже оне все оробели. Мне бог даровал на то время смелость, тотчас с строгостию [21] приказал кормчему, чтоб он взял весло, и сам я привязывал весло к корме, чтоб им править, а другое весло велел поставить, где была мачта, и как остатки паруса и у ково были епанчи и рогожи велел навесить и держать прямо по ветру. Напоследок погода не утишается, и малая надежда ко спасению нашему оставалась, тогда я сказал кормчему, чтоб он на один остров приставал. Итак, по оному моему приказанию стал держать ко одному маленкому острову каменному, на котором и лесу не было. Тогда вдруг вихром подхватило и на самую почти средину лодку нашу выбросило, и ежели бы не так, то бы мы все, конечно, потонули, и чрез это мы все благополучно спаслись. А другая лодка харчевая и моя ушла вперед, и как она спаслась, о том мне было неизвестно. Как же лодка наша была гораздо повреждена и съехать на ней уже нам было не можно, то и были мы все без пищи двои сутки. Хотя ж у гребцов и был их хлеб печеной, лепешичками засушеной, а печон из сосновой толченой коры и ис толченой же рыбы и малой части, для связания, муки. Давали мне, чтоб я ел и укрепил себя, но сколко я ни старался, мочил, бил камнем, чтоб разломался, и жевал, но не мог съесть ни куска и удивлялся, как оне ево ядят. Наконец, в третьи сутки зделалось тихо и увидели блись рыболовов, вскричали им, чтоб оне к нам подъехали, и как оне подъехали, то ландмейстер сказал, чтоб нас свезли и не можно ли нашу лодку починить. Да и о той харчевой нашей лодке спрашивал, не видали ль оне где она, спаслась ли от этой погоды или нет. Оне объявили: «Мы ее видели, слава богу, спаслась и стоит от нас за милю». И тогда оне, те рыболовы, приступили к починке нашева судна, скоро починили, и как скоро починкою исправили, то вступили опять в работу в снятие шер. Однако наша лодка великую течь показала, и тут человека три всегда выливали, другие гребли, а я снимал. И дошли мы до одново острова каменнова, а впереди мыс, до которова будет верст пять, и привезать этот мыс от тово острова в меру было не можно, потому, что море соединилось з Гангутским берегом без островов, и оной пролив начинает от Синус Ботникуса. Так я, доплыв до мыса, взошед на нево, и взял линию по ево длине, а как с тово острова уже на маяк тово мыса румб — по той линии и другой румб взят на тот остров, и тем привязал. Напоследок же, проплыв около оного мыса в штиль, ландмейстер показывал мне, где государь з галерами шел к тому месту и где назначил перетаскивать галеры. А потом мы далее открытым морем ехать поопаслись, что лодка наша не весма крепка, то и выступил на берег я. И пришел ко одному пастору, которой весма меня худо принял, устращивая шведами, и говорил мне, зачем я с такою малинкою командою езжу, неприятель, де, в близости: «Мне тогда помощи тебе никакой дать будет уже не можно». На что я сказал ему: «Ты прежде меня напои да накорми, и дай мне лошадей, я обратно и поеду назад к своему месту». Но он на все мои требовании делал грубости. Тогда сказал мне ландмейстер: «Пожалуйте, я вам и себе сыщу лошадей, поедем отсюда поскорее, чтоб он не зделал вам какой пакости». И так он достал мне и себе лошадей, и я тотчас сел верхом на лошадь, так же и он, и поехали двое. А команде моей велел обратно следовать. Как же мы скоро приехали в Твермин, выпили по стакану вина и несколко перехватил, как я уже много дней и не ел, и после обеда лег спать, так же и ландмейстер то же зделал, потому что и он, равно так как и я, замучился. Между тем услышел, что пришли наши галеры под командою господина генерал-порутчика Михайлы Семеновича Хрущова 20, то я оделся и пошел к нему отдать мое почтение и притом объявить, что требуется для конгресу, чтоб он вступил скорее в Синус Ботникус в те шеры, где переваливают к Стекгольму, а вам покажут тутошние обыватели, ландмейстеры, которых доволно во всех киршпелях. И он меня спросил: «Где мне стать, чтобы я безопасен был от неприятеля?» А было с ним дватцать галер и два прама. Я ответствовал: «О сем вам не могу донести (не осталось болше вам укрепления, как толко [22] стать на воздух)». Он увидел, что я делаю насмешку и поразсердился, да и видя, как я ему сказал, что очень нужно следовать, то и принял свой марш. По отбытии его, господина Хрущова, возвратился я на квартиру и сочинял всему снятию карту, чему времени проходило неделя или более и на квартире моей. Тут будучи в самую ж полночь в сенные двери зделался превеликой стук и шум, чтоб отперли, и говорили шведским языком да и спрашивали: «Тут ли порутчик Муравьев?». Хозяин мой испужался, думал, что это шведы спрашивают, не знал, што делать, как сохранить меня от них. И напоследок вздумал посадить меня в погреб, но как услышал он, что стали говорить по руски, то отворя двери, пустил их. Тогда вошел в мою камору генерал-адъютант Яковлев. Разбудили меня, и сказал мне, что хочет меня видеть генерал Кейт 21, чтоб я шел к нему. Я тотчас оделся и явился к нему. Он мне вдруг стал сказывать, что генерал мой Любрас болен, а особливо печалится де о тебе, где ты ныне. «Поезжай к нему как наискорее, этова человека жаль, не дай бог, чтоб он умер, он весма надобен для России». А притом спрашивал, Хрущов прошол ли и как он может к нему туда доехать. Я ему донес, что его превосходителство господин Хрущов болше недели как проехал, а я замешкал в делании карт и планов, что ж не репортовал, то не с кем было посылать. Я, слава богу, жив остался и притом ему объявил о всех моих приключениях. А вашему превосходителству иных судов сыскать не можно, кроме как лодки, на которых и я снимал шеры и глубину фарвартера. Тогда он тотчас велел приготовить лодку, и мой хозяин в том постарался, а я рекомендовал моево хозяина, что он хорошей человек и может вам быть проводником до соединения галер. И так я проводил на лодку, экипажу болше с ним не было, как одна епанча, подушка и малинкой чемодан, при нем адъютант, ундер-афицер и человека четыре салдат. Так и поплыл мой генерал Кейт. А я со своею командою, сев на ево экипаж, ударился обратно в Абов к своему генералу и со всеми своими делами явился и донес ему, что я зделал. Он очень обрадовался, что я жив, чрез это зделалось и ему лехче, и я ему свою историю разказал, что я был готов к поглощению водою и сколко дней был голоден, какой хлеб ел, да и как меня пастор обидел, то за ним это услыша, оба министры послали за пастором, взяли ево и привезши, посадили в лось под караул. Не оставя же рекомендовать и ландмейстера, на что мне господин Любрас сказал: «Вот, брат, в службе не без нужды. Однако я тем рад, что тебя бог спас от потопления и от неприятеля». И так я для сочинения белых планов и карт остался в Абове. Он же меня изволил спрашивать: «Каковы тебе были помошники?» На что я объявил: «Прапорщиком Фохтом я был доволен, кандукторами ж, в том числе мой был и племянник Антонов, не может быть в инженерном корпусе». И просил, чтоб он пожаловал ево, выпустил в полки. Он с великою радостию по прозбе моей эту милость показал и выпустил ево в полки порутчиком. Но, как упомянуто прежде, что генерал Кейт принял команду на галерах и уведомил о том министров, что на галерах в съестных припасах великой недостаток. К тому ж и неприятель ево покушается атаковать. Тогда я и послан был к генералу Кейту, где он стоял на пути к Стекголму, куда прибыв, усмотрел я, что которые острова окружали наш флот имеют уской проход. И потому я зделал со обоих сторон онаго прохода, где неприятелю итти должно, батареи и в тот проход, откуда б мог неприятель атаковать, противу онаго прохода поставлены были между батарей наши две прамы, а на батареи были вооружены с задних галер пушки. И неприятелю оставалось толко в одном уском проходе и то, чтоб фронтом итти. А атаковать было уже им несвободно. Да когда б он и покусился, то со оных батарей со обоих сторон, которые имели свою дефензию в один пункт, а прамы, стоящие против прохода, в тот же пункт, куда и батареи действие имели. У неприятеля ж в средине поставлен был прам, именуемый [23] «Геркулес непобедимый», которой между двух стен набит был пробошною коркою. И так его превосходителство генерал Кейт опробовал оное и доволен был сим распоряжением. И меня отпустил обратно. Неприятельской же флот захватил Гангут, о котором я был еще тогда не сведом. А едучи, оборотился к правой стороне, снимал шеры и взошел на один мыс высокой. Тогда услышал я, что началась баталия со обоих сторон, преужасная пушечная происходила пальба с полудни даже до осми часов. А я находился в то время в средине неприятеля, и став на высоком мысу на колени, воздев руки на небо, просил бога о помиловании нашу сторону. А притом разсуждал и о себе, как я стал между флотом карабелным и галерным, то чтоб не попасться в руки неприятеля, опасаясь, что со мною не было и людей наших, кроме одново минера, а на бывшей при мне лодке гребцы и кормчей были фины. Я по окончании той батали<и> не знаю чей был выигрыш и пустился в ночь. И проехав тем заливом к берегу к одному киршпелю, истребовал тут лошадей. И поскакал сам друг в Абов. И приехав к моему генералу, донес, какое я зделал разпоряжение и что генерал Кейт был доволен. Напротив того сказал мне, что уже, братец, там и баталия была, толко не знаю, кому господь бог помог. И я тоже сказал его превосходителству, что слышел со обоих сторон палбу и был в великом страхе, находясь между флотом галерным и корабелным, которые вступили уже в Гангут. А фелдмаршал Лесий также с своим флотом прибыл в Твермин и не ускорил пройтить в помощь генералу Кейту, чтоб его удовольствовать провиантом и людьми. Ведомости ж о батали никакой мы два дни не получили, между тем министры шведские возгордились и уповали, что победа на их стороне осталась. А на третей день, как получили известие от нашева генерала Кейта, то при собрании с обеих сторон министров объявили им. Тогда оне и нос свой повесили. От его ж сиятелства фельдмаршала графа Лессии прислан был курьер со известием, что уже он прибыл в Твермин, неприятель же захватил проход в Гангуте, и он попуститца военных караблей атаковать не может, потому дабы и всю свою армию не потерять. А как вышеупомянуто, что генерал Кейт без провианту и без провизии в тех шерах стоит, то разсудили чтоб послать меня к его сиятелству, и обо всем мне донести, да и показать план, что можно перетащить галеры, где государь перетаскивал. А тут переволочь хотя канчабасы, толко б удоволствовать генерала Кейта правиантом и людми. И как я приехал к его сиятелству, подал комверт. Он, прочтя, тотчас стал спрашивать, и я показал план и профиль, как высоко поднимать кончабасы и по оному объяснил обо всем. Но как фельдмаршал и весь генералитет вознегодовали на меня, тогда покойник Василей Абрамович Лапухин 22, которой чесной человек и добродетелной, отведя и любя назвав меня Мурушка, говорил мне: «Как ты ето можешь сделать?» Я сказал ему: «Ваше превосходителство, я послан толко донести, а делать в ево сиятелства воле. Ежели изволит меня к этому употребить, то я с радостию оное на себя приму, и уверяю, что я зделаю без всякаго помешателства». Но тут и протчие генералитеты приступили ко мне: «Как ты то можешь зделать и за што ты берешься? Знаешь, что на тебе одна голова!» При том им сказал: «Я прислан толко донести и объяснить, а перетаскивать в ево сиятелства воле». И как сии переговоры происходили, между тем вдруг приехав ко мне его сиятельство, взяв меня с собою, и отъехали от них неподалеку. Говорил мне, что весь генералитет на ето не согласуется и почитает оное за великую трудность. Наконец он изволил объявить: «Поедем мы теперь обратно на галеры, там сзову весь генералитет и зделаем консилиум, что нам делать будет и на чом положитца». Сказав, поехали, и как вступили на галеры, то и стали делать консилиум, а мне изволил сказать, чтоб я отдохнул. И его сиятелства секретарь Никитин, взяв меня в свой кают, дал мне свою постелю: «Отдыхай, братец, здесь, пока консилиум идет, и что положат на [24] конце, тогда тебя призовут». И так остался я с покоем и разсуждал, как меня бог ведет. Генерал мой ищет мне щастие, а вместо того клонится все к нещастию. Немного мешкав, пришел ко мне секретарь, сказал: «Консилиум окончился и спрашивает вас фелдмаршал», — то я и пошел к нему. И как скоро пришел, то оне объявили, чтоб я ехал и искал адмирала Николая Федоровича Головина 23, о котором оне и сами не знали, где он есть: «Возми свои планы, отдай мой конверт к нему и объяви, чтоб он своим флотом Гангутскую гавань прикрыл, дабы мы могли канчабасы мимо их пропустить». И так, я пообедав у них, откланелся и пошел. Тогда меня, взяв галерной кондр-адмирал Толбухин 24 на свою галеру, и тотчас приказал, чтоб шлюбка готова была двенадцативеселная с исправным квартермистром и с лутчими гребцами, между тем мне объявил: «Ты, братец, мне сват. Брат твой женат на моей племяннице. Куды ты едишь, не знаешь, и что привезешь, не ведаешь. О флоте и мы еще не слыхали, где он. В дорогу ж тебе неведомую ничего у тебя провизии нет (а пословица руская, когда едешь на день, то бери хлеба на неделю)». То он мне дав болшую бутыль збитню, зделаннаго из секту с воткой француской, штоф вотки сосновой, окорок ветчины, сухарей, и объявил, чтоб я болше ехал морем и склонялся к Ревелю: «И ежели ты в открытом море не увидишь их, то поезжай в Ревель поперег моря». И по получении ево награждения, прося у бога помощи, отправился я и выбрался из шер к морю, и почти против самова Гангута, где заступлено было шведским флотом. И как я в море хотел мимо ево пуститься, то вдруг увидел фрегат, которой рекогнисирует, и видел ли он меня или нет, тово не знаю, но сказал мне квартермистр, что теперь опасно пускатца. Я тотчас приказал, чтоб он оборотился и пристал бы ко одному острову, в закрытие от коего еще недалече отъехали, и тут принуждены мы были стоять до самой утренней зари. А как толко показалась заря и было очень тихо, то я пустился на волю божию в море и удалился от Гангута, увидел в море, так как облака, которые по положению казались быть надобно не болше тритцати верст. Тогда говорил мне мой квартермистр: «Щастие ваше, что теперь мы видим, где наш флот!» Итак я и все обрадовались, и усердно гребцы в работу вступили, и не более прошло, как четверть часа, послано было от флота две шлюпки против меня, и спрашивали, какой я человек, от ково и куда еду. И как я объявил, то одна шлюбка побежала вперед ко флоту, а другая при нас осталась. И так меня привезли прямо к флагманскому кораблю, где я с великою по их морскому обыкновению честию принят. И господину адмиралу меня представили, то я подал комверт и план, с чем от министров прислан, и обо всем донес обстоятелно. И тогда просил меня, чтоб я сел, приказал подать кофию и чаю, а между тем велел выкинуть флаг, дабы все командиры судов к нему собрались, которые тотчас и прибыли. А при собрании присланное от фелдмаршала сообщение, да и от министров, какое было к фелдмаршалу прочли, также и мой план Гангуту, где положено было по прожекту перетаскивать кончабасы, разсматривали. И вступили в разсуждению по присланному сообщению и планов моих, почему испрашивали меня, каким бы образом зделать, что спрашивает фелдмаршал. На что я и объявил им Гангутской план и показал, в котором месте можно прикрыть флотом, дабы чрез оное прикрытие могли бы канчабасы пройтить к генералу Кейту, но как адмирал Головин был человек разумной и скромной, объявил мне, чтоб я тут у него остался: «И при тебе я буду старатца искать якорное место и поставить так, как пишет господин фелдмаршал». После тово сели все обедать, и мне честь была великая не толко что от господина адмирала, но и ото всех. При котором собрании был и виц адмирал Барж 25, он знаком очень был нашему генералу Любрасу и для тово ко мне особливо приласкался и спрашивал про моево генерала Любраса, как в здоровье своем и [25] о протчем. И говорил, что етот человек для государства очень надобен, и я ево почитаю, да и о всей команде нашей инженерной также спрашивал, кто ему знакомы, и до Гангута как дошли. Тогда вышли все на шканцы, а один послан капитан на пакетботе, и бросал лот свинцовой для измерения глубины и какой грунт, можно ли будет на якорях стать, то недошед за милю нашли якорной грунт и тотчас стали в ордер батали полуцыркулем, а ежели еще подойти ближе, то опасность от зюйд-веста погоды, и тот страх, что можно и без неприятеля потерять флот, ибо подошли шеры или каменные острова блиско. Тогда приказано было выступить двум бомбандирским судам и начали в их флот бомбандировать, однако за далною дистанциею как от них, так и от нас ничего ко вреду не последовало. Итак, его сиятелство граф Головин отправил меня к фелдмаршалу и просил, чтоб я донес его сиятелству, как вы и сами де видели, что поблизости якорнаго места нет, к тому ж и та опасность — шеры блиско, и от зюйд-веста как будет ветр, то и без неприятеля погибнет весь флот. Потом меня господин генерал Барж, взяв к себе, угощал, и пили за здоровье генерала Любраса и протчих, и за весь наш инженерной корпус, но я не мог отговариватца, тенул, что толко ни поднесут. А потом меня снесли на шлюбку и поехали к фелдмаршалу, доколе ехали, хотя я несколко и проспался, однако был с похмелья безобразен, и как я приехал, то меня спрашивали: «Не изволишь ли умытца?» А я говорю: «Дайте». А как умылся, по ортера волосы причесал, явился к фелдмаршалу и что я видел, то его сиятелству донес обстоятелно. Но он тут очень сердился, для чего адмирал так далеко стал, на то я еще подтвердил, что тут блиско стать не можно, потому что окружили каменные острова и опасно, да и якорного места нет, ежели от зюйд-вест погода, то можно и весь флот потерять. Тогда он, вскоча, взяв с себя парук, начал рвать и в серцах сказал: «Вот господин Любрас прислал какова ребенка меня учить!» И притом бранил моево генерала Любраса, я было тут начинал говорить, но секретарь ево толкал меня, чтоб я молчал, и так откланелся от нево и пошел к секретарю в каюту, тут проспался. А встав, как я оделся, то напоил меня секретарь чаем, и я пошел к фелдмаршалу. Он меня, увидев, еще спрашивал, и я то ж ему донес, что опасно ближе подойти, и туда он приказал нарядить дватцать канчабасов. И когда канчабасы пошли в море, около шеров, и как с шведской стороны увидел неприятель, что идут мимо нашего флота, то подумали, это галеры. Тогда оне все снялись с своих якорей и пошли против нашего флота, к тому ж зделался ветр зюйд-вест, которой им тогда служил во авантаж, а наши корабли, не успев поднять якорей на карабли, отрубили, пошли в море, и были от неприятеля под ветром. А как кончабасы к ним подошли и подвезалис к кораблям, и как наши увидели, что флот шведской ис той Гангутской гавени вышел, тогда дан сигнал, чтобы все следовали, а фелдмаршалская галера вперед пошла, на которой и я был правителем и вел по румбам тем, как моя снимка была. Как же скоро мы выступили, то зделался туман так велик, что в десяти саженях галера от галеры видно не было, для чево и зазжены были кормовые фонари, но снятие моей карты, тогда я сам усмотрел, что окуратна. И божиею милостию, как мы перешли, я ободрился, и, пришед к его сиятелству, поздравил ево с нужною сею переправою. Тут он изволил открыть себя ласково и сказал, что я тобою доволен, Муравьев, и тотчас приказал дать сигнал, чтоб шли все в поход, и сам первой пошол, да и я с ним. Приплыв в половину разстояния от Абова до галер, дал мне шлюбку и велел ехать в Абов и обо всем обстоятелно министрам объявить. Я ж, откланяясь ему, благодаря за ево милость, отправился в Абов, и, прибыв туда, явился своему генералу и донес ему обо всем, что происходило со мною, а притом выговорил: «Я вижу, ваше превосходителство, что вы ищете мне благополучия, но вместо того великие [26] оскорбления». На что он мне сказал: «Что ж делать, братец, теперь тебе надобно молитца богу. А за богом молитва и за государем служба никогда не пропадает». Правда не опустил еще и далее отечеству моему службу производить, смотрел, что впредь произойти может, однако гонение мне продолжалось далее. Когда наши галеры пришли к тем островам, где генерал Кейт был укреплен, то вступили и расположились в том закрытом месте, в чем и щастие тогда послужило. Наш флот подспешил подойти и удоволствовать наших всех правиантом, а естли бы не так ускорили, то шведы верно б атаковали в другой раз, как они знали, что у наших правианту великой недостаток был. Министры ж шведские опять возгорделись и уповали, что их флот в Гангуте и нашему галерному флоту пройти нелзя. А как услышели, что наш флот прошел и соединился с тою дивизиею, тогда оне опять свою пышность оставили и стали поспешать ко окончанию мира 26. А между тем писали министры наши в кабинет Ея Императорскаго Величества, чтоб повелеть генералу адмиралу Головину послать афицера ж и снять все эти шеры как Синус Финикус, так и Синус Ботникус и которые следуют до Стекголма. Незамедляв и от кабинета к министрам прислан был указ, что господин генерал адмирал Головин доносит: «Во флоте ево недостаток в афицерах и почти некому править кораблями, и для того им послать из наилутчих инженеров, о которых они могут знать». И по оному указу опять выбрали меня вновь и дали мне тово же прапорщика Фохта, двух кандукторов, шведскаго афицера, которой покажет все фарвартеры. С тою я командою, отобрав от генерала Любраса наставление, что мне надлежит делать, получа все, и отправился. Между тем обедали шведския министры, спрашивали, где бывает этот афицер, что мы ево редко видим здесь. Ответ получили, этот афицер таков, ежели б таковых много было, весма бы была доволна Россия. Я, услышав о этом разговоре, горесть меня взяла, что мне в етой похвале, рвись, ревнуй и ничево плода мне не приносит. Заплакав горко, сказал: «Буди ево святая воля». К генералу фелдмаршалу писали, чтоб он приказал дать две шлюбки и один бот, которой служил нам для провизии. Итак, мы пустились чрез пролив Синус Ботникуса к Стекгольму, где лежат посредине залива три великие камня, а называются «Три сестры». Оные камни положа на карту, возвратились обратно к шерам, тогда завес меня определенной ко мне шведской афицер в свою мызу, где я пробыл двой сутки. Очень он рад был, поднося мне пивной стакан вина, сказывал, что муравейное, то есть спирт, хотя оно кажется и крепко, но нимало не пьяно, и просил, чтоб я выпил. Сей де спирт делан без хлеба, и сказал мне, как ево делать. Довольствовал меня хорошим обедом, а особливо повел меня в свой малой зверинец, и убили зайца, пошли в дом, отдали жарить, и, пообедав, я ево оставил, затем, что я уже сомкнул с прежним своим снятием. А сам и с командою поехал обратно по шерам к Вазам, а оттуда по берегу Сухова Кряжу по шерам же. Нашол тут живущих из дворян многих фамилий руских: Аминевых, Калитиных и еще было доволно, но я забыл. Сказывали, что они были в полону в Сибире и там заводили заводы железные. Которые мне и говорили: «Мы жалеем, что оттуда выехали. Правда, нам бы и здесь можно жить, доволно у нас руд железных и медных, и рек, на которых бы можно заводы завести, но под смертною казнию запрещено от короля здесь руду доставать, а велят брать из Стекгольма за денги. Мы очень желали, чтоб остались за Россиею». Итак, я, по снятии всех шер со всеми примечании донес к министрам, весма хотелось им границу зделать по берегу до конца Гангута, однако не зделалось на том, а положили по Кюмец реку вверх по водам, кои идут около Нейшлота. Хотелось генералу Любрасу послать меня ко двору с ратификациею, но Александр Иванович Румянцов убедил ево прозбою, чтоб послать сына ево Петра Александровича 27, что ныне уже фелдмаршал, а меня хотели послать в Сибирь со [27] объявлением, но я сам не захотел, потому более что не жаден был к интересу. Между тем галеры отправились в путь свой до Пе<те>рбурга, бот мой, которой с провизиею и платьем был, увидел на оном командующей, мною определенной, что галеры пошли и за ними ж последовал. А я тогда принужден был остатца без провизии и экипажу, да и нашол ево уже в Петербурге, у господина контр-адмирала Толбухина, от котораго и все получил в целости. После ж отбытия боту поехал на шлюбке во Фридригсгам, а от Фридригсгама при Любрасе до Петербурга. Вот моя служба до 744-го года. По старшинству получил чин капитан-порутчика.

<1>744. По приезде в Петербург предписано было из Правительствующаго Сената господину генералу Любрасу указом следовать на Ладожской канал и оной освидетелствовать. Еще ж к нему прикомандированы были господин генерал-майор Фермор, Резанов, инженер — подполковник Илья Александрович Бибиков 28. Но его превосходителство генерал Любрас отозвался в Правителствующий Сенат репортом, что ему время недостает, а посылает вместо себя капитана-порутчика Муравьева, по которому указу мы и поехали. Узнав же о сем, того канала смотрители подняли воду, дабы нижних грехов видеть было не можно. Как же сие мы усмотрели, то и наслали ордер, чтоб воду спустить, и поплыли для усмотрения укрепления берегов, и обозрели, где вечно достойной и блаженной памяти государем Петром Великим определен был Писарев 29, то ево работа, состоящая за дватцать верст от Ладоги видна была. Натуралной берег и укреплено было фашинником, а где после работа тех смотрителей, толко на столбиках положены два бруса во весь канал, а наверху тех брусьев положено было в три плиты, и значило, будто и вся такая работа. А как вода была уже спущена, то и еще усмотрели, что из-за тех столбиков земли вымыло сажени на две, и когда плывет какое-нибудь судно, то от быстроты и волны и далее земли вымывало. Доехав же мы до Шлюшелбурха, зделали прожект, что по оной профили господина Людвига зделать неспособно, а так должно, как вышеписанным Писаревым делано было или, по крайней мере, от самаго фундамента диким камнем с мохом, дабы изнутри берега земли не вымывало, чрез что и канал засорен не будет, и то в Правителствующий Сенат подали обще. А я по приезде прожект подал особо, чем и был он доволен. И определил меня генерал Любрас к работам Петра Великаго канала и докам, где я и имел команду над работами. А главной командир был Румянцов, но когда господина Любраса послом отправили в Стекгольм, тогда он донес в Сенат, что он оставил над работами смотреть капитана-порутчика Муравьева, и буде, что я забыл, то он может дополнить. Видно, что ево желание было зделать мне благополучие; но нещастие ж стали и ево гнать, от ково, не знаю, а далее откроетца. Итак, я был при работах весма радетелным и великой успех последовал: в мою бытность зделаны были в морской части укрепления битьем свай, зделан ростверк, а на том ростверке флюбет выведен высотою на шесть фут, кладеной с сементом квадратными плитами, и швы заливаны были свинцом. Стены канала по обе стороны были зделаны в средине сводами, назвать можно трубы, в которые впускается с моря вода, и как накопится морская часть, тогда и вынут шетдоры. Равным образом и шлюз укрепляем был. Стали было стены канала вспукиватся от места своего внутрь, которых стен еще работа была при государе Великом Петре Первом, тогда отступя от стены шесть фут били сваи шпунтовые в два ряда, и тем от поползновения утвердили. Напоследок все швы вычистя, внутри на четыре вершка подмазали сементом. При сих работах были машинисты два, один брал 2000, а другой 1200 рублей. Афицеры в моей команде находились: прапорщики Сергей Рожнов, Владимер Назимов, они мне были помошники, и когда увидят, что мастера погрешат в работе, то оне всегда закрывали, чтоб я не видал, а потом афицеры репортовали мне, а когда я увижу, то [28] великой шум зделаю. И оне меня боялись не менше, как самово генерала. И шла работа порядочно и с великим успехом, но зависть царствует, и враг тому помогает. Стоял я у брата, от родных по матушке Островскаго. Морские генералитет, флагманы, капитаны и супалтерн-афицеры, а особливо меня любили Семен Иванович Мордвинов 30, Степан Гаврилович Малыгин 31, Алексей Иванович Нагаев 32, как я у них, так и оне у меня бывали. Когда ж расходится, то благодарят меня, а не брата, и с того он принял зависть и начал стороною говорить: «Брат у меня живет и расход великой держит, что уже мне несносен», а особливо г<оспо>д<и>ну Румянцову ту жалобу приносил, которой был командиром. И как услышел я чрез человека Румянцова, то и выговаривал брату: «Зачем вы жалобу по Кронштату делаете, ежели вам несносно, что я живу у тебя, однако пью и ем свое. Да кто ко мне и придет, то подчиваю своим, кажетца, вашева ничево не издерживаю». И напоследок, поблагодаря за квартиру, велел перевозитца на другую и стал вместе з Деденевым 33, тогда он был порутчиком при строении крепости. Случилось собратца нам, всем афицерам, к Румянцову в воскресенье поутру, то тогда господин Румянцов, ничево прежде не говоря, сказал мне: «Какая бы вам причина быть пасквилантом и спрашивать от моих людей, что у меня говорят?» Напротив того, я сказал: «Вы меня обижаете, я людей ваших никогда не выспрашивал и вам меня так обижать неприлично, хотя вы и майор, а я капитан-порутчик. Но терпеть этова не могу. Неспорно, что вы оставлены по канторе командующим, но и я тож особо определен от его высокопревосходителства для смотрения работ к строению доков». Итак, не хотя болше с ним в разговор вступать, крепко разгорячась, пошел от нево и послал к нему объявить, дабы он знал, что я еду в Питербург к князю Василью Никитичу Репнину 34, тогда он у нас был генерал фелцехмейстер. А как приехал в Петербург, то прежде увиделся я с господами, присудствующими Канцеляри Главной артиллерии и фортификации членами: Васильем Федоровичем Песиковым 35 и Иваном Федоровичем Глебовым 36, объявя им все мое нещастие, что мне случилось. Оне крайне сожалели и присоветовали подать мне челобитную в моей обиде: на другой день приехал его сиятелство в присудствие в канцелярию, и зашел разговор, какие в Кронштате работы и кто там командир, и на оное донесли, что по канторе командир майор Румянцов, а над работами оставлен от генерала Любраса капитан-порутчик Муравьев, правда жаль, что господин Румянцов потерял правую руку у себя. И тут стали меня рекомендовать, что это такой афицер, против котораго нет во всем инженерном корпусе, знающа го и трудолюбиваго в делах, и господин Любрас выбрал ево за способнаго к таковым нужным работам. Его ж сиятелство, выслушав мою обиду, и их рекомендацию, тотчас послал ордер, чтоб ево Румянцова судить военным судом, и мне приказал в Кронштат ехать обратно. Когда ж собралась коммисия, то дали повестку, чтоб явились мы оба с Румянцовым, и когда же мы явились, то господа присудствующия стали меня уговаривать, чтоб я помирился, объявляя при том, что де вы были прежде друзья, да и на что «Отче наш» читать, когда мы не станем отпускать должником нашим. Тогда я, по их прозбе, да и самово господина Румянцова, простил. Между тем же господин Румянцов своего человека, которой мне сказал, сек немилостиво, а напоследок и пристрастил, что когда я не помирюсь, то и ему живому не быть. И, человек, этова мучения убоясь, удавился. (Вот мое первое начало нещастия. Я щитаю и ето в грех великой, что от невоздержания моево языка потерял человек душу свою. Второе, так же потерял я патрона своево, которой обо мне весма старался, и везде честь мне давал в моих искуствах. Третие, и генерал фелдцехместер за неудоволствие почел, что я с ним помирился. После ж опомнился, когда бы я не так горечо принял ево обиду, то бы он сам раскаялся и просил у меня прощения, да и мы бы помирились без всяких этих тревог и жили бы вместе, и никто бы о том не знал, и человек был [29] бы цел). Можно видеть теперь, что чрез невоздержности какия происходили нещастия, надобно было мне тогда воздерживатся, а притом оберегатся высокоумства и не превозносится своею остротою и делами. Первое богу противно, второе и всем в ненависть пришел. Мне случилось слышеть от высокой персоны, которой вел со мною разговор, сказал мне: «Господин Муравьев, когда орел хочет лететь высоко, то ему надобно перья убавлять, чтоб он невысоко парил», — то оное я принужден был принять на свой щот. А напоследок и бог меня смирил, благо есть яко смирял мя еси господи, благости разума научуся заповедем твоим.

После етова объявлено было князь Василью Никитичу следовать с вспомогателным войском в Цесарию и принять команду в Риге, тогда от его сиятелства прислано обо мне повеление, чтоб и я при нем был (в то самое произходимое время, когда я был в Кронштате и ездил к родителю, он был водяною болезнию болен, а когда ж я возвратился в Кронштат, получил уведомление, что он уже и скончался).

В 1745 году. Тогда нас наперед и отправили в Ригу по последнему пути, а приехав в 1746-м году ожидали прибытия его сиятелства господина Репнина, которой не замешкав, прибыл. Как же следовало отправитца и далее в поход, но тогда, за неимением в готовности полковых лошадей подъемных для артиллерии, мундиров и протчих тягостей, зачем и стояли целое лето. Коя ж дивизия приуготовлена для Ливина, состоящая в Курляндии, вся имелась в готовности и всем была доволна. Между тем прислан был указ к его сиятелству о посылке из афицеров кого-нибудь для снятия Эзелскаго острова, где корабли шведские приставать могут и с тово острова правиантом доволствоватца, да и каким образом оной остров укрепить. Итак, его сиятелство, призвав меня, говорил: «Иные хороши для компании, тебе ж рекомендую ехать на Эзелской остров и разсмотреть, где оного острова есть пристани к шведской стороне, описывая, коликое число с того острова привозить могут на шведскую сторону хлеба». Я, получа повеление его сиятелства, отправился туда и приехал в Аренсбург, там есть раззореная крепость, пятиуголник, можно видеть, что работа чистая, была из дикой тесаной плиты, были казармы, пороховые погреба, камендантской дом. А приехав, вступил в работу, и, сняв окуратно как план, равно и профиль, а потом поехал к морю и осмотрел, в каких местах карабли могут приставать. Все оно сняв, при прожекте моем приехав, подал: оной же остров имеет семдесят киршпелей, хлеба на оном родитца у всех, за излишеством каждого помещика своих расходов, за росплатою тем же хлебом и оброчнаго положения, триста ластов к шведской стороне. От берега того острова продолжается рифа на две мили, а каждая миля шведская десять верст, то шведы, не переезжая той рифы, оставляя к нам вправо, а от них будет влево, пристают к острову. А между оным моим отъездом его сиятелство разбила параличь, о котором в крайнее сожаление мы пришли, имев не командира, а отца, потому более, что он пекся прямо как о своих детях. Когда ж из Москвы привезли сукна и под тягости лошадей пригнали, полное или неполное число, того не знаю, а к нему безпрестанно указы насылаются, зачем не следует, хотя ж он, будучи и в такой болезни, однако принужден был отправится и как мундиры для салдат шить, так и тягости исправить приказал во время следования в походе. А меня тогда изволил послать в дивизию генерала Ливина для описывания маршрута. А как я явился, то по должности своей и исправлял маршрут, и как был уже последней путь, тогда мы его сиятельства и ожидали на Висле реке при местечке Пулаве, принадлежащем графу Потоцкому, где замок великой. Оная река великое препятствие в переправе причиняла разлитием прибылой воды на берега мили на две, и переправа весма была нужная, где как для ожидания его сиятелства, так и более по причине той нужной переправы стояли тут. Нас приказано от него, графа [30] Потоцкаго, доволствовать, как для генерала Ливина, так и штату. Его стол был богатой, при обеде всегда была музыка италианская и вакалная, однем словом сказать, что поляки себя пышною рукою ведут и не отстают славолюбия, хотя бы и коронованной персоне. Караул при том замке был целая рота, на головах не шляпы, а болшие шапки медвежьи. После чего, переправясь мы дошли чрез Моравию в Богемию, где императрица изволила осматривать полки наши. И я им, господином генералом Ливиным весма был доволен. Когда ж все приглашены были обер-афицеры и штаты к столу Ея Величества, в том числе и я был, то он, господин генерал Ливин, представляя Ея Величеству, объявил, что, де, есть у меня инженерная команда при дивизии, и были все допущены к ручке Ея Величества и при столе обедали. А для полков свежих хлебов правиант ставил агличанин, для чего от него агличанина и наняты были хлебники, нам же жалованье производимо было двойное порция и рация по цене, тогда состоящей. Однако со всем тем по сложной цене я получал каждой месяц за порцию и рацию по осмнатцати червонцов, жалованье двойное по сороку рублей, тож по шеснатцати червонцов, чего составит каждой месяц тритцать четыре червонца. Тогда у меня денег был целой мешок. А брат мой Никита Артамонович 37 будучи порутчиком, был в дивизии Василья Абрамовича Лопухина. Продолжая ж поход, дошли мы до Нирберха, а полки, дошед до деревни Ферт, в которой жители все жиды, тут расположились в лагери. И в то время, как выше напомянуто, тож были трахтирщики. Случилось мне прогуливатца верхом и приехал в полк Ладожской, в коем был майор Кулбарс. Обедали в трактире, после обеда с тем майором начал один афицер играть в банк, во время ж игры зделался у них спор, банкировал афицер и когда карту бросил направо, то майор выигрывал, а налево ответствует майору платежем. Я при той игре сидел блиско и у самаго стола на стуле. Когда должно было по картам получать майору с банкера афицера платеж, то есть за правую свою сторону, он майор не брал, когда ж выигрывал левою банкер, а другому должно платить, то со всем тем он, майор Кулбарс за свою правую сторону не брал, а требовал за проигранную левую, будто за правую сторону выигранную з банкера платежу. Но как афицер, остановясь банкировать, говорил майору: «Вы, де, должны мне платить, а не я вам, спросите вот блись нас сидящаго посредника, так ли должно». Почему я и сказал: «Правда, что вы, оставляя пред этим требовать за свою сторону, теперь же должны платить сами, а не требовать». Он, Кульбарс, осердился на меня, закричал: «Ты, де, молчи!» Но я, напротив того, сказал ему: «Вы можете так говорить токмо денщику своему, а не мне». А он великой дракун и резун был, после чего, услыша он таковой от меня отзыв, осердясь, вскочил со стула, тогда случилось в палатке, и намерен был меня ударить. Как же и я разгорячился, не допустя ево до себя, схватил за виски, и потом чрез колено поваля ево, взяв косу и обвертев к палатошной древке, бил кулаками по щекам и всего прибил, и до того бил ево, что уже сам устал. Тут трахтирщик стащив меня, но он, уже битой, грозил шпагою: «Я тебя, друга моего, доеду!» Сели мы обое друг пр<от>ив друга и сидели, я же, знав об нем, что он резун и человек буян, тотчас вышед за полатку, поскакал обратно к своей квартире. Как же я приехал, то испросил меня господин генерал Ливин, где Матвей Артамонович. Пред тем же самым виделся со мною правящей его канцеляриею господин Черепов, донес ему, Ливину, все со мною случившееся обстоятельно, жалел очень о таковом нещастии, уведомляя писмом к его сиятелству, посылал нарочного, описывая о мне, что я человек смирной, а тот безпокойной и производил много таковых случаев, кому глаз выколол, бровь разсек и много сему подобнаго делал, то его сиятелство и выгнал ево, Кульбарса, из полку и он уехал в Петербург. А я потом и остался уже без страху. В лагерях мы стояли почти до осени, тут вдруг к нашему нещастию по получении неизвестно какого-то писма от двора его сиятелству прибавился [31] еще ему паралич, от чего недолго времени минуя и умер в <1>747-м году 38. Тут мы и вся наша команда неутешно плакали о потерянии таковаго отца и покровителя. В то самое время цесарь и агличанин с французами заключили мир, и наши полки пошли обратно восвояси. По его ж сиятельства смерти команду принял и командовал господин генерал Ливин, и пришли в Богемию, тут зимовали. В тех местах снегу весьма бывает мало, редко когда пороша выпадает. Случилось ему, господину генералу Ливину, меня пригласить ехать на охоту, да там же и зайцов очень много. Он вздумал меня поучить, каким образом травить, и, поставя с правой стороны, дал мне свору сабак борзых, а сам стоял на левой. Как же зайца подняли гончие, и я уже своих пустил, и когда мимо ево скакали, он, господин Ливин, своих не пущал и держит. Я ж закричал: «Пущай, пущай, сабак!» И много раз кричал. Он же, не пущая, крепко смеялся тому, что я столко горяч. При самом же том зборе на охоту, как мы от своих квартир ездили не менее как по неделе, учреждено от него было всем по должности: сам он кушать варил, я был поднощиком, и другие так же имели должности, и когда приедем на назначенное место и станем ужинать, тогда всякой свое что-нибудь смешное приключение разсказывал, я ж в том как неискусен был, спорил против их геометрически. Продолжали в Богеми мы зиму, когда ж наступила весна, то оттоль выступили. Я остался в той же дивизии, где был, а он, господин Ливин, заступил место князь Василья Никитича. Со мною ж он присовокупил брата Никиту Артамоновича, Деденева, артилерискаго сержанта Иевлева, кандуктора Воронова и многих из дворян. Люди были изрядные и честные и кондуиту хорошего, главной же над тою дивизиею был командир Броун. 39 Случилось нам ехать мимо замка князя Шварцемберга, как же того князя Шварценберга в доме не было, то его княгиня, выслав к нам посла, просила, чтоб мы откушали у ней. Тогда ж и всей дивизии нашей назначено было иметь отдохновение и приготовить в путь правианта. Для онаго мы очень были доволны, разстановя всех нас по квартерам, и к ней каждой день ходили в замок обедать. В некоторой день захотелось ей показать нам свой зверинец, определены были к нам егари, и она с нами поехала, так же дочери ее и свойственницы. Приехав же туда, разставили нас по дистанциям, а мужики от ее посланы были гнать зверей и птиц фасанов, и мне тут случилось одного застрелить, а другой раз чуть Броуна не застрелил, после чего он благодаря, говорил: «Хорошева б ты убил фасана». Я, напротив, онаго извиняясь, говорил: «Слава богу, что бог вас сохранил». И как мы, проводя княгиню в замок, сами пошли по квартерам, тогда определенной ко мне егарь принес застреленнаго мною фасана, и я принужден был ему подарить два червонца. К тому ж напоменуть хочу смешное приключение. Был капитан в Секретном артилерийском полку Мусин Каллистрат Пушкин, стоял против моей квартеры и ходил по улице в портках, а портки были назади замараны. То дочери хозяина того девки, у катораго я стоял, спрашивали у меня, что, де, у господина того назади за пятно, конечно же он ранен ядром. После того мы по обыкновению обедали опять у вышеписанной княгини и замке, и я за столом начал потихонку своим сотоварищам расказывать о тех девках, которые у меня спрашивали о пятне, бывшем у Мусина-Пушкина, и между тем та госпожа княгиня, вслушаясь в наш разговор, причем мы смеялись, просила объявить и ей о том. И как о сем, что от меня было говорено, указал ей на меня Иван Алексеич Салтыков, то я и пересказывал вслух, и оттого она и все бывшие за столом весма много смеялись, и кушав очень мало, почти все в том смеху время препроводили. И после того княгиня говорила: «Не тот ли, де, самой Мусин-Пушкин, котораго я видела сама сначала во время проезда з дивизиею мимо, что у него голова под бороду была подвязана платком и я де думая, что не женщина ль, много сожалела». Так и более смеху зделалось, и он, Мусин-Пушкин был за столом тут же, принужден бежать вон, и за то, [32] правда, он, Мусин-Пушкин, на меня хотя и сердился, однако я на то не смотрел. После того прибыли в Польшу, остановились в Кракове. До прибытия ж в Краков у брата Никиты Артамоновича зделалась жестокая лихорадка. Стал я с сотоварищами на квартиру в Вирс Гоусе в самом городе. Увидев же хозяйка брата моего, что он так жестоко болен, говорила, конечно, де, у него фибра. И брат мой много дней уже не едал. Она принесла стараго венгерскаго вина, соленого лосося, и взяв болшой пукал, наполнила оным вином и напоила его да и накормила, и как он лег в постелю, спал крепко и был пот великой, на другой же день совсем стал здоров, поблагодаря ее, что ей так удалось вылечить, напротив чего она была рада. Господин Броун такой человек был, что он не любил кормить нас при столе своем, мы же ни лошки, ни плошки ничево не имели. Между тем получил я ордер от него, взяв дватцать четыре человека Чугуевских казаков и следовать вперед, и, по усмотрении, где дороги худы, исправить, то мы и поехали верхами. При исправлении ж тех дорог, обыкновенно ездил всегда я вперед и выбирал квартиры, смотря по трубе, где дым густой, тут мы останавливались и были доволны, и иде я от болших и сердитых собак страх великой имел. Потом и доехали Великополшей до госпожи Сопежинской. И нам должно было ожидать тут армию. Послал я сержанта артиллерии Иевлева, а тогда была великаго поста страстная неделя, донести ей, госпоже Сапежинской, о нашем прибытии и испросить ею, чтоб дозволила стать в ея местечке, да и приказала б отвесть квартиру и мы б для отдания и свидетелствования нашего почтения были б сами, но как ведаем о ея пане ясновельможной, что сию неделю упражняется в пощении и молитвах, почему и не осмеливаемся, то она тотчас приказала своему маршалу отвести квартеру. То ж время продажа во всей Полше сену была пуд пятдесят копеек и болше, но она за оказанную нашу к ней ласковость не приказала ничего с нас брать. Вот наш какой был тут выигрыш, что мы ласково умели обходитца с поляками. Мы, стояв на квартире, горюем, что из нас ни у ково ни лошки нет, ни плошки, хозяйка нам наварила, зделав из конопляного семя с творогом ушков, и поставила на стол преболшую чашу. Лошки у них обыкновенно долгие и болшие деревянные, которыми мы ели; как же толко вступили в работу, то вдруг явился к нам во время того обеда от ея ясности присланной маршал и принес рыб: осетрины, белужины и протчих доволно. Лошки мы поставили около чашки во фунт, и очень стыдно нам было. Встав, все благодарили за ее к нам оказываемую столь великую ласку, напротив чего посланной от ея маршал изъяснял нам: «Не взыщите де сего на ея ясности, что она вас сии дни к себе не просит, по притчине той, что она сию неделю поститца и в великой четверток, собрав по своему наивсегдашнему обряду нищих, будет мыть им ноги». И мы также благодарили: «Напрасно сим изволит оговариватца, мы знаем христианскую должность, ныне не требует компании, а только пребывания в молитвах». Как же того маршала отпустили, то были рады и говорили: «Слава богу, нам будет чем и в Великую пасху разговетца». Находились мы весма недостаточны, у всех нас трех не было ничего денег, более кроме как толко у меня было три червонца, однако я послал казака в армию, чтоб прислал мне один должник денги. После того каждой день ходили в костел и слушали службу по обряду их. Обряд же их, каким образом производитца служба, описывать здесь за нужное не нахожу, потому что и в Санкт-Петербурге то же ведетца. Как же наступил день пасхи, были мы у заутрени, а по окончании оной поздравили ея светлость, и она нас тем же удостоила. И потом пошли на свою квартеру и думаем, то конечно, она нас к себе просить будет после обедни. Как же были мы у обедни и по окончании службы опять паки приступили к ней с таковым же поздравлением, поцеловав ея руку, что приняла благоприятно, а обедать и не пригласила. Пошли мы на квартеру, тут то и зачали тужить, что нам делать, чем разговетца, у нас ничего нет. Тогда вспомнили мы князя и горко, [33] горко прослезились, и облокатясь на свои челюсти рукою, смотрили в окно, не подаст ли нам бог чего. Посмотрим, вдруг едут в двух каретах цуками тот же маршал и при них гайдуки и пажи. Приехав, стал нам говорить: «Ея ясность просит Вас, чтоб вы пожаловали к ней обедать». Мы очень обрадовались и немедленно в кареты сели и поехали, приехав к ея ясности, благодарили за ея таковое снисхождение, и она также была довольна, что мы к ей таковую вежливость оказываем. Напоследок принесли нам кофий доброй со сливками. В зале у них поставлен был стол долгой, тут наставлено было пасхи, ветчина копченая, свинина свежая, всякой дичи от зверей чистых и от птиц чистых же всяких родов. После кофию поднесли нам по рюмке водки и сказала нам: «Прошу разговетца пасхою». Тотчас мы, положа свои шляпы на место, принялись за ножи и вилки и зачали резать, кому что полюбитца. Увидела наша госпожа, что мы весма прилежно работаем около стола, смеючись, нам сказала: «Моспание капитан, это не обед, а толко что разговетца. Не кушайте много, а будет после обед». Тогда мы ответствовали: «А мы думали, что ето все нам дано съесть». И бросили все ножи и вилки в чаянии том, что нам будет наставлено и болше того. И потом нам говорила: «Не погневайтесь, я после сего намерена отдохнуть». А фрелинам своим объявила, чтоб оне взяли нас и повели в свой покой, и показывали, которая что работает, то мы поклонились ей. А фрелины, которой из нас какой попал, и повели в свой покой, мы сего болше обрадовались, нежели обеда. И как пришли мы в их покой, то всякая свою работу начала показывать, в чем всякая время свое провождает (правда, хороша их работа!). Однако мы болше приусугубили со удивлением похвалу, якобы мы и не видали такой работы нигде. Оне сие принимали за честь, х тому ж полские девицы весма смелы, не давали время долго ознакомливатца, шутили, играли и веселились с нами. А как отдохнула ея велможность госпожа Сапежинская, прислала к нам, чтоб пожаловали к обеду. Мы, всякой со своею фрелиною, не хотя их отпустить из рук, пошли. Пришед к ней, благодарили, то она и сказала: «Теперь нам пора кушать». И было уже двенатцать часов, сели мы все по порядку с фрелинами, пили венгерское за ея здоровье, также и за протчих, которые тут присудствовали. Отобедав, встали, поблагодаря бога, и ей поклонились. После того подали столы и карты, и просит меня госпожа Сапежинская, чтоб я сел играть, мне уже было отказатца нелзя и с ней, госпожею Сапежинскою, увидел карты мне незнакомые, а называют вышник и нижник, то есть в памфил. Я испужался, говоря: «Этих карт вовсе не знаю». Оне мне толковали: «Когда на червях вскроетца, то старшей, а бубновой младшей, а когда на крыжах, то винной младшей». Почему я и узнал, что это панфильная игра, для ж того, что я не знаю, посадила подле меня маршала, чтоб он мне показывал ту игру. Итак, мы начали играть, и проиграл я тут два червонца, и время очень много прошло. Напоследок от карт встали, тогда повела нас показывать свой покой и чем она упражняется. Пили кофей, чай, венгерское и такайское. Тогда мы увидели ея склонность, стали смелее обходитца токмо с немалою вежливостию. Напоследок приказано было собрать ужин, и мы после ужина поехали и стали разсуждать, что делать. Проиграл два червонца, остался один, жинерозства своего показать нам нелзя. Опять на другой день играть посадят, проиграю — заплатить нечем, однако быть так положились на волю божию. И на другой день равным образом присланы к нам кареты, и мы тотчас сели и поехали. Приехав, также почтение наше ей приносили, благодарили и руку целовали, она нами весма была доволна, почти что за своих нас почла. Когда время пришло садитца за стол, сели также по порядку, как и вчерашней день, и когда наелись и понапились венгерскаго, она повела с нами разговор о нашей команде. Тогда мы должны были объяснить, а особливо Михайла Алексеич Деденев вышел на этот разговор, что мы имели в армии главного командира и отца князь Василья Никитича [34] Репнина, не имев ничего при себе, ни ложек, ни ножа, ни вилок, все надеялись на его сиятелство, для того, что мы при его столе были. А ныне, потеряв своего отца, странствуем, и где что нам случитца, то тем и доволствуемся. Х тому приложили благодарение, как она изволила прислать с своим маршалом рыбы в то самое время, когда мы ели ушки лошками болшими деревянными. Стыдно ж нам стало, а ради были рыбе. Тогда мы лошки свои принуждены были поставить во фрунт около чашки. И разказывая он, Деденев, с многими кудреватыми прикрасами, с плачевными и радостными, чему она много смеялась и чрез то более к нам и простее знакомство повела, а отобедав, сказала: «Мусью капитане, тебе надобно свою реванжу искать». И сели играть в карты. Вчерашней день я несколко уже понаучился, то и выиграл у ней осмнатцать червонцов. И напоследок, как оставили игру, вдруг началась музыка, и она тогда дозволила нам, чтоб мы с фрелинами танцовали, а я, де, пойду отдохну. И так мы вступили в танцы по-полски, не знаю, худо ли, хорошо ли, толко называли эти фрелины: «Пане гречный», и тут мы столко танцовали, сколко нам было угодно. Как же ея ясность вошла к нам, то я, подошед к ней, просил, не удостоит ли и она нас той чести сделать компанию. Не отговорилась, пошла толко весма постоянно, и рукою водила, куды надобно было оборот зделать. А оттанцовав, окончили наш бал, а потом отужинали и поехали в свою квартеру. И приехав на квартеру, тогда я дал кучерам, гайдукам всем по червонцу из выигрышных, которые весма были доволны. В третей день к ей приехали поляки для поздравления ея с праздником, а мы уже тут были так как ближние ея. И когда сели за стол, пили венгерское, один ис поляков хотел служить фон Шнейдером, то госпожа Сапежинская объявила: «Пожалуйте, я имею таких моих друзей, которые так же могут нас угощать, и оне мне так как свои». Почему мы разкладкою кушанья и служили. А как поляки охотники пить венгерского, то оне всегда наливали пукалы и пили, говоря: «До вас, пана», и мы также пили и говорили: «До вас, пана». А увидели, что оне так часто пили и употребляют «да вас, пана!», вздумалось, видно было, им нас напоить, однако мы поостереглись и не стали так пить. После обеда опять за карты, а ко мне уже присланы были из арми<и> тритцать червонцов, то я смелее стал поступать и одного из панов с госпожею Сапежинской обыграли: она свой вчерашней проигрыш и болше поворотила, а я также червонцов десяток и болше получил. Поляки нам великую честь делали и доволны были нашей компанией. Потом также открылся бал и продолжалось до ужина, и во всю святую неделю всякой день мы веселились. И стали мы просить, чтоб она нас уволила, пора нам ехать обратно, далее путь свой продолжать, однако она нас убеждала прозьбою, чтоб эту неделю окончили, а можете ехать после Фомина Воскресения. Итак в послушании ея остались, между ж тем она послала в свои маетности наперед, чтоб везде принимали и доволствовали нас и казаков, и для лошадей доволно б было овса и сена. А все дни препроводя с веселием, откланиваясь, стали благодарить, что мы очень доволны так как матерью своею. Она нам приказала дать на дорогу белых хлебов, всякой дичи жареной, всякого ж и питья, всего столь было доволно, даже целой фурман за нами ехал. Она так с нами прощалась как мать, да и фрелины, прощаясь, почти плакали. Нам очень прискорбно было, теряя веселье, разсуждали, увидим ли мы такое прохладство вперед как здесь. И поехали, была маетность ея милях в двух, в которой мы начевали, и тут мы разположились, делали нам ужину, поужинав, легли спать. Поутру стали, принесли нам кофий и чаю, также и фриштык, и так мы пофрыштыкав, и поехали до другой маетности ея ж. И недоехав до другой маетности, казак моей команды, услышав, что утка на поле кричит, покушался ее застрелить, и не удержав лошади, которая упала в волчью яму, а он повесился на колесе, схватясь руками. Увидя мы ту беду, тотчас послали в ту маетность, призвав тамошних жителей, чтоб дали помощь, оне немедленно прибежали, [35] казака сняли, а лошадь вытащили, и приехали в маетность. И подало тут нам новой смех, напившись чаю и кофии, напоследок делали ужин, и после ужина легли спать. На утро третьяго дня также поехали еще до третьей маетности благополучно, и даже все ея маетности, сколко их ни было по той округе, ехали беззоботно. Когда уж мы проехали ея маетности, тогда нам надобно было других искать, где дым густой был бы, и для того я поехал вперед и везде занимал квартеру з добрыми хозяевами, шляхетства, а напоследок доехали до господина Черторижскаго, х коему и приехал я в самой обед, как толко сели на стол, при котором множество сидело панов велможных, также дам и фрелин. Увидев меня, как я пришол, все от своих мест встали и сажали меня, чтоб я сел обедать с ним, я им объявил: «Имею еще товарищей», — и просил, — «не прогневайтесь, ежели можно, чтоб и их пообождать». Оне тотчас согласились, немедленно ж и мои товарищи все приехали. Тогда мы все сели за стол обедали. За обедом была музыка италианская, но как встали от стола, я приступил к князю Радивилу и просил, чтоб он приказал дать квартеры как мне, так и команде моей. Он говорил: «Пожалуйте, не изволте печись об этом, команда ваша уже на квартерах разположена, лошадям овса и сена дано». И он до прозбы моей наперед сам догадался, а нас так угощал, что не можно болше и лутче быть. Потом также открыл бал, все поляки тогда были под турохом, пошли до танцу, также и мы не упустили. Фрелин было много и все веселились. Наутре мы хотели ехать, он упросил, чтоб мы остались еще хотя на день: «Вы можете отдохнуть, так же и вся ваша команда», на что мы были согласны, и так тут наш раздых был трои сутки. Напоследок откланялись, благодарили и поехали в свой путь. Когда мы въехали в Курляндию, то уже стали смотреть в свой кошелек, как нам проехать Курляндию, овес был тогда в Полше и Курляндии четверть по три рубли, сено пуд по пятидесят копеек, и то с нуждою достать. Тогда мы усмотрели, как бы нам скорее проехать Курляндию и приехать в Ригу. Армия ж наша от нас немного отстала. Как приехали в Ригу, разположились на квартеры по своим афицерам, которая команда там была, излишних своих лошадей вродили. Экипаж наш не великой, у всех имелся, была одна коляска и телега, верховые лошади. После чего немедленно и Броун вступил в Ригу, мы к нему явились, он смеялся, говоря: «Ну, братец Муравьев, ты прохладно Полшею ехал, и тебя весма поляки принимали хорошо. На твое место вступил было господин полковник Репнинской; однако она не допустила ево у себя квартеру иметь и ласки таковой, как тебе, не оказала. Умеешь ты как з госпожами дамами полскими обходитца». Напротив чего я отвечал: «Это правда, что я должен был все ласковости употребить, для того, чтоб безубыточно проехать». Между тем наслан был ордер, чтоб мне ехать в Нарву и принять команду. Я по оному ордеру, откланяясь с господином нашим шефом, и отправился. Приехав в Нарву, а там командовал наш инженерной капитан-порутчик же, обер-камендант был безногой барон Штейн, зять графа Алексея Петровича Безтужева. 40 Не хотелось ему того господина капитан-порутчика отпустить от себя из Нарвы, удержал и требовал, чтоб тут ему повелено было в Нарве остатца. Этот господин обер-камендант великой был прохладоник, любил компанию чрезвычайно, напоследок и я ему понравился, и хотелось ему очень, чтоб я тут остался, но уже было поздно. Ко мне прислан был указ из Канцелярии артиллерии и фортификации, чтоб я следовал в Петербург. Я, получа оной указ, тотчас немедленно поехал, и, прибыв в Петербург, явился в канцелярию, в которой находящиеся господа члены как увидели, обрадовались. Спрашивали обо всем нашем вояже, что происходило, тогда я им по порядку все и расказал. И так оне меня определили для починки Петербургской крепости, и как я вступил в работу, подмазал стены сементом, зделав на то нарочно отбелил и поправил, тогда обо мне за такую безделицу, которая не стоящая ничево, кучами или грамадами похвал [36] осыпали меня отвсюду. А как оная подмаска была против самаго двора Ея Императорскаго Величества, то и придворные все теми ж похвалами осыпали, а особливо князь Федор Васильевич Мещерской 41, тогда был обер-камендантом. Он меня стал знать в Риге (и называл всегда своим другом, тогда я еще был кандуктором), любил меня и в иных делах со мною советовал. Итак, он продолжал свою ко мне милость и дружбу, не менше как с искренним своим, и везде рекомендовал, каких я качеств человек, так же и вся фамилия ево меня весма милостиво принимали, но и я, помня их ко мне милость, всегда поминаю. Работу ж той крепости производил внутри: делал рвы, из реки пустил течение, поставя в проходах толстые решотки железные. Вновь ровелин и по каналу стену рва, от Троицы мост подъемной, многие казармы, обер-камендантской дом выстроил, а особливо старался по вкусу князь Федора Васильевича и фамилии ево отделать; тогда болше усугубил их любви ко мне. Того ж году Правительствующий Сенат командировал господина Резанова 42, господина Бибикова и меня на Мстинские пороги осмотреть, как наискорие, каким образом и от чего засарились те пороги, что уже навигация прекратилась вовсе, с предписанием таковым, ежели что усмотрим, то как можно оные вычистить и чтоб никакой остановки в проходе нави<га>ции не было. И так мы немедленно и поехали, то Илья Александрович Бибиков говорил: «Матвей, заедем в твою Версалию, Никитушку твоево посмотрим». И я очень того желал и просил их, чтоб оне заехали. А прежде мы, четыре брата, разделились, но я, как любил свою братью и фамилию, да и не желал себе ничево, уступил им все жилое, а взял на свою долю пустое место, присовокупя к себе брата Никиту, и выпросил ево, чтоб он командирован был в артилерийскую колесную слободу, по той прозбе и командировали. А как я прежде упоминал, что у меня червонцов мешок, хотя из нево несколко истощили в Петербурге, однако осталось нам с любезным братом для начала строения семьсот пятдесят один. Вывозили лес, подрядили строить за шездесят рублей дом, и для того недорого, что связь была пятисаженная перегорожена в четыре каморы, в том числе один зал, сени, в них — кухня, и от нее топили наш зал, которая грела все четыре каморы. Подле печи в стене зделали окно, и, когда нам сварят шти и яишницу, то в оное окно и подавала наша кухарка, а мы сами ставили на стол и доволны были, благодаря бога (с тем, что господь нас благословил таковым местом. Я ж никогда не хотел женитца, а старался, чтоб мне свою братию сколко-нибудь поднять. И в разделе от родителя моего из пожитков ничего не получил, кроме слитка серебра, да и тот положил на образ Чудотворныя иконы пресвятыя Богородицы Тихфинския. Как и прежде упомянуто, что жилых деревень не получил, а получил пустое место, как о том и братья мои писали. Вся моя деревня на одном пню создана, но божеская неизреченная пучина милосердия мною предводителствовала, сколко я где ни был и каких нещастий не претерпел, до тово довело — ныне к последнему моему концу обитание осталось). Итак, мои милостивцы, любя меня, заехали, но еще у брата моего Никиты покои были недоделаны, но со всем тем я радовался, да и мои милостивцы также радовались, что я таковым малинким был доволен, и благодарили бога. А между тем брат послал старика такова, которому было лет шездесят, рыбы ловить поездом, кой днем поймал преболших два лосося, и мы готовили, вся наша компания, кушанье. Цытроны и водка француская привезены были с собою, и довольствовались мы как покоем, так и простотою деревенскою три дни. После того поехали к Боровицким порогам, брату ж я оставил все денги и советовал, как у нас было земли очень мало, то зачать дело з Буравцовым, потому что все ево земли, на которых он жил, были Муравьевых, а чтоб недолго продолжалось в деле, то хотя б и купить их у нево. По оному нашему совету скоро и зделалось, брат мой купил у нево, Буравцова, а некоторые пустоши купил и я у ево, Буравцова ж сына и у других, которые были с нами [37] смежны, всего в цыркуль придет верст на тридцать. А как уже я братьев моих женатых удовольствовал, то хотел все оное мое основание брату Никите Артамоновичу упрочить, потому что я не хотел женитца. Чрез два или три дни приехали мы на Боровицкие пороги, тогда нас командующей встретил, уведав наш приезд и Сердюков 43 приехал (оному Сердюкову по имянному и Правителствующаго Сената указу препоручены были все работы как в Вышнем Волочке, так и чистка Боровицких порогов). Правда, что он натурално был не глуп и достал от правителей вышних привилегию себе и делал, как хотел, а ему денги отпускали. Да и некоторые погосты для работ ему ж даны были, материалов же чрезвычайно много заготовлено таких, которые и не надобны были. Таким образом на другой день вступили для осмотру: 1-е, как приехали в порог Бели, увидели чрезвычайной белой вал (впредь изъясно, отчего тот вал был). Проехав Бели, недоезжая Выпу, построен у Сердюкова дом был со всеми службами, а особливо погреб и сарай, где ево лежали материалы. Против онаго строения зделан прямой от берегу в реку траверс, насыпан был преужасными болшими и огромными каменьями. Тогда он прежде пустил слюзы Уверской, Березайской и Кемецкой для проходу барок. Вдруг тогда оная дружная вода весь оной траверс разрушила и разнесло по самым нужным местам, где быть надобно барочному проходу, все каменья и по всем порогам Выпу и далее. А у нево тогда приготовлены были работные люди со всех погостов человек до тысячи, салдат команда в дву ротах, которые разставлены были один от одного неподалеку, чтоб били работных палками, кои выносили б и вытаскивали болшие каменья на берег. Правда, он не разсуждал, что то каменье может быть движимо, а особливо вешнею водою. И не знаю отчево да и для чево он болше ко мне приласкался и разказывал мне, кто ему милостивцы в Правителствующем Сенате находятца. Вот ево погрешность. И таковых дел, начиная от Вышняго Волочка, по всем порогам было доволно. Тогда я умалчивал, и напоследок, как все каменья вытаскали и пороги вычистили, то мы сели на барке, поехали, и протчие барки велели спускать со осторожностию. Мы же откланялись хозяевам, поблагодаря, отправились в Санкт-Петербург водою, и, прибыв, в Правительствующий Сенат подали репорт обо всем. И потом я остался при работах той же [38] Санкт-Петербургской крепости. Между тем пожалован был инженер-генералом Ганнибал 44 (он нам был по брате Матвее Артамоновиче 45 свой, как он, так и брат на двух сестрах были женаты), и так я думал, что по свойству буду им любим. Вместо тово зависть царствует и к нещастию моему гонит. Вот в чом оная зависть пошла: Алексей Петрович Безтужев и князь Федор Васильевич Мещерской любили меня, а у господина Ганибала был адъютантом мне племянник двоюродный Пушкин 46, а ему зять (он был женат на дочере Ганибаловой, которой и убит в деревне, ею ли самой или от мужиков, тово не знаю, следствия о том убивстве не было). Томилов был порутчиком, которой ныне генерал-майором, наговаривали ему Ганибалу, будто я к господам Бестужеву и Мещерскому хожу и все то делаю, что им надобно, а на вас де и не смотрит, и к вам не ходит. Да и много тому подобнаго насказано ему было, а он, как азиатцкой крови, возревновал и меня возненавидел, и инова ничево не мог зделать, как командировал меня в Киев. И это было в <1>753-м году.

Комментарии

Рукопись хранится в РГАДА (Ф. 188. Оп. 1. Д. 430. Л. 1-79). Текст печатается с сохранением языковых и стилистических особенностей XVIII в. с заменой вышедших из употребления букв и буквосочетаний на современные. В конце рукописи — подпись-автограф М. А. Муравьева.

1. Муравьев Артамон Захарьевич (?-1745) — ландрат, полковник, служил в Кронштадтском, а затем в Санкт-Петербургском гарнизонных полках.

2. Муравьев Федор Артамонович (1710 — не ранее лета 1764) — полковник, служил в Кронштадтском гарнизонном полку. Был женат на Евдокии Михайловне (девичья фамилия не установлена).

3. Муравьев Аврам Филиппович (?-1736) — сын Филиппа Захарьевича. Убит во время русско-турецкой войны (1736-1739).

4. В 1728 г. автору было 17 лет, а его брату 18. Записаны в службу они были в 1723 г.

5. Люберас (Любрас) Иоган Людвиг (?-1752) — барон, генерал-аншеф, инженер-строитель. Шотландец по происхождению, в начале XVIII в. проживал с отцом в Шведской Лифляндии, после занятия ее русскими войсками перешел на русскую службу. Занимался строительством укреплений в Кронштадте, Нарве, был вице-президентом Берг-коллегии (1720-1722), руководил комиссией по описанию и составлению карты Финского залива. Представитель России на Абовском мирном конгрессе (1742-1743), полномочный министр России в Швеции (1744-1745). Руководил окончанием постройки Кронштадтского дока, начатой при Петре I, за которую пожалован орденом Св. Андрея Первозванного.

6. Миних Христофор Антонович (Бурхард Кристов, 1683-1767) — военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал (1730), граф (1728). Родился в Ольденбурге, в семье военного инженера. С 1700 г. служил инженером во Франции, в гессен-дармштадской, гессен-кассельской и польско-саксонской армиях. В 1721 г. перешел на русскую службу на должность генерал-инженера. Руководил строительством шлюза на реке Тосана, Обводного и Ладожского каналов. С 1728 г. — генерал-губернатор Ингерманландии, Карелии и Финляндии. С 1730 г. — президент Военной коллегии. Во время русско-турецкой войны (1735-1739) командовал русскими войсками в Крыму и Бессарабии.

7. Бредихин Александр Федорович. В 1686 г. упоминается стольником, а в 1705 г. — офицер Преображенского полка. В 1723 г. он, имея чин капитана, был назначен в состав «вышнего суда» для разбора дела вице-канцлера барона Шафирова с обер-прокурором Сената Скорняковым-Писаревым. В 1729 г. Бредихин был смоленским вице-губернатором. В 1739 г. был новгородским, а в 1743 — смоленским губернатором.

8. Муравьева Анастасия Захарьевна. Сообщается, что она была девицею. Это противоречит сведениям, приводимым С. Н. Муравьевым (Муравьевы. 1488-1988. Краткая родословная роспись. М., 1989. Машинопись), где указано, что ее мужем после 1712 г. был Богдан Артемьевич Челищев.

9. Долгоруков Василий Владимирович (1667-1746) — князь, генерал-фельдмаршал. Начал службу стольником при Иоанне V и Петре I, затем перешел в Преображенский полк, был ранен при взятии Митавского замка. В 1706 г. находился при гетмане Мазепе, в 1708 г. в чине майора гвардии был послан на Дон для усмирения Булавинского восстания, произведен в подполковники, в Полтавской битве командовал запасной кавалерией, награжден чином генерал-поручика и многими деревнями. После Прутского похода получил орден Св. Андрея Первозванного. Впоследствии примкнул к числу сторонников царевича Алексея, был арестован, лишен чинов и сослан в Соликамск. Лишь незадолго до своей кончины Петр I разрешил ему вступить в службу в чине бригадира. Екатерина I вернула Долгорукову все чины, произвела в генерал-аншефы и в 1726 г. назначила на Кавказ «с широкими полномочиями». В день коронации Петра II он был пожалован в генерал-фельдмаршалы, подполковники лейб-гвардии Преображенского полка и назначен членом Верховного тайного совета. В декабре 1731 г. по доносу принца Людовика Гессен-Гамбургского арестован, лишен чинов и знаков отличия и сослан в крепость Иван-город (Шлиссельбург), где пробыл 8 лет, затем заключен в Соловецкий монастырь. В декабре 1741 г. императрица Елизавета восстановила его в чинах и назначила президентом Военной коллегии.

10. Муравьев Прохор Воинович (1704/5 — не позднее 1768) — сын Воина Захарьевича Муравьева.

11. Фермор Виллим Виллимович (1702/4-1771) — военный деятель, генерал-аншеф (1755), граф, сенатор. Родился и умер в России, отец его был выходцем из Шотландии. Фермор участвовал в войнах с Польшей (1735), Турцией (1735-1739), Швецией (1741-1743). Во время Семилетней войны командовал осадным корпусом при взятии Мемеля и Тильзита. В сражении при Гросс-Егерсдорфе комадовал дивизией. С октября 1757 по май 1759 г. был главнокомандующим русской армии.

12. Левашов Василий Яковлевич (1667-1751) — военный и государственный деятель. Поступив на военную службу солдатом, в 1696 г. принимал участие в усмирении стрелецких бунтов и в Азовском походе. В 1700 г. был назначен поручиком во вновь сформированные регулярные войска. Участвовал в делах под Нарвой, Шлиссельбургом, Ригой, Полтавой, затем был оставлен адмиралом Апраксиным в Швеции с особым отрядом и флотилией для уничтожения коммерческих судов неприятеля. Не раз выполнял особые поручения государя. В чине бригадира Левашов участвовал в Персидском походе, и затем был оставлен начальником в присоединенной от Персии области. В 1727 г. получил чин генерал-поручика, орден Св. Александра Невского и 750 душ крестьян. Он управлял присоединенными от Персии областями до 1734 г. После заключения мира вернулся в Россию. Был под Азовом под началом Миниха. В 1741 г. вновь отправлен к персидским границам с особыми полномочиями и сумел предотвратить внесение в наши пределы свирепствовавшей в Персии моровой язвы, за что был пожалован орденом Св. Андрея Первозванного. В войне со Швецией Левашов командовал сначала галерным флотом, а затем сухопутной дивизией. В 1749 г. назначен первенствующим в сенатской конторе в Москве.

13. Ласси Петр Петрович (1678-1757) — генерал-фельдмаршал. В 1700 г. поступил на русскую службу (до этого во французской и австрийской армиях) и под началом герцога де Кроа участвовал в бою под Нарвой и далее во всех крупных сражениях. В 1706 г. именным указом Петра I назначен подполковником в новонабранный полк Куликова. Активно участвовал в военных действиях, в том числе и в Полтавском сражении, несколько раз был тяжело ранен. В 1719 г. участвовал в экспедиции к берегам Швеции — высадился с отрядом недалеко от Стокгольма. Трофеи, вывезенные оттуда, оценивались в 1 млн. таллеров, а общий урон Швеции — в 12 млн. В 1720 г. Ласси — генерал-поручик. Успешно действовал в Польше в поддержку Августа III, обладая недюжинным талантом дипломата и являясь прекрасным военачальником. Произведенный в генерал-фельдмаршалы, Ласси участвовал в турецкой войне (1736-1739). В 1740 г. за ним утвержден графский титул, пожалованный ему императором Карлом VI. В шведскую войну (1741-1743) был главнокомандующим русской армии. По собственным его словам, он «находился везде на воинских потребах, именно: в 31 кампании, на генеральных 3-х баталиях, в 15 акциях и 18 осадах при взятии крепостей, где немало и ранен».

14. Речь может идти о Ливене Матвее Эбергардтовиче (1698-1762), генерал-лейтенанте при армии или Ливене Юрии Григорьевиче (Георг Рейнгольдт) (1696-1763), генерал-аншеф.

15. В семье Муравьева Воина Захарьевича (1665-1710) и Марфы Васильевны Култашевой было десять детей, из которых — девять сыновей. Многие служили во флоте. Наиболее известный из них Муравьев Степан Воинович (1707/8-1768?) — лейтенант флота, участник Великой Северной экспедиции, исследователь юго-западной части Карского моря. В 1734 г. в чине лейтенанта назначен начальником западного (обского) отряда Великой Северной экспедиции по съемке северного берега России от устья Печоры до устья Оби. Летом 1734 г. вышел из устья Северной Двины на двух кочах «Экспедицион» и «Обь» («Обью» командовал его помощник М. Павлов), прошел из Белого и Баренцева морей через Югорский Шар в Карское море к Шарановым Кошкам (острова у западного берега полуострова Ямал), а затем вдоль берега Ямала, пытаясь обогнуть его с севера, но достиг только 72°04′ с. ш. В результате экспедиция произвела съемки обоих берегов Югорского Шара, части Бойдарацкой губы Карского моря и западного побережья полуострова Ямал. По жалобам местных жителей и подчиненных был отстранен от командования (заменен С. Г. Малыгиным) и в 1737 г. разжалован в матросы. В 1740 г. ему был возвращен чин лейтенанта и он вышел в отставку.

16. Ельчанинов (Елчанинов) Яков Васильевич (?-1781) — военный инженер, генерал-поручик. Участник русско-шведской войны (1741-1743) в чине поручика, занимался топографией Финляндии, составлял маршрутные карты для русских войск. Во время Семилетней войны принимал участие во всех крупных сражениях, пожалован чином бригадира. Впоследствии обер-комендант Киева.

17. В «Краткой родословной росписи Муравьевых. 1488-1988 гг.» упоминаются пятеро детей Федора Артамоновича и Евдокии Михайловны: Николай — артиллерии поручик; Александр (?-1789) — действительный статский советник, Санкт-Петербургский полицеймейстер, был убит крестьянами; Анна (?-1811), была замужем за И. П. Вульфом; Любовь; Анастасия (?-1830) в монашестве Александра.

18. Румянцев Александр Иванович (1680-1749) — военный деятель и дипломат. С 1703 по 1712 г. находился на военной службе. В 1712 г. был направлен к турецкому султану для ратификации Прутского мирного договора. В 1717 г. участвовал в переговорах с императором Карлом VI, а затем с царевичем Алексеем о возвращении его в Россию из Неаполя. Был пожалован генерал-адьютантом. В августе 1720 г. по поручению Петра I ездил в Швецию с поздравлениями по случаю вступления на престол Короля Фридриха I Гессенского и убедил его в мирных намерениях России. Летом 1724 г. был в Константинополе для ратификации русско-турецкого договора о границах между Россией, Турцией и Персией. В 1730 г. в результате конфликта с Бироном был приговорен к смертной казни, замененной ссылкой, из которой вернулся в 1735 г. В 1737 г. принимал участие в русско-турецкой войне, с 1740 г. — посол в Константинополе. В 1742 г. — уполномоченный для ведения мирных переговоров со Швецией, подписал Абовский мирный договор. В 1744 г. возвратился в Санкт-Петербург и больше дипломатической деятельностью не занимался.

19. Апраксин Федор Матвеевич (1661-1728) — выдающийся флотоводец, генерал-адмирал Российского флота, один из ближайших сподвижников Петра I. С 1700 г. возглавлял Адмиралтейский приказ, с 1717 г. — президент Адмиралтейств-коллегий. В 1709 г. ему был пожалован графский титул. Активно участвовал в создании Балтийского флота, командовал галерным флотом в сражении при Гангуте в 1714 г. В 1712 г. назначен начальником Эстляндии, Ингерманландии и Карелии. За растраты присужден к конфискации имений, но Петр I за прежние заслуги пожаловал ему новые. Был участником суда над царевичем Алексеем. В 1722 г. во время Персидского похода командовал флотилией. С 1726 г. — член Верховного тайного совета.

20. Хрущов Михаил Семенович (1697-1756?) — генерал-поручик, участник русско-шведской войны (1741-1743), командующий Российским галерным флотом. С 3 марта 1740 г. — сенатор.

21. Кейт Джеймс (Яков) (1696-1758) — генерал-аншеф, впоследствии фельдмаршал прусский. Брат лорда Георга Кейта, маршала Шотландии, принял вместе с ним участие в Якобитском восстании. После поражения братья бежали во Францию. Здесь с ними познакомился Петр I и пригласил на русскую службу. Но Джеймс Кейт отказался, т. к. не хотел сражаться против Карла XII, к которому испытывал большое уважение. Кейт поступил на службу в Испании. В 1722-1725 гг. жил во Франции и занимался науками. По возвращении в Испанию получил чин полковника, но как протестант не мог командовать полком. Герцог де Лирия, хорошо знавший Кейта, находясь при русском дворе, выхлопотал в 1728 г. для него место с чином генерал-майора. В России Кейт быстро продвигался по службе, отчасти благодаря покровительству шотландца Ласси — якобита. В 1730 г. Анна Иоановна, учредив лейб-гвардии Измайловский полк, назначила Кейта полковником в нем. В 1734 г. он успешно действовал в Польше против сторонников Станислава Лещинского. Под командованием Миниха участвовал в Турецкой кампании, при штурме Очакова был серьезно ранен (несмотря на лечение за границей, остался хромым). В 1741 г. вызван главнокомандующим Ласси из Малороссии (где был гетманом) для участия в войне со Швецией. После подписания мирного договора Кейт был назначен начальником корпуса войск, отправленного русским правительством в Стокгольм для помощи шведам против Дании. Здесь он пробыл два года, заведуя еще и дипломатическими отношениями. Дальнейшая служба при русском дворе стала для Кейта невозможной в связи с противодействием С. Ф. Апраксина и А. П. Бестужева-Рюмина, имевших большое влияние на Елизавету Петровну. В 1747 г. он ушел в отставку и уехал из России. В Копенгагене он поступил на службу к Фридриху II. В 1749 г. Берлинская академия избрала его своим почетным членом. Дж. Кейт и его старший брат принадлежали к числу близких друзей короля Фридриха Великого. Убит в сражении при Гохкирхине.

22. Лопухин Василий Абрамович (1711-1757) — генерал-аншеф, племянник царицы Евдокии Федоровны. Образование получил в первом кадетском корпусе, откуда был выпущен прапорщиком. В царствование Анны Иоановны

сражался с турками под командованием Миниха. При Елизавете Петровне, в чине генерал-майора, отличился во многих сражениях против шведов под командованием Ласси. Чуждый придворных интриг, Лопухин не принимал никакого участия в заговоре своих родственников, поэтому императрица сохранила к нему расположение — в 1751 г. пожаловала его генерал-поручиком, наградила орденом Св. Александра Невского. Вскоре он получил чин генерал-аншефа. В Семилетнюю войну Лопухин находился в армии С. Ф. Апраксина и, командуя левым крылом в битве при Гросс-Егерсдорфе, был ранен и скончался 19 августа 1757 г. Через семь лет тело его было перевезено в Россию и предано земле в московском Андронниковом монастыре.

23. Головин Николай Федорович (1695-1745) — адмирал, президент Адмиралтейств-коллегий, главнокомандующий флотом в русско-шведской войне (1741-1743).

24. Толбухин Артемий Ильич (?-1750) — один из первых русских моряков, учившийся морскому делу в Венеции. Был прокурором Адмиралтейств-коллегии.

25. Барш Яков Савич (? — ноябрь 1755) — вице-адмирал. Специальное образование получил за границей в качестве волонтера и по возвращении в Россию в 1713 г. был пожалован в поручики. Затем командовал судами на Балтике и пользовался особым доверием Петра I и его преемников. В 1720 г., командуя фрегатом «Сампсон», Барш послан был в крейсерство к Ревелю для наблюдения за движением англо-шведского флота, доставил письмо от ревельского обер-коменданта к английскому адмиралу Норису. В 1723 г. был командирован в Архангельск для «исправления нужнейших государству дел». В 1732 г. состоял в портовой комиссии при Петербургском адмиралтействе для приведения в порядок материального имущества, принимал участие в составлении судовых штатов и обсуждении положения о чинах морских офицеров. В 1734 г. в чине капитана I ранга, командуя кораблем «Леферм», участвовал в осаде Данцига. С 1739 по 1741 г. в чине контрадмирала командовал Днепровской флотилией, в 1741-1751 гг. — «практическими эскадрами» в Балтийском море, а затем и всем Балтийским флотом. В 1747 г. Барш был произведен в вице-адмиралы с назначением присутствовать в Адмиралтейств-коллегии. М. А. Муравьев ошибочно назвал Барша вице-адмиралом (во время русско-шведской войны он был в чине контрадмирала).

26. Абовский мирный договор 1743 г. Переговоры о мире начались в Або (Финляндия) 7 февраля 1743 г. Россию представляли: управлявший Финляндией и командовавший в связи с отъездом Ласси в Петербург войсками в Финляндии генерал А. И. Румянцев и генерал-аншеф И. Л. Люберас. Со стороны шведов были: государственный советник барон Г. Цедеркрейц и бывший посланник Швеции в Петербурге Э. М. фон Нолькен. Мирный договор включал в себя пункты: 1. О мире и дружбе и немедленном прекращении военных действий. 2. О возможно скорейшем избрании и объявлении принца Адольфа Фридриха (Любекский епископ, дядя Петра Федоровича) наследником шведским и об отказе Великого Князя Петра Федоровича от всяких претензий на шведский престол. 3. О присоединении к России Кюменегорской провинции и Нейшлотского округа (позволяло перенести границу России на р. Кюмень; при этом Россия отказалась от Нюландской и Тавастгутской провинции). 4. О составлении мирного трактата вслед за утверждением «уверительного акта». Окончательное подписание трактата состоялось 7 августа, а обмен ратификациями — 27. Трактат состоял из 21 пункта, где повторялись условия Ништадтского мирного договора 1721 г. с соответствующими изменениями. Отвозивший текст мирного договора в Санкт-Петербург П. А. Румянцев был пожалован Имп. Елизаветой чином полковника.

27. Румянцев Петр Александрович (1725-1796) — выдающийся полководец, государственный деятель, генерал-фельдмаршал. Родился в Москве в семье одного из ближайших сподвижников Петра I — А. И. Румянцева. В пять лет был записан в гвардию, 15-лет в чине подпоручика участвовал в войне со Швецией. В 1743 г. в чине полковника Румянцев был назначен командиром Воронежского пехотного полка. Участвовал в Семилетней войне 1756-1763 гг. — командовал бригадой, затем дивизией и корпусом. С воцарением Екатерины II в чине генерал-аншефа и генерала от инфантерии был освобожден от командования войсками. В 1764 г. назначен президентом Малороссийской коллегии и генерал-губернатором Малороссии. Занимая эту должность до 90-х гг., Румянцев провел на Украине перепись населения для изучения экономики страны и увеличения налоговых сборов. Провел много других преобразований, направленных фактически на ликвидацию остатков автономного устройства Украины — территория была разделена на губернии (1782), установлена подушная подать (1783), распространено на Украину действие Жалованной Грамоты дворянству. В это же время Румянцев реорганизовал оборону южных границ, улучшил расквартирование войск, их обучение и снабжение. Во время русско-турецкой войны 1768-1774 гг. был назначен командующим 2-й армией, а затем и 1-й, действовавшей против главных сил турок. Русские войска под его командованием действовали весьма успешно и вынудили Турцию заключить в 1774 г. Кючук-Кайнарджийский мирный договор. За одержанные победы Румянцев был награжден чином генерал-фельдмаршала и титулом графа с почетным наименованием «Задунайский». С началом русско-турецкой войны (1787-1791) Румянцев вступил в командование украинской армией, но вследствие неприязни к нему Екатерины II, а также интриг со стороны Г. А. Потемкина, Румянцев был отозван в 1789 г. в Петербург. В 1794 г. Румянцев был главнокомандующим русскими войсками, действовавшими в Польше.

28. Бибиков Илья Александрович (1698-1784). Получил домашнее образование, начал службу в 1715 г. в инженерном корпусе под началом генерал-фельдцейхмейстера графа Я. В. Брюса. В 1741 г. имел чин полковника, в 1749 г. пожалован в генерал-майоры. Считался лучшим инженером своего времени, был неоднократно командирован для укрепления Украинской линии — городов-крепостей Таганрога, Кизляра, Моздока, Бахмута. Во время Семилетней войны отличился в сражении при Кунерсдорфе и при взятии Кольберга. В начале царствования Екатерины II назначен начальником Тульского оружейного завода с производством в чин генерал-поручика. С 1764 г. в отставке по болезни.

29. Скорняков-Писарев Г. Г. — известный гидростроитель, был определен Петром I к строительству Ладожского канала; автор книги «Наука статическая или механическая» (Спб., 1722). Будучи обер-прокурором Сената и главой Морской академии, был послан в июле 1722 г. для осмотра Вышневолоцких каналов и шлюзов, о состоянии которых дал отрицательное заключение.

30. Мордвинов Семен Иванович (1701-1777) — военно-морской деятель, с 1764 г. — адмирал. Окончил Морскую академию, а с 1717 по 1722 г. проходил морскую практику во Франции. С 1723 г. служил на Балтийском флоте. В 1731-1734 гг. был командиром Астраханского порта, с 1740 г. — вновь на Балтийском флоте. В 1756-1761 гг. командовал эскадрой, действовавшей против Пруссии во время Семилетней войны. С 1762 г. — член Адмиралтейств-коллегии и комиссии по улучшению состояния флота, а с 1763 г. — ее председатель. Известен как крупный теоретик военно-морского дела и изобретатель ряда навигационных приборов.

31. Малыгин Степан Григорьевич (?-1764) — известный моряк и ученый. В 1712 г. был учеником арифметических классов у профессора Форвардсона. В 1731 г. представил в Академию наук свою книгу «Сокращенная навигация по Картие де Редюкцион», после одобрения которой как первого на русском языке и довольно обстоятельного руководства по навигации был приглашен преподавать математику в штурманской роте. Будучи начальником роты в 1743-1750 гг. добился у Адмиралтейств-коллегии фрегата для практического обучения учеников. В 1736-1737 гг. Малыгин описывал берег Ледовитого океана. Во время русско-шведской войны в 1742-1743 гг. командовал 54-пушечным кораблем, после войны был командиром Кронштадтского, а затем Рижского портов. Умер в чине капитана-командора, будучи начальником Казанской адмиралтейской конторы.

32. Нагаев Алексей Иванович (1704-1780) — адмирал, известный гидрограф и составитель морских карт. В 1715 г. вступил в Морскую академию, по окончании которой произведен в мичманы, в 1723 г. назначен обучать гардемаринов. В 1730-1735 гг. производил опись Каспийского моря, строя попутно плоскодонные суда по поручению генерал-аншефа Левашева. В 1739 г. отправлен с пятью полками для описания берегов Финского залива. В 1740 г. произведен в капитаны I ранга и назначен командиром фрегата «Кавалер». В зиму 1742 г. в Архангельске обучал гардемаринов, летом плавал по Ледовитому океану. В 1743 г. возвратился в Кронштадт, в тумане наскочил на риф острова Анаута. Следствием был оправдан. Назначен советником академической экспедиции; составлял карты Берингова моря. По журналам экспедиции Беринга в 1746 г. ему было поручено пересмотреть, исправить и дополнить карты Финского залива, этим он занимался шесть лет, составив атлас. С 1752 г. занимался преобразованием Морской академии в Морской шляхетский корпус и до 1760 г. исполнял обязанности директора. Плавал с Ревельской эскадрой, составил инструкцию для описания Ладожского озера и вместе с графом Чернышовым разработал план экспедиции через Северный полюс к Берингову проливу. В 1764 г. произведен в вице-адмиралы и назначен главным командиром Кронштадтского порта. Член комиссии по составлению проекта Нового Уложения. Описывал р. Москву и составил карту р. Оки. Будучи адмиралом, управлял в 1773-1775 гг. Адмиралтейской коллегией, после чего вышел в отставку.

33. Деденев Михаил Алексеевич (1720-1786) — действительный статский советник. Воспитывался в Сухопутном шляхетском корпусе, где незадолго до окончания курса, как выдающийся по способностям ученик был назначен 13 мая 1740 г. помощником преподавателя в фортификационном классе. В 1741 г., окончив курс наук, с чином подпоручика Деденев поступил на службу в инженерное ведомство. В 1759 г. произведен в генерал-майоры, и ему было «поручено устроение» по собственному проекту Вышневолоцкой системы. Тогда же был прорыт канал, соединивший Каму с Шексной. В 1771 г. Деденев назначен был присутствовать в Правительствующий Сенат, а два года спустя пожалован в действительные тайные советники. В 1757 г. назначен в комиссию под председательством генерал-аншефа Фермора для рассмотрения состояния русских крепостей. В 1758 г. обер-кригс-комиссар Деденев составил проект мостового укрепления Рижской крепости. В этом проекте подробно разработаны все принципы тепольной системы, сделавшейся впоследствии знаменитой в сочинениях французского математика Монталамбера. Вместе с тем, Деденев высказывал в своих проектах другой принцип, приобретший гражданство во французской фортификации лишь через 75 лет.

34. Репнин Василий Аникитич (?-1748) — князь. С юных лет на военной службе, участвовал со своим отцом в сражениях против шведов. В 1717 г. отправлен Петром I волонтером в армию принца Евгения, участвовал во взятии Белграда. Затем находился в Крымских походах, под Очаковом, на Днепре и в Молдавии. В 1740 г. произведен в генерал-лейтенанты, в 1744 г. за разграничение земель в Финляндии и Карелии пожалован в генерал-аншефы. С 1745 г. — генерал-фельдцейхмейстер, генерал-адъютант и шеф Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. В 1748 г. он возглавил вспомогательный корпус (37 тыс. чел.), отправленный императрицей Елизаветой к берегам Рейна на помощь Австрии.

35. Песиков Василий Федорович. Служил в Артиллерийской экспедиции, учитель М. А. Муравьева.

36. Глебов Иван Федорович (1707-1774) — генерал-аншеф, сенатор, потомок древнего дворянского рода, сын генерал-майора, майора лейб-гвардии Преображенского полка, обер-штеф-кригс-комиссара Федора Никитича (?-1716 г.). В 1721 г. по приказу генерал-фельдцейхмейстера Я. В. Брюса зачислен из недорослей в артиллерию сержантом. В 1741 г. генерал-фельдцейхмейстер принц Гессен-Гомбургский привлек Глебова к участию в комиссии для упорядочения артиллерийского дела, в котором он оказался одним из главнейших деятелей. В 1749 г. произведен в генерал-майоры. В 1751 г. был командирован в Новую Сербию для расселения сербских выходцев и для возведения в тех местах земляного укрепления, названного крепостью св. Елизаветы. В 1755 г. произведен в генерал-лейтенанты, состоял при инженерном корпусе в звании генерал-инженера, а в 1756 г. произведен в генерал-поручики с зачислением в артиллерийский корпус. Во время Семилетней войны находился при действующей армии. За сражение при Цорндорфе награжден орденом Св. Александра Невского. В 1762 г. произведен в генерал-аншефы и назначен Киевским генерал-губернатором. В 1766 г. назначен в Правительствующий Сенат к присутствию в 5-м департаменте. Скончался в 1774 г. и погребен в Старицком Успенском монастыре.

37. Муравьев Никита Артамонович (1721-1799) — сенатор, тайный советник. На протяжении 20 лет служил в Смоленске, Вологде, Архангельске, Оренбурге, Москве, Петербурге. В 1777 г. стал председателем Гражданской палаты Тверского наместничества, впоследствии — тверской вице-губернатор.

38. В. Н. Репнин умер 21 июля 1748 г.

39. Броун Юрий Юрьевич (1698-1792) — граф, генерал-аншеф, один из героев Семилетней войны. Родился в Ирландии. В 1730 г. Броун перешел на русскую службу капитаном. В 1736 г. в чине полковника принял участие в Турецкой войне и был тяжело ранен под Азовом. В 1739 г. послан с особым поручением в австрийскую армию, попал в плен к туркам и выкуплен французским посланником в Турции Вильневом. В плену овладел секретными документами, разоблачив Турцию в подготовке войны с Россией; произведен в генерал-майоры. В 1742 г. командовал войсками, оборонявшими Санкт-Петербург и по заключении мира пожалован в генерал-поручики. В 1756-1758 гг. Броун участвовал в боях при Ладовице, Праге, Калише, Гросс-Егерсдорфе и Цорндорфе. В последнем, командуя частью правого фланга, получил пять тяжелых ран в голову, что заставило его покинуть строевую службу. Награжден орденом Св. Андрея Первозванного. С 1762 г. в течение 30 лет Рижский генерал-губернатор.

40. Бестужев-Рюмин Алексей Петрович (1693-1766). Родился в Москве. На 16-м году жизни отправлен Петром I для обучения в Копенгаген, в 1710 г. — в Берлин. В 19 лет определен дворянином посольства на конгресс в Утрехт под начало Б. И. Куракина, а в 1713 г. с согласия Петра I причислен к Ганноверскому двору камер-юнкером. В 1718 г. назначен обер-камер-юнкером к вдовствующей герцогине Курляндской. В 1720 г. — резидент в Дании. В 1724 г. во время коронации Екатерины I произведен в действительные камергеры. В 1732 г. пожалован Чрезвычайным посланником в Гамбург и Нижний Саксонский округ. Он вывез из Киля из архивов герцога Голштинского духовную императрицы Екатерины I, составленную в пользу потомков Петра I, чрезвычайно важную для Анны Иоанновны. В 1734 г. переведен в Данию, пожалован орденом Св. Александра Невского. В 1736 г. получил чин тайного советника, а в марте 1740 г. — чин действительного тайного советника. Будучи приближенным Бирона, после его ареста заключен в Шлиссельбургскую крепость с лишением должностей. По вступлении на престол Елизаветы Петровны в ноябре 1741 г. пожалован орденом Св. Андрея Первозванного, званием сенатора, должностями Главного директора над всеми почтами и вице-канцлера. В апреле 1742 г. он стал графом России с распространением титула на потомков, а в 1744 г. — государственным канцлером. В 1758 г. в результате неудавшегося заговора во время болезни Елизаветы Петровны был арестован, лишен чинов и знаков отличия и в 1759 г. приговорен к отсечению головы. Казнь заменена ссылкой в деревню. По восшествии на престол Екатерина II возвратила ему все чины и переименовала в генерал-фельдмаршала.

41. Мещерский Федор Васильевич — государственный деятель. Был обер-комендантом Санкт-Петербурга.

42. В 1749 г. Муравьев входил в состав комиссии, назначенной для ревизии работ М. И. Сердюкова на Боровицких порогах. Комиссию возглавлял бригадир Гаврила Андреевич Резанов. Современные исследования позволяют сделать вывод о предвзятости заключения комиссии, в котором утверждалось, будто, спрямляя и улучшая фарватер Мсты, Сердюковы создавали новые пороги, на которые должны натыкаться суда. Другая комиссия, созданная в 1751 г., подтвердила правильность доводов Сердюковых, однако государственное финансирование было прекращено. (См.: Виргинский В. С., Либерман М. Я. Михаил Иванович Сердюков. М., 1979).

43. Сердюков Михаил Иванович (1678-1754/5) — русский гидротехник. Родился в Монголии, в местечке Селинге. В 13-летнем возрасте был захвачен русскими казаками, привезен в Енисейск, где окрещен енисейским купцом И. М. Сердюковым. После его смерти в 1700 г. М. И. Сердюков был взят в дом московского купца М. Г. Евреинова на должность приказчика. Способности Сердюкова обратили на себя внимание Петра I, который повелел записать его в Новгородское купечество. В 1719 г. Сердюков предложил проект улучшения судоходства на Вышневолоцкой водной системе, в основе которого лежала идея соединения рек Шлины и Цны. В 1719-1722 гг. построил в районе Вышнего Волочка комплекс гидротехнических сооружений. В 1736-1738 гг. на реке Цне создал Заводское водохранилище, пропуск вод из которого обеспечивал судоходные глубины по рекам Тверце и Мсте. Разработал способ улучшения судоходства через Боровицкие пороги.

44. Ганнибал Абрам Петрович (1690-1782) — военный инженер, генерал-аншеф. На 8-м году жизни был похищен в Африке и привезен в Константинополь. Куплен русским послом и препровожден к Петру I, который стал его крестным отцом. Камердинер царя. Получил начальное образование, был отправлен в Париж, где окончил инженерный курс. Ганнибал вступил во французскую службу, был ранен в голову во время войны за Испанское наследство. По возвращении в Россию зачислен поручиком в бомбардирскую роту Преображенского полка. В 1727 г. в Сибири строил Селенгинск. В 1729 г. сослан в Томск под стражу. В 1743 г. Елизавета Петровна назначила его комендантом в Ревель. В 1756 г. пожалован инженер-генералом, впоследствии генерал-аншефом. Ганнибал находился в родстве с Муравьевыми, был женат на Христине Регине фон Шеберх (вторым браком), сестре жены М. А. Муравьева-младшего. (Упоминается в письмах Михаила Никитича Муравьева: «Аннибальша Христина Матвеевна».)

45. Муравьев Матвей Артамонович-младший (1714-1799) — полковник. В 1777 г. — суздальский воевода. После снятия с должности долго судился с назначенным на этот пост кн. В. А. Вяземским, который обвинял его в непорядочном ведении дел. В результате этого судебного процесса оказался в тяжелейшем материальном положении, был вынужден распродать большую часть имущества. Обращался за помощью к братьям. Был женат на Прасковье Матвеевне (?), урожденной фон Шеберх, сестре второй жены А. П. Ганнибала.

46. Речь идет о сыне Павла Кирилловича Пушкина (1668-1737?) и Наталии Воиновны Муравьевой (?-1755), который был женат на дочери А. П. Ганнибала от первого брака.

 

Текст воспроизведен по изданию: Записки М. А. Муравьева // Российский архив, Том V. М. Российский фонд культуры. Студия "Тритэ" Никиты Михалкова "Российский архив". 1994

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.