Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ДМИТРИЙ ЯНЧЕВЕЦКИЙ

У СТЕН НЕДВИЖНОГО КИТАЯ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Последние усилия

8 Июня. Вечер

Весь день 8 июня китайцы бомбардировали город, а к вечеру канонада усилилась.

В палате, в которой я лежал, собралось несколько офицеров раненых и здоровых, русских и французов. Разговор шел на двух языках.

На одном диване лежал штабс-капитан Котиков. Хотя он страдал от раны, но его больше беспокоила не рана, a его 4-ая рота, оставшаяся без командира. Котиков несколько раз в день подзывал к себе фельдфебеля роты, который был ранен в ногу. Молодой белокурый фельдфебель с толковым, но очень бледным лицом, подползал с обвязанной ногой к своему командиру, старался выпрямиться и докладывал, что в 4-ой роте все благополучно, только около половины людей убитых, раненых и больных. Крайне опечаленный и озабоченный Котиков отдавал ему приказания, и фельдфебель уползал, чтобы через своих унтер-офицеров исполнить приказания ротного командира. [156]

Ha другом диване лежал подпоручик Пуц с обмотанной ногой. Сидел подпоручик Макаров с рукой на перевязи, были и другие офицеры.

Состояние каждого было мучительное. Все чувствовали, что попали в западню, спасение из которой было возможно только чудом.

— Помилуйте! — возмущался нервный доктор — что это за война! Китайцы совершенно не уважают международных законов. Они прекрасно знают, где находится госпиталь с ранеными. Какое право имеют китайцы уже который день обстреливать госпиталь? Это грубое нарушение неприкосновенности Красного креста.

— Что это вы вздумали требовать от китайцев культурных обычаев? Вы хотите, чтобы боксеры признавали Женевскую конвенцию? Многого захотели, — заметил один из офицеров.

— Мы должны, — продолжал доктор, — послать какое-нибудь требование китайцам, чтобы они не смели обстреливать наш госпиталь и уважали Красный Крест. Мы с своей стороны обещаемся не обстреливать их госпиталя и покажем китайцам пример, как нужно уважать законы войны.

— Неужели вы думаете, доктор, — возразил раненый офицер, — что китайцы что-нибудь поймут из вашей галантности? Цивилизованные европейцы столько лет не признавали никаких основных и человеческих прав за китайцами, не уважали ни их национальных чувств, ни религиозных, ни политических, грубо издевались над их самыми священными обычаями и законами и отнимали и расхищали у них все, что только могли, — и вы хотите, чтобы в такое разнузданное и беззаконное время, которое называется войной, китайцы верили, что мы будем признавать какие то законы и права, которые мы постоянно нарушали во время мира.

— Все это ужасно! ужасно! — вздыхал доктор — все мы погибнем, как собаки, и китайцы всех нас вырежут.

— Успокойтесь, доктор! He так страшны китайцы, как их малюют.

— Доктор! если уже вы приходите в отчаяние, вы интеллигентный и понимающий дело человек, то что же тогда делать нижним чинам?

— Каждый не может быть таким храбрым и неустрашимым, как вы! Я нахожу, что наше положение здесь самое критическое и даже безнадежное, — ответил доктор.

— He приходите в ужас и не говорите таких отчаянных [157] слов, которые могут быт услышаны нижними чинами и произвести между ними панику, — сказал самый храбрый офицер.

— Тут нам уже не о панике нужно думать, a о том, чтобы спасаться как можно скорее из этого проклятого города, пока еще не поздно. Вы слышите? вы слышите?

С воем и шипением над госпиталем пролетела новая граната и с треском разбилась где-то очень близко. Госпиталь задрожал. Все мы вздрогнули.

— А вот следующая граната попадет в самый госпиталь и все мы погибнем под развалинами, — не успокаивался доктор.

— Да перестаньте, доктор! Что вы все волнуетесь? То ли еще бывает?

— Ну, я не знаю, что еще бывает хуже? — говорил доктор, в отчаянии размахивая и вертя руками, точно он хотел отогнать от себя докучливые гранаты.

— А вот, когда вы, доктор, попадетесь в плен к китайцам и они начнут вас живьем ампутировать и вы лично убедитесь в пользе хирургии, тогда вам будет гораздо хуже, чем теперь, — заметил молоденький ядовитый офицер.

— Вы, благодетель и друг человечества, напротив должны нам показывать пример мужества, твердости и выносливости, a вы только расстраиваете всех нас вашими ужасами! — сказал сердито другой.

— Вот вы увидите, что всех нас вырежут: что вы тогда скажете? — сказал с отчаянием доктор.

— Когда нас всех вырежут, тогда мы решительно ничего не увидим и не скажем! О чем-же вы беспокоитесь? Примите каких-нибудь успокоительных капель, что-ли!

Французский доктор, добродушный и не унывающий Уйон, сообразил разговор и ободрял своего коллегу по-русски:

— Nichevo! Nichevo!

В палату быстро вошел молодой полковой адъютант Карпов, признанный полковыми дамами вне конкурса за красоту, элегантность и остроумие. Несмотря на осаду, он всегда был безукоризненно одет, носил китель и фуражку снежной белизны и даже на позиции, как говорили, выезжал щоголем. Его друзья говорили, что он был очень храбр, но его преследовали китайские гранаты и каждая лошадь, на которую он садился, была под ним убита. Поэтому его просили ходить пешком, чтобы не губить полковых лошадей. [158]

Ha этот раз его безупречный китель, аксельбанты и лакированные сапоги были измяты и в пыли.

Он был очень бледен и взволнован.

— А! Карпов! Ну, скорее! какие новости? опять лошадь убита? Ну садись к нам и рассказывай! Хочешь красного монастырского вина? Что нового? Что ты так бледен? Что делает Анисимов?

Вопросы посыпались с разных сторон.

— Oh! Mr. Karpoff! Bonjour! Comment ?a va? Quelles nouvelles nous apportez vous?

— О! г. Карпов! Как дела? Какие у вас новости? — заговорили французы и стали крепко пожимать руки Карпову.

— Trus mal! Trus mal! — ответил Карпов, сел среди товарищей, выпил стакан вина и стал рассказывать. Каждое его слово переводилось французам.

— Господа, поздравьте меня, — говорил Карпов, — едва не был убит и спасся самым непонятным образом!

— Опять чудесное спасение на лошади?

— Нет! Я сидел у вокзала, на каком-то деревянном ящике...

— Пули, гранаты и шрапнели носились вихрем... — перебил кто-то.

— Господа, не перебивайте! дайте ему говорить!

Карпов продолжал.

— Сижу я на ящике. Вдруг над моей головой раздается удар шрапнели и я лечу с ящика на землю. Хороший заряд шрапнели попал в ящик, разбил его в нескольких местах и ранил стрелков, которые были вблизи. Я поднялся с земли ошеломленный, осмотрелся и увидел, что у меня все в порядке. Нигде не ранен. [159]

— Ты неуязвим, как боксер. Ну а что Анисимов?

— Господа, наши дела очень плохи! Китайцы открыли такую ожесточенную канонаду по вокзалу, что, вероятно, они хотят повторить свою атаку ночью. Командир полка предугадывает общее нападение китайцев и намерен увести с вокзала все роты. Я должен сказать вам по секрету, что наше положение очень тяжелое и мы должны быть готовы ко всему. Командир полка приказал, чтобы все офицеры были на своих местах и приготовились на случай отступления. Приказано нашему артиллерийскому обозу снять все лишние тяжести. Полковник Вогак уже предупредил иностранцев о возможности отступления. Если китайцы возьмут у нас вокзал, то 7-ая рота Полторацкого должна будет отбиваться и прикрывать мост до тех пор, пока весь отряд не уйдет из Тяньцзина. Затем приказано сломать мост, отступать и промышлять, как Бог укажет Англичане пойдут в авангарде отряда. За ними русские, жители, раненые, иностранцы и обоз. Раненые, женщины и дети будут посажены на двуколки. В арьергарде останутся немцы, которые должны будут удерживаться в медицинской школе и на кладбище до последней возможности. Как видите, положение весьма неутешительное! Город пылает от пожаров и русское консульство сгорело до тла.

Все молча переглянулись.

Каждому живо представилась печальная картина поспешного отступления. Отчаянное бегство с городскими жителями, женщинами, детьми и ранеными. Безконечный растянутый обоз! Беспрерывное нападение китайцев

Перестрелка, крики, слезы и общая паника!

— Вот видите! я вам говорил, но вы мне не верили. Все пропали! — заговорил расстроенный доктор и снова безнадежно замахал руками.

— Нет! — сказал более бодрый офицер, — я убежден, что Анисимов никогда не отдаст вокзала китайцам и не уйдет из Тяньцзина! На то он Анисимов! Конечно, он сделает все приготовления к отступлению, но он не уйдет. Да разве бывало когда-нибудь, чтобы русские отдавали свой город неприятелю и бежали?

— Но ты забываешь, что концессии наполнены мирными жителями, которых мы должны спасать. Мы поневоле должны будем отступить, чтобы вывести всех жителей из города. Иначе нас [160] перебьют здесь всех до одного, если мы останемся без вокзала и будем укрываться в домах.

— Нас также хорошо могут перебить в дороге, во время нашего отступления.

— Но в поле при отступлении мы можем по крайней мере отбиваться и отстреливаться. А что мы сделаем здесь в этих узких и скрещенных улицах? Конечно без жителей и женщин мы бы засели здесь и отбивались до последней капли крови.

— Никуда мы, господа, не уйдем и благополучно выдержим осаду. Анисимов никогда не отступит!

— Пропали! Все пропали! — вздыхал доктор и размахивал руками еще энергичнее.

Появился забайкальский казак с бурятским лицом, с круто загнутой шапкой, в белой рубахе, почерневшей от трудов, с кривой шашкой сбоку и с запиской в руках. Записка сообщала, что командир полка приказывает всем офицерам быть готовыми на случай отступления.

Здоровые и раненые офицеры крепко и молча пожали друг другу руки и разошлись. В нашей палате остались только Котиков, Пуц и Макаров.

Канонада китайцев усилилась. Завывая над городом пролетали гранаты. Co звоном в стены и плитяные дорожки госпитального двора ударялись пули.

Было уже совсем темно, когда к нам в палату вошла красивая женщина в простой соломенной шляпке и с засученными рукавами. Она была очень взволнована и слезы едва держались в ее больших черных глазах.

Я сейчас же узнал ту спортсменку, которая подала мне воды, когда стрелки несли меня с вокзала в госпиталь.

Она назвала свою фамилию.

— Люси Пюи-Мутрейль.

Офицеры и я поспешили выразить ей свои лучшие приветствия на русско-французском языке:

— Весь русский отряд прекрасно вас знает как свою замечательную героиню и гордится, что имеет такую неустрашимую сестру милосердия.

— Господа, я нахожусь без крова и обращаюсь к вашему покровительству, — сказала сестра Люси.

Мы были удивлены и не понимали, в чем дело. Она продолжала: [162]

— Господа, вы знаете, как я работала несколько дней на вашем биваке, перевязывая ваших раненых. Сегодня весь день я работала в этом госпитале, помогая вашим врачам и ухаживая за вашими солдатами. Я не хочу и не могу больше вернуться в тот дом, в котором я жила раньше. Я желаю остаться сестрою милосердия при вашем отряде. Я просила у монастырских монахинь разрешения поселиться здесь, чтобы быть ближе к раненым. Но мне отказали. Тогда я просила позволить мне по крайней мере проводить здесь ночи. Но монахини не разрешили мне и этого говоря, что по правилам святого монастыря это совершенно невозможно для такой легкомысленной женщины, как я. Теперь я без крова и приюта.

Мы были поражены, недоумевали и решили позвать старшего полкового врача Зароастрова и старшую сестру монахиню — для переговоров.

— Успокойтесь, сударыня, — говорили мы, — будьте уверены, что все это недоразумение, которое сейчас же будет улажено. Русские слишком высоко ценят ваши услуги в такие тяжелые дни. Мы слишком дорожим вашим самопожертвованием и участием к нашим раненым.

Когда пришли доктор Зароастров и старшая сестра-монахиня, мы рассказали им, в чем дело, и доктор Зароастров поручил мне передать монахине и Люсси Пюи-Мутрейль следующее:

— Старший врач русского 12-го полка, доктор Зароастров от имени русского отряда приносит глубокую благодарность г-же Пюи-Мутрейль за ее самоотверженную деятельность с первых же дней бомбардировки. To, что сделано ею за эти дни, выше всяких похвал. Старший врач весьма рад, что она желает и дальше помогать раненым, и официально назначает ее сестрой милосердия при русском отряде. Так как теперь в главном французском госпитале, по случаю военного времени, образован соединенный франко-русский госпиталь, то доктор [163] Зароастров, как старший врач, просит старшую сестру оказывать всякое покровительство и содействие новой сестре милосердия, отвести ей комнату, где она могла бы жить, а прежде всего дать ей поужинать.

Старшая сестра-монахиня прослезилась, ответила, что она очень рада оказать приют такой самоотверженной женщине и поспешила исполнить все требования доктора Зароастрова.

Сестра Люси была очень счастлива и до конца Печилийской экспедиции не расставалась с русским отрядом. Сотни раненых были ею перевязаны, ободрены и приласканы.

8 Июня. Ночь

Беззвездная и безлунная тревожная ночь быстро спустилась над измученными концессиями Тяньцзина. Чем она кончится? Какое утро ждет нас? Или быть может “заутра казнь”?

В госпитале было тихо. Офицеры и солдаты чуть слышно переговаривались друг с другом, либо спали. Но трудно было спать в эту ночь... С вокзала доносилась ожесточенная убийственная перестрелка. Видно китайцы напрягали все усилия, чтобы выбить русских, которые засели в окопах, бились, бились и не умирали. Слышно было, как среди китайской ружейной беспорядочной и беспрестанной трескотни срывался резкий и гулкий залп наших, эхом отдававшийся в стенах концессий и ободрявший стрелков, лежавших в госпитале... Встрепенутся стрелки и начнут шептаться..... “Слышь? наш залп! Здорово закатили!”

Пули залетали в наш сад, но от них, слава Богу, еще можно было уберечься в стенах госпиталя. К нам в открытые окна они еще не попадали. Но жутко было, когда над городом жужжа реяли гранаты и с такой силой и треском вонзались в соседние каменные здания, что весь госпиталь грохотал.

Когда минутами затихало, слышно было, как страдали раненые..... Вздохи!... Стоны!... “Ох, Господи!” доносилось из темных палат, едва освещенных керосиновыми лампами и фонарями..... Было замечено, что китайцы, жившие вместе с нами на концессиях, стреляли в освещенные окна европейцев. Поэтому в госпитале было воспрещено держать ночью большой свет в палатах.

Было слышно, как в соседней палате стонал Попов и [164] тяжело вздыхал французский унтер-офицер, бравый и красивый, с большой черной бородой, безнадежно раненый в живот.

В нашей комнате было тихо... Офицеры дремали. He охота была говорить друг с другом. И о чем говорить? О том, что наше положение безвыходно? Что нас могут вырезать? Все мы это сознавали, мучились и молчали.

В моей просторной постели я ворочался с боку на бок, хотел, но не мог заснуть... Меня мучили и гранаты и не прекращающаяся трескотня ружей... Я внимательно прислушивался, как пули падали к нам в сад и срывали ветки и листья с розовых акаций, бывших в полном цвету и так нежно благоухавших...

— Боже мой! Когда же, наконец, все это кончится!... Какое мучение! Ведь китайцы могут так перестрелять всех наших стрелков!... А что если они в самом деле прорвутся через наши заставы?... переколотят всех часовых... и ворвутся на концессии, в улицы, в дома, в госпиталь?... Что же тогда с нами будет?... Вырежут? поголовно? одного за другим? нет, будут резать десятками, кучами... Будут мучить, с остервенением, с наслаждением... Страшно подумать... Нет, этого быть не может!... Но отчего-же нет? Ведь другие же погибали такой страшной мучительной смертью! To же самое может и с нами случиться... Чем мы лучше других?... Ужасно!

Раздался шорох... шаги... Я вздрогнул... это была сестра Габриела, с прозрачными глазами. Она шла с фонариком по коридору. Я ее окликнул шепотом:

— Ma soeur! Ma soeur Gabrielle! venez ici!

— Сестра! Сестра Габриела! придите сюда.

Сестра Габриела неслышно вошла. Я едва мог разглядеть ее лицо под белым капором.

— Что вам угодно, monsieur?

— Скажите, пожалуйста, который час?

— Около 3 часов ночи.

— Как китайцы сильно стреляют? Неправда ли?

— Как всегда.

— А вы разве не боитесь быть убитой китайцами, сестра? Разве вам не страшно?

— Нет! я всегда готова к смерти и рада встретиться с Богом.

— Но я хочу жить. Я вовсе не хочу умирать! [165]

— Vous pouvez aimer la vie, mais il faut etro toujours prepare a la mort.

— Вы можете любить жизнь, но вы должны быть всегда готовы к смерти.

— А вы разве не хотите жить, сестра?

— Нет! умереть лучше. Я буду покоиться на небесах, на лоне у Бога. Там так хорошо, так сладко, так светло и безмятежно! Извините меня. Мне нужно идти. Вы слышите? — стучат- принесли раненых? Спокойной ночи! Спите спокойно! Bonne nuit, monsieur! Dormez bien, monsieur! Bonne nuit!

Сестра Габриела с прозрачными глазами кивнула головой и также неслышно вышла.

В госпитальные ворота стучались. Это принесли новых раненых. Вероятно, с вокзала.

Мне вспомнились слова сестры Габриелы:

— Il faut etre toujours prepare a la mort... Нужно быть всегда готовым к смерти. Какое спокойствие у такой молодой женщины! И какая вера! He от мира сего. Ho я от мира сего! Я вовсе не хочу умирать! Я хочу жизни, Боже! Я хочу жить и наслаждаться Твоею жизнью и Твоим миром! Я еще так молод и так полон потребности жизни! счастливой кипучей жизни! Боже мой! да к чему же я создан Тобой как не для жизни и счастья? К чему же отнимать у меня жизнь на ее расцвете, не дав мне даже насладиться всеми ее радостями? Я столько готовился к жизни, учился, работал, чтобы пройти жизненный путь как можно осмысленнее и счастливее... Ведь это нелогично! А в жизни все должно быть разумно и последовательно. Какой смысл в моей жизни, если она оборвана преждевременно и таким диким образом в этой западне? на чужбине, вдали от всех близких... И какой смысл в смерти, если она врывается в самый разгар жизни?... Я так верил в китайцев и в их традиционную вековую дружбу с Россией... Приехал, наконец, в Китай, за 16 тысяч верст и встретился с этими умными китайцами, которых так уважал за их Конфуция... Но, Боже мой, что-же они теперь делают? Где-же эта дружба, их мудрость и испытанное миролюбие? Это какая-то насмешка над историей... над здравым смыслом...

В узкий просвет окна я увидел близкое зарево, огонь и клубы дыма. Где-то рядом загорелся дом, зажженный китайским снарядом. [166]

— Что же это? Скоро и наш госпиталь загорится? Тот дом наверно никто не тушит... Я здесь лежу, а ведь там в окопах наши офицеры и стрелки все бьются, бьются, из последних сил бьются и один за другим падают... Потом начнется несчастное отступление... Меня с другими ранеными взвалят на солдатскую двуколку... Потащат, в темноте, по оврагам... Нападут китайцы... Выстрелы... крики... стоны... Что же это? Варфоломеевская ночь начинается? Боже, да будет воля Твоя! Будь, что будет! Постараюсь заснуть... Это самое лучшее... Надеюсь — я засну не в последний раз...

Я закрыл глаза, завернулся в одеяло, как Цезарь в тогу, и, обессиленный и измученный, скоро заснул под трескотню китайских ружей. [167]

Освобождены

9 Июня

В 3 1/2 часа утра китайцы всеми силами обрушились на овраг, в котором засели наши роты, охранявшие вокзал. Но наши выбивавшиеся из сил стрелки и офицеры решили не пропустить китайцев. Собрались с духом...

— Вон по гребню насыпи!... Видишь?... По постоянному прицелу!... 400 шагов!... Курок!. Пальба ротою!... Пли!... — кричали в утреннем полусумраке ротные командиры, промокшие от свежей росы, пота, обрызганные кровью, осыпанные песком, грязью, задымленные, волнуясь и не сводя глаз с длинной цепи китайских войск, которые все в большем числе высыпали из-за насыпи железной дороги.

Грянул залп! другой! третий!... удачно!... Роты, собравшиеся вокруг вокзала, дружно поддерживали друг друга. Китайцы не устояли и начали отступать.

Перестрелка стала ослабевать и к полудню совершенно стихла. Бой, повидимому, кончился. Из наших окопов унесли 12 убитых стрелков и 28 раненых.

Но китайцы не успокоились и спустили по реке два брандера — две горящие барки, наполненные хворостом, чтобы сжечь наш мост. В то же время, они открыли по мосту огонь шрапнелью.

Подполковник Илинский, подпоручик Виноградов с саперами и матросами бросились выручать мост. Развели мост. Перехватили горящие барки и пропустили плавучий огонь, а также китайские трупы, которые кучами сбились у моста и так заражали воздух, что по мосту было трудно проходить. Мост был спасен.

Китайцы все не отчаивались. Перед вокзалом неожиданно выросла новая китайская батарея, которая сейчас же открыла, огонь. 5-ая рота Черского и 7-ая Полторацкого бросились не долго думая на батарею, выбили китайских артиллеристов и взяли [168] одно орудие. Неугомонный и неустрашимый Полторацкий со своей ротой снова забрался в китайский город, снова был остановлен, возвращен обратно и снова получил отеческое увещание от командира полка не увлекаться.

Китайский огонь мало по малу совершенно затих. Ни по городу, ни по вокзалу китайцы больше не стреляли.

После целой недели тревог и отчаяния Тяньцзинцы в первый раз передохнули. Мы не знали, чем объяснить неожиданное молчание китайских батарей.

Китайцы — перебежчики рассказывали в госпитале, что по слухам в китайском лагере произошли раздоры между войсками и боксерами.

10 Июня

Китайцы с утра молчат, но что-то строят и укрепляют против нашего правого фланга на вокзале. Безмолвие на китайских батареях странно и подозрительно. Что они замышляют?

Полковник Анисимов хотел сделать вылазку, чтобы помешать китайцам возводить их новые укрепления, но к нему неожиданно прискакал весь в пыли, на взмыленной лошади, казак Дмитриев, один из тех трех казаков, которые 6 июня были отправлены из Тяньцзина в Тонку с донесениями.

Казак чудом проскочил через кольцо китайских застав и батарей, окружавших Тяньцзин и привез записку от генерала Стесселя, который сообщал Анисимову, что он со своим отрядом наступает на Тяньцзин и приказывает Анисимову содействовать его наступлению и выбить китайцев с восточного фронта, так как отряд Стесселя подходит с юго-восточной стороны.

Слава Богу! Мы освобождены!

Анисимов приказал Ширинскому взять 4 роты и 2 десантных орудия и пробиться через городской вал, окружающий Тяньцзин и занятый китайцами. Анисимов хотел представить своему бригадному начальнику генералу Стесселю 12-й полк в блестящем виде, как будто короткой, но тяжелой осады и не бывало, — и приказал всем людям одеть чистые запасные рубахи. [169]

Забыв труды осады, стрелки действовали как на параде. Взобрались на городской вал, полезли прямо на большую 6-дюймовую пушку, стоявшую у городских ворот и причинившую нам столько бедствий, переколотили прислугу, забрали пушку и так напугали китайцев, что те в смятении бежали со всего городского вала. 12 наших стрелков были ранены.

Роты 12-го полка перебрались через вал и в 3 часа дня вдали показался 9-ый полк, который шел на встречу, под выстрелами китайских импаней.

Радостное ура двух сошедшихся братских полков одной Квантунской бригады прокатилось по равнине. [170]

Штурм фортов Таку

3 Июня

К 3-му июня адмиралам, командовавшим международной эскадрой в Таку, были известны следующие данные о положении дел.

Адмирал Сеймур со своей экспедицией находился неизвестно где между Тяньцзином и Пекином, отрезанный от Тяньцзина китайскими войсками, боксерами и разрушенной железной дорогой.

Около 2000 китайских правительственных войск прибыло в форты Таку. По слухам китайское правительство решило стянуть к фортам Таку значительное количество своих войск. He было сомнения, что эти меры принимались с целью воспрепятствовать дальнейшим высадкам иностранных войск в Таку.

Из Пекина было получено известие об убийстве китайскими солдатами чиновника японского посольства. Князь Дуань, верховный предводитель боксеров, был назначен главнокомандующим всех войск в Китае. Его ближайшими советниками и главными членами Цзунлиямыня были назначены ненавистники иностранцев — манчжуры Юй Сянь и Ган И и министр юстиции — китаец Чжао Шу Цяо. [171]

Поэтому 2 и 3 июня на крейсере “Россия” у старейшего в чине, начальника русской Тихоокеанской эскадры вице-адмирала Гильтебрандта состоялись заседания адмиралов международной эскадры.

На этих заседаниях было выяснено, что образ действий китайцев в отношении союзников носит безусловно враждебный характер. Они уже пытаются разрушить железную дорогу между Таку и Тяньцзином и даже закладывают мины в устье Пэйхо. Поэтому решено принять немедленно меры к тому, чтобы сохранить сообщение с Тяньцзином и держать вход в реку Пэйхо свободным.

Так как на фортах китайцы стали обнаруживать какую-то лихорадочную деятельность, то на последнем утреннем заседании 3 июня адмиралы постановили вручить ультиматумы Чжилийскому вице-королю Юй Лу и коменданту крепости Таку генералу Ло Юн Гуань с требованием передать им форты к 2 часам ночи. В случае к этому сроку форты не будут очищены китайскими войсками, то союзники будут вынуждены взять форты силою. При этом адмиралы постановили ожидать ответа от китайского генерала до 4 часов утра.

Ультиматум был подписан: от имени России — вице-адмиралом Гильтебрандтом, Франции — контр-адмиралом Курржоль, Англии — контр-адм. Брюсс, Германии — капитаном I р. Гулих, Японии — капитаном I р. Нагаминэ, Италии — капитаном I р. Казелла, Австрии — капитаном Монтальмар.

Ультиматум был передан китайскому коменданту Ло лейтенантом Бахметьевым, командиром одного из наших миноносцев. Его сопровождал в качестве переводчика английский лоцман Джонсон.

Генерал Ло принял нашего офицера любезно и сказал, что он согласен сдать форты, но желал бы знать, намерены ли союзники занять все форты или один по их выбору. Свой ответ комендант обещал дать до назначенного срока.

В то же время в Тяньцзин был послан с одним матросом мичман Шрамченко, которому было поручено доставить ультиматум вице-королю Чжилийской провинции.

Предстояло взять миром или силою четыре форта: 2 на левом берегу Пэйхо — Северо-западный и Северный и 2 на правом — Южный и Новый. Позади Северо-западного форта находилась брошенная импань. Форты, тянувшиеся на протяжении трех верст с юга на север вдоль морского берега, были вооружены сильной [172] артиллерией в 240 орудий разных систем и калибров из которых 54 орудия было новейшей системы Армстронга. Орудия были прочно установлены, имели круговой обстрел и могли обстреливать как устье реки, так и реку, которая благодаря своим постоянным извивам, на протяжении 12 верст от устья вверх, четыре раза идет почти параллельно фортам. Расстояние между фортами, запирающими устье, не более 100 сажен.

Так как большие суда могут подойти к морскому берегу не ближе 20 верст, то форты Таку могут быть взяты только канонерскими лодками, при условии если они будут пропущены в реку и обречены на уничтожение.

Такими лодками, которые были назначены бомбардировать форты в случае необходимости, были: русские — пришедший накануне из России “Гиляк”, “Кореец”, “Бобр”; французский — “Лион”; английские — “Альджерин” и контр-миноносец “Вайтин” и германский — “Ильтис”.

Жители в Таку и Тонку получили приказание в течении часа оставить дома и перейти для безопасности на американское военное судно “Монокаси”, которое было поставлено далеко в реке, по возможности вне поля выстрелов.

В устье реки появились китайские шаланды, которые, не стесняясь присутствия иностранных военных судов, смело закладывали мины вдоль бара. Английский “Вайтин”, проходя через бар, задел одну из мин, которая почему-то не взорвала.

В 5 час. веч. у командира “Бобра” Добровольского был собран военный совет из русских и иностранных командиров лодок и миноносцев, которые выработали порядок боя и расположение судов. Сигнал к бою должен был подать “Бобр”.

Десантный отряд, составленный на случай боя под общим начальством германского капитана Поль, имел: 350 английских матросов под командою капитана Крадок; 230 японских под начальством капитана Хаттори; 130 германских; 50 австрийских, 25 итальянских с лейтенантом Танка.

В тот же день в Таку пришел крейсер “Адмирал Корнилов”, доставивший сводную роту 12-го полка из 168 человек под командою поручика Станкевича. Рота была сейчас же перевезена на баржах в Тонку и получила приказание присоединиться к международному десанту, который остановился биваком около станции железной дороги.

В 8 час. 30 мин. вечера “Бобр” переменил свое место и [173] стал ниже “Корейца”. “Альджерин” и “Вайтин”, стоявшие в устье между фортами, также перешли и стали ниже “Бобра” у поворота реки. Таким образом к ночи по линии почти параллельной фортам растянулись суда: “Вайтин”, “Альджерин”, “Бобр”, “Кореец” и “Гиляк”. За следующим поворотом реки вверх по течению также параллельно фортам стали: “Лион”, “Ильтис”, “Атаго” и “Монокаси”.

Оставалось два часа до решительного срока. На фортах вспыхнули два электрических прожектора, навели свет на лодки, стоявшие в тылу и снова потухли. Комендант крепости генерал Ло получил по телеграфу, соединявшему крепость с Тяньцзином, приказание ни в каком случае не отдавать фортов Таку иностранцам.

Проверив прожектором, что почти все канонерские лодки стоят на прежних местах, по которым уже давно наведены фортовые орудия, и зная, что иностранцы приведут свою угрозу в исполнение, а исход боя мог быть для китайцев скорее удачен, чем наоборот, и не особенно доверяя всемогуществу иностранных войск, особенно после неудачи Сеймура, генерал Ло, повинуясь повелению из Пекина, приказал открыть огонь по лодкам, не дожидаясь, когда иностранцы сами начнут штурмовать.

Ночь была темная. Черная длинная линия фортов, грозная и безмолвная, едва была заметна при тусклом сиянии луны, прятавшейся за облаками. До решительного срока оставался час и десять минут. Томительное ожидание...

— Сдадут или будут стрелять?

— Конечно, сдадут! разве китайцы решатся отстаивать свою крепость? Ну, выпустят несколько снарядов, попугают, а потом непременно сдадутся... — так думали наши офицеры и не особенно беспокоились о наступающем бое.

На всех судах разведены пары и орудия заряжены...

На новом форту сверкнул огонь. Грянул выстрел и граната жужжа пронеслась над “Гиляком”. Форты засветились. Снаряды за снарядами проносились над лодками. На наших судах пробили боевую тревогу. Сперва “Бобр” подал сигнал, затем “Гиляк”, “Кореец” и “Альджерин” стали отвечать своим огнем.

Расстояние от “Гиляка” до ближайшего Северо-западного форта было 700 сажен, а до самого отдаленного Нового форта 1200. Снаряды за снарядами очень точно пролетали над лодками, но [174] еще ни одна не была задета. Возможно предполагать, что китайские орудия были наведены на лодки в полную воду. Так как при начале боя был отлив, то суда опустились, что и вызвало перелет снарядов.

Французский “Лион” и германский “Ильтис” спустились вниз по реке и, открыв огонь на ходу, присоединились к союзникам. Английские контр-миноносцы “Вайтин” и “Фэм” атаковали 4 китайских истребителя миноносцев. Китайцы пробовали защищаться ружейными и пистолетными выстрелами, но несколько английских выстрелов из орудий заставили китайцев бежать. Англичане отвели взятые в плен истребители в Тонку. По пути китайским 5 дюймовым снарядом был разбит один из котлов на “Вайтине”.

Семнадцать гранат и одна шрапнель попали в германскую лодку “Ильтис” и совершенно разбили ее верхнюю палубу. Ее командир Ланц был тяжело ранен 25 осколками стали и дерева и потерял ногу. Приэтом германцы впервые лично [175] познакомились с прекрасным действием германских гранат из крупповских орудий, которыми были вооружены форты Таку. Один германский офицер и шесть нижних чинов были убиты, 17 ранены. Одна граната произвела взрыв и пожар на французском “Лионе”. Из его команды 1 был убит и 46 ранено. Японец “Атаго” не принимал участия в бою, так как у него была попорчена машина. Другой японец “Кагеро” находился по ту сторону бара и вместе с русскими миноносцами зорко наблюдал за китайским крейсером “Хай Тен”, который, однако, не выказывал ни малейшего намерения вмешаться в бой. На крейсере был флаг китайского адмирала.

Форты и канонерские лодки продолжали громить друг друга. Боевым электрическим фонарем “Гиляк” стал кидать ослепительные лучи света на форты, которые ответили дождем снарядов по “Гиляку” и соседним лодкам.

Разорвавшаяся граната ранила осколками сигнальщика, комендора и минного офицера лейтенанта Богданова, бывшего на марсе. [176]

Осколок резнул ему рот, щеку и ухо. Шедший к фонарю квартирмейстер Иванов свалился на ходу: осколком ему снесло голову.

Но ни офицеры, ни матросы не обращали внимания на проносившиеся снаряды и все были на своих местах. Комендоры быстро заряжали орудия и производили выстрел за выстрелом. Одни матросы стояли у элеватора, принимали снаряды, другие подавали их на тележке к орудию.

Было около 3 часов утра, когда комендор доложил артиллерийскому офицеру лейтенанту Титову, что у 75-милиметрового орудия потухли электрические лампочки, освещавшие прицел и мушку. Титов осмотрел провода, исправил их и, когда лампочки засветились, снова вернулся к орудию.

Взрыв, оглушительный грохот и сильный удар в спину сбили с ног Титова. Он упал ниц и, почувствовав жестокий ожог спины, однако имел силу вскочить и броситься в сторону от взрыва.

Ничего не понимая и ничего не чувствуя, Титов оглянулся. Перед ним лежали матросы. Другие стояли в столбняке и с немым ужасом глядели на Титова, у которого волною пламени, вырвавшейся из элеватора, обожгло лицо, голову, грудь, спину [177] и руки. Огнем был сожжон до тла его китель. От совершенно испепелившейся фуражки остался один околышек. Почувствовав нестерпимую боль по всему телу, Титов понял, что с ним случилось. Доктор Свечников перевязал всего израненного и обожженного Титова.

Это был взрыв патронного погреба для орудийных снарядов, произведенный китайской гранатой. Взрывом 136 патронов была сорвана и выпучена палуба над погребом, произведен пожар в жилой и на верхней палубе около орудий. Огонь охватил стоявшие на палубе снаряды и людей, но по счастью снаряды не дали взрыва. Этим огнем был жестоко изранен лейтенант Титов, убито 5 и ранено 38 нижних чинов.

Однако ни командир “Гиляка” Сарычев, который продолжал наводить 120 мил. орудие, ни его офицеры Бахирев, Веселаго, Фукс и Беренс не потерялись и не прекращали огня из других орудий. Пожар был залит брандспойтами и ведрами в 15 минут. Инженер-механики Буссе и Лавров немедленно нашли и с матросами заделали пробоину и исправили машину, так что через 2 1/2 часа корабль мог снова двигаться. Но и матросы “Гиляка” не дрогнули и вместе с офицерами упорно и неустрашимо продолжали одновременно спасать свой корабль и громить форты. Кочегар Плужников пробрался в самое опасное место пожара и зная, что рядом с ним находится 120 [178] милим. патронный погреб, шлангом потушил пожар. Он был сильно обожжон и, сделав свое дело, потерял сознание. В то же время в этот погреб, грозивший ежеминутно взрывом, спустился рулевой Улановский и стоя по пояс в воде подавал патроны, чтобы пушка могла действовать безостановочно.

Уже после боя, когда на “Гиляке” стали считать раны и недостающих товарищей, в обломках нашли сожженное тело с обнаженными мускулами и жилами, с металлической цепочкой и фельдфебельской дудкой на груди. Это было тело храброго фельдфебеля Федора Гурьева. От водолаза Злобина остался один уголь. А от марсового Янченко, бывшего в погребе при взрыве, не осталось и следа. Даже офицерский повар француз Жан Батист был обожжен, туша пожар. Всего на “Гиляке” было убито 8 человек, ранено 48.

В 3 часа утра в корпус “Корейца” угодил первый китайский снаряд. Над бомбовым погребом загорелась кают-компания.

— Пробить малый пожар! Затопить кормовые, бомбовый погреб, крюйт-камору и патронное отделение! — раздалась команда командира Сильмана.

Живо матросы стали накачивать ручные и паровые пумпы, разнесли шланги и быстро потушили пожар.

Обрадовались китайцы своему успеху и стали выпускать снаряды по “Корейцу” все в одну точку. Один их снаряд пронизал насквозь и разрушил все офицерские каюты правого борта и водонепроницаемую переборку в машинное отделение.

Лейтенант Бураков спускался по трапу вниз, чтобы по приказанию командира наблюдать за тушением пожара и упал бездыханный, пронзенный осколком гранаты в шею. С ним были убиты 3 матроса.

Несмотря на пожар, люди продолжали свое дело по расписанию и командир “Корейца” Сильман приказал производить стрельбу из 8 дюйм. правого орудия пироксилиновыми бомбами. После второго выстрела на одном из фортов взвился клуб дыма и огня и раздался взрыв порохового погреба. Ура! — закричала радостно команда.

Но китайцы сейчас же отомстили. Их граната пробила правый борт над верхней палубой и разорвавшись разбила вдребезги кочегарные вентиляторы. Осколками снаряда был смертельно ранен в обе ноги лейтенант Деденев. [179]

Взошло солнце, которое бедный Деденев видел в последний раз. Его положили в уцелевшую каюту. Истекая кровью и геройски перенося непереносимые страдания, он все время расспрашивал о ходе боя и с нетерпением ожидал известия о победе. В 3 часа 15 минут дня, когда на всех фортах уже давно развевались союзные флаги, лейтенанта Деденева не стало.

Кроме этих роковых снарядов еще несколько гранат влетело в корпус “Корейца” и пробило и поломало переборки, вентиляторную машинку. К концу боя, кроме двух офицеров на “Корейце” было убито 9 матросов и ранено 20.

Потеряв двух своих лучших товарищей, все офицеры “Корейца” не потеряли самообладания и уверенности в победе. Все офицеры от старшего лейтенанта Тундермана, старшего механика Зражевского и до младшего мичмана Рененкампфа, сменившего Буракова, отстаивали вверенный им корабль и не давали молчать своей артиллерии.

Счастливее всех других лодок оказался “Бобр”. Разделяя все труды, опасности и тревоги своих сотоварищей, поддерживал их своим огнем и безостановочно поражая ядрами китайские форты, “Бобр” взорвал пороховой погреб Нового [180] форта, но сам никаких серьезных повреждений не получил и по редкой счастливой случайности все офицеры и матросы “Бобра” из адского огня, которым они были окружены, вышли целыми. Судовой врач “Бобра” Русанов перевязывал раненых на “Корейце”, так как врач последнего Кальнин был оглушен снарядом и несколько часов лежал в обмороке. Как это ни странно, но на одной из рей “Бобра”, нетронутого снарядами, все время боя держались два голубя.

В 1 час ночи, когда раздались первые выстрелы с китайских фортов по лодкам, русский десант Станкевича, высаженный на левый берег Пэйхо, соединился с японцами, германцами и англичанами у заброшенной батареи и двинулся вперед походным порядком. В авангарде шли германцы под прикрытием дозоров.

В 800 шагах от форта международный отряд остановился и стал ожидать, когда ослабеет огонь китайских орудий. В 1 1/2 часа ночи, когда уже светало и опасно было оставаться в виду фортов, капитан Поль собрал на совещание всех командиров. Ввиду того, что канонерские лодки не нанесли никакого вреда фортам и не предвиделось возможности взять Северо-западный форт, избранный для штурма, командиры решили отступить.

Тогда Станкевич предложил выждать час времени и уверял, что к этому времени действие артиллерии на форту будет ослаблено. Однако командиры не были согласны с Станкевичем и настаивали на необходимости отступить.

— Я тоже не согласен с вами и категорически заявляю, что не отступлю и в крайнем случае пойду брать форт один, — сказал Станкевич и пошел со своей ротой вперед.

Станкевич решил расположить роту за валом рва, чтоб атаковать одному форт, когда огонь ослабеет. В случае невозможности, [181] он хотел держаться за валом, надеясь, что китайцы не посмеют сделать вылазку из форта.

Рассвет быстро наступал. Японцы и германцы отошли шагов 200, но потом рассыпались цепью, чтобы не быть заметными и остановились. Англичане и итальянцы растянулись вправо от русских. Германцы и австрийцы снова подвинулись назад к русским и стали за ними во второй линии. Японцы рассыпались в третьей линии.

Китайцы заметили подходившие к форту десанты и сейчас же открыли по ним огонь из орудий и ружей.

Русские и иностранцы стали немедленно обстреливать прислугу у китайских орудий и китайцев, стрелявших из-за гребня вала на форту.

Англичане и русские, перебегая и снова залегая, быстро подвигались к воротам. Было 5 часов утра. Цепи добежали до широкого рва, наполненного водою и остановились.

Поручик Станкевич с подпоручиком Янчисом, тремя унтер-офицерами и двумя стрелками бросились к воротам, ворота взломали прикладами, влетели в форт, наполненный китайцами, и изнутри первыми взобрались на стену.

Японцы, бывшие позади соединенного отряда, стремительно побежали вперед, обогнали весь отряд и вслед за русскими бросились на форт. Весь соединенный отряд кричал ура и бежал. Все стремились первыми проникнуть в ворота.

Ошеломленные китайцы собрались с духом и встретили японцев — своих давнишних непримиримых врагов жестоким ружейным огнем. Японский командир капитан Хаттори всего несколько шагов не добежал до ворот и упал убитый. Юный лейтенант Шираиши сейчас же занял место своего погибшего храброго товарища и ворвался с японцами внутрь форта. Убегая китайцы успели навести на японцев одно орудие. Японский матрос стал подымать на китайском флагштоке японский флаг Восходящего Солнца и упал убитый. Подбежали англичане и [182] так как у них в запасе всегда было много своих флагов, то английский флаг взвился первым над китайским фортом. У русских в нужную минуту обыкновенно ничего не оказывалось, кроме храбрости. И поэтому Станкевич прибил к флагштоку погон унтер-офицера своей роты.

В 5 час. 30 мин. утра, когда союзники увидали на Северо-западном форту английский флаг, радостное ура прогремело со всех лодок.

В 6 час. утра все лодки снялись с якоря и пошли вниз по реке, чтобы бомбардировать Южный и Новый форты.

Заняв Северо-западный форт, союзный десант бросился атаковать следующий Северный форт, из которого китайцы уже бежали в смятении. Форт был живо занят союзниками. Снова взвился английский флаг. Один австрийский артиллерист так искусно повернул китайское орудие на Южный форт, что после первого же выстрела, на форту раздался оглушительный взрыв и пороховой погреб взлетел на воздух. Уцелевшие от взрыва китайцы бросились в бегство, но попадали под пули пулеметов Максима, которые безостановочно стучали на марсах “Гиляка”.

Десанты в лодках переправились через Пэйхо. В 6 час. 30 мин. утра были заняты оба южные форты. Русский флаг был водружен на Южном форту; германский и австрийский на Новом; японский на Северном; британский и итальянский на Северно-западном.

Наши миноносцы не бездействовали. Лейтенант Славинский с командою матросов с одного из миноносцев занял китайское адмиралтейство и поднял на нем русский флаг. Лейтенанты Эшапар и Бахметов со своими миноносцами сперва наблюдали [184] за китайским крейсером “Хай Тен”, а затем перевозили десанты через Пэйхо для занятия южных фортов.

Китайские истребители миноносцев, взятые в плен, были распределены между Россией, Англией, Францией и Германией.

Занятый нами миноносец был окрещен именем первой жертвы Такуского боя: “Лейтенант Бураков”.

Комендант Ло до последних сил отстаивал вверенную ему крепость. На всех взятых фортах у орудий были найдены храбрые защитники с оторванными руками, ногами и головами. Вдоль парапета повсюду валялись китайские стрелки и артиллеристы. Повсюду бетонные стены фортов были побиты, поломаны и взорваны европейскими снарядами — всюду были видны кровавые следы жестокой канонады европейских лодок.

Видя свое бессилие и не желая живым уйти из вверенной [185] ему, но павшей крепости, генерал Ло, по долгу китайского военачальника, принял золото и скончался в мучениях.

Заведывание занятыми нами мастерскими в китайском адмиралтействе было поручено энергичному моряку, знающему китайский язык, мичману Редкину. [186]

Царский привет

Когда вице-адмирал Алексеев донес по телеграфу Его Императорскому Величеству Государю Императору о взятии крепости Таку и о понесенных нами потерях, Государь осчастливил Свою Тихоокеанскую эскадру следующим всемилостивейшем ответом:

“Поздравляю с успешным делом. Скорблю о потерях. (Надеюсь, за ранеными уход хороший. Передайте Мою горячую благодарность капитану Добровольскому, командирам и офицерам “Корейца”, “Гиляка” и “Бобра” и сердечное спасибо молодцам, нижним чинам этих лодок”.

Николай.

По прочтении рапортов командиров канонерских лодок “Бобр”, “Гиляк”, “Кореец” и поручика 12-го Восточн. Сибир. Стрелкового полка Станкевича о взятии фортов Таку, Государю Императору благоугодно было собственноручно начертать следующие высокомилостивые слова:

“Прочел рапорты с искренним чувством гордости”.

Милостивое участие Государя Императора к Его морякам и стрелкам на Дальнем Востоке в тяжелые дни их службы ободрило их к новым трудам и подвигам. [187]

Отряд генерала Стесселя

Когда в Порт-Артуре 4 июня было получено известие о взятии фортов Таку, адмирал Алексеев в тот же день отправил из Порт-Артура на театр военных действий второй отряд под начальством начальника 3-ей Вост. Сиб. стрелковой бригады. На судах Тихоокеанской эскадры и на зафрахтованных пароходах были перевезены в Таку 4 и 5 июня: 9-ый Вост. Сиб. стрелковый полк, полубатарея 2-ой батареи Вост. Сиб. стрелкового артиллерийского дивизиона, полубатарея пулеметов и 3-я сотня 1-го Верхнеудинского полка.

Всего под начальством генерала Стесселя было: 1596 штыков, 4 орудия, 4 пулемета и 47 казаков. Отряд прибыл в Таку 6 июня. В тот же день в Таку были высажены 2 германских роты 3-го морского батальона из Кяочао; 550 нижних [188] чинов английской морской пехоты из Вэйхайвэя; 200 американцев и 100 японцев.

7 июня около 7 часов утра в Тонку благополучно прискакали казаки с донесениями от полковника Анисимова из Тяньцзина.

В тот же день генерал Стессель отправил в Тяньцзин под командою полковника Савицкого, временно командовавшего 9-м полком, соединенный отряд, состоявший из 4-ой, 5-ой роты и части 8-ой роты 9-го полка, из 130 американцев с 2 орудиями, всего 589 штыков. Около половины пути отряд проехал по железной дороге. Далее путь был разрушен и союзники пошли вдоль полотна в походном порядке, но в нескольких верстах от Тяньцзина попались в засаду. Они были неожиданно окружены с трех сторон китайцами, которые засели в роще и стали обстреливать их жестоким огнем. Восточный арсенал около Тяньцзина также направил по ним свои орудия. Союзники принуждены были отступить. Американцы бросили 1 орудие и 2 убитых солдат, тела которых были схвачены и изуродованы китайцами. У русских был убит 1 стрелок и 6 ранено.

Эта схватка союзников с китайцами была замечена англичанами с их муниципальной башни в Тяньцзине. Об этом они сейчас же донесли Анисимову, который выслал на разведку казаков. Как уже известно казаки не могли пробиться к Савицкому и вернулись в Тяньцзин с ранеными и убитыми.

9 июня генерал Стессель решил сам двинуться со всем отрядом на освобождение Анисимова и Тяньцзина. К русским присоединились англичане, германцы, американцы, японцы и итальянцы в количестве 900 чел. Пол-пути было сделано по железной дороге, затем русские и германцы двинулись походом, занимая правый фланг, остальные союзники шли на левом.

Однако китайские войска, бежавшие из Таку и прибывшие из Бэйтана, Лутая и Тяньцзина, решили оказать самое упорное сопротивление, чтобы не допустить союзников до соединения с международным отрядом, осажденным в Тяньцзине. Пули и гранаты встречали союзников из каждой китайской деревни, которая им попадалась ио пути и которую им приходилось брать с боя. Все деревни, бывшие по пути от Тонку до Тяньцзина были союзниками выжжены и уничтожены. Весь левый берег Пэйхо, изобиловавший до сих пор деревнями, полями и огородами, был обращен в пустыню. [189]

Упорный огонь китайцы открыли по союзникам возле станции Цзюньлянчэн. Германцы, которые шли рядом с русскими под командою бравого майора Криста, дрались как львы и выказали себя истинными боевыми товарищами. Русских было убито 7 и ранено 36. У германцев убит лейтенант Фридрих, убито 7, ранено 25.

Здесь же в Цзюньлянчэне к отряду присоединились капитан Гембицкий и поручик Воздвиженский, которые с 3-ей ротой 12-го полка и одним французским орудием, окруженные китайцами, целую неделю продержались на этой станции, отрезанные и от Тяньцзина и от Тонку.

10 июня в 3 часа дня соединенный отряд генерала Стесселя соединился с отрядом полковника Анисимова. Европейцы, осажденные в Тяньцзине, были таким образом освобождены и получили возможность выехать из Тяньцзинских концессий.

Всего в международном отряде генерала Стесселя, при движении на Тяньцзин, союзники потеряли 224 человека ранеными и убитыми. Генерал Стессель со всем отрядом, к которому был присоединен и отряд полковника Анисимова, расположился лагерем вне города, на левом берегу реки Пэйхо, за городским валом, на ровном открытом сухом и здоровом месте. Когда в лагерь стали долетать гранаты с китайских позиций, лагерь был несколько передвинут. Но от китайских пуль, которые летали отовсюду из предместий Тяньцзина и соседних деревень, трудно было уберечься. От Пэйхо и сетльмента лагерь был в одной версте, а от ближайших китайских позиций в 2-3 верстах.

10 июня в Тонку прибыл 10-ый Вост. Сиб. стрелк. полк. 3-я батарея Вост. Сиб. стрелк. артил. дивизиона и роты английских полков: Вэйхайвэйского, Гонконгского и Валлийские стрелки.

Когда людей 10-го полка на баржах перевозили по реке Пэйхо в Тонку, не обошлось без крушения. На крутом повороте реки буксируемая баржа сильным течением реки была отброшена в сторону и ударилась о “Корейца”. Получив пробоину, баржа стала быстро тонуть. Люди и лошади спаслись вплавь, но несколько патронных ящиков и около полутораста винтовок затонуло. Одна рота 10-го полка оказалась, благодаря этому происшествию, обезоруженной и была оставлена в Тонку до тех пор, пока не получила оружие от убитых и выбывших из строя стрелков. [190]

К 11 июня в Тяньцзине собралось всех союзных сил: 5300 чел. пехоты, из них 2819 чел. русских, 157 челов. конницы и 33 орудия: одно осадное, 10 полевых и 22 пулемета и мелкого калибра.

Всего же в Тонку к этому времени было высажено: русских — сухопутных 3500, матросов 235; японцев — сухопутных 1050, матросов 600; германцев 1340, англичан 570, французов 420, американцев 335, итальянцев 138 и австрийцев 26.

Включая гарнизон Тяньцзина в 1800 чел. — всего в распоряжении союзников было от устья Пэйхо до Тяньцзина 9100 чел.

11 июня в Тяньцзине было получено письмо от адмирала Сеймура, сообщавшего, что он осажден китайцами в арсенале Сику, в трех верстах от Тяньцзина. Письмо было принесено китайцем христианином. В тот же день генерал Стессель отправил на выручку Сеймура и его экспедиции соединенный отряд, под начальством полковника Ширинского. Отряд состоял из 880 русских (2-ой и 8-ой роты 9-го полка, 1-ой и 7-ой роты 12-го полка), 800 англичан, 120 американцев, 100 германцев, 50 французов и 50 японцев, при 3 пулеметах капитана Муравского.

Отряд выступил ночью. Вел отряд китаец, доставивший письмо Сеймура. Китайские войска, после недавних неудач, не хотели завязывать боя и допустили беспрепятственное соединение отрядов, которые встретились на другой день в 9 час. утра, при взаимных бурных и радостных кликах ура.

12 июня целый день перевозили раненых на другую сторону Пэйхо, уничтожали орудия, ружья и огнестрельные и всякие запасы, которые находились в арсенале Сику. [191]

13 июня, в 3 часа ночи, соединенный отряд Сеймура и Ширинского вернулся благополучно в Тяньцзин. Русские войска выстроились перед своим лагерем и криками ура встречали храбрую экспедицию Сеймура и его печальное шествие из 238 носилок с ранеными. [192]

Экспедиция адмирала Сеймура

13 Июня

Опять раны и муки... Опять вереницы носилок с измученными ранеными, которых только что под палящим солнцем, в клубах пыли, принесли и частью привезли на двуколках в Тяньцзин.

Это возвращался храбрый отряд адмирала Сеймура, которому удалось пробиться почти до половины пути между Тяньцзином и Пекином, но пришлось отступить под напором несметных полчищ боксеров и китайских регулярных войск. Отряд Сеймура, состоявший из 2300 ч. соединенных международных сил, предполагал исправить железнодорожный путь и сделать военную прогулку до Пекина. Силам боксеров не придавали значения, a возможности столкновения с регулярными войсками никто в отряде не верил.

В субботу 27-го мая отправилась на присоединение к отряду Сеймура первая русская партия — рота в 100 человек с крейсера 1-го ранга “Россия”, под командою лейтенанта Заботкина.

29 мая отправился второй отряд в 212 человек матросов с судов “Наварин”, “Адмирал Корнилов”, “Петропавловск” и “Дмитрий Донской”, при 2 орудиях с “России”. Из офицеров при отряде были мичмана: Зельгейм, Кехли, Кнорринг, Пелль и доктор Островский. Командиром русского отряда был назначен старший офицер кр. “Россия” кап. 2-го ранга Чагин. Лейтенант Бурхановский от станции Янцунь вернулся обратно в Тяньцзин.

Во французский госпиталь принесли 23 матроса и 4 офицеров. Это были мичмана: Кехли — тяжелая рана пулею в голову и в глаз, [193] Зельгейм — в обе ноги, Заботкин — в левую ногу и Пелль — в правую руку. У всех, кроме мичмана Кехли, раны неопасные.

Нашим морякам пришлось две недели провести в самых тяжелых условиях боевого похода, проживая часы, дни и ночи под градом пуль и гранат, валяясь в пыли и грязи, оставаясь иногда без воды и горячей пищи целые дни. Иногда койкой для раненых служил ров или канава, а покрывалом облако пыли.

Русский морской десант, вышедший из Тяньцзина 29 мая, нагнал весь отряд Сеймура у станции Лофа. Для того, чтобы поддерживать сообщение с Тяньцзином и охранять линию от разрушения, на станции Лофа был оставлен английский гарнизон в 30 человек. Так как станция была сожжена боксерами, то англичане укрепили станционный сарай и сделали на нем грозную надпись “Форт Эндимион”, по имени английского корабля.

Исправляя путь и понемногу подвигаясь дальше, отряд дошел до станции Ланфан. Здесь немцы поставили свой “Форт Гефион”, также по имени своего корабля.

1 июня отряд был в 3 1/2 милях от Ланфана. Железнодорожный путь далее был совершенно испорчен. He было видно и следа рельс и шпал, которые были выворочены, сожжены или разбросаны. Насколько хватало зрения, полотно железной дороги представляло одну проезжую дорогу.

В этот день произошел печальный случай с итальянцами. Во время исправления пути поезд охранялся 4 итальянскими пикетами, выставленными в поле. Ихэтуанцы все время преследовали поезд, но держались на приличном отдалении. Когда поезд двинулся обратно, то по непростительной оплошности англичан, управлявших поездом, этот итальянский пикет был забыт. Толпища боксеров набросились на пикет и в несколько мгновений на глазах всех один офицер и четверо итальянских матросов были зарезаны, прежде чем успели их выручить. Их тела были боксерами обезображены. Такой успех придал дерзости китайцам. Рассказывали такой случай.

Всех поездов в распоряжении соединенного отряда было 4. Один занимали англичане. Другой русские и немцы, которые во время похода вообще держались вместе. Третий поезд — французы и японцы. Четвертый остальные: американцы, итальянцы и австрийцы. Локомотивы (всех их было 4) ходили с платформами по обоим направлениям и поддерживали сообщение между [194] различными пунктами железной дороги. Один поезд остался на станции, другие отошли. Мятежники, предположив вероятно, что поезд брошен европейцами, сейчас же бросились на вагоны. Их встретил дождь пуль и около 150 китайцев полегло на месте, другие бежали. Оставшиеся флаги, пики, ружья и сабли были подобраны европейцами, преимущественно англичанами — большими любителями этих редкостей.

1 июня неожиданно пришла из Лофа дрезина с англичанами, которые донесли своему адмиралу, что форт Эндимион окружен 2000 боксеров. Гарнизон, имея только 2 митральезы, не может справиться с неприятелем и просит подкрепления.

Адмирал Сеймур остался очень недоволен малодушием этого гарнизона, тем не менее отправился с отрядом своих войск, с русскими и французами. Произошла стычка с китайцами, которые очень скоро рассеялись. Было ранено только 2 англичанина. 2-го июня главные силы находились у Ланфана и исправляли путь. Немцы очень хорошо укрепили свой форт Гефион. Они исправили каменную станцию и на вышку поставили пушку. С вышки все окрестности были видны на далекое расстояние. В этот день весь английский гарнизон станции Лофа поспешно приехал на Ланфан и донес, что Лофа снова окружена несколькими тысячами боксеров и находится в крайней опасности Адмирал [195] Сеймур приказал ему немедленно возвращаться обратно и охранять станцию. Английский гарнизон вернулся обратно.

3-го июня адмирал Сеймур с английским десантом отступил к Лофа. Русские и другие союзники остались в Ланфане. Положение десантов опасное.

4-го июня. В этот день со стороны Пекина первый раз показались китайские регулярные войска, со знаменами и значками. В последний раз китайские войска были встречены возле станции Янцунь. Это были войска генерала Не Ши Чэна. Теперь, по [196] всей вероятности, возле станции Ланфана показался авангард китайских войск, находящихся под командованием генерала Дун Фу Сяна, славящегося своею жестокостью и ненавистью к европейцам. Его войска состоят большею частью из китайцев- магометан, настроенных крайне фанатично и враждебно к иностранцам. Русские и немцы произвели разведку. Численность войск нельзя было установить. Приблизившись на расстояние выстрела к европейским отрядам, посланным на разведку, китайская кавалерия начала стрелять по европейцам, но нескольких залпов со стороны русских и немцев было достаточно, чтобы китайская кавалерия повернулась вспять и бежала.

Встреча с китайским авангардом, который сразу открыл враждебные действия, не предвещала ничего успокоительного в будущем. Можно было предполагать, что китайцы решили не пропускать европейского десанта далее и желают оказать возможное сопротивление.

Десант принял меры к тому, чтобы усилить посты, что между прочим привело к печальному случаю. Ночью, в темноте, русский часовой заметил подозрительного субъекта. На оклик часового подозрительный черный субъект ничего не ответил, но стал приближаться еще ближе к поезду. Полагая, что это китайский боксер, за которым могут показаться полчища боксеров, часовой поднял тревогу. Из вагонов выскочили русские и немцы и стали во мраке стрелять друг в друга. Англичане начали стрелять из окон. В результате оказалось несколько русских и немцев, раненых англичанами, а подозрительный черный субъект оказался китайской собакой. Никаких боксеров не было.

Когда союзный отряд пришел в Ланфан, к нему явился китаец-христианин, отправленный посланниками из Пекина, которые сообщали, что пекинское население и императорские войска, во главе с генералом Дун Фу Сяном, делают враждебные приготовления и решили не допустить в столицу иностранных войск. Чиновник японского посольства Сугияма зверски убит солдатами Дун Фу Сяна, во время своей поездки за город, за то что не хотел исполнить требования солдат не выезжать из городских ворот, Студенты миссий подверглись нападению толпы и едва спаслись с помощью револьверов. Хотя китайское правительство согласилось допустить в стены Пекина 1500 человек иностранных войск, однако, в действительности, оно поступает совершенно наоборот. Среди китайцев носятся слухи, будто старая [197] богдыханша издала приказы боксерам разрушить посольства и уничтожить всех иностранцев. Миссионерские школы, трибуна скачек, некоторые здания иностранцев уже разграблены и сожжены, а китайцы, прислуживавшие иностранцам и крещенные были жестоко замучены и убиты. Днем для общего разрушения всех посольств было назначено 3 июня.

Получив такие отчаянные известия о положении иностранцев в Пекине, адмирал Сеймур решил сделать нечеловеческие усилия, чтобы восстановить железнодорожное сообщение с китайской осажденной столицей. Однако, он не знал, что в тылу его отряда происходят события, не менее опасные. Тяньцзин уже был окружен двадцатью тысячами боксеров и регулярных богдыханских войск, благодаря чему для Сеймура и его отважного отряда беспрепятственный путь отступления и сообщения с международной эскадрой ужо давно был отрезан. Вместо того, чтобы подумать о необходимости возвращения, Сеймуровский отряд решительно, но безумно стремился вперед вдоль полотна железной дороги, которая спереди и позади отряда упорно разрушалась и обжигалась боксерами.

Работы по восстановлению пути шли крайне медленно и почти не подвигались. В день исправляли но более 1-2 верст. Огнестрельные запасы ежедневно истощались. Сперва ели консервы и пили кипяченую воду. Потом стали пить сырую воду, какую только могли найти, и есть кур и свиней, которых подбирали в окрестных деревнях. Но так как боксеры начали выжигать все деревни вдоль железной дороги, то скоро участники похода стали недоедать и голодать, мучась от зноя, пыли и ветра и находясь в постоянной тревоге из-за непрекращающихся нападений боксеров.

Случайно ли или по воле судьбы, 5-е июня оказалось очень трудным днем как для отряда Сеймура, так и для 12-го полка в Тяньцзине. В понедельник 5-го июня 12-й полк понес самые большие потери, и в этот же день экспедиция Сеймура имела первое серьезное дело с китайскими регулярными войсками. С утра русские и немцы отправились в окружные деревни за фуражом. Все китайские хатки были покинуты. Мирное трудолюбивое население разбежалось в более спокойные места, страшась неистовства ихэтуанцев и нашествия иноземцев. В этот день прибыл поезд, на котором было получено донесение, что обратный путь к Тяньцзину, исправленный англичанами, снова разрушается [198] боксерами. Китайцы жгут мосты позади отряда, выворачивают рельсы, развинчивают болты или насыпают кучи щебня на рельсах. Местами они только развинчивают рельсы, оставляя их на месте. Идущий поезд легко может не заметить такой порчи линии и сойти с пути. На исправление пути отправились немцы. Им было поручено охранять и восстановлять дорогу к Тяньцзину. Узнав, что у станции Ланфан показались китайские войска, главные силы англичан, австрийцы и итальянцы (те и другие, в виду своей малочисленности, составляли крыло или находились под крылом англичан) вернулись со станции Лофа и поспешили на помощь авангарду.

В 11 часов утра началось дело. Китайская кавалерия, имея в тылу пехоту и артиллерию, быстро двинулась на станцию, но была встречена залпами русских моряков и также быстро повернула тыл. Кавалерия не растерялась и сделала обходное движение мимо соседней деревушки, чтобы атаковать десант справа; но здесь она неожиданно наткнулась на германцев, которые открыли огонь. Китайской кавалерии ничего не оставалось, как обратиться благоразумно вспять, что она сейчас же и сделала. За ней открыла огонь китайская пехота и бросились боксеры. Но китайцы в свою очередь попали под выстрелы наших моряков и немцев, а также под огонь немецкого пулемета, стоявшего на вышке и стрелявшего поверх наших. Китайские пули давали значительный перелет, благодаря чему пострадал только европейский резерв, а наша полурота, стоявшая впереди, осталась почти невредимой. Китайские войска и боксеры скоро отступили и, скрывшись в ближайших рощах, уже больше не показывались. Из наших офицеров был ранен пулей мичман Зельгейм. [199]

В 1 час дня дело кончилось.

Наконец, адмирал Сеймур убедился, что не смотря на горячее желание всех его союзников и его самого поскорее явиться в Пекин на выручку посольств, было бы безумием двигаться дальше и весь его отряд бессилен что нибудь сделать. Чем больше они будут удаляться от Тяньцзина, тем вернее их гибель. Сеймур созвал командиров всех наций и объявил им о своем решении отступать, так как это было единственное благоразумное решение при данных обстоятельствах. В виду того, что против союзников выступили китайские регулярные войска, Сеймур полагал, что Китай объявил войну державам, и поэтому он, как старший из начальников, принимает командование над всей экспедицией. Так как железнодорожный путь разрушен спереди и позади союзного отряда, все командиры, по предложению Сеймура, постановили отступать к Тяньцзину, откуда вернее всего было возможно ожидать помощи, так как здесь должен был находиться сильный русский отряд.

5 июня вечером международный отряд Сеймура начал общее отступление.

Здесь, в Ланфане, между прочим, начальниками десантов были снова получены депеши от посланников в Пекине, извещавшие, что положение европейцев в Пекине с каждым днем становится опаснее. В столице Китая полное возмущение. Множество боксеров вошло в город и возбуждает население. У городских ворот стоят китайские войска, которые могут оказать серьезное сопротивление десантам, когда они подойдут к Пекину. Посланники указывали ворота, через которые десанту лучше всего пройти, так как они слабо укреплены и имеют брешь. Другая депеша от посланников сообщала, что китайская императрица бежала.

6-го июня продолжалось общее отступление соединенного десанта по железной дороге. Чем ближе к Тяньцзину, тем путь был более испорчен и двигаться назад по железной дороге становилось невозможным. Приходилось бросать поезда и идти пешком, неся раненых. Починять дорогу было невозможно. Переноска же раненых взяла бы из строя несколько сот человек. Адмирал Сеймур собрал совет. Начальники десантов единогласно решили, что идти пешком и нести раненых на руках невозможно, поэтому необходимо отступать по реке Пэйхо на баржах.

Было взято пять барж. В одной разместились русские и немцы. В двух англичане. В двух других — все остальные. [200]

Поезда были брошены на произвол судьбы. Дикие боксеры не замедлили броситься на вагоны, которые были сожжены на глазах отступающего десанта. Так как в реке Пэйхо, мелеющей из года в год воды не больше, чем в канаве, то приходилось двигаться очень медленно, натыкаясь на мели и выжидая воды. В первый день было сделано около 4 верст. На ночь десант остановился. Первая ночь на баржах прошла спокойно. Вдали было видно зарево горящих поездов.

Со времени отступления десанта начались все трудности и испытания. Берега реки Пэйхо, очень узкой и извилистой, усеяны деревнями, в которых кишели мятежники. Мирные жители бежали. Часть десанта плыла на баржах; другая часть шла вдоль реки и брала каждую деревню с бою, выгоняя боксеров и захватывая брошенное продовольствие: рис и скот.

8-го июня шли таким-же образом, спускаясь понемногу по реке и отбиваясь от боксеров, которые толпами сопровождали десант, не боясь ни европейских ружей, ни пушек. Сберегая патроны и снаряды, европейцы не могли много стрелять. Под знойным удушливым солнцем идти было очень трудно. Консервы скоро все вышли, и приходилось питаться чем Бог послал: брошенным рисом, китайскими беглыми свиньями, телятами и прочим скотом, который успевали захватить. Нечего, конечно было и думать о том, чтобы из этой живности приготовить хорошее жаркое. Скот били и жарили, как попало, и затем делили между всеми. Нельзя было достать даже чистой воды, так как богдыханская река Пэйхо, несмотря на свое славное истерическое прошлое и древнее происхождение, наполнена не водою, а всем, чем ее дарит Пекин и все попутные города и села.

9-го июня был очень трудный день. Продовольствие приходило к концу. На съедение были уже обречены лошади и мулы, а немцы уже давно питались кониною. На берегах стали показываться не только боксеры, но и китайская пехота, кавалерия и артиллерия, которая стала стрелять по баржам. Для защиты барж и раненых русские, немцы и итальянцы стали идти вдоль обоих берегов. Им приходилось все время отстреливаться. Во время одной перестрелки был ранен мичман Заботкин.

Вечером подошли к большей деревне Сычу, возле которой было предположено остановиться на ночлег. Но деревня [201] оказалась занятою китайскими войсками. Обе стороны начали перестрелку. Завязалось настолько серьезное дело, что европейский десант, чтобы не быть перебитым, должен был двинуться далее и, пользуясь темнотою, в 2 часа ночи поплыл вниз по течению.

10 июня утром десант, преследуемый китайскими войсками и боксерами, подошел настолько близко к Тяньцзину, что попал под выстрелы китайских фортов. Дальше нельзя было идти по реке. Баржи были брошены. Раненые взяты на носилки, и десант, под прикрытием ближайших рощ и холмов, двинулся к Тяньцзину. Движение европейских сил было замечено китайцами из Северного арсенала Сику в окрестностях Тяньцзина. Китайские войска, которые раньше преследовали десант и те, которые отступили от Тяньцзина, открыли сильный огонь по приближающемуся десанту. Положение европейского десанта, было критическое. Тогда адмирал Сеймур решился на очень смелый шаг: он приказал своей морской пехоте взять штурмом ближайший китайский арсенал Сику. Англичане с честью выполнили свою задачу: в 3 часа дня арсенал был взят. Китайцы, занимавшие это укрепление, были частью перебиты, частью бежали. Европейский десант нашел в Сику несколько очень хороших орудий и большой запас ружей и патронов. На другой день здесь нашли около 1000 пудов риса. Весь десант разместился в каменных строениях арсенала. Во время этого дела был ранен из русских офицеров мичман Пелль. У американцев был ранен капитан Мак-Калла. Германский капитан Бухгольц был убит.

11-го июня. Не долго пришлось смелому десанту отдыхать за крепкими стенами китайской импани. Ночью был послан адмиралом Сеймуром разведочный отряд в 100 англичан, которые должны были проследить кружной путь в Тяньцзин и дать знать европейскому гарнизону Тяньцзина о возвращении десанта. Разведочный отряд наткнулся на густые толпы мятежников. Произошла стычка, во время которой было ранено несколько человек англичан. Отряд стал отступать. Прежде чем успели подобрать раненых, к ним подскочили мятежники и отрубили головы раненым англичанам, в том числе 1 офицеру храброму капитану Бэйтс. В 4 часа утра огромные силы китайских войск и мятежников, исчисляемые в 7000 человек, сделали отчаянную атаку, с целью отбить свою бывшую [202] импань. Китайцы были отбиты. Русский мичман Кехли получил жестокую рану в голову.

12-го июня с арсенала увидели китайскую кавалерию, которая в беспорядке бежала от Тяньцзина.

В 6 часов утра подошел международный отряд, отправившийся из Тяньцзина, под командованием подполковника Ширинского, на выручку адмирала Сеймура. Встреча было восторженная. Ликующее ура прогремело по китайским деревням и полям.

В тот же день, все что было возможно взять в Сику, было взято. Оставшееся оружие, пушки, порох и снаряды — все было сложено в кучу и сожжено. Весь гарнизон форта перешел на бивак возле форта.

13-го июня в 9 часов утра, отряд адмирала Сеймура, вместе с батальоном подполковника Ширинского, двинулся к Тяньцзину и был торжественно встречен русским лагерем.

Из 27 раненых, которых принесли в Тяньцзинский Франко-русский госпиталь, тяжелее других был ранен мичман Кехли. У него пулею был пробит в двух местах череп и поврежден правый глаз. Из ран вытекало мозговое вещество. Кехли, обвязанный, измученный, покрытый слоем пыли, лежал в носилках без сознания несколько суток, что-то бредил и мы каждый день ждали его кончины. Но Куковеров не отчаивался. Он сделал две трепанации черепа, вскрыл нарыв мозговых оболочек, удалил разрушенный глаз. Вопреки всем ожиданиям Кехли стал поправляться и его перевезли в Японию. Благотворный воздух японских рощ укрепил силы Кехли, он начал приходить в себя и через 1 1/2 месяца уже стоял на вахте на своем родном крейсере “Дмитрий Донской”.

Какие результаты дала экспедиция адмирала Сеймура, продолжавшаяся 18 дней и имевшая представителей от 8 союзных наций? Во-первых, она ясно показала, что в Печилийской провинции союзникам приходится вести борьбу не с мятежниками, а с правительственными войсками, которые хотя и не могут быть сравниваемы по духу и дисциплине с европейскими или японскими войсками, однако ныне оказываются настолько серьезной силой, что могут запереть в Тяньцзине целый русский полк и не допустить к Пекину международный отряд в 2000 слишком человек. Предстояло уже не усмирение восставших [203] боксеров, а регулярная война с регулярными инструктированными китайскими войсками, которые не уступали союзным войскам по качеству вооружения и богатству огнестрельных припасов.

Во-вторых, этот поход доказал, что при умелом управлении и такте такого начальника, каким был английский адмирал Сеймур, при взаимном доверии и взаимной поддержке, пестрый отряд из 8 наций — англичан, русских, германцев, французов, американцев, японцев, итальянцев и австрийцев- может прекрасно выполнить общее дело. Сперва искали лавров спасителей иностранных посольств в Пекине. Но скоро убедились, что не только эта цель не достижима, но приходится заботиться о своих собственных жизнях. Тогда у всех была только одна цель — не бросать раненых, спасать их и благополучно добраться до Тяньцзина. Под пулями и осколками гранат, в носилках, на баржах или на двуколках, 238 раненых были привезены и принесены в Тяньцзин.

Когда союзники взяли арсенал Сику и заперлись в нем с 200 раненых, без провианта и перевязочных средств, не имея никакого сообщения с Тяньцзином и оставаясь в полной неизвестности относительно окружающей обстановки и будущего, все почувствовали упадок сил и духа. Ночное нападение китайцев, пытавшихся отбить свой арсенал, еще более заставило союзников сознать свое безвыходное положение. Общею радостью была находка перевязочных средств и инструментов и огромных запасов риса, который давал возможность не умереть по крайней мере с голоду. Несмотря на эти тяжелые условия, между всеми союзниками царило полное единодушие, взаимная корректность и услужливость. Долг в отношении раненых был всеми выполнен свято.

Наконец, эта экспедиция еще раз доказала, что русские моряки могут быть такими-же молодцами на суше, какими они [204] привыкли быть на воде. Чагин и все матросы и офицеры, бывшие с ним, показывали чудеса стойкости, выносливости и исполнительности. Каждый работал за нескольких. Доктор Островский не только перевязывал раненых — своих и иностранцев, что приходилось делать в пыли, грязи, под китайскими пулями, на китайской барже, но исполнял также обязанности адъютанта при Чагине.

В письме к начальнику Русской Тихоокеанской эскадры вице-адмиралу Гильтебрандту адмирал Сеймур в следующих словах определил деятельность русского отряда, бывшего под его начальством:

“Я имею честь выразить вам мои глубокие чувства признательности: за неоценимое молодецкое постоянное содействие и помощь, которые я встречал со стороны капитана 2 р. Чагина и всех других чинов, бывших под его командою; за неослабную энергию и рвение, выказанные при столь трудных обстоятельствах всеми офицерами и матросами флота Его Величества, мужество которых было достойно их славных традиций и не требует много слов, чтобы описать их”.

“В заключение позвольте выразит мое глубокое чувство признательности за неоценимые услуги, оказанные нашей соединенной экспедиции флота Его Императорского Величества капитаном 2 р. Чагиным, который всегда был начеку, всегда впереди, и который делал мне честь, исполняя все мои желания и приказания настолько точно, как если бы он принадлежал к нашему флоту”.

В своем письме к русскому адмиралу английский адмирал выразил свою искреннюю надежду, что “эта экспедиция, хотя она была незначительна и непродолжительна, поможет закрепить между Россией и Англией то взаимное уважение и доверие, которое, к счастью, существует между нашими Августейшими Повелителями и которое в особенности по отношению к Китаю ныне так желательно в лучшем смысле цивилизации и прогресса”. [205]

Восточный арсенал

14 Июня

В двух верстах от русского лагеря на северо-восток был был расположен Тяньцзинский восточный арсенал. Это целый вооруженный город, имевший в окружности около пяти верст, окруженный земляным валом трехсаженной высоты с валгангом и бруствером. Вдоль южного фаса идет вязкий ров, наполненный водою, шириною до 30 сажен, глубиною в 5 футов. В северном Китае это был главный арсенал, снабженный различными мастерскими и заводами для изготовления всевозможного оружия, огнестрельных припасов, а также для чеканки китайской медной и серебряной монеты.

Так как арсенал продолжал тревожить Тяньцзин и союзников своими орудиями и снабжал боевыми припасами китайские войска, то генерал Стессель признал необходимым немедленно же приступить к штурму арсенала. Все союзники обещали принять участие в общем штурме. Диспозиция боя была составлена генералом Стесселем и начальником его штаба, подполковником Илинским. Всей операцией руководил генерал Стессель.

В пять часов утра 6-ая сотня Ловцова отправилась на рекогносцировку арсенала, но была встречена таким огнем, что отступила. Полковник Бем с 1-ой, 2-ой и 5-ой ротой 9-го полка и пулеметами продолжал разведку вокруг арсенала.

В 9 часов утра генерал Стессель решил штурмовать арсенал всеми союзными силами, которые были разделены на 3 колонны.

Против труднейшего южного фаса, отрезанного рвом, была послана правая колонна Анисимова, состоявшая из 1-ой, 8-ой и 7-ой роты 12-го полка; 5-ой, 7-ой и 8-ой роты 10-го полка; 6-ой роты 9-го полка и 400 американцев, германцев и японцев. [206]

Против западного фаса, вооруженного сильными орудиями, была направлена средняя колонна Савицкого, состоявшая из 1-ой, 2-ой, 3-ей, 5-ой и 7-ой роты 9-го полка; двух германских рот и 4 пулеметов Муравского.

Против северного фаса была двинута левая колонна, состоявшая из английской морской бригады и 1-го Вейхайвэйского Англо-китайского полка.

В резерве 4-ая рота 9-го полка, 4-ая и 5-ая 12-го полка, наши саперы, казаки, десант Каульбарса и десант Чагина, только что вернувшийся из Сеймуровского похода.

8 наших орудий, поставленных под прикрытием насыпи железной дороги, и 1 английское открыли огонь и завязали бой.

Часа два продолжалась перестрелка, сперва очень нерешительная с обеих сторон. Иностранцы медленно стягивались к своим колоннам.

Около часу дня китайцы, защищавшие свой арсенал, и наступавшие союзники были потрясены страшным взрывом и величественным столбом дыма, подымавшимся над арсеналом. Наводчик Денчук удачно пущенной гранатой взорвал большой пороховой погреб.

Прекрасно воспользовавшись минутой и впечатлением, Стессель приказал всем союзным колоннам одновременно перейти в наступление. Но в то же время около 2000 китайцев поспешно выступили из китайского предместья Тяньцзина и, чтобы спасти арсенал, решились очень смело произвести контр-атаку в тыл союзникам.

— Продвиньтесь с ротой на наш крайний правый фланг и действуйте там по усмотрению, стараясь приблизиться к противнику! — приказал Анисимов Полторацкому.

Полторацкий — как он потом рассказывал — пошел со своей ротой, прикрываясь насыпью железной дороги.

Защелкали пули, поднимая пыль. Рванула граната. Капитан Полторацкий все держит свое направление и идет. Значок роты он нацепил на длинную трость из гаоляна, чтобы Анисимов видел, где его 7-ая рота.

Открыли огонь и по орудийной прислуге и по защитникам вала. Жарко и от солнца и от пуль.

Подбегает наша полурота, подбегают немцы, англичане и французы. Скачет казак с запиской: “Без приказания не подвигаться дальше. Анисимов”. [207]

Скачет сам Анисимов и кричит Полторацкому:

— С Богом! Горнист, атаку!

Полторацкий поднял свои взводы, которые лежали в цепи, по копанным ими ямкам. Скорым мелким шагом 7-ая рота побежала по ровному открытому полю, к арсенальному валу. Свист адский. Стали падать люди... Полторацкий выхватил шашку.

“Ура!”... добежали до вала, повалились, чтобы закрыться от пуль... Глядь! а впереди еще ров с водой, а настоящий вал дальше. Передохнули. Полторацкий хлебнул чаю из походной бутылки, вскочил, обежал людей. Видит: его люди ничего, могут. Крикнул: “Цепь вперед!” и сам прыгнул в воду...

Все стрелки как один захлопали по воде за своим командиром, кто по пояс, кто меньше. Вязко. Пули брызгают по воде. Двух свалило.

Слава Богу, вылезли на вал! но у командира и у его стрелков сапоги завязли в тине. Не выдержали китайцы и бросились бежать. Полторацкий без сапог со стрелками вдоль вала за ними! Китайцы наводят пушку на ваших. Наши залп!... Китайцы повалились, другие бегут. Слава Богу! пушка не успела выстрелить. Наши, мимо пушки, добежали до [208] восточного угла арсенала и ахнули от изумления: по открытому полю густыми толпами убегают китайцы. И начали наши стрелять. Стреляли на 2,700 шагов. Дальше уже и винтовки не берут. Как снопы на ниве валились китайцы. Так Полторацкий без сапог и его босоногая рота забрали приступом арсенальный вал. Потеряли только 8 человек.

Подошли германцы. Седой майор важно поздравил Полторацкого и предложил фляжку с ромом. Наш капитан предложил ему бутылку с чаем.

Стали подходить и наши роты. Приехал Анисимов. Приехал Стессель и расцеловал Полторацкого.

Арсенал был взят в 1 час 30 мин. Полторацкий со своей ротой и еще три роты были оставлены гарнизоном в арсенале. Каждой роте было приказано охранять по фасу. Китайцы так поспешно бросили арсенал, что везде еще оставался их обед, только что поданный, так как был полдень. В котлах кипела вода. Чай стоял в чайниках.

Атака китайцев на наш тыл была отбита 4-ой ротой 9-го полка, 5-ой ротой 12 полка, нашими казаками, саперами и моряками мичмана Браше. Общими усилиями, с хорошей помощью двух английских орудий, заставили китайцев отступить в Тяньцзин.

Наши потери: контужен врач 10 полка Разумов, убито 7 нижних чинов, ранено 51. У англичан убито 4, ранено 15. У прочих иностранцев ранено 9.

Наш трофей: великолепный арсенал, стоящий не менее 10 миллионов рублей и имеющий неистощимые запасы снарядов, патронов, пороху и всевозможные мастерские.

Иностранцы признали наше бесспорное и исключительное право на обладание этим арсеналом, над которым стал развеваться русский флаг. Одно время англичане держали в арсенале свой пост, но потом и он был снят.

За всю Печилийскую кампанию это был наш лучший трофей.

Текст воспроизведен по изданию: У стен недвижного Китая. Дневник корреспондента "Нового Края" на театре военных действий в Китае в 1900 году Дмитрия Янчевецкого. СПб-Порт-Артур. 1903

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.