Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ДМИТРИЙ ЯНЧЕВЕЦКИЙ

У СТЕН НЕДВИЖНОГО КИТАЯ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

В кумирне “Духа огня”

Двор кумирни “Хо Шэнь Мяо”, посвященной “Духу огня” и расположенной в глубине китайского города Тяньцзина, был переполнен ихэтуанцами.

У всех в руках были зажженные красные бумажные фонари на палках. Головы были обмотаны красными платками, под которыми были свернуты косы. На голой груди висел красный платок с написанным таинственным иероглифом. Красный пояс, свернутый узлом с заткнутым большим кривым ножом, туго сжимал худощавое, смуглое тело. На ногах были широкие синия шаровары, перехваченные у ступни красными перевязками.

Большие стеклянные расписные фонари, повешенные в алтаре кумирни и снаружи на крыльце, были все зажжены.

Курительные палочки, воткнутые в песок курильницы, горели пред главным кумиром Старца Лаоцзы, сидевшего на [98] резном троне в золоченном одеянии, с длинной седой бородой и строго нахмуренными мохнатыми бровями.

В тускло-желтом сумраке алтаря мерцала золотая парча ризы Лаоцзы и сверкали золоченные надписи, развешанные под потолком, на стенах и на столбах. Тихо и сумрачно было в кумирне, но на дворе толпа гудела и волновалась, становилась на колени и делала земные поклоны.

Древний монах с высохшим и неподвижным, точно восковым лицом, изрытым морщинами, стоял посреди толпы перед жертвенником, на котором из зажженной курильницы вились струйки дыма. Резким монотонным голосом он читал молитву. Ему вторили стоявшие по сторонам монахи с безжизненными лицами, в широких одеждах, нараспев тянувшие заунывную молитву и колотившие в медный колокол и деревянный барабан.

Толпа горячо молилась.

За оградой монастыря раздался звон конских копыт. Всадники соскочили с коней и быстро вошли во двор. Толпа раздалась на две стороны и послышались крики:

— Дайте дорогу! Дайте дорогу! Чжань приехал!

Чжань, один из главных предводителей боксеров, быстро прошел вперед и стал на ступенях кумирни. Он был одет во все красное: красная чалма на голове, красная шелковая кофта, красные шаровары, пояс и подвязки и надетые поверх шаровар красные набедренники с нашитыми иероглифами Цзи — Счастье. На груди был вышит неведомый знак, под которым скрывалась чудесная ладонка с зашитыми в ней 3 корешками имбиря, 21 зерном черного гороха и 21 зерном красного перца. В руках у него было длинное копье с красной кистью под острием. За поясом нож и две кривые сабли в одних ножнах, а за плечами колчан с луком и стрелами.

Четыреста дней Чжань упражнялся в науке и колдовствах ихэтуанцев, четыреста дней Чжань искушался в посте и молитвах и из “мутного” Хунь он сделался “светлым” Цин. Он стал недоступен наваждению злых духов, болезням, несчастиям, голоду и смерти. Ему не страшно заморское огнестрельное оружие, в котором он не нуждается, так как верит только в силу своей родной сабли, ножа и китайского копья.

Он верит в справедливость и беспредельное всемогущество Неба — Тен и великого небожителя, бога войны Гуань-лао-е, которые [99] всегда спасали Срединный народ от злых подземных духов, а теперь спасут от земных белых дьяволов.

Сделав три поклона Старцу Лаоцзы, Чжань повернулся к народу и стал говорить. Хотя он еще не успел отдышаться от быстрой езды, но его зычный отрывистый голос, среди восстановившейся тишины, был слышен каждому ихэтуанцу в кумирне.

Чжань говорил:

— Туань! Как на облаках орлы, прилетели мы к вам из Пекина и привезли хорошие вести. Войско заморских дьяволов, вышедшее из Тяньцзина, чтобы посягнуть на нашу священную столицу, застряло на полдороге в Ланфане и но может двинуться ни вперед ни назад. Храбрые ихэтуанцы разрушили всю дорогу спереди и сзади иностранцев и сдавили их крепким поясом своей тигровой неустрашимости, из которого ни один иностранец не выйдет живым, и сотни их уже валяются перебитые нами. Наказание черепах, живущих за восточным океаном, также началось. В Пекине мы казнили японского переводчика из японского посольства. Когда он вопреки воспрещению хотел проехать через городские ворота, барсовые солдаты Дун Фу Сяна схватили его, обрубили ему нос, уши, губы, пальцы, искололи тело, из спины вырезали себе кушаки, а из груди вырезали сердце. Вот это самое мое заговоренное копье было водружено в землю и перед ним положено теплое, дрожащее японское сердце. Перед живым сердцем врага, ихэтуанцы и солдаты кланялись в землю и неистово молились, чтобы Гуань-лао-е даровал нам неслабеющую силу и храбрость в бою и охранял нас от вражеских козней. Мы рассекли на части сердце врага, съели его и если в моей груди есть кусок вражеского сердца, то мне не страшен никакой враг.

— Внимательно слушайте то, что я вам скажу. Моими устами говорит Небо, дарующее счастье и богатство и охраняющее Ихэцюань и Ихэтуань. Янгуйцзы — заморские дьяволы возмутили мир и благоденствие Срединного народа. Они побуждают народ следовать их ученью, отвернуться от Неба, не почитать наших богов и забыть наших предков. Мужчины нарушают человеческие обязанности, женщины совершают прелюбодеяния. Янгуйцзы порождены не человеческим родом. Если вы не верите, взгляните на них пристально: их глаза светлые, как у всех дьяволов. Небо, возмущенное их преступлениями, не дарует нам дождя и уже третий год жжет и сушит землю. Дьявольские храмы сдавили [100] небеса и теснят духов. Боги в гневе, духи в негодовании. Ныне боги и духи сходят с гор, чтобы спасти нашу веру. Верьте, что ваше боевое учение не напрасно. Пойте ваши молитвы и твердите волшебные слова! Сожигайте жолтые молитвенные бумажки, сожигайте курильные палочки! Вызывайте из пещер богов и духов и тогда боги выйдут из пещер, а духи спустятся с холмов и помогут всем изучающим тайны Кулака Правды и Согласия. Кто хорошо изучил все боевые упражнения Кулака, тому не трудно истребить янгуйцзы.

— Сегодня настала первая великая ночь крови и смерти- 19-ая ночь 5-ой луны, указанная великим Гуань-лао-е. В эту ночь мы должны поразить янгуйцзы первым решительным и могучим ударом нашего чудесного Кулака. Полвека янгуйцзы впивались в нашу землю своими железными дорогами, как ножами, чтобы лучше высасывать нашу кровь. Полвека они расхищали наши поля, золото и богатства и в Цзяочжоу, Шушунькоу и Вэйхайвэе вонзили свои когти. Ныне их железные дороги уже разрушены, а столбы для мгновенных известий вырваны. Настал час великого отмщения. 10000 китайских семейств, изменивших вере предков, вырезаны. Теперь очередь за теми изменниками, которые живут в Тяньцзине. Мы должны сегодня же перебить иностранное войско, пришедшее сюда, и не допустить его до соединения с теми янгуйцзы, которые осаждены в Ланфане. Их каждый день перебивают наши ихэтуанцы. Сегодня мы начнем с большого собора католиков на берегу Пэйхо, который должен быть сожжон до тла. Должны быть вырезаны все известные вам изменники, чтобы они не могли помочь янгуйцзы. Ровно в полночь мы должны все собраться на могилах наших предков перед вокзалом, дружно напасть на русских солдат, охраняющих вокзал, перерезать солдат, сжечь вокзал и по деревянному мосту ворваться на Цзычжулин, где живут французы, и сжечь все французские храмы и дома, а затем перебить всех иностранцев и тех китайцев, которых мы найдем у них.

— Если вы будете храбры и будете верить, то у всех французов похолодеют сердца, англичане и русские будут все рассеяны и все янгуйцзы будут уничтожены. Знайте, что Небо и Гуань-лао-е и 800 раз 10000 небесных воинов, сошедших на землю, будут помогать нам. Войска богдыхана будут драться за одно с нами. Хуан-Шан и Ситайхоу, император и императрица, и наш великий вождь Дуань-Ван-Е покровительствуют [101] нам. Ho если бы Цинская династия не стала помогать нам и не была на нашей стороне, то знайте, что тогда мы ниспровергнем династию, но спасем китайский народ от янгуйцзы. Довольно мы терпели от янгуйцзы! Отмщение настало. Если вы, ихэтуанцы, будете тверды, упорны и непоколебимы как скалы Небесных гор, и храбры как тигры и драконы, то перед вами не устоит никакой враг и вражеская пуля пролетит мимо или заденет вас без вреда. Если вы будете уверены в вашем сердце, как вы уверены в Небе и земле; если вы будете чисты сердцем как чист горный источник и если вы будете верить до дна вашего сердца, то вы святы, неуязвимы и бессмертны. Знайте это! Ни одному изменнику и ни одному янгуйцзы не давайте пощады. Пусть Небо накалится от пожаров, пусть земля побагровеет от крови! И пусть все янгуйцзы задохнутся от дыма их собственных пылающих дьявольских храмов! Помните, что чем больше вы прольете вражеской крови, тем больше Небо прольет своего благодатного дождя. Казните изменников самыми ужасными наказаниями и ни одного сердца янгуйцзы не оставляйте не вырезанным! У всех ли вас на груди спасительные талисманы? — воскликнул Чжань, окидывая толпу пылающим взглядом.

Толпа онемела и не сразу очнулась от громовой речи Чжаня, устами которого говорило само Небо. Толпа вздрогнула и послышался единодушный крик:

— У всех! У всех!

— У всех ли зажжены красные фонари? — снова спросил Чжань.

— У всех! У всех! — шумела толпа и подымала кверху фонари.

— У всех ли хорошо отточены ножи, сабли и копья? — кричал Чжань, размахивая своим длинным копьем.

— У всех! У всех! — ревела толпа еще громче и потрясала над головами оружием.

В сумраке забряцали мечи и сабли, ударяясь друг о друга, и заколыхались красные фонари, освещая распаленные лица и красные и желтые повязки боксеров.

— Монахи, совершите последнюю молитву и призовите духов! — крикнул Чжань.

Мгновенно застучали барабаны и колотушки, зазвенели медные тарелки, загудел колокол. Монахи, а за ними и вся толпа стали петь хором: [102]

— Тен да тен мынь кай!

Ди да ди мынь кай!

Жо сюэ тен шэнь хуй!

Во цин ши-фу лай!

Ихэцюань!

Хун дэн чжао!

И саор гуан!

— Небо! раствори небесные врата!

Земля! раствори земные врата!

Чтобы постигнуть сонм небесных духов,

Я молю учителя сойти!

Кулак правды и согласия

И свет красного фонаря

Одним помелом сметут!

Свет красного фонаря,

Будь нашим проводником и охранителем!

Звезда Чжи-нюй,

Обручившаяся со звездою Ню-су,

Помоги нам!

Лао-е! Гуань-лао-е!

Спаси нас и охрани

От огня заморской пушки!

Ихэцюань!

Хун дэн чжао

Одним помелом сметут.

Из боковых келий кумирни были выведены мальчики и девочки с красными повязками на головах и в длинных красных одеждах. Это были Хунь и Цин, избранные Небом для постигновения таинств Ихэ — Правды и Согласия.

Дети упали ниц перед жертвенником посреди двора и призывание духов началось. Еще громче застучали колотушки и барабаны, еще звонче забил колокол. Еще неистовее толпа стала молиться и голосить:

— Ихэцюань!

— Хун дэн чжао

— И саор гуан!

Детские головки безжалостно бились о каменные плиты двора. Мальчики и девочки с налившимися кровью глазами и с пенящимся ртом то срывались с плит, на которых лежали и безумно скакали и вертелись вокруг жертвенника, безмысленно глядя кругом, то снова [103] с размаха падали на землю и простирались без движений, испуская сквозь стиснутые зубы пену н издавая глухое хрипенье и ворчанье.

— Хо Шэнь лай ле!

— Лай ле! Лай ле! Лай ле!

— Огненный дух спустился!

— Спустился! Спустился! Спустился! — закричала толпа, схватила детей, лежавших без чувств на плитах, и понесла их на руках, держа высоко над головой замершие детские тельца с болтавшимися головками и распустившимися волосами.

Подняв фонари, размахивая мечами и копьями, толпа повалила через ворота на улицу. Впереди несли детей, которые все еще были в обмороке. Ихэтуанцы голосили и орали:

— Ихэцюань! Хун дэн чжао!

— И саор гуан!

— Великий Чжань! Веди нас вперед бить изменников, бить иностранцев! Идем на берег Пэйхо! Сожжем собор и все дьявольские храмы!

— Ша янгуйцзы! Ша янгуйцзы!

— Смерть заморским дьяволам! [104]

Улица, ведущая к католическому собору, засветилась огнями красных фонарей. Затрещали и задымили подожженые дома китайцев-христиан, давно отмеченные кровавыми пятнами. Ихэтуанцы ломали двери и вытаскивали из домов несчастных христиан. Они пытали свои жертвы, поджигали их факелами, и когда мужчины, женщины и дети, корчась от ужаса и боли, отрекались от Христа, ихэтуанцы рубили им руки, ноги и разрезали их на части.

Скоро запылал величественный католический собор на берегу Пэйхо...

Разноцветные красивые стеклянные фонари в кумирне “Духа огня” продолжали гореть. Курильницы продолжали искриться и испускать нити дыма, но в самой кумирне было тихо и сумрачно. Никого не было во дворе, кроме молчаливых монахов, которые оправляли горевшие свечи и палочки в курильницах.

В алтаре перед кумиром Лаоцзы главный и древний монах с седой головой и застывшим сморщенным лицом склонил колени и горячо молился. В его потухших глазах, точно в тлеющем пепле, едва загорались искры давно угасшего чувства. Монах взывал:

— Да Лаоцзы! Великий Старец! Десять тысяч лет из недр вечности ты взираешь на нашу землю, по которой ты сам ходил и которую ты вечно хранил. Всемудрый Старец! Сохрани наш народ в годину смуты и тревог. Всеблагой Старец! Спаси Ихэтуань и помоги им на всех их путях. Да Лаоцзы! Храни нас в мире и благоденствии!

Великий Старец Лаоцзы сидел на троне в парчовой порфире, с седой бородой и нахмуренными бровями, и думая свою вековечную думу, незнающую земных ничтожных тревог и волнений, безмолвствовал. [105]

Первое нападение боксеров

2 Июня

2 июня в 6 час. вечера есаул Ловцов был отправлен со своими казаками в поле выследить скопище боксеров, которые по слухам в огромном количестве собрались в окрестностях Тяньцзина. He успели казаки отъехать 1 1/2 версты от города, как увидели в поле толпы боксеров, вооруженных мечами и копьями в красных шапках. He имея приказания стрелять, Ловцов приказал казакам повернуть обратно и медленно уходить, чтобы боксеры не подумали, что их боятся. Боксеры не только не испугались сотни казаков, но приблизились на сто шагов и на таком расстоянии провожали сотню, размахивая мечами и делая угрожающие боксерские движения. Входя в деревню, боксеры почему-то снимали свои красные шапки и кушаки и становились мирными манзами. Все это есаул Ловцов донес полковнику Анисимову.

В то время, когда офицеры 12-го полка благодушествовали на обеде у Батуевых, штабс-капитан Францкевич, командир [106] 1-ой роты, который со своей полуротой охранял вокзал, около 9 час. вечера заметил, что большой католический собор, высоко поднимавшийся над китайским городом, задымил. Сквозь черные валы дыма скоро начали прорезываться яркие извивы огня. Когда Францкевич донес об этом, Анисимов приказал немедленно всем офицерам полка быть на своих местах.

Я полетел или вернее пошел, так как лететь было не на чем, — на вокзал. По приказанию Анисимова здесь уже стоял подпоручик Михайловский с двумя орудиями, поставленными рядом на плитах железнодорожной платформы влево от вокзала, с дулами, повернутыми в поле. Вторая полурота 1-ой роты с поручиком Архиповым также пришла на вокзал. Дежурная 8-ая рота капитана Шпехта ждала на биваке приказания двинуться.

Точно вулкан пылал собор. Хотя до нето было версты две, но отчетливо были видны взлетавшие волны огня и тучи дыма, дождь искр и проваливавшиеся стропила. Точно огненный дракон, вереница бесчисленных красных огней высыпала из китайского города и то останавливаясь, то извиваясь и собираясь в круги, то рассыпаясь, пропадая и снова зажигаясь, тянулась к вокзалу. Все поле точно фосфорилось, но это были не синие пугливые болотные огни, а красные угрожающие фонари ихэтуанцсв. Свой путь крови и казни они освещали фонарями и пожарами. Вокруг собора загорелись ближайшие здания, в которых жили христиане-китайцы. Ихэтуанцы тщательно искали настоятеля собора и его причт: они спаслись в последнюю минуту и бежали на французскую концессию.

Огонь, подхваченный ветром, перебрасывался на дома правых и неправых китайцев и скоро китайский город зардел от пожаров. Крещеные китайцы в ужасе выскакивали из горящих фанз и попадали на копья и кривые мечи. Ихэтуанцы резали всех и только иногда даровали жизнь детям, которым обрезали руки.

Китайская народная молва передавала, что с замученными христианами совершались чудеса. Иные китайцы отрекались от нового Небесного Владыки, Которому молились, другие без стона и вопля умирали под ножами ихэтуанцев и, точно не чувствуя, как их истязали, только твердили:

— Иесу! Малия!

— Иисус! Мария! [107]

Залитые кровью дети с обрезанными ручонками, с испуганными глазками, бегали кругом своей сгоревшей фанзы-хижины, тщетно искали папу и маму, но не плакали.

— Дьявольские дети! Даже не кричат! — говорили злобно мучители-ихэтуанцы.

Красные огни рассыпались по всему полю, наступали на вокзал и по-видимиму, хотели окружить нас с разных сторон.

— Отчего вы не стреляете? — спросил я штабс-капитана Францкевича, который стоял около своей роты.

— Мне не приказано стрелять по мирным жителям, — отвечал он.

— Какие же это мирные жители, которые жгут город? Ведь это боксеры. Красные фонари их отличительные признаки ночью. Они очевидно хотят сделать нападение на вокзал. Если вы сейчас их не спугнете гранатою, то вы можете упустить время. Боксеры бросятся на вокзал или обойдут нас и бросятся на нас сзади. Ведь мы отрезаны от реки непроходимыми переулками.

— Я все это прекрасно знаю и вижу.

Францкевич, повидимому, колебался и не решался без приказания открыть огонь по мирным деревням, разбросанным перед вокзалом.

Послали новое донесение Анисимову, которого ждали каждую минуту.

Возле вокзала через полотно железной дороги был переброшен легкий высокий мость, для того чтобы неосторожные китайцы переходили с платформы на платформу по мосту, a не по рельсам. Я поднялся на этот мост, с которого далеко было видно поле и горевший китайский город. Здесь наконец встретил я тяньцзинских волонтеров, в форменных тропических куртках цвета хаки, с буквами Т V на погонах. В первый и в последний раз я видел храбрых волонтеров так близко от неприятеля.

Задрожал воздух. Резкий звук резнул слух и мгновенным эхом отдался в поле. Это была первая граната — первая угроза русских ихэтуанцам.

Двигавшиеся огни остановились и точно ждали, что будет дальше.

Вторая и третья граната прошумели в воздухе.

Почуя опасность, боксеры еще яростнее принялись за свое дело. [108]

Темное поле, мерцавшее красными огнями, озарилось пожарами. Красные фонари окружили сверкающим кольцом деревню. Горе деревне! Вспыхнули соломенные крыши, быстро загорелись решетчатые двери и окошки, оклеенные промасленной бумагой. Ветер разогнал огонь и вся деревня на наших глазах горела, как стог сена. До нас доносились раздирающие крики избиваемых, сливавшиеся в один неистовый гул с диким победным ревом ихэтуанцев.

Подпоручик Михайловский и его артиллеристы прицелились — и граната попала в самый круг собравшихся фонарей. Действие ее было ужасно. С криками и визгами посыпались и попадали фонари в разные стороны.

Еще одна граната в то же место. Смятение охватило боксеров. Пронзенные осколками гранаты боксеры падали замертво — и ни молитвы, ни талисманы не спасали.

Движение красных фонарей вправо, в обход вокзала приостановилось и затем быстро огни направились назад в китайский город. Так как боксерам не удалось захватить русских со стороны поля, то они решили напасть на нас сзади.

Между вокзалом, железной дорогой и рекою Пэйхо находились склады, мастерские и запутанные переулки, в которых жили китайцы.

Не прошло получаса, как позади нас загорелись крыши домов и послышались крики.

На других крышах точно бесы карабкались черные тени боксеров с фонарями и факелами.

Чтобы не быть отрезанным огнем и боксерами от реки, полковник Анисимов приказал повернуть орудия кругом и выстрелами шрапнели Михайловский скоро счистил боксеров с крыш, а подпоручик Путц был послан со взводом стрелков выбить боксеров из ближайших закоулков. Выстрелы стрелков смешались с криками раненых боксеров.

Чтобы увидать, что делается позади вокзала, я побежал по улице, ведущей к реке. В первом же темном переулке, возле самого вокзала я увидел боксеров-поджигателей, которые разбрасывали кучи курильных палочек и факелами из промасленной свернутой бумаги зажигали хрупкие строения бедных китайцев-христиан. Они были так заняты своим делом, что не заметили иностранца подле них.

Перепуганный я побежал к мосту и дал знать караулу стрелков, что боксеры возле них в соседнем переулке. [109]

Стрелки, наскучившие стоять караулом у моста и только издали слышать выстрелы и крики, обрадовались и вместе с офицером пошли выбивать боксеров. Вся 8-ая рота капитана Шпехта была двинута в переулки, чтобы очистить их от боксеров. Мирные китайцы, дрожавшие всю ночь и выскакивавшие из своих загоревшихся домов, попадали под наши выстрелы. Отличить правого от виноватого не было никакой возможности, так как боксеры стали сбрасывать свои красные повязки и кушаки.

Пламя бушевало позади вокзала. Уголья и искры сыпались на платформу и обжигали стрелков и артиллеристов. Орудиям и снарядам опасно было оставаться на платформе и Анисимов приказал артиллерийскому взводу немедленно вернуться на бивак. Лошади вскачь провезли орудия по пылавшей и дымившей улице.

Но боксеры не отчаивались. Огни в поле снова заволновались и снова вспыхнуло несколько пожаров. Тогда Анисимов послал сотников Григорьева и Семенова с казаками, чтобы они узнали, что делают боксеры в поле. Казаки вернулись через полчаса и донесли, что боксеры жгут железную дорогу по направлению к Пекину.

1-ая рота, стоявшая на вокзале по ту сторону полотна, открыла огонь залпами. После каждого залпа мы слышали пронзительные вопли и на наших глазах фонари падали, разбегались и потухали. Крича: “Ихэцюань! Хун дэн чжао!” и размахивая мечами и копьями, боксеры все-таки шли на вокзал.

Один из их предводителей Шифу, высокий, угрюмый старик, повел толпу ихэтуанцев прямо на нашу роту. Впереди мальчики несли знамя, на котором было написано три иероглифа “И хэ туань”.

Луна осветила безумных смельчаков, их мечи и знамя.

— Гляди-ка! Гляди-ка! Какие окаянные! Под самым носом забрались чорти! — заговорили стрелки.

Залп. Знамя упало, поднялось. Снова упало. Взвод стрелков был послан забрать знамя.

В 100 шагах от роты на траве стрелки нашли убитого старика Шифу и двух мальчиков. Один из них был мертв, а другой еще дышал. Его прикололи. Остальные ихэтуанцы разбежались и скрылись, утащив раненых и убитых. Валялись мечи, красные платки и древко от знамени, которое было сорвано и унесено. Так отдал свою жизнь за родину старый Шифу.

Ихэтуанцы не выдержали и отступили. В поле редели, расходились и потухали огни. На востоке редело темное небо. [110] Пожарища догорали. Ha светлеющем горизонте, точно обуглившаяся головня чернел обезглавленный собор.

В 1 час ночи выстрелы прекратились. Наши стрелки передохнули, но не надолго.

Во время затишья офицеры Воздвиженский, Карпов, Макаров и я стали искать воды, чтобы напиться. Ночь была знойная и жажда мучила. На французской концессии за воротами китайского дома, во дворе мы услышали шум и разговор. Мы постучались.

— Кто там? — спрашивает за воротами испуганный голос сперва по-китайски, потом по-английски.

— Русские офицеры.

— Что вам нужно?

— Дайте воды напиться.

— Пожалуйста, входите!

Ворота скрипя отворились. Мы вошли в маленький красивый двор, освещенный висячими фонарями и уставленный цветами. Почтенный китаец, в летах, окруженный прислугой, вышел нас встретить со словами на чистом английском языке:

— Я очень рад вас видеть. Прошу вас садиться.

Мы сели вокруг столика на дворе и извинились за позднее посещение.

— Напротив, — говорил он несколько встревоженным голосом, — я очень рад, что вы пришли. Я начальник здешнего китайского телеграфа. Что вы желаете пить: содовую воду или легкое китайское вино?

Мы попросили чистой воды. Когда ее подали, кто-то из наших заметил вполголоса:

— А можно ли пить эту воду? не подсыпали ли китайцы чего-нибудь? Теперь всего можно ожидать.

Понял ли китайский чиновник наш разговор, но он сперва сам выпил воды и вина и предложил нам. Он снова заговорил:

— Несчастье случилось с нами. Теперь мы не знаем, кому служить. Боксеры захватили в свои руки власть, разоряют страну и карают всех, кто имел какое-либо дело с иностранцами. В Тяньцзине и Пекине наши правительственные войска стали на сторону боксеров. Так как я служу вместе с иностранцами на телеграфе, то я очень боюсь за себя и за свою семью. Мы надеемся только на ваших солдат, так как лишь они могут уничтожить боксеров, внести порядок и охранять [111] китайских чиновников, имеющих сношения с иностранцами. Но зато на моем доме есть уже пометка, сделанная окровавленной рукой. Я завтра же отошлю мою семью в Шанхай. Теперь у нас такие же смуты в стране, какие были при восстании Тайпинов. Я прошу почтенных офицеров дать мне несколько русских солдат для охраны телеграфной конторы и моего дома.

Офицеры успокоили китайского чиновника говоря, что ему нечего беспокоиться, так как телеграфная контора находится рядом с биваком.

Наше появление по-видимому произвело переполох в доме мандарина. Женщины и дети испуганно выглядывали из окон и дверей. Поблагодарив за радушие, мы поспешили уйти.

На набережной, прямо против моста мы нашли европейско-китайскую гостиницу. Хозяин ее, молодой человек странного типа, стоял на крыльце и просил нас войти посидеть. С винчестером за плечами, он был одет в английский тропический костюм, носил пробковый шлем, китайские шаровары и высокие китайские полотняные сапоги. У него было красивое энергичное лицо с орлиным профилем, но темно-карие глаза выдавали какой-то китайский отпечаток. Он был очень любезен и услужлив и одинаково хорошо говорил как по-английски, так и по-китайски.

Это был полурасовый Half-cast. Его отец был англичанин, владевший этой гостиницей и передавший ее сыну, а мать китаянка. Родители очень любили друг друга, всегда жили вместе и были счастливы.

Уже светало, когда мы зашли в гостиницу. Полукастовый хозяин был рад нашему визиту и приказал прислуге подать американского пива.

Он был очень возмущен событиями и говорил:

— Хотя я сам наполовину китаец и в моих жилах столько же китайской крови, сколько и английской, но я ругаю всех боксеров, потому что они глупы и только портят и без того плохие китайские дела. Вчера я ходил в китайский город. Там настоящий бунт, и никто ничего не понимает, что теперь делается. Вице-король Юй Лу и его мандарины заперлись в своем ямыне, дрожат от страха и ничего не делают. Главные начальники в городе теперь боксеры, которые в союзе с войсками решили в три дня уничтожить концессии. Я очень рад, [112] что их сегодняшняя первая атака не удалась. Вы видели у меня во дворе этих чертей, взятых в плен русскими солдатами? Эти несчастные и сумашедшие бродяги хотят заниматься китайской политикой.

Мы прошли во двор. Я был рад случаю увидеть и интервьюировать настоящих живых боксеров, которые произвели столько смут и наводили столько ужаса. Это были боксеры-поджигатели, захваченные стрелками около вокзала.

Боже мой! Какие это были жалкие несчастные твари! Кожа, кости и злые волчьи глаза! Это были три полуголых истощенных голодом и опаленных зноем тела, валявшихся на песке. Их руки были связаны сзади их собственными косами. Их грязные изможденные лица выражали только злобу и страх.

Возле них стоял стрелок-часовой. Он с любопытством разглядывал боксеров и толкал их сапогом в спину, когда они громко заговаривали между собой.

Я пробовал заговорить с ними на их языке, но боксеры были в таком страхе, что не могли или не хотели понять меня и, испуганно мотая головой, только отвечали:

— Бу дун дэ! А мынь бу дун дэ!

— Не понимаем! Мы не понимаем!

Что сделали потом с этими пленными, я не мог узнать. Вероятно спустили под мост.

В четвертом часу утра наши моряки, охранявшие мост через Пэйхо, заметили, что в том месте набережной, где река делает изгиб к северу, показалось быстро двигавшееся шествие боксеров с фонарями и вспыхнули пожары. По-видимому боксеры, отчаявшись в своем намерении взять вокзал, решили напасть на концессию через кварталы китайского города.

В сторону пожаров был сейчас же отправлен казачий разъезд с Ловцовым, Семеновым и Григорьевым. Быстро явился японский десант и занял заставу на краю французской концессии, входившей клином в китайский город. 30 япончиков с одним офицериком, в чистых белых мундирчиках, с черными умными глазками, с коротко остриженными волосами на голове, образцово исполняя команду, старательно выбивая шаг, и в такт сбрасывая ружья, стали подле реки на месте, указанном Анисимовым.

Скоро явилась 7-ая рота капитана Полторацкого и расположилась возле японцев. [113]

Наши казаки дошли до самого пожарища и после двух, трех залпов разогнали поджигателей. Несколько боксеров легло на месте.

Вернувшись назад, казаки донесли, что боксеры отступили, a горят дома китайцев-христиан.

He успели казаки передохнуть, как немецкие посты, стоявшие в противоположной стороне европейских концессий, дали тревожное известие, что боксеры обошли китайский город и в большом числе надвигаются на германскую концессию. Немцы просили прислать казаков произвести атаку.

Ловцов, Григорьев, Семенов и их шестая сотня снова полетели в карьер и, выйдя в поле, разделились на три отряда, чтобы преследовать боксеров. Увидев приближение русских казаков, боксеры мгновенно рассеялись по деревням и так же быстро исчезли, как и появились. Казаки не стали входить в деревню и вернулись обратно в город. Их возвращение было их триумфом. Встревоженные дамы, услыша звон копыт скачущих коней, выбежали из домов на улицу Виктории и встречали казаков рукоплесканием и воздушными поцелуями. [114]

Наши лихие казаки, которые дном и ночью носятся с приказаниями из концессии в концессию и вылетают на опасные разведки в поле, вызывают восторг у тяньцзинских дам и пользуются общими симпатиями всех европейцев. Если нужно что-нибудь узнать, разведать, приказать, донести или же разнести боксеров, посылают казаков. И они летят на своих лохматых забайкальских лошадках и лихо-весело делают свое дело. Им не страшна, ни пика, ни алебарда китайского боксера. [115]

Военный совет

3 Июня

3 июня состоялось совещание командиров иностранных отрядов и консулов под председательством полковника Анисимова и при самом деятельном участии полковника Вогака. На совещании было решено разрушить опасный участок, находившийся между французской концессией и китайским городом и, благодаря своим постройкам и переулкам, позволявший китайцам удобно в нем укрыться. Решено во что бы то ни стало удерживать в своих руках вокзал, как для охраны железнодорожного сообщения с Тонку, так и ввиду оборонительного значения вокзала. Захватив вокзал и засев за бунтами соли, наваленными на берегу, китайцы могли бы непосредственно обстреливать концессии и тогда защитникам Тяньцзина пришлось бы отстреливаться [116] и обороняться в самих зданиях. Решено отправить на станцию Цзюньлянчэн (Чуланчэн), находящуюся на полпути между Тонку и Тяньцзином, одну русскую роту для связи с Тонку. Для охраны пути между Тяньцзином и Таку должен был ходить несколько раз в день вооруженный поезд. Решено всех женщин и детей европейцев, живших в Тяньцзине в количестве около 200 человек, для их безопасности, отправить в Тонку. Согласно полученному приказанию адмирала Алексеева войти в связь с адмиралом Сеймуром, поручено подполковнику Самойлову сделать рекогносцировку полотна железной дороги в сторону Пекина с целью выяснить положение пути. Наконец было постановлено взять под опеку, впредь до выяснения обстоятельств, китайскую артиллерийскую школу, находившуюся за высоким валом на берегу Пэйхо, против германской концессии. В школе обучалось около 300 молодых китайцев, которые хорошо знали артиллерийское дело и имели в своем распоряжении значительное количество новейших орудий со снарядами. Опасность от этой школы, расположенной в виду концессий, была очевидна.

Согласно решению военного совещания подполковник Самойлов с сотником Григорьевым и взводом казаков поехал вдоль полотна железной дороги осматривать путь. Полотно и четыре моста, хотя и были повреждены, но могли быть исправлены. Григорьев, остановившийся с казаками у первого моста через Лутайский канал, выстрелами дал знать Самойлову, чтобы он возвращался назад, так как боксеры наступают сзади и, повидимому, хотят окружить русских. Самойлов принужден был вернуться.

Тем временем в Тяньцзине французы и немцы, привезя на русских двуколках пироксилин, разрушали опасный участок между французской концессией и китайским городом, уже давно покинутый китайцами. А наши саперы снимали со всех зданий французской концессии гаоляновые цыновки, которыми были завешаны от солнца окна, балконы, веранды и целые стены европейских домов с южной стороны. В домах китайских чиновников, живших также на концессии, этими цыновками, укрепленными на высоких бамбуковых жердях точно тентами, были затянуты их дворы. Китайские чиновники сами приходили к Анисимову и просили его дать солдат, чтобы помочь снять цыновки, которые были так опасны при ежедневных и еженощных пожарах в Тяньцзине. [117]

Несмотря на неудачу накануне, шайка безумно-храбрых ихэтуанцев решилась среди бела дня пробраться к мосту, охраняемому русскими, вероятно, с целью поджечь его. Наши моряки и артиллеристы были настороже, и одна меткая граната разогнала ихэтуанцев, но самый смелый из них взбежал на мост и упал, пронзенный пулей часового. Его тело было сброшено под мост, который он хотел сжечь.

В 10 час. вечера 3-я рота капитана Гембицкого с поручиком Воздвиженским была на поезде послана в Цзюньлянчэн на заставу. С ротою было отправлено одно французское десантное орудие с 10 матросами французами. На платформе было укреплено одно английское морское орудие с пятью матросами англичанами. Солдаты взяли консервов на три дня, а сухарей на пять дней.

Отправив редактору “Нового Края” корреспонденцию о последних событиях, я поехал ночью осмотреть город на китайской лошадке, которую с большим трудом достал мне христианин китаец за 60 долларов. Простое английское седло в английском магазине я купил за 75 долларов. По случаю тревожного времени цены на все были высокие.

Я поехал по концессиям. На углах улиц и у официальных зданий стояли часовые различных наций, которые окликали всех проходивших и проезжавших. На вокзале стояла рота стрелков. Поле перед вокзалом молчало и точно отдыхало после вчерашнего побоища. Ни пожаров, ни красных фонарей боксеров. У моста шептались наши матросы и зорко глядели в неясную даль реки.

По набережной я поехал в китайский город. На краю французской концессии я встретил двух казаков, ехавших дозором.

— Тихо сегодня в китайском городе?

— Повсюду тихо. После вчерашней бани манзы не скоро сунутся, — ответили казаки.

Мы поехали вместе.

— Кто идет? — раздался звонкий окрик из темного угла. Это был казачий пикет из трех человек, заброшенный где-то в глухом переулке, среди развалин обгоревших китайских домов.

— Свои! Свои! — кричим мы.

— У вас спокойно?

— Так точно, все спокойно. [118]

Едем дальше. Узкая извилистая улица, сдавленная теснящимися домиками китайцев, точно вымерла. Часть жителей уже успела бежать, а остальные, запершись за воротами и задвинув ставни, не шелохнулись. Даже собаки не лаяли, чуя недоброе. Только иногда в щели виднелись огоньки курильных палочек, поставленных перед божницею духа-покровителя.

Одна сторона улицы была ярко освещена лучами луны, но другая тем мрачнее таилась в тени. Жутко было заглядывать в эти темные ниши и углы.

— А что, может выскочить боксер из такого темного места?

— Очень просто, может. Так и проколет своим длинным копьем, а потом поминай как звали.

— А ты в него из винтовки стреляй! Чего бояться! — ободрял другой казак. Улица повернула к самой реке, откуда снова отступала. Здесь стояла японская застава — человек 15 японцев с одним офицером. Перед ними лежало на самом краю набережной свежее тело убитого китайца.

Японский офицер на ломаном английском языке объяснил, что этот боксер стрелял в них с джонки. Японцы кинулись к джонке, стоявшей у берега, нашли боксера, притащили на берег и застрелили.

С трудом произнося английские слова и облегчая их жестами, японский офицер объяснил, что он просит русских сменить его заставу, так как его солдаты стояли целый день, ничего не ели, а полковник Анисимов обещал сменить их еще вечером.

Я сказал об этом казакам, с которыми ехал.

— Понимаем. Так что мы доложим его высокоблагородию штабс-капитану Полторацкому. Их застава тут недалеко в медицинской коллегии. Понимаем, — сказали казаки и поскакали.

Я снова поехал по извилистым переулкам, угнетавшим меня своим молчанием и безлюдием. Мне становилось страшно. В переулках ни души, ни русских, ни японских часовых.

Луна ярко освещала места недавних пожарищ: груды обожженного кирпича, тлеющие головни и брошенный поломанный домашний скарб.

Безмолвно торчавшие уродливые остовы сгоревших домов начинали пугать меня, как привидения, и мне всюду мерещились боксеры. Что если в самом деле боксер выскочит с пикой из-за угла или из ямы? Моя лошадь храпела и тоже боялась. Казаки ускакали, а мой револьвер был далеко в гостинице, в чемодане. [119]

Молча и зловеще чернели пожарища и молчала луна. Co страху я сбился с дороги и не знал, куда ехать.

Пока я обсуждал свое затруднительное положение и набирался храбрости, — к моей радости на крыше одного большого дома засверкали штыки и забелели рубашки. Это была 7-ая рота Полторацкого, которая стояла заставою в китайской медицинской коллегии и с западной стороны охраняла концессию.

Часовые меня окликнули.

— Свой! Свой! Как проехать отсюда на бивак? Скажите, пожалуйста!

— А ты поезжай по этой улице все прямо, а потом сверни налево, а потом возьми направо, опять налево и как раз на бивак и выедешь.

— Благодарю! Понял.

— He стоит!

Тишина ночи была встревожена грохотом орудий, доносившимся откуда-то очень далеко. Это была бомбардировка фортов Таку. [120]

Осажденный город

4 Июня

Воскресенье 4 июня с раннего утра было встревожено выстрелами. В 4 часа утра боксеры подкрались к японской заставе, стоявшей в начале китайского города, и стали стрелять. В перестрелке был убит японский офицер. Простояв всю ночь, вероятно, японцы утомились и не были достаточно бдительны. На подмогу сейчас же явился Полторацкий со своим взводом и выручил японцев. Затем прибыл и сам Анисимов со 2-ой ротой поручика Сушкевича. Боксеры отступили.

В 6 час. утра, согласно решению командиров международных отрядов, из Тяньцзина ушел на поезде для исправления пути рабочий отряд, состоявший из 54 русских сапер под начальством поручика Виноградова, 80 стрелков 5-ой роты с ротным командиром поручиком Черским; 10 французов с инженер-механиком с французского крейсера “D'Entrecasteaux” Монье; 10 японцев с офицером и 5 англичан с 1 пушкой Гочкиса, стоявшей на платформе, при одном английском офицере. Впереди поезда шла английская пушка. Паровоз для безопасности был поставлен в середине. Припасов взяли на один день.

В 2 часа дня саперный отряд прошел 3-ий железнодорожный мост и подвинулся на две версты далее к Пекину.

Через несколько минут боксеры выскочили из окрестных [121] деревень, бросились на 3-ий мост и зажгли его в тылу поезда. Саперы поспешили вернуться, прогнали выстрелами боксеров и потушили пожар,

Через полчаса показались китайские регулярные войска, которые начали стрелять по саперам спереди. Сзади поезд обстреливали гранатами, которые падали из Тяньцзина. Офицеры саперного отряда сообща решили дальше не ходить, держаться у 3-го моста, ждать подкреплений и незаметно отступить ночью.

С утра 4 июня на Тяньцзинском вокзале толпились взволнованные европейские дамы, в дорожных костюмах и шляпках, с саквояжами, ридикюлями, корзинками, картонками, пеленками, зонтиками, грудными детьми, детскими колясочками и собачками. В кучу были свалены чемоданы, узлы и сундуки, любезно принесенные на вокзал, за отсутствием прислуги, самими тяньцзинскими джентльменами. Часа три ждали поезд, который должен был доставить дам и детей в Тонку.

На вокзале тут же толпились семьи китайских мандаринов и купцов, служивших на китайском телеграфе, почте, в банках, магазинах и разных конторах. Боясь боксеров, образованные китайцы отправляли свои семьи в Чифу и Шанхай, где их жены и дети могли быть в безопасности.

Китайские дамы в черных или синих шелковых кофтах, затканных цветами, таких же шароварах, с затейливыми умащенными прическами на серебряных шпильках и палочках, с испуганными набеленными и нарумяненными лицами, с детьми, сидели на своих узлах и сундуках. Правильные, приятные черты лица и стройные формы, обнаруживаемые складками широкого платья, показывали принадлежность некоторых китаянок к чистой, красивой южно-китайской расе. Поджав свои маленькие ножки, китайские дамы с любопытством осматривали заморских дам, которых они, живя взаперти, так редко могли видеть, и вполголоса обменивались друг с другом наблюдениями.

Дети, белые и желтые, кричали и плакали. Дамы волновались и некоторые тоже плакали. Свистки маневрирующих паровозов пугали младенцев, старавшихся перекричать паровоз, но поезд не уходил. Покидаемые мужья — офицеры и джентльмены старались шутить, успокаивали нервных дам и уверяли их в полной безопасности как уезжающих, так и остающихся, тем более, что только что китайский телеграф доставил радостное известие, что форты Таку взяты. [122]

Ho радостная весть сейчас же сменилась печальной. Железнодорожный путь в Тонку испорчен и поезд не может идти до тех пор, пока полотно не будет исправлено. Европейцы и китайцы, собравшиеся на вокзале, были крайне удручены этой вестью и печальной вереницей потянулись с вокзала обратно в город.

Я остался на вокзале и с любезного разрешения китайских телеграфистов стал в их конторе писать корреспонденцию. Телеграфные чиновники с косами озабоченно работали и безостановочно стучали телеграфным ключом, но о чем и с кем они говорили, — было неизвестно.

В 2 часа полковнику Анисимову было донесено, что Лутайский канал, пересекающий железную дорогу, занят боксерами в тылу высланного вперед саперного отряда, который обстреливается китайцами.

Чтобы выручить сапер, Анисимов приказал немедленно двинуть 4-ую, 5-ую и 6-ую роты, 2 полевых орудия и 2 десантных. Есаул Ловцов, Семенов и Григорьев со своей сотней повели отряд в предместье Тяньцзина, чтобы по мосту перейти Лутайский канал. Из улиц сейчас же посыпали боксеры в красных повязках, но теперь они были уже не только с копьями и мечами, но и с ружьями.

Перестрелка сейчас же завязалась между нашими и китайцами. Наши матросы под командою мичмана Николая Браше быстро передвигали легкие пушки Барановского на своих руках и даже обогнали полевые орудия и первыми стали на позицию Мичман Браше установил обе пушки и начал ловить боксеров гранатами.

— Посмотрите, — сказал ему подполковник Илинский — сколько боксеров собралось в том дворе. Попробуйте их гранатою.

— Есть! — ответил Браше и сам направил орудие. Матрос дернул рукоятку и граната грянула.

Боксеры в том дворе притихли. Илинский со взводом стрелков отправился посмотреть на результаты гранаты. Ядро пробило ворота и разорвалось среди боксеров, засевших во дворе.

— Ну уж и крошево! Там из боксеров никто не уцелел, — сказал Илинский вернувшись.

Углубляться дальше в предместье Тяньцзина было опасно, и Илинский решил отступить с этим отрядом к [123] железнодорожному мосту через Лутайский канал. Стрелки перешли мост и залегли вдоль насыпи железной дороги, а казаки и орудия стали по сю сторону канала.

Анисимов прибыл на вокзал и приказал приготовить поезд. Когда он был подан, на паровоз сел Анисимов, подполковник Самойлов, Садовников, служивший в Русско-китайском банке и бывший при Анисимове за переводчика, и я. Перед

Лутайским каналом мы остановились, и Анисимов приказал прислать 7-ую роту Полторацкого в подкрепление. Я соскочил с паровоза и стал бродить по насыпи.

Был чудный летний день. Безоблачное небо н горячий застывший воздух. Мутная вода тихо струилась между узкими берегами канала. Приятно было бы отдохнуть в тени тополевой рощи, по ту сторону моста.

Пальба орудий и ружейная трескотня забавляли меня.

Жж!... Жж!... Что-то свистело и пролетало над головой, точно веселые стрекозы над сонным прудом.

— Что это такое? — спросил я подполковника Самойлова, который через бинокль внимательно осматривал горизонт.

— Это китайские пули. He правда ли, как китайцы метко стреляют? — ответил Самойлов, продолжая глядеть в бинокль. [124]

- Ho ведь у боксоров нет ружей.

— Это вовсе не боксеры. Это китайская регулярная пехота и артиллерия. Орудия стоят в той роще, а их стрелки за валом. Вот вам и настоящая война! Посмотрите, сколько там китайских войск на горизонте. Они переходят железную дорогу. Их там наверное несколько тысяч.

На горизонте было ясно видно передвижение больших войск с красными и пестрыми трехконочными или четырехугольными знаменами. Издали доносился неясный гул и звучание труб.

Неизвестно откуда долетавшие пули вонзались в насыпь и сбивали пыль. Гранаты шурша зарывались в вспаханную землю и разбрасывали песок.

— Но это очень неприятно, когда пули и гранаты ложатся так близко, — заметил я.

— Пустяки! Вы только не подворачиваетесь, — ответил Самойлов, не спуская бинокля, — левый фланг китайцев уже отступил.

Наши орудия и стрелки упорно обстреливали китайцев и заставили замолчать их левый фланг. Зато правый фланг китайцев стал стрелять еще энергичнее.

Мичман Браше с пушками стоял у насыпи железной дороги и обстреливал предместье Тяньцзина, где засели боксеры.

— Ваше блародие! Позвольте пальнуть в тот стог, за им манзы засели, — просил матрос Браше.

— Ну, валяй!

Выстрел — и из-за стога, как воробьи рассыпались боксеры, но казаки, лежавшие вдоль насыпи, зорко следили за ними и подхватили их пулями из винтовок.

— Ваше блародие! — снова просил матрос, — позвольте пальнуть вон в того манзу, что бежит, как угорелый.

— He сметь! Кто же стреляет гранатой по одному человеку! Не стрелять без моего приказания, — рассердился Браше.

В предместье, которое попалось под наши выстрелы, было полное смятение. Жители покидали свои дома и спасались бегством в город. Кто бежал, кто тащил на себе узлы, женщин, детей, стариков, кто спасался на двухколесной тяжелой арбе, запряженной мулами. Вот понесли в синих носилках мандарина, а за ним поплелась его челядь, таща домашний скарб.

Упорные боксеры спрятались в ближайших фанзах и сквозь окна продолжали стрелять по нашим. Поручик 12-го полка [125] Круковский был послан со взводом стрелков выбивать боксеров из ближайших переулков.

По дырявому мосту, сколоченному китайцами из досок и лодок, я перешел на другую сторону канала. За рощею скрывались китайские войска, которые продолжали обстреливать нас. К счастью гранаты давали перелет и ложились где-то позади нас. Но над головою, как ядовитые осы, жужжали пули китайских стрелков и было видно, как они хлопались в землю. Сперва я не знал, спрятаться ли мне за деревья от этих назойливых свинцовых ос или же сесть в ров.

Но видя, как полковник Анисимов в белом кителе, с Георгиевским крестом на груди, ввиду неприятеля ходит по насыпи, как по бульвару, и далеко виднеется на синем фоне неба, — я устыдил себя в трусости и, скрепя сердце, решил следовать примеру неустрашимого полковника. Но это было довольно трудно.

Я был в белом тропическом костюме, в пробковом шлеме с широкими полями, и мог быть виден издали. Воображение уверяло меня, что несколько пул было специально пущено по моему адресу, но они упали где-то позади. Я не видел китайцев. О них можно было судить по дыму, который взвивался после их выстрелов.

4-ая рота Котикова, 5-ая рота Черского и 6-ая Мешабенского залегли в роще по обе стороны железнодорожной насыпи и вели перестрелку с китайцами. Я спустился под насыпь, чтобы несколько передохнуть от выстрелов, и увидел стрелка, который лежал на песке окровавленный. Его лицо было покрыто платком. Подле стояли стрелки и как-то грустно-простодушно смотрели на лежавшего товарища.

— Что с ним? — спросил я.

— Убит, а другой стрелок нашей роты ранен. Фершела перевязывают. [126]

— Что же это? первая жертва? — подумал я. — Первая капля невинной крови? Что же это такое? Настоящая война? с регулярными войсками, с ружьями, пушками, ранеными и убитыми? Жестокость и кровопролитие, не знающее ни жалости, ни снисхождения. Но чем виноват этот самый солдатик, которого за тридевять земель пригнали из родной деревни, везли по жарким южным морям, держали в суровом Порт-Артуре и прислали сюда усмирять мятежников, которых он и в глаза не видал и о которых слышал разве только в сказках? Что он сделал боксерам и что они сделали ему? Чувствуют ли в деревне его батька и матка, что их родимый уже сложил свою буйную головушку и лежит раскинувшись на горячем китайском песке, не приласканный и не оплаканный?... И только докучливые ядовитые мухи дают ему свое последнее тлетворное лобзание...

— Неужели это серьезно война со всеми ее ужасами и страданиями? И как этот недвижный, еще не остывший стрелок на песке — каждый из нас может быть также убит слепой и беспощадной китайской пулей! — думал я и у меня защемило сердце.

— Урааа! — закричали солдаты и их радостный крик прервал мои безнадежные мысли.

Криками ура солдаты встретили 7-ую роту, которая благополучно пришла на поезде из Тяньцзина. Анисимов приказал 5-ой роте присоединиться к 7-ой и сесть на поезд. 4-ая рота должна была идти заслонами вдоль пути, наравне с поездом.

Вооруженный поезд тронулся. Я снова сел в паровоз, в котором ехал Анисимов. С китайского форта в Тяньцзине заметили наши движения и открыли по поезду огонь разрывными гранатами и шрапнелями, начиненными пулями. Огня из Тяньцзина мы никак не ожидали и не могли определить его положение.

Сопровождаемые стрелками 4-ой роты с обеих сторон полотна, мы подвигались вперед. По сторонам тянулись поля, не вспаханные окрестными поселянами из-за смут этого года. Гранаты то и дело вбивались в землю и взрывали песок. В одной роще в версте расстояния сверкали огоньки, синели дымки и сейчас же доносились выстрелы. Там засело 4 китайских пушки. За рощей показалась китайская импань — казармы, обнесенные рвом, высоким глинобитным валом, с зубцами и каменными зубчатыми воротами. Оттуда упорно стреляли из ружей. Пули попадали [127] в поезд, со звоном ударялись в колеса и стенки вагонов и разбили стекло в окне паровоза около головы командира Анисимова.

Впереди над полотном железной дороги вспыхнуло большое пламя, которое прозрачные слои воздуха издали еще более увеличивали. Это боксеры жгли 3-ий мост. Когда поезд подошел к мосту, огонь был уже потушен нашими саперами.

По ту сторону 3-го моста стоял поезд с международным саперным отрядом. Все саперы были к счастью в целости и, прекратив работы, укрывались частью в вагонах, а частью на склоне насыпи. Тут расположились наши саперы и стрелки, французы, англичане и японцы. Анисимов приказал всему соединенному отряду немедленно отступать и послал меня сообщить о своем решении англичанам, которые имели в поезде одно скорострельное орудие.

Английского офицера я нашел в одном из вагонов. Он повидимому преспокойно спал и из-за жары был едва одет. Я сообщил приказание полковника Анисимова.

— All right, i will go with you immediately. Please, wait a moment.

— Хорошо, я сейчас пойду с вами. Подождите момент, — ответил англичанин и начал быстро одеваться. Он одел коричневый тропический костюм, однобортный, с металлическими пуговицами и полотняными погонами, которые были сделаны из [128] того же материала, что и костюм, и от солдатских погон отличались только металлическими звездочками по чину. Он одел манжеты, воротничок, саблю, револьвер, бинокль, флягу, тропический шлем, перчатки и, приняв самый серьезный вид, объявил:

- Will you accompany me to Colonel Anissimof?

— Вы проводите меня к полковнику Анисимову?

Корректный англичанин счел своим долгом одеться по всей форме, для того чтобы явиться к русскому командиру и доложить ему, что он подчиняется всем его приказаниям.

Проводив англичанина, я поспешил к нашему поезду. Гранаты и шрапнели жестоко рвались над полотном железной дороги. Я обомлел, когда увидел, как из-за насыпи два стрелка тащили третьего, у которого гранатой вырвало нижнюю челюсть и горло. Его ружье было разбито и отлетело в сторону. Несчастный солдатик, у которого вместо рта зияла кровавая рана, на которую было страшно взглянуть, еще хлопал глазами.

— Зачем же так жестоко! Так ужасно! Чем он виноват? — невольно подумал я и подбежал к стрелкам, чтоб помочь им взвалить несчастного товарища на открытую платформу, на которой стояло английское орудие.

Взрыв над головою оглушил меня и сбросил с насыпи.

— Вероятно англичане выстрелили из своей пушки, — подумал я и почувствовал жестокий удар в сердце. Я посмотрел на мой костюм: он был порван и забрызган кровью.

— Убит! — сверкнуло у меня в голове и мое сознание поколебалось.

— Удар в грудь!

— Если после такого удара не убит сразу, то я могу еще жить.

— Мне теперь не до раненого стрелка, — подумал я и побежал к паровозу, взобрался по ступенькам наверх и сел возле машины. Мне хотелось остаться одному, чтобы разобраться в своих мыслях и чувствах, кружившихся вихрем.

— Жизнь или смерть?... Что это? Война или шутка?... Сон? Бред? или ужасная жестокая нежданно нагрянувшая действительность?... Нет, пусть лучше это сон... Ничего! это сейчас пройдет и китайцы перестанут стрелять.

Звон пули, ударившейся в железо паровоза, не пробудил меня. Мне казалось, что я нахожусь на рубеже сна и сознания, [129] где яркая действительность граничит с кошмаром. Между топкою и тендером с углем, у ног моих положили солдатика с окровавленной кистью, которая еще держалась на кусках кожи. Мне говорили, что ему оторвало кисть руки той же шрапнелью, которая задела и меня.

Я осмотрелся и увидел, что мой левый башмак в крови, и что меня что-то режет в ногу. Белый костюм оказался продранным в нескольких местах и отовсюду сочилась кровь. Лицо было обрызгано кровью и я не знал — моя ли это или чужая.

Паровоз тронулся. Француз-машинист лопаткою брал уголь над головой лежавшего солдатика и бросал в печь паровоза. Каждый раз, когда француз брал уголь, уголь сыпался на голову солдатика и на его окровавленную руку. Солдатик молчал и даже не стонал. Его кисть, лежавшая на угле, была в таком ужасном виде, что я был не в силах заговорить с ним.

Моя голова кружилась. Я боялся, что лишусь чувств.

— Cogito ergo sum, — почему-то вспомнил я, — думаю, значит живу.

Мудрое изречение Дэкарта успокоило меня.

Я превозмог себя и решился расстегнуть костюм, чтобы посмотреть на грудь. Рубашка была в крови. Осколок шрапнели пробил боковой карман и носовой платок в кармане, скользнул по пряжке от подтяжек, которая совершенно сплющилась, и с пряжкой застрял между ребер над сердцем. Рана была поверхностная — слава Богу — могу жить! Другой осколок я нашел в плече. Оба осколка я осторожно снял и спрятал. Левое плечо, левая рука и обе ноги в крови. Но я был так слаб, что не мог больше себя осматривать. Я был рад, что часы с портретом красивой брюнетки, лежавшие в том же боковом кармане, чудом уцелели. Было шесть часов вечера.

Мы медленно двигались назад. Француз-машинист беспрестанно брал уголь, который все сыпался и сыпался на бедного солдатика. Часа через полтора под китайскими гранатами поезд пришел в Тяньцзин и остановился.

На паровоз взобрался французский механик Монье. Он отнесся ко мне с участием и дал выпить коньяку из походной фляги. Спутники, бывшие со мною, куда-то ушли. Я остался один на паровозе далеко от станции. Сполз с паровоза и побрел к вокзалу. Левая нога плохо слушалась и болела.

С трудом взобрался на высокий перрон вокзала. Наши [130] офицеры, увидя меня в таком несчастном виде, отнеслись ко мне с полным вниманием, дали стул и приказали четырем стрелкам отнести меня во французский госпиталь. Все были крайне удивлены, что в первый день бомбардировки, раньше офицеров был ранен штатский корреспондент.

Надо мной пронесли тяжело раненого англичанина-артиллериста с полуоткрытыми помертвевшими глазами. Кажется он был ранен той же шрапнелью, что и я.

Наконец стрелки подняли меня в кресле на плечи и понесли в госпиталь. Когда перешли через мост, я встретил здесь наших моряков: Каульбарса, Глазенапа и несколько тяньцзинских дам. Одна из них, красивая велосипедистка с южными чертами лица подала мне чашку холодной воды через одного из офицеров.

Стрелки понесли дальше. По дороге я встретил русского почтмейстера, который, увидя меня раненым, почему-то очень встревожился, рассердился и постарался поскорее от меня отделаться. Наконец китайский полицейский, с шляпой грибом на голове и пикой в руке, провел меня во французский госпиталь.

Вечер быстро угасал. Грохот орудий прекратился. Было совершенно темно, когда меня внесли через цветущий садик в госпиталь, в отдельную комнату и посадили в кресло. Сестрицы-монахини, в больших белых капорах и с фонариками в руках, с крестами на груди и с небесными лицами, приняли во мне общее участие: после Блонского я был первый раненый. Сестрицы очень сожалели и послали за старшим доктором.

С меня сняли мой белый окровавленный костюм и обмыли лицо, которое было также в крови от царапин. Дали коньяку. Скоро явился старший врач monsieur Depasse, симпатичнейший и прелестнейший француз с бородкой Henri IV, немного похожий на генерала Буланже. Он весело поздоровался со мною и велел обмыть меня. Взглянув на рану на груди, он сделал серьезное лицо и сказал:

— O! за ne fait rien! Il n'y a pas grand' chose! Это пустяки! но рана могла быть очень опасной! Ваша жизнь была в опасности, но теперь это пустяки.

Я рассказал ему про пряжку.

— O! certainement! Votre boucle vous a sauve! Ваша пряжка вас спасла. [131]

Потом меня раздели. Сестрицы вышли. Все поранения были, слава Богу, поверхностные. На левой ноге осколок попал в ступню.

— O! это тоже не серьезно. Осколок можно легко вынуть. Итак, опасности никакой нет. У вас двенадцать царапин и вы будете скоро здоровы.

Внимательный доктор Depasse сам обмыл мне карболовой водой царапины, присыпал йодоформом и обвязал бинтами. Меня уложили в такую широкую постель с балдахином, что я в ней прямо терялся, и угостили сытным ужином с красным вином.

Милые монахини прикрутили лампу, пожелали мне спокойной ночи и неслышно вышли со своими фонариками, предоставив мне теряться в моей постели и спать, сколько угодно.

Ночь была тихая. Китайцы не стреляли и я сладко заснул.

В этот день, 4 июня, узнав о падении фортов Таку, князь Дуань, обыкновенно называемый принцем Туаном, приняв в свои руки верховную власть в Пекине, приказал боксерам и китайским войскам, находящимся в Тяньцзине, начать войну с иностранцами.

В 2 часа 50 минут дня китайская артиллерия начала бомбардировку иностранных концессий и отряда полковника Анисимова, вышедшего на выручку сапер. Бомбардировка продолжалась до сумерек.

У нас ранено 9 нижних чинов, убито 5. У англичан ранено 4, убит 1.

Жребий брошен. Война началась. [132]

Тяжелый день

5 Июня

Утром добрая белокурая монахиня с прозрачными глазами сестра Габриэла очень мило поздоровалась со мной и спросила, не желаю ли я завтракать.

Меня угостили чашкой шоколада и белым хлебом. В 12 часов подали очень хороший обед из трех блюд, и в 7 ужин из двух блюд. Красного вина с водою давали целый день и сколько угодно. Это было доброе, старое, монастырское вино.

Приятно было лежать в уютной постели и видеть, как монахини заботливо относятся к русскому раненому. Но всех мучил треск ожесточенной перепалки, доносившийся с вокзала. Китайские гранаты гудя проносились над госпиталем и где-то с грохотом разбивались.

Китайцы направили на концессии 4 крепостных орудия и 10 полевых и начали с раннего утра обстреливать вокзал, бивак и здания иностранцов.

Две тысячи китайцев с артиллерией решили атаковать вокзал и отбить его у русских. Вечером в госпиталь принесли на носилках подпоручика Попова: он был безнадежно ранен в горло пулей на вылет. Принесли командира 4-ой роты штабс-капитана Котикова, раненого в живот. Привезли на двуколке раненого капитана Мешабенского, поручика Сенк-Поповского, раненого в спину, подпоручика Макарова, раненого в руку, и больного поручика Орлова, потерявшего рассудок.

Мы грустно встретились в госпитале друг с другом. В последний раз мы виделись в Порт-Артуре на балу у адмирала Алексеева.

Больше всех мучился и страдал, стонал и хрипел то без памяти, то приходя в себя, подпоручик Попов, недавно женившийся. Мы не ожидали больше увидеть его в живых. [133]

— Ну уж и денек! — говорил один из раненых офицеров. — Бились, бились с китайцами и уже в отчаяние приходить стали. С раннего утра китайцы засели вдоль насыпи железной дороги, за могилами и давай нас засыпать пулями и гранатами. На вокзале стояла 4-ая и 6-ая роты, 2 наших полевых пушки и 1 английская пушка Гочкиса. Анисимов еще ночью ушел на поезде выручать 3-ю роту, которая стоит на заставе в Цзюньлянчэне. Подполковник Ширинский остался командовать за Анисимова. 4-ая рота засела в окопах перед вокзалом. Одна полурота 5-ой роты стала позади вокзала, a другая расположилась перед вокзалом на нашем правом фланге. Сидим мы в окопах, а китайские пули трещат, как дождь по крыше. Нам аж жарко стало. Вижу я — один мой стрелок падает, потом другой, третий. Вижу — моим стрелкам жутко становится, робеют. Я все командую залпами. Дадим залп — [134] китайцы на минуточку притихнут. Видно смотрят, в кого у них попало. А потом опять начнут свою трескотню, да еще больше прежнего. А неприятно сидеть в окопах. Пуля еще ничего — как-нибудь от нее укроешься. Но вот как услышишь выстрел из орудия и увидишь высоко в небе облачко разорвавшейся шрапнели — тошно, ох как тошно станет на душе. А ну, думаешь все, как тебя осколок шрапнели хватит сверху по голове или в спину, очень неприятно.

— Скоро 4-ой роте совсем тяжело стало. Пришла на помощь 7-ая рота. Пришли япошки. Мало их было — человек 30, но они жарили из своих винтовок усердно. Залегли. Молчат. А глазенки как у молодых волчков горят. Все высматривают, куда бы еще пальнуть. Ширинский прислал на вокзал еще две наших полевых пушки и просил англичан поддержать нас. На вокзал явились англичане с двумя орудиями, но одно их орудие скоро замолчало, так как несколько их артиллеристов были сейчас же ранены. Китайцы так пристрелялись, что, заметив малейшее движение на вокзале, сейчас же осыпали вокзал своими снарядами. У одного нашего орудия китайцы подбили лафет, который пришлось заменить новым. А китайцы все наступали и наступали на вокзал и, наконец, окружили 4-ую роту, выставленную вперед, с трех сторон. Командир роты, штабсекапитан Котиков был ранен в пах. Унесли на носилках. На его место послали поручика Орлова, но с ним произошло такое умственное расстройство, когда он увидел в какой ад он попал, что пришлось и его унести. Тяжко было стрелкам сидеть в окопах и отстреливаться от китайцев, которые сотнями наступали из города, из-за железной дороги и из деревень. Растерялись стрелки, перестали уже делать залпы и начали стрелять в беспорядке. Ширинский приказал казакам заменить немцев, которые имели свою заставу где-то на окраине концессий, а немцев просил явиться на вокзал.

— Стрелки, засевшие в окопах перед вокзалом, выбивались из последних сил, как был убит Попов, раненый в горло. Солдаты совсем оробели. Уже третьего командира уносят. А ведь наши стрелки народ молодой — все новобранцы, которые и огня еще никакого не видали, а ведь как держались — точно львы. Видит Ширинский, что дело плохо, и приказал 6-ой роте поддержать 4-ую роту, чтобы 5-ая могла тем временем отступить к вокзалу. Но как тут отступить? Чуть только подымешь голову [135] из-за железно-дорожной платформы — мы лежали вдоль полотна, прикрывшись платформой-китайцы увидят белую рубашку и сейчас стреляют. Капитан Мешабенский только поднялся с земли и был тотчас ранен. Скверно было. А китайцы набрались такой дерзости, что на наших глазах прорвались в ближайшую деревню, которая перед вокзалом. Тут японцы донесли, что потеряли двух офицеров и половину нижних чинов и больше держаться не могут. Что тут делать? Но молодцы немцы! Как раз пришли во-время и выбили китайцев из деревни. Потом пришли французы и сменили японцев. 5-ой и 7-ой роте тоже было плохо. Такой азарт охватил китайцев, что они полезли на наших в атаку, а некоторые смельчаки-китайцы так прямо бросились в штыки. Но не выдерживают они наших залпов — очень не любят! Как дашь хороший залп — сейчас же пятятся. Китайцы стреляли все утро без передышки, не жалели снарядов, но в 12 часов дня вдруг затихли — должно полагать сели обедать. Бой боем, а ведь есть тоже хочется, только у китайцев конечно была хорошая рисовая каша, ну a y нас одни сухари, да вода в бутылках.

— Китайцы пообедали, отдохнули часика два и в 2 1/2 часа снова открыли огонь. Снова атакуют вокзал, но, подкрепившись кашей и чаем, они сделались еще ожесточеннее прежнего. Снова гранаты решетят железную крышу вокзала. Снова шрапнели рвутся над головой. Снова завизжали пули и застучали по стенам вокзала и по каменным плитам платформы. Вокзал загорелся от гранат, но тушить огонь было некому да и незачем. В несчастной 4-ой роте был ранен сейчас-же подпоручик Макаров — рота потеряла четвертого офицера. Роту измученных стрелков увели на бивак, а на ее место поставили 6-ую роту. Японцев, оставшихся без офицеров, отправили в подчинение к Полторацкому, в 7-ую роту. Дело становилось совсем плохо, так как китайцы упорно решили взять вокзал, а подкреплений у нас уже больше не было, — ни своих, ни иностранных. Весь наличный гарнизон Тяньцзина дрался на вокзале и уже выбивался из сил.

— 1-ая, 2-ая и 8-ая роты еще рано утром ушли в Цзюньлянчэн выручать Гембицкого с 3-ей ротой. 4-ая, 5-ая, 6-ая и 7-ая отстаивали вокзал. Из них 4-ая, потерявшая офицеров и много людей, была возвращена на бивак. Наши казаки, артиллеристы, японцы, англичане, немцы и французы — все дрались, дружно защищая вокзал и имея одного общего начальника подполковника Ширинского. Уже и храбрый Ширинский был в отчаянии [136] видя, что китайцы не только не уменьшают своего огня, но в количестве не менее двух тысяч человек с каждым часом подходят все ближе и ближе и уже густою цепью на протяжении одной версты обложили вокзал и засели в 200 шагах от нас. Китайские пули и гранаты свистали, шипели и стучали все чаще и чаще. Вее чаще уносили на носилках стрелков. И реже стали греметь наши залпы, так как уже стало не хватать патронов. В отчаянии Ширинский начал думать о том, чтобы переправить через мост на бивак все орудия, увести все роты, очистить вокзал, уничтожить мост через Пэйхо и обороняться в концессиях. Больше ничего не оставалось делать, так как помощи ждать было неоткуда.

— Ура! Ура! Ура!... — радостный оглушительный крик вырвался из окопов и пролетел по всем ротам.

— Анисимов пришел!... Анисимов!... Анисимов!... — кричали солдаты.

— Поезд быстро подходил к станции. Как радостно забилось сердце у каждого солдата и офицера, когда из вагонов стали прыгать солдаты в белых рубашках. В прозрачном воздухе далеко была видна спокойная фигура в белом кителе с широкой грудью и серой бородкой. Это был Анисимов.

— Наши!... Наши!... Анисимов!... Ура! Ура!...— кричали солдаты — и те, которые дрались на вокзале, и вновь прибывшие.

— Все, что валялось на песке в грязных рубахах, намокших от пота и забрызганных кровью товарищей, прикрываясь насыпью окопа, китайской могилкой или какой бы то ни было защитой, изнемогая от жары, духоты, голода и ужаса — все вскочило, воспрянуло и, горланя во все горло ура, устремилось на китайцев. Наступил решительный момент — победить или пропасть, и Анисимов воспользовался моментом по-Скобелевски. 2-ую роту Анисимов послал в подкрепление нашему левому флангу, a сам с 1-ой и 8-й бросился прямо через поле, вместе с нашим правым флангом, на китайцев. Нашей морской и иностранной артиллерии он приказал поддержать его, а полевой батарее приказал на рысях следовать за ним. Увидали китайцы, как из-за железной дороги и из-за могил высыпали белые рубахи, которые, кричат и бегут прямо на них, не выдержали характера, сердешные, и давай удирать от нас. Наши преследовали китайцев до канала. А Полторацкий с 7-ой ротой так увлекся, что со своими стрелками влетел в китайский город и — чего [137] доброго — ворвался бы и в самый форт, если бы Анисимов не вернул его с отеческим внушением — не увлекаться. В 6 часов вечера штурм китайцев был отбит, и Анисимов приказал всем ротам вернуться в город на бивак. Две роты были оставлены для охраны вокзала. Китайцы удирали в таком смятении, что побросали в поле сотни три винтовок Маузера и Манлихера и столько же цинковых ящиков с патронами. Спасибо Анисимову — выручил нас!

— А мы — говорил офицер, ходивший с Анисимовым в Цзюньлянчэн, — в 2 часа ночи явились на вокзал. Собрались: 1-ая, 2-ая и 8-ая роты, команда сапер, англичане с одной пушкой Гочкиса и 4 наших морских пушки Барановского. Англичане, видно, очень не хотели, чтобы мы уходили из Тяньцзина и никак не могли приготовить паровоза. Наконец, мы сели, поехали, и англичане так повели поезд, что паровоз сейчас же сошел с рельс. Анисимов очень рассердился. Англичане струхнули и [138] начали что-то чинить. Тогда инженер-механик Щанкин сел на паровоз, стал сам управлять машиною и хотя англичане выдумали машину, но он лучше их повел поезд под гранатами и пулями. Только в 6 час. утра мы двинулись благополучно вперед, вместо 2-х часов ночи. Лишь только поровнялись мы с восточным арсеналом, китайцы встретили нас огнем из арсенала и импаней. Мы стали стрелять из наших поездных пушек, а стрелки были посланы вдоль полотна. Вдали было видно, как китайцы подбегали к железной дороге, вырывали шпалы и рельсы и поджигали мосты. Анисимов приказал немедленно исправлять путь. Но чем дальше мы шли, тем хуже был путь, и мы едва подвигались вперед. С 8 часов утра мы слышали, что в Тяньцзине идет сильная канонада, и наши отвечают знакомыми ружейными залпами. Видно было, как европейские концессии уже горели в разных местах от китайских гранат, а ветер был сильный. Анисимов собрал ротных командиров: Францкевича, Сушкевича и Шпехта и объявил им, что, если нужно спасать 3-ью роту или жителей Тяньцзина, то оп выбирает последних. 3-ью роту мы оставили на Божью волю. В 2 часа мы двинулись обратно и в 4 пришли в Тяньцзин. У нас ранен поручик Сенк-Поповский в спину, убито трое нижних чинов, ранено 10.

Наши потери в этот день были: ранены капитан Мешабенский, штабс-капитан Котиков, поручик Сенк-Поповский, подпоручики Попов и Макаров. Всего убито 15 нижних чинов, ранено 74.

У иностранцев 25 раненых и убитых.

В этот же день немцы и англичане окружили Китайскую Военную Школу и взяли ее приступом. Воспитанники этой школы, юные китайцы — храбрые, но безумные патриоты порешили лучше погибнуть, но не сдаться. Некоторые из них были перестрелены и перебиты. Большинство бежало. Их было около трехсот человек. Это был первый выпуск китайских молодых образованных офицеров — первый и последний цвет и надежда китайского воинства.

К вечеру канонада стихла, но ночью китайцы снова открыли огонь по городу. [139]

Первые жертвы

6 Июня

Во вторник 6-го июня русские вместе с англичанами ходили брать два китайских орудия, поставленные на городском валу, при его пересечении с железной дорогой, идущей в Тонку. 200 английских матросов с “Барфлера”, под командою капитана Битти, смело бросились вперед на орудия, направленные на европейские концессии, но не выдержали перекрестного огня и принуждены были отступить. Когда подоспели русские, китайцы сняли оба орудия с вала и на время ушли. Потом на этом месте китайцы поставили большое 6-дюймовое осадное орудие, день и ночь поражавшее европейский город и пугавшее осажденных своими оглушительными выстрелами и протяжным воем гранат. В этом деле пострадали англичане. Храбрый капитан Битти был дважды ранен, но продолжал командовать своими людьми до последней возможности. Лейтенанты Стерлинг, Райти и Пуэль были ранены. Юный мичман Дональдсон умер от ран. С ними было ранено 13 матросов. [140]

— Сколько у вас осталось ружейных патронов? — спросил полковник Анисимов заведующего оружием поручика Глобычева.

— 135 патронов на человека. Еще один такой бой, как вчера, и мы останемся без патронов, господин полковник, — ответил Глобычев.

— Все патроны и снаряды спрятать в подвалах под китайскою почтою. Выдавать на руки нижним чинам самое ограниченное количество патронов. Пусть они берегут патроны и отбиваются от неприятеля штыками, — приказал Анисимов.

Гарнизон Тяньцзина в тяжелые дни осады состоял из следующих войск:

Русские: 12-й полк...1225 человек

Артиллерия — 4 орудия... 80

Казаки...100 “

Саперы...58 “

Моряки — 4 орудия..... 44 “

Итого: 7 рот, 1 сотня, 1 взвод сапер, 8 орудий — 1500 человек. Одна рота (175 человек) была послана на станцию Цзюньлянчэн.

Англичане: Моряки....... 100

2 орудия десантных...12

2 орудия Гочкиса...10

Немцы: Моряки...50

1 орудие десантное..... 9

3 пулемета...

Французы: 1 орудие десантное...30

Японцы...30

Американцы...35

Итальянцы...35

Итого: гарнизон Тяньцзина состоял: из 9 1/2 рот, 1 сотни, 1 взвода сапер, 14 орудий, 3 пулеметов — 1800 нижних чинов.

В русском отряде было взято: по 360 патронов на стрелка, по 270 патронов на сапера и 1200 артиллерийских снарядов.

С этими силами полковник Анисимов должен был отстаивать европейские концессии Тяньцзина.

Сколько было войска у китайцев очень трудно сказать точно. По словам китайцев, преданных европейцам, в Тяньцзине находилось 7000 регулярных войск, которыми командовал [141] Не-Ши Чэн. Кроме того было несколько тысяч боксеров, вооруженных ружьями и снабженных несметным количеством патронов, которыми были переполнены магазины Тяньцзинских арсеналов.

6-го июня китайцы с утра и весь день бомбардировали город и вокзал, но общей атаки, подобно начатой накануне, не решались делать. Видно, неожиданное появление Анисимова с новыми силами в самый разгар боя их ошеломило.

Тем не менее они упорно обстреливали вокзал и громили стены вокзала гранатами до тех пор, пока не превратили в развалины. Китайцы несколько раз наступали из предместий, расположенных возле вокзала и из за соляных бунтов, расположенных по берегу Пейхо, и напали на 7-ую роту Полторацкого, которая была поставлена охранять железную дорогу возле угольного склада.

В этой схватке был смертельно ранен в грудь подпоручик Зиолковский. Он упал и умирая успел только сказать подбежавшему к нему Полторацкому:

— Передайте поклон моей Оле!

Это был прощальный привет ого юной красавице-жене.

В тот же день был ранен в ногу подпоручик Пуц. Убито 7 нижних чинов, ранено 34.

Безвременная гибель молодого сердечного товарища и прекрасного офицера Зиолковского глубоко опечалила всех офицеров. Среди офицеров это была первая жертва — первая утрата.

Удивительное предзнаменование. Когда 12-ый полк только что прибыл в Тонку и садился, чтобы ехать в Тяньцзин в поезд, из толпы китайцев был брошен камень, который попал в плечо погибшего Зиолковского. Весь день китайские гранаты разбивают крыши и стены европейских зданий, пылают дома и целые кварталы, зажженные удачно пущенными китайскими гранатами.

Жители концессий, застигнутые осадою, в смятении и отчаянии большею частью побросали свои дома и укрываются в подвалах английского муниципалитета Gordon-Hall, находящегося на улице Victoria-Road. Здесь же собраны все европейские женщины. Пища для них готовится в соседней гостинице Astor-House.

Больной русский консул Шуйский с семьею также поместился в подвалах Gordon-Hall.

Накануне, ночью, храбрый француз, инженер-механик с крейсера “D'Entrecasteaux” Монье отправился на катере по реке Пейхо в Тонку, чтобы сообщить о тяжелом положении европейцев, [142] осажденных в Тяньцзине. Ему удалось ночью благополучно проскочить между китайскими заставами, расположенными по берегам Пейхо. 6-го июня вечером полковник Анисимов вызвал казаков, желающих поехать в опасный путь в Тонку доставить донесение о бедственном положении отряда и европейцев, окруженных китайскими войсками.

Три казака Дмитриев, Каргин и Баньщиков вызвались доставить донесение. Проводить их взялся смелый молодой англичанин, лихой наездник Джим Вотс, несколько лет живший в Тяньцзине и часто ездивший верхом в Тонку и обратно. Он прекрасно знал все окрестности Тяньцзина и служил в одной Тяньцзинской коммерческой конторе.

В 8 1/2 час. вечера неустрашимые охотники, сопровождаемые пожеланиями и благословениями осажденных, тронулись в путь на свежих лошадках. Проехать было нужно около 40 верст. Каждому казаку было дано по одинаковому донесению. Надеялись, что хоть один из них доберется в живых до Тонку.

Они пустили лошадей полным ходом, чтобы с рассветом прибыть в Тонку. Ехали по проселочным дорогам и встречали только китайцев-поселян. Пол-пути прошли благополучно, но ночью в темноте они наткнулись на китайскую заставу. Залегли в овраг, подле самой заставы и притихли. Китайцы услышали шум, но не могли найти их. Джим Вотс знаками показал казакам, что дальше нельзя ехать и лучше возвращаться в Тяньцзин. Казаки рассердились, схватили Вотса за руки и знаками дали ему понять, что они ни за что не поедут назад и его тоже не пустят, но требуют, чтобы он вел их дальше. Приэтом они пригрозили своими винтовками. Нечего делать. Англичанину пришлось согласиться. Когда китайцы пошарили и уснули, всадники осторожно выбрались из оврага и помчались дальше. Китайцы встревожились, стали стрелять, но уже было поздно. Казаки с Вотсом пролетели вскачь несколько верст и были далеко. В 7 часов утра они прискакали в Тонку и совершенно обессиленные были сняты русскими матросами с взмыленных лошадей! Все три донесения были доставлены, а казаки впоследствии награждены Георгиевскими крестами. [143]

Под гранатами

7 Июня

Слышали вы об этой американке? — говорили между собою раненые офицеры 12-го полка, лежавшие в палате французского госпиталя.

— Да, да! храбрая женщина!

— Удивительная женщина!

— А что такое?

— Кто такая?

— Американка Люси.

— Да она не американка, а француженка.

— Да что она сделала?

— 5-го июня, когда к нам на бивак стали сносить раненых десятками, а наши врачи Зароастров и Орловский перевязывали на вокзале, — на бивак неожиданно явилась мадмуазель Люси, в простой соломенной шляпке, в переднике и объявила, что она желает перевязывать раненых. Засучив рукава, она сейчас же принялась за работу и разослала солдат за водой. He говоря ни слова по-русски, с помощью жестов и своего выразительного французского языка она растолковала солдатам все, что ей было нужно. Но ведь наш солдат понятлив. Она откуда-то достала одеял, ваты, бинтов, льду и вместе с фельдшерами [144] начала перевязывать. Гранаты рвались над самым биваком. Пули залетали в палатки. Но храбрая Люси не обращала на это внимания и перевязывала весь день. Многих раненых перевязали в бою, под огнем, впопыхах и кое-как. Она каждому подала помощь, каждого утешила и приласкала. Человек 70 перевязала. На другой день опять явилась на бивак и опять перевязывала. Наши солдаты и фельдшера на нее не намолятся.

— Молодец женщина!

Каждый день с утра китайцы начинают бомбардировку концессий и громят их гранатами и шрапнелями и засыпают пулями. Несметное количество новейших огнестрельных припасов доставлено в Тяньцзин германскими и английскими поставщиками в самое последнее время и такое же количество гранат и патронов изготовлено самими китайцами в их первоклассном Восточном арсенале. Поэтому китайцы не жалеют снарядов и час за часом разрушают концессии и наши хрупкие наскоро сделанные укрепления у вокзала, окопы, редюиты и баррикады.

По улицам концессий нет возможности ходить без риска быть раненым или убитым.

К счастью аккуратные китайцы делают точные перерывы в бомбардировке, во время которых отдыхают сами и дают передохнуть и нам.

Они открывают канонаду города ранним утром. Около 8 час. утра они делают первый перерыв, чтобы выпить чаю и поесть рисовой похлебки. Подкрепившись, они снова открывают огонь. В 12 час. дня все китайские батареи и цепи стрелков замолкают, так как в полдень каждый порядочный китаец должен пообедать, поесть жареной или вареной свинины, овощей, лашпи с луком и рисовой каши. Покурив трубку после обеда, китайский солдат ложится поспать часа на два. Часа в 3 снова начинается стрельба, которая продолжается до сумерек. Вечером китайцы ужинают, едят блины или пельмени с луком и салом, после чего отдыхают. Около полуночи снова открывают огонь на несколько часов и хотят изнурить маленький русский отряд неожиданными вылазками и беспрестанной ежедневной и еженощной пальбой. Китайские артиллеристы, прекрасно зная расположение Тяньцзина и хорошо умея пользоваться своими орудиями, не разбрасывают снарядов по разным местам [145] концессий, но выбирают какую-нибудь точку, и в этом направлении выпускают несколько снарядов. Если они увидят действие удачно пущенного снаряда: дым, пожар, разрушение зданий, то посылают в ту же точку еще два-три снаряда, а затем выбирают новое направление.

Счастье иностранцев было в том, что китайцы не имели на своих фортах мортир и фугасных бомб. Иначе от концессий не осталось бы следа.

У китайцев были обыкновенные сегментные гранаты, которые разбивали каменные стены и своими осколками разрушали все, что попадалось по пути, а также фугасные гранаты, наполненные обыкновенным мелким порохом, которые разбрасывали постройки и производили пожары.

Всех раненых русских и французов приносят в госпиталь, который назван Франко-русским госпиталем. Помощь подают врачи 12-го полка Зароастров и Орловский и французы доктор Депас—Depasse, главный врач китайской медицинской школы в Тяньцзине, и профессор этой школы доктор Уйон—Houillon, a также железнодорожный врач бельгиец Сэрвель, бывший в числе беглецов, спасшихся из Баодинфу. Самый заботливый уход раненым оказывали сестры-монахини, а также монахи ордена Маристов и Лазаристов.

7-го июня в госпиталь принесли секретаря французского муниципалитета Сабуро. Он только вышел на крыльцо муниципального здания и был ранен в живот осколком разорвавшейся китайской гранаты. Сабуро промучился несколько часов и скончался в ту же ночь, в присутствии французского консула.

В этот день англичане, которые наблюдали с башни английского муниципалитета Gordon-Hall за окрестностями Тяньцзина, донесли полковнику Анисимову, что в нескольких верстах от города, в стороне Таку, они заметили перестрелку между неизвестными противниками.

Командир английского отряда, так же как и прочие командиры, по правилам международной военной дисциплины, ежедневно докладывали Анисимову о состоянии их отрядов. При этом особенной исправностью в докладах отличался англичанин.

Получив это сообщение и желая узнать, не подходит ли к Тяньцзину на помощь какой-нибудь русский или иностранный отряд, Анисимов приказал казакам сделать разведку. Ловцов, Григорьев и Семенов сейчас-же выступили. [146]

К вечеру казаки вернулись привезя 6 раненых и 5 убитых. Сотники Григорьев и Семенов были также ранены. Все офицеры были очень огорчены, когда узнали, что общий любимец, весельчак, остряк и добрый товарищ Григорьев был ранен ударом боксерского копья в грудь, в то время когда сотня пробивалась через окружившее их скопище боксеров. Рана была не глубокая, но все боялись заражения крови от старого и грязного китайского копья.

Но Григорьев не унывал и весело рассказывал неприятный анекдот, который с ним произошел.

— Наша сотня — говорил он — как всегда стояла биваком во дворе французского консула. Сегодня в первом часу дня начальник отряда призвал Ловцова и меня. Придя мы увидели, что весь отряд стоит в ружье и со знаменем. Подумали, должно быть опять предстоит какая нибудь грязная история в грандиозных размерах с китайской рванью. У меня сердце сейчас-же екнуло и чувствовал я себя скверно. Анисимов сказал нам:

— “Поезжайте по правому берегу реки Пэйхо, возможно дальше и узнайте, — действительно ли там идет бой. Говорят, это наши идут к нам на выручку. Во что-бы то ни стало узнайте. Мне все равно, сколько вас вернется — хоть половина, хоть два человека”.

— Мы сказали “слушаюсь”, переспросили, по какому берегу нам идти, и пошли. Меня остановил полковник Вогак и сказал: “Смотрите, не попадитесь! — там весь район занят боксерами”. — “Постараемся” — ответил я и поспешил догонять своего командира. Хоть дело было дрянь табак, но признаюсь чувствовал в себе какой то подъем духа. Подходя к консульству, увидел выезжающую уже сотню в 53 человека.

— “Опоздал! отстал! как бы там у боксеров и совсем не остаться”! — подумал я. “Это не к добру! Как бы чего не случилось”! [147]

— И сел на коня и нагнал сотню у городских ворот. Только мы выехали за городской вал, как попали под перелетные китайские гранаты, которые пролетев над всем городом, сыпались как из мешка по нашей дороге. Мы стали задувать галопом. Прошли версты две. Впереди увидали деревушку. Перешли на рысь. Показались красные колпаки, которые улепетывали в свои фанзушки. Это были боксеры. Решили плюнуть на них и не обращать никакого внимания, но если покажется их побольше, и будут мешать нам, то взять их в оборот. Первую деревню прошли благополучно. Сделали еще около 3 верст. Перебрались через мост. Дорога была обсажена деревьями. Видим, наши головные дозоры скачут к нам назад, а за ними бегут китайцы. Решили обработать их, чтобы не путались полосатые. Мы шли в колонне по три. Я как был перед первым взводом, выхватил шашку, скомандовал в карьер и кинулся на дьяволов. Но за ними, за поворотом дороги, была толпа, человек в 60. Я с командиром сотни бросился в их кашу. Вот тут-то я на кого то налетел, кто-то на меня и я почувствовал удар в грудь. Кого то я хватил шашкой, кто-то закричал и я почувствовал второй удар в бок. Кто то-меня хватил. “Ах, подлецы, ранили”! — мелькнуло у меня в голове. “Только бы не упасть”! Но на седле я сидел еще прочно. Лошадь вынесла меня из этой оравы на дорогу и я увидал, что предо мной улица, — вся запружена галдевшими китайцами с ружьями, копьями и мечами, секирами и даже луками. Ловцов скомандовал “назад” и почти перед носом краснорожих мы свернули с дороги вправо. Гляжу боксеры тучей налетели на наших казаков и рубили их. Семенов упал вместе с лошадью, у которой каналья-китаец копьем пробил пах. Семенов вскочил и отстреливался из револьвера. Мы отошли назад, спешились и открыли огонь залпами. Это на китайцев подействовало утешительно, ибо они сильно поубавили свой кураж. Собачьей рысью они стали разбегаться, вопили и потрясали в воздухе оружием. Это дало нам возможность подобрать раненых, которых было 6 человек. Пять убитых лежало на месте. Но дьяволы-китайцы опять подбодрились, так как из соседних деревень сбежались другие боксеры и окружили нас кольцом. Мы бросились в шашки, где чертей было пореже — пробились и выскочили из этой бойни. Разбойники вопили “ша”! бежали за нами, прямо лезли на нас — голоногие! Укомплектовав достаточное количество волосатых смельчаков [148] и не будучи в состоянии двинуться дальше с тяжело ранеными, мы около 6 часов вечера вернулись в Тяньцзин. Я ранен копьем в грудь и бок. Семенов получил удар в шею. Раненая лошадь Семенова всетаки довезла его до города и пала мертвой. 5 казаков убито, 6 ранено, 6 лошадей убито, 14 ранено. Верно, как в аптеке!

Весь этот день китайцы обстреливали концессии и вокзал и особенно пытались уничтожить мост, соединявший вокзал с французской концессией. Скрываясь за солеными бунтами, китайцы стреляли по часовым, охранявшим мост, и пускали по реке горящие шаланды — барки с целью поджечь мост. Виноградов и его саперы с трудом уничтожили подплывшие пылавшие барки и отстояли мост. Работа была очень трудная, так как гасить огонь приходилось под выстрелами китайцев. Чтобы сообщение по мосту было более безопасным, со стороны моста, подверженной выстрелам, были навалены мешки с песком и тюки с ватой, имевшиеся в изобилии в тяньцзинских складах и сослужившие хорошую службу при обороне города.

Наши стрелки целый день вели перестрелку на вокзале. В этот день был убит поручик Архипов, убито 2 стрелка и ранено 21. [149]

Среди шпионов

8 Июня

Китайцам было прекрасно известно все расположение европейских концессий и они стреляли по ним как по плану.

Благодаря давнишней ненависти китайцев к католикам французам и их миссионерам, выстрелы были главным образом направлены на французскую концессию, французское консульство, высокое здание французского муниципалитета, монастырские и госпитальные здания.

Кроме того китайские шпионы давали самые подробные сведения о том, где и как расположились русские войска. Русский бивак, находившийся на французской концессии, специально обстреливался одной из тяньцзинских импаней — фортов.

Так как канонада города началась неожиданно, то не было возможности предварительно выселить из концессий всех китайцев. Среди последних находилось очень много католиков, которым всегда покровительствовали католические миссионеры. Эти патеры постоянно ходатайствовали за них перед военными, если военные арестовывали подозрительных китайцев. Наши военные были очень недовольны вмешательством патеров в военные дела и не давали пощады заподозренным китайцам, но отличить шпиона от крещеного было очень трудно.

Не будет никаким преувеличением, если сказать, что 12-й полк был окружен предателями и при таких ужасных условиях должен был выдерживать осаду. Сигналы подавались либо с крыш европейских домов посредством флагов, либо по телефону. Насколько трудно было отличить друзей от врагов в [150] толпе китайцев, живших вместе с европейцами на их концессиях, свидетельствует следующий случай. Бой — слуга французского консула был схвачен нашими стрелками на крыше французского консульства, откуда он делал какие-то знаки флажками.

Бравый и толковый стрелок 4-ой роты Науменко, раненый в руку и назначенный в госпиталь санитаром за расторопность, рассказывал, как он открыл китайскую сигнализацию по телефону:

— Так что, стало быть, когда это мы значит раненых на бивак с вокзала всо носили и носили, все больше наших 4-ой роты, я в ту пору тоже на биваке был. Меня в руку пулей навылет ранило — рана пустяшная. Так меня ротный на бивак послал. Спасибо сестрице милосердной, французской, что по нашему не говорит, а мы ее все понимаем. Что прикажет, все понимаем.

— Спасибо сестрице — перевязала руку. Лежим это мы в палатке и дивимся. С чего бы это китайские снаряды все на бивак залетают? А мы уж слыхали, что китайцы флагами с крыш машут и сигналы подают своим. Смотрим кругом, а я слушаю. Слышу — упадет снаряд подле бивака и кто то звонит. Снаряд и звонок. Я обежал бивак. Гляжу — в китайской фанзе какой-то китайский чиновник с косой по телефону переговаривает. Увидит, куда снаряд падает, ручкой повертит, позвонит и трубку к уху. Упадет снаряд, а он сейчас ручкой повертит и в трубку переговаривает. Сообразил я, что это значит. Зло меня взяло и кричу я ребятам: “Ребята, бери ружья, никак тут дьяволы китайские завелись, в той фанзе, по телефону со своими переговаривают!” Мигом разобрали ружья, кто мог, кинулись в фанзу и всех, кого нашли, до смерти забили. Человек пять их там было. Всех соглядатаев перекололи. Потом китайцы уж больше на бивак так метко не попадали.

После этого случая наши саперы были командированы перерезать все провода телефонные и телеграфные, которые вели из концессий в китайский город. Телефон, по которому китайцы переговаривали, находился в китайской телеграфной конторе, бывшей подле бивака.

День 8 июня с утра был омрачен печальным известием. Несколько офицеров 12-го полка ночью спали не в палатке, а в китайском доме, покинутом жильцами, рядом с биваком. [151] Ночью было душно и поэтому дверь в доме была открыта. Одна из шальных пуль, которые днем и ночью носились над городом по всем направлениям и залетали во дворы, двери и окна, залетела и в эту открытую дверь. Пролетев над головою одного из офицеров, она ударилась в стену и отскочив тяжело ранила в живот капитана Васильева, командира 2-го батальона 12-го полка. Через несколько часов капитан скончался в мучениях, оставив жену и детей.

Под вечер когда канонада несколько стихла, было назначено погребение офицеров Зиолковского и Архипова и француза Сабуро, а также стрелков, умерших в госпитале от ран. Хотя над городом еще носились гранаты и лучше было бы не выходить из дому, однако на погребение явился французский консул и несколько членов французской колонии и баодинфуских беглецов. Прибыли свободные офицеры, полковник Анисимов и полковник Вогак.

Через окно палаты, в которой я лежал, я видел как китайские мальчики — церковные прислужники в белых стихарях поставили перед вратами церкви, бывшей рядом с госпиталем, черные погребальные столы и церковные подсвечники. Вынесли три простых желтых гроба и тела стрелков, завернутые в одни саваны и положенные на носилки. Старший монах с красивым живым лицом и длинной черной бородой прочитал несколько молитв на латинском языке. Братья монахи, бледные худощавые, с опущенными головами, в длинных черных подрясниках, и сестрицы монахини в темносиних одеждах, в белых капорах, с крестами на груди, спели грустный хорал.

Неожиданный треск в воздухе испугал всех собравшихся на отпевание. Зазвенели и закачались церковные подсвечники, и один из них упал. Китайская шрапнель, разорвалась над госпиталем. По удивительному счастью осколки шрапнели попали только в подсвечники и никого не ранили. Монахи и монахини набожно перекрестились.

Стрелки подняли на плечи своих убитых офицеров и товарищей и понесли на братское кладбище, около бивака. Хор стрелков запел печальную песнь “Со святыми упокой”. Стрелки уходили и песня затихала, и вдруг зазвучали медные звуки полкового оркестра, заигравшего “Коль славен”.

И захватывающая грусть и какая-то странная неуместная бодрость выливались из этих медных звуков. Точно чувствовалось, [152] что с этими неунывающими стрелками, с этой молитвой и с этой верой легче оплакать убитых неповинных товарищей и что та же молитва и та же вера дадут силы вынести наступившее тяжелое испытание до конца.

Еще одна потеря. В окопах убит штабс-капитан Францкевич, командир 1-ой роты.

Пятый день лежу я во французском госпитале. Как и другие раненые пользуюсь самым заботливым уходом со стороны докторов, сестер и монахов и быстро поправляюсь благодаря сухому воздуху Тяньцзина, но ничего утешительного в совершающихся событиях не вижу.

Пятый день русские и иностранцы день и ночь, в окопах и за баррикадами, отстреливаются от китайцев и с каждым днем слабеют силы, бодрость и выносливость наших защитников. Запасы патронов и снарядов как у нас, так и у иностранцев, быстро уменьшаются. К счастью китайцы, во время своего последнего бегства после неудачного нападения на вокзал, побросали на поле так много ружей Маузера и Манлихера и ящиков с патронами, что 12-й полк несколько пополнил свои огнестрельные запасы на китайский счет. Стрелкам были розданы китайские новенькие ружья и патроны.

Из русского гарнизона в Тяньцзине, состоявшего из 1500 человек, уже выбыло около 200 раненых и убитых, [153] что составляет уже целую роту. Уже 4 офицера были убиты. 8 офицеров были ранены и не могли находиться в строю.

Приходилось драться с противником, который превосходил численностью не менее как в 15 раз русский отряд, так как по слухам, которые передавались китайцами, вокруг Тяньцзина собралось кроме 5-7000 войск генерала Не и около 20000 боксеров, вооруженных огнестрельным оружием. Китайские войска, а тем более боксеры стреляли из ружей очень плохо, так как их солдаты еще недостаточно хорошо были обучены немцами-инструкторами. Китайцы совершенно не умели стрелять залпами и предпочитали стрелять вверх, вследствие чего их пули большею частью давали перелет. Но из той массы пуль, которые китайские стрелки выпускали беспорядочно, без счета и разбора, многие попадали и выбивали наших стрелков из строя. Каждый час с вокзала или с наших застав приносили в госпиталь то одного, то другого раненого или убитого русского или француза.

Линия обороны, которую должен был охранять тяньцзинский международный отряд в 1800 человек, была растянута на шесть верст. Главная оборона концессий была сосредоточена на вокзале, который необходимо охранять во что бы то ни стало. Ибо если китайские войска перейдут поле, расположенное между вокзалом и китайским городом и захватят вокзал в свои руки, то они будут владеть всем левым берегом реки Пейхо и, поставив батареи, легко могут уничтожить все концессии.

Главные китайские силы расположены к северу от сетльмента. Рекогносцировки казаков Ловцова, Григорьева и Семенова показали, что к югу от сетльмента китайских войск не имеется. Поэтому все внимание полковника Анисимова было обращено на защиту вокзала и той части концессий, которая подходит к китайскому городу. Днем наши стрелки еще могли бдительно охранять свои посты. Но изнуренные жарой, бессонными ночами и беспрестанной бомбардировкой китайцев, они выбивались из последних сил, день и ночь бодрствуя на своих заставах.

Помощи мы могли ждать только из Порт-Артура. Но добрались ли благополучно до Тонку казаки с донесениями и французский механик Монье и было ли известно в Порт-Артуре о нашем положении?... Англичане, наблюдавшие с башни на Gordon-Hall, снова сообщили, что заметили стычку в верстах пяти на юго-восток от Тяньцзина. Это обозначало, что мы окружены [154] китайцами со всех сторон и если к нам на выручку идет какой-нибудь отряд из Тонку, то ему приходится пробираться с боем.

Мы были осаждены китайцами в Тяньцзине. Посланники, о которых мы не имели никаких известий уже две недели, были заперты в Пекине. Отряд адмирала Сеймура, пропавший без вести, был окружен китайскими войсками и если он еще не погиб весь, то блуждал где-то между Тяньцзином и Пекином.

Текст воспроизведен по изданию: У стен недвижного Китая. Дневник корреспондента "Нового Края" на театре военных действий в Китае в 1900 году Дмитрия Янчевецкого. СПб-Порт-Артур. 1903

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.