Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

АЛЕКСЕЕВ В. М.

В СТАРОМ КИТАЕ

ДНЕВНИКИ ПУТЕШЕСТВИЯ 1907 г.

Глава II

5 июня. Подъезжаем, наконец, к Дэчжоу. Весь путь занял у нас шесть дней. Вылезаем из лодки, располагаемся в гостинице. Местным предержащим властям зачем-то понадобились наши визитные карточки (китайские). В больших городах и торговых центрах с нас всегда потом требовали карточки. [65]

Здесь начинается история наших монетных затруднений. Нам заявляют, что мексиканские доллары и мелкая серебряная монета здесь не имеют хождения. Извольте разменять на чохи. За размен с нас содрали немилосердно, и в результате этой операции мы оказываемся перегруженными огромными связками меди, занимающими много места. Нанимаем телеги до Цзинаньфу, укладываемся и едем. Китайская телега — явление, вероятно, доисторическое. На два прочных колеса положена толстая рама. Ее продолжение вперед представляют оглобли, а назад — приспособление для привязывания тяжелого багажа. Кузов сделан из перевитых кленовых прутьев, обтянутых сверху синим, обычного цвета, холстом. Ни малейшего намека на рессоры, конечно, не имеется. Поэтому, предвидя последствия столкновений моего бренного тела со столь твердым материалом, кладу мягкий багаж в заднюю часть кузова. Извозчики, нанятые не по дням, стараются ехать поскорее, т. е. все время понукают мулов, которые по временам прибавляют шагу. Рысью по китайским дорогам никто не ездит. Разве только проскочет по колее какой-нибудь отставший возница. При обычных же обстоятельствах всегда все путешествующие в Китае едут шагом. Но даже и при такой неторопливости сидеть в этом доисторическом перевозочном инструменте крайне неприятно для непривычного. Заходим в попутные храмы. В одном из них вижу стоящий гроб, очевидно, пустой, поставленный готовящимся к смерти человеком на хранение за неимением [66] места дома. На гробе написаны слитно три знака: фу-лу-шоу (счастье-ранг-долговечность), что вряд ли представляет собой пожелание для остатних дней человека. Это скорее эвфемизм, ибо на гробах всегда пишется что-нибудь благожелательное. Даже лавка, торгующая ими, называется лавкой «материала долговечности». Все это делается для скрашивания неприятного факта, именуемого смертью.

Вечером приезжаем к берегу старого русла Хуанхэ. Гостиницы торгуют бойко, и нам за скромное меню насчитывают немало. Ложусь на кан (лежанку) и гляжу вверх. Тонкие жердины, на которых раньше была наклеена бумага, заменявшая в доме потолок и теперь окончательно облезшая, несут на себе лишь комья черной, закопченной паутины.

6 июня. Встаем задолго до восхода солнца, укладываемся — и опять в дороге. Едем по сонной деревне. Затем, когда солнце всходит, мы трясемся по старому руслу Желтой реки (Хуанхэ).

Проезжаем мимо большой насыпи-кургана. На одной ее стороне видим либо подземный ход, либо нишу, и перед ним — жертвенный стол с древнего вида сосудами, значки, шесты, которые приносятся божеству в дар от исцеленного, т. е. вещи, находящиеся обычно, как известно, только в храме. Спрашиваю у пашущего вблизи мужичка: «Что сие?» — Отвечает: «Государь святой лис (хусянь лаое) живет в этом холме...»

Население Северного Китая, особенно местности возле Тяньцзиня, известно своей суеверностью. Лисица, еж, змея, мышь — все это существа, отличные от других в чудодейственном смысле. Китайский народ не отличается в этом отношении от других. У всякого народа, в особенности на заре его культурной жизни, есть смутное чувство, говорящее ему, что животные, его окружающие, не так уж далеки от человека, как это кажется, судя по отсутствию у них членораздельной речи, этой монопольной принадлежности человека, Именно эта жуткая странность, при которой, будучи довольными и веселыми, животные не смеются, желая что-то сказать, не говорят, — эта странность пугает, как неразгаданная тайна, и двуногий царь природы начинает сомневаться в своем непререкаемом властительстве: ему кажется, [67] что его окружают существа, от которых он зависит, которые могут диктовать ему свою волю, благоволя ему или вредя. Одной из таких неразгаданных тайн человеку всегда представлялась лисица. Русский народ наделил куму-лису, Лису Патрикеевну, лукавством и хитростью. Лиса — образ пролазы, проныры, корыстного льстеца. Китайцу лиса точно так же кажется хитрым и лицемерным существом, водящим за нос сильных и свирепых зверей, как, например, в одной басне о лисице, идущей впереди тигра и принимающей на свой счет почтительное поклонение, расточаемое встречными, конечно, только тигру. Кроме того, в китайских пословицах лиса еще и символ осторожности и недоверчивости: «Лиса сама закапывает, сама же и раскапывает». Наконец, все эти качества подчеркиваются китайцем, когда он говорит о лисе, как об определенно злом существе, одинаковом в этом отношении с шакалом и волком, хищном, свирепом, отвратительном. Отвращение к лисе видно даже в таком китайском выражении, как «лисий запах», означающем противную вонь, идущую от неопрятных людей.

Однако китайцам — не в пример, по-видимому, прочим — лиса представляется и полезным существом. Не говоря уже о ее шкуре, ценимой не менее, чем где-либо, китайская медицина знает весьма полезные свойства лисьего организма: печень лисы исцеляет злую лихорадку, истерию, а мясо ее вообще может, как говорят даже солидные китайские медицинские трактаты, исцелять случаи крайнего испуга, обмороков, бессвязной речи, злостного отравления и других болезней. Одним словом, лиса, оказывается, не так уж безнадежно плоха. Наоборот, — и здесь китайская фантазия идет, по-видимому, впереди фантазии всех народов — она оказывается наделенной редким свойством долголетия, достигающего тысячи лет, и, значит, вообще сверхчеловеческими, даже прямо божескими особенностями. Так, девятихвостая белая лисица, жившая в горе Ту, явилась древнему легендарному герою императору Юю (XXIII в. до н. э. 8), и он женился на ней, как на фее. [68] Небесная лисица, говорит другое литературное предание, имеет девять хвостов и золотистую шерсть; она может проникать в тайны мироздания, покоящиеся на чередовании мужского и женского начал.

Эта волшебная фантастика, которой китайский народ неизвестно даже с какого времени окутывает простого плотоядного зверька, разрастается до размеров, по-видимому, совершенно чуждых воображению других народов. Лиса хранит пилюлю вечной жизни, горящую в сиянии луны и оживляющую даже разложившийся труп. Лиса наделена способностью принимать всевозможные формы, начиная от лисы-зверя и кончая лисой-женщиной и лисом-мужчиной, и в этом мире превращений вмешиваться в человеческую жизнь, посылать злое наваждение или нести исцеление, счастье. Словом, лиса становится анонимным божеством, равноправным со всеми другими, которым в Китае имя легион. Если в холме, в особенности в древнем кургане, нора, — значит, тут и живет чудотворная лисица. То же поверье и относительно древних развалин храмов и вообще необитаемых мест. Стоит только кому-либо увидеть прячущуюся здесь лису, как сейчас же является целая толпа религиозно настроенных людей с зажженными курительными свечами в руках, пришедших просить денег, исцеления и т. д. Пепел от сожженных свечей завертывают в бумагу, приносят домой и съедают сами или же дают больному. В случае исцеления делают благодарственные приношения в виде, например, упомянутых выше шестов или же в виде красного или желтого холста с надписью: «Если попросишь у него, то обязательно получишь». Любопытно, что, будучи чаще всего женщиной (оборотнем), лисица обожествляется как мужчина (лаойе — чиновник).

7 июня. Скрючившись, как могу, среди грязных, обильно усыпанных лессовой пылью вещей, вытягиваю ноги на оглобли и сплю. Проезжаем по деревням, сосредоточенно погруженным в страдную работу. Убирают жнитво. Видя повсюду крестьянок, выполняющих тяжелую работу на своих изуродованных ножках, ужасаюсь и говорю с досадой кучеру. Смеется: «Ничего, оно больно с первоначалу, а потом попривыкнут. А если не будут бинтоваться, то кто же их замуж возьмет?» [69] Извозчики наши начинают изо всех сил гнать мулов, чтобы подоспеть к переправе через Желтую реку. Кто может себе представить, что такое значит нестить рысью в китайской телеге по китайским проселочным дорогам? Ужасно, непередаваемо. Можно раскроить себе череп, своротить челюсти, выломать все имеющиеся хрящи, откусить язык, вывихнуть руки и ноги. Приходится упираться мускулистыми частями в борта телеги и ждать конца мучению или же попросту бежать за телегой, в которой болтаются ваши пожитки.

Подъезжаем, наконец, к Цихуасяню (уездный город), сломя голову мчимся по его пригородам — и вот мы на берегу огромной реки Хуанхэ, с незапамятных времен кормящей и тревожащей исконный Китай. Река грязнейшего темно-желтого цвета свирепо бурлит. Паром ждет. В непередаваемой словами суматохе кое-как нагромождаем свои телеги на паром, притуливаемся сами за их кузовами и несемся при помощи длинных весел и шестов на другой берег. Вылезаем и останавливаемся в гостинице, довольно большой, с просторными помещениями. Обращаю внимание на параллельные хвастливые надписи на дверях о том, что сюда «со всех путей сходятся купцы толковать о торговле. А если придут чиновники и баре, то толкуют об ученой старине». Надписи в Китае настолько интересны, что как я выше уже упоминал, их изучать — не труд, а сплошное удовольствие. Есть особые сборники, в которых собраны наиболее интересные надписи на все случаи жизни, в том числе, конечно, и надписи для гостиниц, составленные из поэтических и древних классических выражений, в соответствии с данным предприятием.

Приходят три малюсенькие певички, девочки лег десяти-двенадцати, развязно ковыляют к нам в комнату и спрашивают о наших «почтенных» фамилиях, «уважаемом» государстве и т. д. — все, как полагается по ритуалу. Начинают петь, и пение, довольно бесхитростное, наполняет душу жалостью к этим тренирующимся на погибель существам. Предлагают свою незатейливую программу, написанную на отдельном листочке, в которой несколько песенок с названиями вроде «Гости мои подрались» и весьма фривольным содержанием. [70]

Быстро приканчиваем завтрак и «летим» дальше. Жара сегодня донимает нас как-то особенно усердно. Не желая задерживать движение телеги, извозчики не натягивают тента, и потому жара сжигает и лицо, и ноги.

Люднее и люднее становятся деревни. Наконец, все они превращаются в сплошную огромную деревню. Это уже пригород Цзинаньфу, губернского города Шаньдуна.

Перед самым городом ряд серых европейских железнодорожных построек и сеттльмент. Далее несколько вновь построенных чистых гостиниц. Решаем остановиться в центре, чтобы удобнее передвигаться при обозрении города. И вот наш обоз громыхает по узким, выложенным неровными плитками улицам Цзинаньфу. Жизнь здесь кипит гораздо бойчее, чем в Пекине, улицы люднее и богаче, народ разбитнее. Должно быть, зрелище, представляемое европейцами, проникшими в город не по железной дороге (Циндао — Цзинань), а в [71] телегах, оригинально. На нас тычут пальцами и за спиной острят вволю.

Проехали, таким образом, весь город, а гостиницы, все нет как нет. Дело в том, что мой спутник забыл из своего прежнего опыта, а я и вовсе не знал, что в Китае гостиницы располагаются только в пригородах, за стеной города, так как иначе трудно было бы регулярно закрывать городские ворота. Совершенно измученные въезжаем в какой-то большой и грязный двор, где нам и отводится центральное помещение, ранее, очевидно, предназначавшееся для храма. Ослы, мулы и лошади, стоящие во дворе чуть не целым стадом, производят шум и вонь, доводящие нас до ужаса. Вот так отдых!

8 июня. Утром едем осматривать храмы на горе Цяньфошань, т. е. Тысячи (скульптурных) будд, близ города. Гора, вернее холм, действительно представляет красивое зрелище. Она вся покрыта храмовыми строениями и вековыми деревьями, сообщающими ей славу отменно прекрасного места для прогулки и развлечения. И действительно, все стены заполнены стихами разнообразных непризнанных поэтов и лиц, желающих запечатлеть на кирпиче свое имя. В отличие от России и Европы могу с уважением сказать о китайской заборной литературе, что она отнюдь никого не шокирует, не скабрезна и не фривольна. Стихотворения недоучек чередуются с перлами серьезного творчества. Эти стихи описывают восхищение перед красотами данной местности и перед вековой ее славой. Дифирамб занимает иногда всю стену, опоясывая ее линией семизначных строф. Читать их иногда одно удовольствие.

От подножья горы ведет наверх прекрасная лестница, обрамленная ароматными туями. В этом воздухе, приводящем нас в восхищение, мы медленно поднимаемся вверх. Вот и первая мраморная арка в чисто китайском стиле с надписью, взятой из одного древнего стихотворения и означающей: «Отсюда все девять областей страны Ци (Шаньдуна) кажутся лишь девятью точками в дымке». Все надписи такого рода гиперболичны. В них надо искать скорее красот языка, чем соответствия с действительностью. Еще ряд арок— [72] и мы в центре «тысячебуддия» 9. В гротах, выдолбленных в скале, сидят раскрашенные позднейшими религиозными усердствователями статуи будд в различных положениях с надписями, указывающими имя жертвователя, запечатлевающими молитву его к божеству и т. д. Гроты, водопады, ручейки и прочие особенности природы в этом знаменитом месте именуются высокопарными названиями, вроде «Пещеры драконова источника» и т. д. Над одной из арок вижу надпись: «Тень журавля, посох буддийского монаха». Это намек на известную легенду, излюбленную многими танскими поэтами. Буддийский монах и даос спорили, кому поселиться на прекрасной горе. Император У-ди, чтобы разрешить этот спор, приказал им какой-нибудь вещью отметить, где кому хочется жить. Даос взял белого журавля, буддийский хэшан взял посох. Журавль прилетел первым и встал у подножия горы (где пейзаж был особенно великолепен), но, услышав стук посоха, испугался и улетел. Гору покрыли буддийские храмы.

Нас радушно принимают монахи, заведующие хозяйством храма, в обширном помещении, из которого открывается восхитительный вид на Цзинаньфу, весь в зелени, окруженный в отдалении горами, с нежно-зеленым пятном большого лотосоносного озера Даминху.

Смотрю на юг, туда, где летняя дымка прикрывает наш дальнейший путь...

Цзинаньфу — богатейший город, оригинальный. С горы течет изумительный ручей, поящий весь город прекрасной водой. Внизу, в ямыне губернатора, красивые водоемы.

Дома выстроены по тому же типу, что и в I в. до н. э., нисколько не сложнее, так как китайское зодчество не подвергалось столь стремительным и радикальным изменениям, как в Европе; мы и ныне можем видеть древнюю традицию живой. Ни одного окна на улицу, масса переулков-тупиков. И, как во всяком провинциальном городе, в Цзинаньфу то же соединение блестящей архитектуры (деревянной) с грязью и ветхостью. Грязная улица с насыпями вместо [73] тротуаров. Налево — богатый дом, направо — бедные лавчонки, в глубине — разваливающиеся ворота с башнями.

И сама жизнь улицы полна тех же контрастов: богатство — нищета, безделье — тяжкий труд. Вот проехала богатая маньчжурка верхом на осле, сзади бежит погонщик. Нищая старуха бегает за экипажем и курит свечу, как перед богом. Носильщик с бамбуковым коромыслом, ритмически покачиваясь, несет, видимо, большие тяжести 10. Рабочие присели на корточки, отдыхают (вот чего мы делать не умеем: сколько я ни пробовал — только ноги отсиживал). Перед уличной кухней неподвижно стоит нищий мальчуган, совершенно голый, принюхиваясь к съестным ароматам. На середину улицы вдруг стремительно выскакивает белоголовый старичок и подбирает навоз (это стариковское дело).

И повсюду прогуливают птиц: кур и уток. Это чрезвычайно типично.

В Цзинаньфу (и только в Цзинаньфу) я видел весьма своеобразный способ перевозки пассажиров. Телегу, вернее тачку, с одним колесом толкает перед собой возчик, и этакая неуклюжесть прет по криво вымощенным большими плитами улицам. Рикши в городе позорно дешевы, их много.

К моему великому сожалению, Цзинаньфу в нашем путешествии занимает место лишь организационной базы. Для Шаванна здесь нет ничего археологически интересного, и двойственность нашей миссии дает себя чувствовать весьма остро. Мне бы хотелось здесь задержаться, ибо жизнь улицы городской гораздо более интересна с точки зрения бытовых надписей, нежели жизнь улицы деревенской, где надписей очень мало (ибо народ живет неграмотный), а выискивать их иностранцу не всегда удобно. Ну, а Шаванн торопится изо всех сил, ибо полевая археология в Китае — единственное средство добычи материала. Китай — деревня, Китай — старина! А нынешний живой Китай говорит о себе со своих стен, дверей, косяков, потолков, [74] лодок (о чем я уже писал). Китаисты часто не обращают на это внимания и на улицах ничего не читают и не понимают. А между тем китайская улица — это целая сложная наука. Особо характерны линии лавок с каллиграфическими росписями стен под вывески. Бывают вывески и на особых столбах перед лавкой. На некоторых — роскошная золоченая резьба по дереву и... тут же, конечно, грязь, вонь и свалка.

Вот «Магазин небесных сил». Дается перечень всех имеющихся в продаже духов, икона Лао-цзы (патрона). Клиенты этой лавки — монахи.

Магазин, торгующий чаем. Надпись: «”Яшмовые лепестки”, ”Ароматные травы”. Торговое дело идет, развиваясь по всей широкой стране. Фирмы и филиалы в каждой губернии. Продает всех сортов чаи, не обманывая клиентов».

Предсказатель судьбы. Надпись: «Если искренне его попросишь — то оно (гадание) непременно тебе ответит»; «Всегда правильно, всегда чудесно!»

Винная лавка и закусочная. Нарисована лошадь, которая, вытянув шею, жадно принюхивается: так вкусно пахнет, что и она остановилась. На вывеске надпись в стихах:

Ли Бо выпил доу вина —

и сочинил сто стихотворений,

И в Чанъани на базаре

он в винной лавочке заснул.

Закусочная для бедняков. Изображены круглые желтые предметы — пирожки из плохой муки.

Обувная лавка. На большой деревянной доске нарисованы туфли, под ними — облака, т. е. так удобно в наших туфлях, словно идешь по облакам.

Уличная кухня. На ней символическая надпись: «Силы света и тьмы взаимодействуют, облака и дождь творят чудесные изменения». Так как облака и дождь предохраняют от огня, то надпись эта налепляется во избежание пожаров.

А вот лавка фуража. Вывеску заменяет пучок сена, воткнутый в дверь.

На лакированной черной доске написаны огромные знаки, восхваляющие искусство врача: «Прикоснулся рукой — родил весну» (новую жизнь). [75]

Лавка шнуров для кос: синие шнуры — для мужчин, красные и зеленые — для мальчиков.

Лавка, где продаются конские хвосты для женских фальшивых причесок, поэтому на вывеске различные одно- и многоэтажные волосяные сооружения.

Рядом — «Портретная лавка»: живописец из этой лавки рисует теневой портрет (силуэт) покойника перед тем, как его положат в гроб (это называется «следовать за тенью»). В конце каждого года семья приносит жертвы перед этим портретом.

Иероглифические надписи, рисунки всюду-всюду, где есть только площадь. Нет никаких сил списать все эти бесчисленные надписи при проезде и даже при проходе через город. Я наскоро записываю, хватаю что могу.

Без особого энтузиазма возвращаемся в свою гостиницу (конюшню) и застаем там некоего Линя. Он уже, оказывается, распорядился сложить наши вещи и даже прислал два паланкина: один красивый — Шаванну, другой похуже — для меня. Volens-nolens, садимся и едем.

И вот мы гости отделения министерства иностранных; дел и окружены чисто китайским официальным радушием, как дажэньгуны-мандарины. (Это я-то!) Нам заказывают огромные визитные карточки 11, носят в паланкине, кормят, закармливают, все показывают... но своей инициативы проявлять уже не полагается. Особенно мне, ибо я ищу свой материал в грязных лавчонках, на уличных лотках — одним словом, везде, где мандарину ходить не полагается. Поэтому, когда я из-под опеки вырываюсь, то уже не получаю ни содействия, ни тем паче объяснений. Ограничиваюсь обильными записями, обрабатывать которые буду уже в Пекине.

Весьма любопытно было впервые побывать с визитом у губернатора (сюньфу). Ямынь его обширен: это целый город-дворец с одноэтажными, но огромными зданиями, проходами, площадями, террасами и т. д. На воротах нарисованы огромные изображения духов, [76] охранителей входов, мынь-шэней (два брата: Шэнь-ту и Юй-лэй). На дверях правительственных зданий очень часто рисуются эти две огромные фигуры (по одной на каждом из полотнищ), одетые в доспехи древних китайских полководцев, с алебардами в руках и искаженно грозным выражением лиц. Эти духи, охраняющие входы от вторжения нечистой силы, стали официальной эмблемой власти.

Проходя по разным закоулкам, подходим наконец к приемной. Сюньфу встречает у порога. Он в затрапезном платье и имеет нездоровый, спившийся вид. Мальчишка все время сует ему в рот трубку с кальяном (губернатору не полагается самому даже курить). Говорит сюньфу невнятно, я с трудом его понимаю. Между прочим, он сказал следующее: «Я тоже с охотой занялся бы историческими исследованиями. Времени только, знаете, у китайского чиновника нет». Последняя фраза была произнесена излишне авторитетным тоном. Она справедлива только в связи с первой.

Шаванн улыбается и, хихикая, говорит. Сперва его никто не понимает. Мне мучительно обидно за него: образцовый оратор (на своем языке) превращается в жалкую посредственность. Воспроизводительная способность стоит далеко от настоящих знаний, и прекрасный ученый может быть как лингвист бездарен.

Положение спасают присутствующие на приеме местные ученые. Господа Сяо, Фань и Ци. Разговор налаживается. Приносят коллекцию новых монет, я читаю надписи, и все, разумеется, ахают. Шаванн, справившись с застенчивостью, хорошо говорит о Сыма Цяне. Это непререкаемый авторитет его, авторитет знатока Сыма Цяня. Это ощущается всяким китайским ученым и буквально умиляет.

Наконец прощаемся и уходим. Трое ученых и обязательный наш спутник Линь сопровождают нас. Проходим мимо чудесных источников ямыня. Лазоревая вода бьет из-под земли в мраморный бассейн. Плавают большие рыбы. От души завидую им!

Перед бассейном — огромное европейское здание. Входим. В гостиной сразу же бросаются в глаза смешение стилей Европы и Китая. Висят часы, но... так, чтобы была пара часов в полной симметрии (дуй). Европейская мебель расставлена на китайский лад, т. е. [77] по стенам, одна вещь к другой. Нас угощают, явно не зная чем угостить, отвратительным японским вином. Боятся, что китайский стол нам не угодит, а европейская сервировка здесь чужда, вот и идет в дело японщина как нечто среднее между Китаем и Европой.

Обратно возвращаемся пешком. Снова видим источники уже в самом городе. Та же лазоревая вода бьет из-под земли, но уже не в мраморный бассейн, и не золотые рыбы плавают в ней, а стираемое белье...

Заходим в Няннянмяо — храм богинь, ведающих материнством и охраной детей. Богини эти многочисленные, ибо каждая из них имеет весьма определенную специальность: богиня-чадоподательница, богиня, облегчающая роды, богини оспы, парши, порчи, болезней глаз и т. д. вплоть до богини, оберегающей детей от падения с печей. Культ няннян относится к числу самых древних культов китайской народной религии, и, конечно, он очень популярен. Однако это ничуть не мешает весьма свободному обращению с храмом: мы застаем в нем солдат, расположившихся на постой. Они с циничной простотой надевают шапки на головы фигур, устраивают постели меж ними и т. д. В этом нет ни глумления, ни озорства. Солдаты — очень любезный народ, напоминающий в общих чертах тип наших русских. Небрежное обращение с религией, которое так поражало меня вначале, очень характерно для отношения китайцев к религии вообще. Это отношение — одно из самых разнообразных: от дикого суеверия вплоть до атеизма.

9 июня. На сегодняшнем обеде компанию нам составили шесть местных ученых-эрудитов, академики ханьлинь 12.

Я расхрабрился и сказал речь на китайском языке. Первый раз! Сказал не слишком складно, но аудитория чувствовала, что с ней говорят на языке, весьма похожем на ее язык, а не на миссионерском волапюке.

Мне отвечал Ци, чиновник министерства иностранных дел, быстрый и ловкий говорун. Обед был [78] оживлен и оставил отличное впечатление. Меню обеда было великолепно и обильно. Китайская манера перемены сразу нескольких блюд (причем глубокие чашки наложены горой) очень аппетитна. Едим палочками и ничуть не грустим о вилках.

Официальный прием, оказанный нам в Цзинаньфу, хорош тем, что позволил познакомиться с местными первоклассными эрудитами. Наука, которая доселе копошилась в книгах, предстала передо мной в живых людях, людях старого мировоззрения, отнюдь не желающих расстаться с ним во имя европеизма, к которому они относятся с большой настороженностью. Китайское классическое образование вырабатывало ученого, в совершенстве знакомого с литературным языком во всех его стадиях, начиная от архаической, понятной только в традиционном объяснении, и кончая современной. Такой человек удерживает в своей памяти, и притом самым отчетливым образом, богатейшее содержание китайской литературы (в чтении которой он провел чуть ли не двадцать, а то и больше лет!). Таким образом, китайский интеллигент — это человек со сложным миропониманием и со сложным умением выражать свои мысли, пользуясь самыми обширными запасами языка, не знавшего перерыва в своем более чем двухтысячелетнем развитии. Речь такого эрудита содержит и отдельные древние слова, и целые выражения, взятые из классиков. Догадка и ассоциации возникают необыкновенно быстро. За каждым словом стоит громадный опыт, полученный от предшествовавшей тренировки. Само собой понятно, что поддерживать такой разговор — дело далеко не легкое. Наши новые знакомые старики — ученые Фа и Сун — прекрасно понимают это и тактично не задают нам прямых вопросов, предоставляя молча восхищаться их беспредельным знанием текста. Эрудиция их действительно огромна, однако стоит коснуться сюжетов из других областей, как в ответ подчеркнутое «не знаю-с!» Это характерно: китайский ученый отличается своей замкнутостью, являясь наследником и выразителем только своей культуры, причем главным образом литературной. К тому же культ языковой формы, доведенный до максимума, часто способен совершенно заслонить ученого в китайском эрудите и превратить его в ходячий [79] текст — и только. Настоящие же ученые в Китае так же редки, как и на Западе.

Совсем другое дело — наш «хозяин», чиновник министерства иностранных дел Ци, бывший в Париже и отдавший честь всему тому, что в Париже дается за деньги и без труда. Это — типичный новый мандарин, сохранивший все замашки старого, но не имеющий ни его учености, ни мировоззрения. Это — вивер, циник, наплевательски равнодушный чиновник. К своему народу относится как «просвещенный Западом» весьма высокомерно. Китай, конечно, не в таких типах нуждается. Ко мне и Шаванну почтителен, но не без иронии: у каждого барона, мол, своя фантазия, вот и вы интересуетесь какими-то дешевыми лубочными картинками и вообще...

Нам тут все говорят о том, что в Вэйсяне, уездном городе по дороге из Цзинани в Циндао, живут две семьи, обладающие сокровищами — коллекциями древних вещей. Сюньфу был столь любезен, что дал нам рекомендательное письмо, и мы, пользуясь случаем проникнуть в китайское семейство и обозреть памятники, едем в Вэйсянь.

10 июня. По дороге к станции, проезжая ранним утром через сонный город, вижу, как китайцы спят на улице у порога раскрытых дверей. Это — Китай, а на станции уже полностью водворилась Европа. Просторный вокзал, образцовый порядок. Железная дорога из Цзинани в Циндао построена и содержится немцами. Названия станций даны в китайских иероглифах и немецкой транскрипции.

По пути попадается масса высохших рек. Дно, очищенное от гравия, использовано, разумеется, вовсю.

Проезжаем по необъятной равнине, среди которой вздымаются огромные, поросшие травой пирамиды. Это гробницы Цинских князей (XII—III вв. до н. э.). Они, конечно, уже разграблены, но научно еще не исследованы. Археологическое «чувство» просыпается и создает сладкую мечту: вот бы раскопать! Могил много, они тянутся на протяжении нескольких станций. Когда поезд останавливается на одной из них, смотрю, как накачивают воду из канала на поля, и вижу, что основным рычагом служит... древний каменнописный [80] памятник IV в.! Археологические «мечтания» сменяются негодованием и отчаянием.

Подъезжаем к Вэйсяню. Это такой же древний город, как и вся страна, страна «черной керамики» 13.

На станции нас встретил посланец чжисяня (начальника уезда) и проводил в гостиницу близ вокзала. О богачах-коллекционерах здесь знают все.

Наскоро позавтракав, отправляемся в Чжан-цзя — дом Чжана. Масса населения высыпает навстречу. В глазах — дикое изумление. Забегают вперед, садятся на корточки, стараясь поймать взгляд. Мне надоедает. Нахлобучиваю шапку, еще ниже приседают! Остается смириться и отдать себя в жертву этому паническому любопытству.

Подъезжаем к огромному дому фамилии Чжан. Нас вводят в мало парадную гостиную, где нас встречает хозяин, человек средних лет, не слишком приветливой наружности. Задает нам ряд обычных банальных вопросов, читает рекомендательное письмо сюньфу и назначает прийти завтра.

Едем визитировать в ямынь чжисяня (канцелярия начальника уезда). Проезжаем через старые кумирни, служащие входом в ямынь. Чжисянь принял нас в уютной, но бедноватой комнате. Мы сразу же разговорились на темы весьма интересные. Чжисяня, как и очень многих сейчас в Китае, серьезно тревожит проблема образования. Старое китайское образование, состоящее из заучивания наизусть шедевров древней литературы, шаблонная аморфная учеба без расчленения на специальности должны закончить свое существование. Если же новое образование строить исключительно по общеевропейской программе, то образованный китаец ничем не будет отличаться от соответственно образованного европейца. Приобретая таким образом Европу, китаец теряет Китай, теряет способность к продолжению китайской культуры. Будет ли Китай только частью Европы, Америки, говорящей и пишущей по-китайски, или он сумеет сохранить свое лицо — вот [81] вопрос, волнующий всех, кому дорога национальная культура. Об этом ведутся бесконечные споры.

Чжисянь — умный и интересный старик. Как приятно видеть подобное явление среди общего чиновничьего жульничества, воровства, доходящего до открытого грабежа народа, но, конечно, со словами строжайшей морали и любви к народу на устах (недаром же конфуцианская мораль составляет основной предмет школьного преподавания!). Так что и здесь Китай — не исключение.

11 июня. Сегодня на улицах густые толпы народа, причем явно доминирует красный цвет: женщины в красных штанах, мужчины — в красных хламидах. Это наводит меня на мысль о празднестве чэнхуана. Так и есть. В процессии, движущейся к храму чэнхуана, участвует весь город, народищу пропасть. Несут зажженные свечи, громко кричат о своих грехах, умоляя простить их и помиловать заболевших родителей. В середине процессии движется разнаряженная фигура самого бога. Ее видят только близко идущие, да еще масса публики, усевшейся на городской стене и глазеющей вниз. Статуя бога устанавливается перед всеми алтарями, воздвигнутыми на улице, украшенными чудесными вышивками, столами с редкими яствами, и т. д.

Вокруг нас шумит, смеется дорвавшийся до отдыха трудовой люд, целиком отдаваясь безделью, как в остальное время он отдается труду.

Возбуждение настолько велико, что на нас почти не обращают внимания. Не то, что вчера.

Женщины разодеты впух и впрах — вот случай их выхода из теремов и завязки всех романов!

Китайские праздники большей частью религиозного происхождения. Даже те из них, что по существу религии чужды, обставлены религиозным порядком. Так, длительный праздник Нового года (по лунному календарю, не совпадающему с солнечным) происходит под треск петард, сделанных из бамбуковых пластинок, чтобы отпугнуть нечистую силу на весь новый год. «Провожают» на небо домашнего бога (Цзао-вана), чтобы он, взойдя на небеса, говорил о хороших делах семьи, а вернувшись в свой киот, дал семье полное счастье. Затем вспоминают вообще всех богов [82] (круглым счетом — сотню) и их ублажают. Праздник Нового года и летний праздник пятого лунного месяца — самые крупные. Они длятся с десяток дней, и для Китая, не знающего недельных выходных и привыкшего к неустанной работе с утра до вечера, это действительно праздники. Весь Китай погружается в шумное безделье, распространенное на все: даже лавки запираются на десяток дней, а то и больше. Празднество пятого числа пятого лунного месяца, праздник прямого солнца, совпадает с началом жары. Поэтому на дверях домов вывешивают бумажные талисманы против нечистой силы, а также против пауков, скорпионов, стоножек и т. д., нападающих на детей и мучительно им вредящих.

Чем ближе к храму чэнхуана, тем явственнее становится в процессии элемент религиозного исступления и изуверства: в храм идут «преступники», т. е. давшие обет изображать преступников, как бы неся таким образом тяготы их наказаний. Эти страдания принимаются на себя, как плата за помощь, которую просят у бога. Обычно это — молитва об исцелении самого, давшего обет «преступника» или его родителей, родни. В зависимости от тяжести болезней или другого повода, послужившего причиной обета, возлагают на себя более или менее тяжкие страдания. Тариф, очевидно, установлен определенный. Носить бумажные канги 14, или цепи, считается, видимо, довольно легким наказанием и сходной ценой за услугу божества. В процессии у очень многих болтаются на шее бумажные гирлянды-цепи. Около храма и в самом храме продают весь этот символический инвентарь: канги, цепи, красную материю, из которой шьют чжэ-и (арестантскую одежду), и, что я вижу впервые, бумажные изображения дощечек, которые вешают на спину преступникам, приговоренным к казни (на такой дощечке пишется состав преступления, дабы оповестить об этом народ). Следовательно, человек, повесивший на себя такой ярлык, дает обет изображать осужденного на казнь, нести его кару, т. е. казнь; несомненно, это наивысшая цена, которую платят либо за исцеление очень уж тяжкой болезни, [83] либо за что-нибудь тяжелое, не менее серьезное, о чем, конечно, не расспросишь. Дикость суеверия смягчается тем, что по выполнению оно остается символическим и не доходит до изуверств, известных в других странах. Увлекшись праздничной процессией, мы чуть было не опоздали на званый обед к господину Чжану, что было бы совершенно ужасно, ибо китайцы необыкновенно чувствительны ко всякому проявлению вежливости и невежливости и нередко видят то, чего нет, и смертельно обижаются. К счастью, успели вовремя. Как только вошли, волна, нет, не волна, а целое море вежливости обрушилось на наши головы. Не так-то просто ориентироваться в нем, не потерять нужный курс и не сделать какого-нибудь промаха. Прием гостей в Китае обставлен знаменитыми «китайскими церемониями», где этикет разработан до мельчайших тонкостей, малейшее несоблюдение которых бывает причиной негодования и ссор. Прежде чем войти в гостиную из передней, гость и хозяин успевают наговорить друг другу сотни разных комплиментов, аргументирующих право войти вторым. Никакой комфортабельной мебели в гостиной не полагается. Надо сидеть выпрямившись на красивой, но жесткой и неудобной мебели бок о бок с хозяином и говорить в пространство перед собой. Ни одна женщина из семьи в гостиную не допускается (если только гость — не родственник). Ни смеха, ни непринужденности. Снять шапку и пояс было бы оскорблением, ибо шапка на голове — свидетельство человеческого достоинства ее обладателя.

К нашему немалому облегчению, беседа в гостиной была недолгой и нас повели осматривать коллекции. Это совершенно изумительные, нигде и никогда мной не виданные сокровища: металл и камень. Древние сосуды Шаванн заснял тут же с любезного разрешения хозяина. Великолепные барельефы, орнаменты, бронза... Я находился под впечатлением величия человеческой культуры, человеческого искусства. Да, китайское искусство — это мировое искусство, способное влиять на западное, как мощная новизна, ибо, несмотря на многие свои отличия от западного искусства, оно также глубоко человечно и универсально. Чувство и выражение линии, легкость рисунка, смелость компановки, не нарушающая ее правды, умение придать камню [84] воздушность, краске — бездонную глубину — все это древнейшее и вместе с тем абсолютно живое искусство, способное еще столь многому научить нас.

Вступив, наконец, в контакт с искусством европейским, китайское искусство, полное сил и невероятных возможностей, создаст много нового, невиданного, потрясающего.

После осмотра коллекций, занявшего четыре часа (а хотелось бы — четыре дня), нас ведут обедать. За столом: хозяин, брат его, дядя, Чэнь — другой богач, тоже владелец древних коллекций, чжисянь, Шаванн, я и обязательный Линь. Меня посадили рядом с чжисянем, и мы снова приятно и преинтересно беседовали с ним. Наша приязнь — теплая, хорошая!

Говорили с чжисянем о книжных вещах: о потерях ценных книг, о книгопечатании. Он, между прочим, хочет вновь издать «Шицзи» 15 с примечаниями одного своего друга. Стоить будет пять тысяч с лишним лан: на досках. Отчего на досках? Оттого, что по окончании печатания все-таки вещь останется навеки.

Любовь к комментариям чрезвычайно типична для китайской науки. Классики вызвали колоссальную литературу (едва ли не половина всей вообще литературы). О каждом из них вряд ли кто может прочитать все (а о Пушкине ведь можно все прочитать!). За последние 300 лет учтено... 2400 комментариев! История текста классиков и близких к ним по духу книг (например, «Шицзи») сделаны китайцами самым добросовестным образом. Само понимание китайского текста вне китайской науки не существует, без нее нельзя обойтись (но в области греческого текста можно обойтись без греческой науки, то же и в латинском, и арабском, и персидском, и тем паче, в египтологии!).

Темой общего разговора за столом был «Ицзин» 16, знаменитая «Книга перемен», вот уже сколько веков [85] пленяющая китайские умы своей загадкой, лежащая в основе многих философских учений и все-таки оставшаяся нерешенной загадкой в национальной китайской мудрости.

Я изложил вкратце геометрическую гипотезу, все слушали с большим вниманием. Тучи комплиментов учености сыплются на наши головы. Хозяин вообще просто убивает своей вежливостью. Все время извиняется в том, что не сумел найти подходящего для нас повара, хотя едим вкусно до отменности. Уговаривает остаться еще на день в городе. Есть доля искренности во всем этом. Это для меня ясно.

Возвращаясь в гостиницу через город, город бедных людей, не имеющий, конечно, ни одного музея, думаю о той несправедливости, которая отнимает у народа его же сокровища и прячет их в сундуках у богачей за семью печатями и замками.

12 июня. Перед отъездом побывали в весьма интересном храме медицинских божеств. В главном зале — статуи Фу-си, Шэнь-нуна и Гуань-ди 17 и таблица-дощечка с надписью: «Яо-ван» (бог медицины). Насколько мне удалось выяснить из кругового опроса всех присутствующих в храме, в народе считают, что Яо-ван — это Сунь Сы-мяо, отшельник-лекарь, который вылечил раненого дракона, пришедшего к нему в образе молодого человека (мудрый Яо-ван сразу, конечно, распознал, что это дракон, и дал ему особое лекарство), и еще помог тигру, вынул из его лапы занозу. С тех пор, говорят, дракон и тигр всюду его сопровождают. Поэтому обычно в храмах рядом со статуей Яо-вана ставят еще фигуры дракона и тигра. Ну, а в этом храме их не нашлось. Обходятся просто дощечкой с надписью.

Перед богом — чаши с гадательными жребиями-палочками, носящими номера серий и порядка. Гадающий становится на колени перед божницей, молится про себя, затем встряхивает чашу и вынимает палочку-жребий. Монах или слуга при храме смотрит в книгу, где выписано все, что положено будто бы духом [86] каждому жребию, в том числе и лекарственные рецепты, и читает это гадающему. Впрочем, если при храме имеются отпечатанные экземпляры оракула, то за некую мзду всякий может купить его, чтобы читать прорицания дома. По бокам статуй лежат небольшие куклы из глины и бумаги, и на каждой из них написаны фамилия и имя. Это — ти-шэньр, куклы-«заместители», долженствующие заместить душу тяжело больного и вместо нее услужать богу. Бог, удовлетворенный такой заменой, не будет требовать к себе душу больного, и тот поправится. Часто такие куклы кладутся ради профилактики, чтобы не заболеть.

На обратном пути, проходя мимо Чэнхуанмяо, видим, что народу в храме немного, и устремляемся в него, дабы осмотреть обстоятельно.

Во всем списке богов китайской религии первое место занимает чэнхуан, как наиболее известный и общий [87] всему Китаю, и храмы его — Чэнхуанмяо — едва ли не самые интересные. Во-первых, это храмы самого интенсивного народного культа. Во-вторых, они развертывают перед нами всю суть и все убожество религиозной системы. Перед нами — точная копия губернаторского ямыня (дворца, канцелярии, присутствия), где есть помещения для челобитчиков, для подсудимых, комнаты пыток, наконец, дворец самого губернатора и его гарема, кухни и т. д. Только вместо живых людей стоят, сидят, лежат статуи. Не хватает только, чтобы в рот губернатору была воткнута опиумная трубка.

Таким образом, вот система: на небесах, как и на земле, чиновничья иерархия, и душа человека должна, прежде чем быть награжденной за свою жизнь или наказанной, пройти все те же инстанции, как в суде у губернатора. Живые должны быть челобитчиками и адвокатами для мертвой родни, иначе мертвый дух будет выкинут вон и будет мстить живым, как злой бес, превращаясь то в женщину-вампира, то в мужчину, терроризирующего семью, то вообще в то или иное зло, уничтожающее семью.

Чэнхуанмяо — первая полноправная «судебная инстанция», где уже снимаются дознания с мертвых душ, входящих в район компетенции бога уездного города чэнхуана. Сюда, как и живые преступники в общем административном порядке, препровождаются души из всех деревень этого уезда. Первой инстанцией для них служит туди-е — камера (храм) бога, имеющаяся в каждой китайской деревушке, о чем я уже писал. Далее, души пересылаются в префектуру (фу-чэнхуан), в столицу (цзинши-чэнхуан) и, наконец, в громадный храм Восточной горы, где сидит главный бог мертвых — Тайшань.

Мы скоро увидим храм: дальнейший наш путь лежит прямо в Тайаньфу, где и находится этот знаменитый Таймяо.

Все эти храмы, канцелярии-застенки, обильно увешаны прямоугольными роскошно лакированными и золоченными досками с надписями, приносимыми как свидетельство веры наиболее благочестивыми людьми, которым бог будто бы помог, хотя он, собственно, бог только мертвых, а не живых (в китайской религии специальности мало уважаются). [88]

Храм украшен всевозможными вотивами 18, некоторые из них определенно намекают на специальность бога, которую верующий жертвователь желает использовать для спасения своей души. Таковы, например, бесчисленные письменные принадлежности (кисть, бумага,, тушь и т. д.), необходимые богу для записи всего хорошего (о плохом после этой взятки нет речи), что бог может поставить в заслугу жертвователю и наградить его.

Столь подробная и наглядная картина загробных мытарств грешной души, каковую мы видим в храмах чэнхуана, скопирована китайцами у индийских буддистов. Однако в своей выразительности китайская религия идет и далее: она воспроизводит буквально все [89] покои бога-губернатора, даже его спальню, где надпись говорит красноречиво: «Он ее добивается всей душой». Между прочим, в этом храме в Вэйсяне статуя чэнхуана имеется в двух экземплярах: одна одинокая, другая с женой. Жена бога тоже, оказывается, занимается: его делами, о чем гласит надпись: «Ее материнские милости всех нас покрывают».

В храме бродят торговцы всякой религиозной утварью. Купил любопытные бумажные фигурки, изображающие самого чэнхуана. Они предназначаются для тех, больных, которые сами не в состоянии прийти в храм: и молятся дома перед этими фигурками. Тут же продаются бумажные подарки чэнхуану: шапки, зонты, веера, монеты. Все это после свершения поклонения сжигается перед божеством, ибо огонь превращает эти игрушечные изображения в настоящие, по моде того света, угодной богу.

Усталые, но довольные осмотром храма, возвращаемся в гостиницу, спешно собираемся, едим и — на вокзал. К нашей полной неожиданности, пришел провожать нас Чжан, — все те же невероятные церемонии.

В вагоне душно, жарко. К нам присоединился еще товарищ нашего Линя, как и он — фуцзянец, и оба залопотали по-фуцзяньски. Разница с пекинским наречием не так уж страшна. Понимаю, хотя и с трудом. Еще раз убеждаюсь в том, что понимать живую, «настоящую», а не специально адаптированную для иностранца речь во много раз труднее, чем говорить самому. По дороге убеждаю Шаванна перед отъездом из Цзинаньфу побывать на знаменитом Даминском озере, благо оно совсем недалеко от города, а не повидать его — обидно. Шаванн в конце концов соглашается. Завтра съездим.

13 июня. Озеро Даминху, действительно, эффектное. Было бы еще лучше, если бы поменьше тростника, побольше лотоса. Все здесь в общем очень пышно и богато: лодки, павильоны, храмы, надписи. В былые времена, располагая большим количеством времени, знать, любила сидеть за обедом и попойкой чуть ли не весь день. В обычае было поэтому освобождаться от тесных комнат ресторана и выбирать для пира место среди природы, особенно знаменитое по своим красотам. [90] Таковым является и это не раз воспетое поэтами Даминское озеро с его беседками-островами. Гляжу и по самой прямой ассоциации вспоминаю изящный рассказик Ляо Чжая из его «Странных рассказов» 19 о том, как в такой вот именно беседке с названием, конечно, не меньшим, чем «Беседка водного лона», даос-волшебник принимал гостей: пир происходил зимой, и озеро было пустынным. Но стоило только гостям, вздохнув, пожалеть, что нет лотосов — летней красы, как вмиг чары даоса покрыли все озеро цветами. Послали за ними слугу на лодке, да не тут-то было: как только подъехал он к южному берегу, глядь,— а цветы уже у северного. Так и вернулся с белыми, т. е. пустыми, руками; а зимний ветер дул на гостей, и нежный аромат лотоса так и сочился...

На обратном пути, читая надписи на домах, мимо которых мы проходим, вижу, что чуть ли не половина их — «цветники», т. е. попросту публичные дома. От Чжоу узнаю, что эта особенность Цзинаньфу даже вошла в поговорку: изменив строку из старых стихов «Озеро Даминху», гласящую:

Весь город в осенней воде,

Половина города — озеро.

Составили поговорку:

С четырех сторон цветы лотоса,

С трех сторон ивы, 20

Весь город наполнен проститутками,

Половина города — чиновники.

Видимо, этот парафраз отражает реальное положение вещей. В сегодняшней газете целая статья посвящена приезду в Цзинаньфу какой-то красавицы-гетеры. Характерно, что в рекламном перечне ее достоинств на первом месте стоит поэтический талант, красивое написание иероглифов, остроумие и т. д. Приводятся даже образцы ее стихов, очень грамотных и просто хороших. [91] Всем этим китайская гетера выгодно отличается от европейской проститутки. Она служит скорее потребности утонченно развлечься: пишет стихи, играет на цитре, поет, играет в шахматы, а главное, умеет поддерживать и одушевлять тренированным разговором гостей, приходящих к ней в основном именно за этим. Она пользуется уважением, если не общества, то своего гостя. Если не захочет оставить его у себя, то принудить ее нельзя. Это игра в любовь с соблюдением правил приличия, оставляющая гетере какое-то право (хотя бы внешнее) на чувство достоинства, обидчивость. В Пекине мне рассказывали о страшном скандале, который был вызван неумением европейцев, привыкших к грубо-примитивному обращению с проститутками, подойти к такой гетере.

Таким образом, развиваясь умственно, хотя и односторонне, эти жертвы общественного порока являются весьма сильным контрастом обезличенной, связанной бесконечными условностями «чинного поведения», загнанной, неграмотной женщине и представляют собой весьма закономерную обратную сторону конфуцианского «домостроя». Характерно, что в противоположность этим массам неграмотных женщин, которым не полагается выходить и быть известными за порогами патриархальной сатрапии, и потому не имеющих никаких настоящих прозваний (их в простых семьях называют просто по счету: Чжан Первая или просто Первая, Вторая и т. д.), гетеры всегда имели свое особое, обычно весьма причудливое имя вроде «Барышня Изумрудная Тучка», «Маленькая Яшма», «Орхидея», «Радостный Феникс» и т. п., чем как бы приравнивались к поэтессам и актрисам, тоже имеющим подобные имена.

Но все это относится, конечно, только к гетере высшего разряда, доступной только богатым. Имеются и другие категории, уже ничем не прикрашенные и не замаскированные, такой же проституции, как и везде. Никакого преследования нет. Войны, голод приводят прежде всего к продаже девочек (новорожденных топят). «Слишком много ртов» — страшная формула.


Комментарии

8. Подобные даты, относящиеся к глубочайшей древности, заимствуются из китайских исторических летописей и пока не подтверждены археологическими находками. Поэтому XXIII в. до н. э. не является здесь точной хронологической вехой (Прим. ред.).

9. Тысяча есть всего лишь «круглое» число для обозначения множества.

10. Китайское коромысло, сделанное из длинной бамбуковины, качаясь и склоняясь на концах, может выдерживать гораздо большую тяжесть, нежели русское, негнущееся.

11. Вместо наших визитных карточек в Китае употребительны листы красной бумаги, величиной около нормального листа почтовой бумаги, на которых пишутся имя, фамилия, иногда прозвание и адрес.

12. Ханьлинь — «Лес кистей», т. е. собрание кистей авторов, пишущих самые авторитетные в стране книги, е том числе историю Китая; это своеобразная старая китайская академия наук.

13. Среди керамических изделий древнейшего периода, обнаруженных при археологических раскопках, различают два вида: расписную керамику Яншао и чернолощеную керамику Чэнцзыяй (Прим. ред.).

14. Канга — деревянный хомут, надеваемый на шею преступнику, и запирающийся на замок.

15. Сыма Цянь, Исторические записки (Прим. ред.).

16. Один из пяти конфуцианских канонов («Пятикнижие»). Книга состоит из графических элементов (линия целая, линия прерванная) и текстов к ним. Китайское «Пятикнижие», или «Уцзин», состоит из «Ицзин» — «Книги перемен», «Шуцзин» — «Книги истории», «Шицзин» — «Книги песен», «Лицзи» — «Книги установлений, или ритуала» и «Чуньцю» — «Весны и осени», авторство которой традицией приписывается Конфуцию (Прим. ред.).

17. Эти три легендарных исторических героя, согласно преданию, занимались врачеванием, и потому им поклоняются лекари, торговцы лекарством и сами больные.

18. Вотив — предмет, приносимый в дар божеству.

19. Ляо Чжай — псевдоним Пу Сун-лина, новеллиста конца XVII — начала XVIII в. Речь идет о рассказе «Фужуны в зимнюю стужу» в сборнике «Монахи-волшебники». Перевод В. М. Алексеева, М., Гослитиздат, 1955 (Прим. ред.).

20. Ива и лотос — образное наименование женщин легкого поведения.

Текст воспроизведен по изданию: В. М. Алексеев. В старом Китае. Дневники путешествия 1907 г. М. 1958

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.