Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS | Версия для слабовидящих
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

Н. М. ПРЖЕВАЛЬСКИЙ

ОТ КЯХТЫ НА ИСТОКИ ЖЕЛТОЙ РЕКИ

ИССЛЕДОВАНИЕ

СЕВЕРНОЙ ОКРАИНЫ ТИБЕТА

И

ПУТЬ ЧЕРЕЗ ЛОБ-НОР ПО БАССЕЙНУ ТАРИМА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ИССЛЕДОВАНИЕ ИСТОКОВ ЖЕЛТОЙ РЕКИ

[10/22 мая — 17/29 июня — 1884 г.]

Неизвестность впереди лежащих местностей. — Разделение нашего отряда. — Подъем на хребет Бурхан-Будда. Легенда о происхождении этого названия. Топографический рельеф прилежащей части Тибета. Переход до котловины Одонь-тала. — Истоки Хуан-хэ. — Жертвоприношения китайцев. — Наш бивуак. — Неудачный разъезд. — Местность к водоразделу Голубой реки. — Флора и фауна. — Трудный путь. — Суровый климат. — О тибетском медведе. — Горная страна к югу от водораздела. — Следование по ней. — Остановка на р. Ды-чю. — Описание этой реки. — Летняя флора окрестных гор.

Неизвестность впереди лежащих местностей. В редких случаях, в особенности в наше время, доводится путешественнику стоять у порога столь обширной неведомой площади, каковая расстилалась перед нами из юго-восточного Цайдама. Прямиком отсюда к западу до меридиана Кэрии и от параллели Лоб-нора до южных частей Тибета залегала местность, где, за исключением лишь небольшой восточной части, никогда еще не ступала нога европейца. Да и для самих китайцев страна эта представляет полнейшую terra incognita. Мало того, даже неприхотливый дикарь обитает здесь лишь кое-где по окраинам, ибо громадная абсолютная высота и ужасный климат, к тому же большей частью крайнее бесплодие, делают на этих заоблачных нагорьях жизнь невозможною для человека. Только стада диких зверей, иногда в баснословном обилии, бродят по скудным пастбищам и живут привольно вдали от тесноты и беспощадных гонений культурных стран 98.

Наиболее заманчивой, да кстати и ближайшей теперь к нам частью неведомого района был его северо-восточный угол, где лежат истоки знаменитой Желтой реки Китая. Исследовать эти истоки китайцы пытались еще в глубокой древности — во II в. до нашей эры, при династии старших Ханей. В результате получилось тогда нелепое представление, которого, быть может, и до сих пор держатся китайцы, что настоящие истоки Желтой реки лежат в верховьях Тарима, вода которого, притекая в оз. Лоб-нор, скрывается под землей и, пробежав таким образом чуть не тысячу верст, снова выходит на поверхность почвы в виде многочисленных ключей котловины Одонь-тала в северо-восточном углу Тибетского нагорья. [75] Дальнейшие исследования истоков Желтой реки или, как ее китайцы называют Хуан-хе, были произведены в IX в. нашей эры при Танской династии, затем в XIII в. при династии Юань и, наконец, в прошлом веке при нынешней Маньчжурской династии. Эти описания, в особенности последнее, довольно подробные в топографических деталях, лишены научной основы, а потому и на географические карты наносились лишь приблизительно. Что же касается до исследований по части физической географии и естествознания, то в этом отношении китайцы всегда и везде были до крайности слабы.

Наконец, недавно, именно в 1881 г., через истоки Желтой реки прошел один из пундитов (обученный съемке индус), которых по временам секретно снаряжает в Тибет Ост-Индское геодезическое бюро. Этот пундит еще хуже, чем китайцы, изобразил верховья Желтой реки, показав здесь вместо двух больших озер только одно 99.

Разделение нашего отряда. Поставив целью предстоящей нашей летней экскурсии исследование истоков Желтой реки и местности далее к югу, насколько окажется возможным, мы устроили свой складочный пункт, как упомянуто в предыдущей главе, в хырме князя Барун-засака. Резиденция эта, как и у Дзун-засака, представляет десятка два небольших глиняных конур, обнесенных невысокой глиняной же стеной. Внутри имеется колодец, но воды в нем мало; хороший ключ лежит версты за три. Там же в обилии и корм для верблюдов.

Весь оставленный багаж наш поместился в двух наиболее просторных конурах. Для караула назначены были 6 казаков под начальством старшего урядника Иринчинова. Двое из этих казаков ежедневно пасли верблюдов; остальные находились на складе. Для развлечения от крайней скуки казакам даны были народные книжки для чтения и семена кое-каких овощей на посев. Впрочем, казаки оказались плохими огородниками. Читать же книжки большей частью любили как теперь, так и во всякое свободное время путешествия. Несколько человек безграмотных, бывших в нашем экспедиционном отряде, даже выучились во время похода читать, а некоторые и писать.

С конца мая или начала июня, когда на цайдамских болотах появляется уже чересчур много оводов, комаров и мошек, оставленные при складе верблюды должны были откочевать на один переход в северную окраину гор Бурхан-Будда, где гораздо прохладнее, нет мучающих насекомых, и подножный корм в устьях больших ущелий местами очень хороший. Для караула и пастьбы при верблюдах имели следовать пятеро казаков; двое же, со сменою через 20 дней, находились в карауле на складочном пункте. Такова была инструкция, данная мною остающимся казакам.

Другие участники экспедиции, числом 14 человек, в сопровождении вожака-монгола и одного из сининских переводчиков-китайцев, знавшего тангутский язык, должны были отправиться в предстоящую экскурсию, срок для которой определялся от 3 до 4 месяцев. Снарядились мы налегке, да не совсем. Имея все данные рассчитывать на недружелюбную и даже враждебную встречу со стороны независимых тангутских племен, мы должны были запастись продовольствием (кроме мяса) на четырехмесячный срок и достаточным количеством боевых патронов; затем различные препараты для коллекций, ящики для их помещений, охотничьи принадлежности, инструменты и пр. представляли собой не малое количество [76] багажа. Между тем в разреженном воздухе высоких нагорий Тибета вьюк даже для сильного верблюда не должен превышать 6-7 пудов.

В новый наш караван поступило 26 завьюченных верблюдов, 2 запасных, 1 верховой (для вожака переднего эшелона) и 15 верховых лошадей. Тронулись мы в путь 10 мая.

Подъем на хребет Бурхан-Будда. Чтобы попасть на плато Тибета, нам необходимо было перевалить через хребет Бурхан-Будда, составляющий западную часть той горной окраины, которая высокой, двойной, местами даже тройной стеной ограждает с юга котловину Цайдама. Хребты этой окраины принадлежат главному кряжу центрального Куэн-люня, и о них будет рассказано впоследствии. Теперь же относительно Бурхан-Будды упомянем 100, что названный хребет тянется с запада на восток верст на 150, от прорыва западного Номохун-гола 101 до окрестностей оз. Тосо-нор, и несет всюду крайне дикий характер. Южный склон на плато Тибета, как обыкновенно в окрайних азиатских горах, гораздо короче и сравнительно мягче, нежели обширный северный скат в цайдамскую котловину. Нигде описываемый хребет не переходит за снеговую линию и лишь касается ее несколькими вершинами своей восточной части. Впрочем, исключительно выдающихся точек в Бурхан-Будде нет, и весь хребет, как хорошо видно при ясной погоде, представляет собой подобие гигантского вала, поднимающегося, средним числом, от 7 до 7½ тыс. футов над равнинами Цайдама. Затем крайнее бесплодие, в особенности западной части северного склона, составляет другую характеристику Бурхан-Будды, в котором из горных пород нами найдены: гранит, гнейс, сиенит, сиенитовый порфир, порфирит, диорит, зелено-каменная порода, мелкозернистый грюннпейн, глинистый и кремнистый сланцы. Дикие, глубоко врезанные ущелья бороздят северный склон описываемого хребта. По ним иногда текут небольшие речки, которые, по выходе из гор, тотчас же теряются в почве 102. Только две более значительные речки — Номохун-гол и Алак-нор-гол, притекающие с плато Тибета, прорывают Бурхан-Будда и впадают в цайдамский Баян-гол.

Вдоль северного подножия описываемого хребта, как у многих других центрально-азиатских гор, залегает широкой полосой покатая бесплодная равнина, почва которой состоит из хряща, гальки, местами лёсса и валунов. По нашему пути такая равнина имела верст 20 в поперечнике и при устье ущелья р. Номохун-гол возвышалась на 1 300 футов над своим подножием 103. Немного ниже устья названного ущелья, равно как и соседнего, образуемого речкой Хату-гол, лежат небольшие пашни, на которых монголы Барун-засака сеют ячмень и пшеницу. Кое-где на пройденной равнине встречались крупные (3-4 фута высоты) кусты ягодного хвойника (Ephedra glauca), а по сухому руслу Номохун-гола, ближе к горам, росли балга-мото (Myricaria germanica var. squamosa) и сугак (Lycium sp.), [77] начинавшие цвести; кроме того, был найден, уже одевшийся листвой, одиночный тополь. Вообще, несмотря на значительное повышение местности, кустарная растительность была в это время более здесь развита, нежели на солончаковых равнинах Цайдама.

От входа в ущелье Номохун-гола до высшей точки перевала через Бурхан-Будда расстояние 32 версты. Подъем пологий и делается более крутым лишь на последних 8-9 верстах. Итти с верблюдами довольно удобно, хотя, конечно, огромное поднятие над морским уровнем много затрудняет вьючных животных. Высшая точка перевала имеет 16 100 футов абсолютной высоты; окрестные вершины поднимаются еще (на-глаз) футов на 600-800. Значительно же восточнее лежат, сколько кажется, несколько высшие горы, имеющие даже летом небольшой снег на северной стороне своих вершин. Описываемый перевал называется Номохун-дабан. Спуск по южную его сторону на плато Тибета также не крутой и удобный для караванного хождения. Само ущелье Номохун-гола не широко, местами даже узко. Почва здесь, равно как и по скатам окрестных гор, состоит из мелкого наноса и лёссовых отложений. Ближе к наружной окраине горы почти совершенно бесплодны, но в средней части хребта, благодаря, вероятно, чаще, нежели далее к западу 104, падающим во время лета дождям, растительность сравнительно лучше; здесь по ущелью растет дырисун, горные же скаты нередко покрыты двумя или тремя видами мелких злаков, иногда образующих сносные луга. Только цайдамские монголы лишь изредка пасут по ним свой скот, опасаясь разбойников тангутов. Кроме того, на северных склонах ущелий встречаются небольшие леса можжевелового дерева (Juniperus pseudo Sabina) и площади кустиков курильского чая (Potentilla fruticosa). В верхнем поясе Бурхан-Будды расстилаются довольно скудные альпийские луга, которые на северном склоне не доходят футов на 500-600 до перевала, на склоне же южном не достигают того же перевала лишь на 200-300 футов. Теперь, во время нашего прохода (в половине мая) растительная жизнь альпийской области еще вовсе не пробуждалась. По ущелью же Номохун-гола, в среднем поясе гор, мы встретили цветущие кусты (7-9 футов высоты) балга-мото (Myricaria germanica var. squamosa), которое восходит здесь до 11½ тыс. футов абсолютной высоты 105; затем в ничтожном количестве найдены были в цвету два вида касатика (Iris Bungei, Iris Tigridia var. flavesceng), одуванчик (Taraxacum sp.), твердочашечник (Androsace tapete n. sp.) и первоцвет (Primula pumilio). Вообще свежей зелени даже в среднем поясе описываемых гор было еще очень мало. По Номохун-голу, вверх от 11½ тыс. футов, еще держались большие пласты льда, а на самом перевале лежал глубокий снежный сугроб. Однако все окрестные нашему пути горы были свободны от зимнего снега, который, впрочем, и выпадает здесь лишь в незначительном количестве.

Из зверей, по ущелью Номохун-гола, мы видели куку-яманов (Pseudois nahoor), волков, зайцев и тарбаганов (Arctomys robustus); на перевале и за перевалом попались, впервые за нынешнее путешествие, два небольших стада диких яков (Poephagus mutus n. sp.). Из птиц встречались по ущелью: горихвостки (Ruticilla rufiventris), горные вьюрки [78] (Montifringilla adamsi, Leucosticte haematopygia), завирушки (Accentop nipalensis), Garpodacus rubicilla [большая чечевица] и др.; возле перевала найдены были улары (Megaloperdix thibetanus), бородачи (Gypaetus barbatus), снежный и бурый грифы (Gyps nivicola, Vultur monachus). Но вообще орнитологическая фауна, как и во всем Северном Тибете, была очень бедная.

На подъем по ущелью р. Номохун-гол и отсюда на перевал нами употреблено было два дня. Как люди, так и животные взошли благополучно. Только у всех нас, с непривычки к подобной высоте, разболелись головы, и чувствовалась общая слабость организма. Однако за перевалом все это скоро прошло.

Легенда о происхождении этого названия. Узнали мы теперь от цайдамских монголов легенду о происхождении названия описываемых гор. Эта легенда гласит следующее 106. Много лет тому назад далай-лама послал своего батырь-ламу (богатырь-лама) на север разыскать двух гыгенов (воплощенное божество) и оставить одного из них в Богдо-курени (Урге), другого же привезти в Тибет. Последнего, если он будет ребенком или мальчиком, строго-настрого приказано было во все время пути держать на руках и не садить ни разу на землю.

Приехав на Куку-нор, посланный лама созвал цайдамских и куку-норских лам с их учениками. Затем посадил всех собравшихся в ряд на землю и, вынув свою саблю, начал, подходя к каждому, делать этой саблей как бы удар в грудь. У одного юноши-ламы сердце сильно забилось, и это было указанием на то, что он и есть желаемый гыген. Распустив собрание, батырь-лама повез своего избранника в Богдо-курень и водворил его там кутухтою. Затем отыскал в Монголии таким же способом другого гыгена-мальчика и, держа его на руках, повез в Тибет. Благополучно достигнув Цайдама, батырь-лама направился далее через окрайние горы, встретил здесь множество зверей и, будучи страстным охотником, вздумал на них поохотиться. Так как это неудобно было сделать, имея на руках святого мальчика, то посланец рискнул нарушить запрещение далай-ламы, рассчитывая, что ничего худого из того не выйдет. Посадив гыгена на камень, батырь-лама вдоволь поохотился; затем возвратился и хотел опять взять на руки мальчика, но последний, как оказалось, прирос к камню, так что оторвать тело не было никакой возможности. Тогда батырь-лама отсек саблей верхнюю половину туловища и повез ее с собой в Тибет. Приросшая же часть тела окаменела и ее до сих пор, по уверению рассказчиков, можно видеть где-то в горах, получивших с тех пор название Бурхан-Будда, т. е. «Бог-Будда».

Топографический рельеф прилежащей части Тибета. Топографический рельеф прилежащей сюда части Тибета, т. е. той, которая залегает от вышеописанного хребта до истоков Желтой реки и больших озер ее верхнего течения, в общем тот же самый, как и для многих других частей Северно-Тибетского плато. Вслед за спуском по южному склону Бурхан-Будды в высоколежащую (13 400 футов абсолютной высоты) долину р. Алак-нор-гол далее к югу тотчас же начинается новое повышение местности, достигающее вскоре обычной для плоскогорья Северного Тибета цифры 14-15 тыс. футов. По южную сторону той же [79] долины и к югу от оз. Алак-нор, из которого вытекает упомянутая речка, стоит на протяжении 60 верст невысокий горный кряж, служащий связью между двумя большими хребтами на западе и востоке. Первый, т. е. западный хребет, обрывисто упирающийся к стороне оз. Алак-нор громадными, отчасти снеговыми вершинами Бурла-абгай 107, составляет, по всему вероятию, восточный угол гор Шуга. Восточный же от Алак-нора хребет, известный в ближайшей сюда своей части под монгольским названием Хара-сай, и отдельными вершинами также касающийся снеговой линии, стоит, в достаточном, впрочем, удалении, к северу от больших озер верхней Хуан-хе. Далее к востоку этот хребет соединяется в окрестностях оз. Тосо-нор, быть может, с горами Бурхан-Будда, или, вероятно, с восточно-снеговой группой Амне-мачин (также Амне-мусун), которая наполняет большой верхний изгиб Желтой реки. Таким образом и в северо-восточном углу Тибета сохраняется характерное для всей этой страны западно-восточное направление главных хребтов и двойственность горной ограды к стороне цайдамской котловины.

К югу от этой ограды в районе, ныне описываемом, поднимается, как выше сказано, волнистое плато, часто покрытое небольшими обыкновенно в беспорядке насыпанными, горами. Более значительную высоту и более определенное направление имел только лежавший несколько западнее нашего пути хребет Акта, дугообразно протянувшийся от северо-востока к юго-западу верст на сорок. Кроме того на самом нашем пути высилась довольно большая (около 16½ тыс. футов абсолютной высоты) одиночная гора Урундуши, заменившая собой, как теперь оказалось, целый хребет, о котором нам прежде много толковали цайдамские проводники.

Недалеко от гор Акта и Урундуши лежат истоки Желтой реки, как равно и большие озера ее верхнего течения. Что же касается до самого плато, то оно продолжается к югу до спуска в горную область р. Ды-чю, т. е. верхнего течения Голубой реки, к востоку охватывает вышеназванные озера, а на западе, вероятно небольшим вздутием, составляет водораздел истоков Хуан-хэ от рек, принадлежащих Цайдаму.

Переход до котловины Одонь-тала. Переночевав в день перехода через Бурхан-Будда недалеко за перевалом, мы спустились на следующее утро по южному склону названного хребта в долину р. Алак-нор-гол. Итти с верблюдами было довольно хорошо, хотя в средней части спуска тропинка направляется по узкому ущелью. Окрестные горы имеют несравненно более мягкий характер, нежели на северном склоне того же Бурхан-Будды. Зато там несколько плодороднее. На южном же склоне описываемых гор почва (лёссовая) покрыта лишь рассыпанными, едва на вершок от земли поднимающимися кустиками Kochia prostrata [кохия простертая, прутняк] да, кое-где мелким злаком Ptilagrostis sp. [птилагростис]. Тем не менее здесь в достаточном числе держатся аргали, какой вид — неизвестно, ибо мы не добыли экземпляра.

Озеро Алак-нор оставалось несколько западнее нашего пути. Оно образуется, вероятно, из ключей и речек, стекающих с окрестных гор, [80] и имеет около 20 верст в окружности; вода в нем, по словам нашего проводника, пресная. Из северо-восточного угла названного озера выбегает небольшая речка Алак-нор-гол 108, которая течет сначала верст на 50 прямо к востоку между хребтами Бурхан-Будда и Хара-сай, по неширокой глинисто-солончаковой долине; затем прорывает восточный край Бурхан-Будды и впадает в р. Баян-гол 109.

Перейдя тотчас за долиной Алак-нор-гола сквозным ущельем безводной в то время речки через невысокий хребет, в котором тангуты летом копают золото, мы начали опять полого подниматься на плато и вскоре очутились за 14 тыс. футов абсолютной высоты. Путь был трудный, ибо помимо движения в разреженном воздухе, приходилось следовать с караваном, как и во всем Северном Тибете, без тропинки, напрямик, нередко по рыхлой глинистой почве, изрытой бесчисленным множеством пищуховых (Lagomys ladacensis) нор, в которые верховые лошади беспрестанно проваливались своими копытами. Бесплодие вокруг являлось ужасное; почва большей частью была вовсе оголена, и лишь кое-где попадались небольшие клочки кочковатых болот (мото-шириков), или маленькие площадки тощего злака, или, наконец, там и сям пестрели небольшие желтоватые пятна твердочашечника (Androsace tapete n. sp.) или красноватые — стелющегося кустарничка Myricaria prostratа [мири-кария]. Этот единственный здесь представитель кустарной флоры кое-где начинал цвести, несмотря на ежедневные ночные морозы, холода днем и нередко поднимавшиеся метели.

Влажная болотистая почва оттаяла в это время не более, как на один фут, по ключам лежали накипи льда, и небольшие озера еще были замерзшими. Нам приходилось зябнуть хуже, чем зимой, в сырой, морозной палатке без топлива, за неимением почти оного. Ежедневно у кого-нибудь из членов экспедиционного отряда являлась небольшая простуда или головная боль, но прием или два по 5 гран хины быстро уничтожали болезнь. К довершению трудностей теперь приходилось делать по пути глазомерную съемку, которую при этом путешествии я начал от хырмы Дзун-засак в Цайдаме 110.

Почва местности по которой мы теперь шли от южного склона хребта Бурхан-Будда до истоков Желтой реки, большей частью солончаковая. Далее к югу от названных истоков солончаки на том же высоком плато не встречаются. В описываемом же теперь районе образованию солончаков способствует приносимая ветрами из Цайдама и в обилии оседающая соляная пыль. Другое влияние сухой, летом раскаленной атмосферы Цайдама на ближайшие части Тибета проявляется в уменьшении здесь летних водных осадков, вследствие чего количество болот (мото-шириков) в описываемом районе гораздо меньшее, как равно и вся местность бесплоднее, чем в более удаленных от Цайдама частях того же Северовосточного Тибета. Во время нашего теперь здесь прохода, т. е. в половине мая, период летних дождей еще не наступил; зимняя же и осенняя засухи испарили всю воду не только на мото-шириках но и во многих ключах. [81]

Несмотря, однако, на крайнее бесплодие местности, с подъемом нашим на высокое плато тотчас началось баснословное обилие тибетских зверей — диких яков, хуланов, антилоп и др. Перед нами опять явилась первобытная картина животной жизни, еще не тревожимой человеком. После долгой зимы звери теперь были исхудалые; некоторые начинали линять, так что шкуры часто не годились для коллекции. Для еды же мы гнали с собой из Цайдама небольшое стадо баранов, мясо которых несравненно лучше и питательнее звериного. Ради всего этого охота-бойня была воспрещена казакам, да и сами мы, по возможности, от нее воздерживались.

Миновав высокую столовидную гору Урундуши и перейдя затем неширокую гряду в беспорядке насыпанных горок, мы вышли к восточному устью обширной болотистой котловины Одонь-тала, на которой лежат истоки знаменитой Желтой реки Китая. Это был первый крупный успех нынешнего нашего путешествия, да и в общем прибавилось для нас решение еще одной важной географической задачи.

Истоки Хуан-хэ. Теперь об истоках Хуан-хэ. Согласно китайскому описанию, сделанному в конце прошлого века, Желтая река берет свое начало с восточного склона хребта Баян-хара-ула под именем Алтын-гола 111. Этот последний протекает к северо-востоку около 150 верст (300 китайских ли) 112, принимает в себя несколько незначительных речек и проходит обширную, более 150 верст (300 ли) в окружности, наполненную ключами, котловину, называемую монголами Одонь-тала, китайцами же — Син-су-хай. Первое название означает в переводе «звездная степь», второе — «звездное море». То и другое даны по случаю многочисленных родников, бьющих из-под земли и похожих, для смотрящего с высоты, на звезды, рассеянные по небосклону. Ключи Одонь-тала сливаются в тот же Алтын-гол, который протекает затем более 50 верст (100 ли) к северо-востоку и впадает в оз. Цзярын-нор. По выходе из этого озера описываемая река, пробежав от 15 до 25 верст (30-50 ли) на юго-восток, впадает в другое озеро Н'орын-нор и, вылившись отсюда, называется монголами Хатунь-гол [Хатын-гол], т. е. Царица река 113. В дальнейшем своем течении Хатунь-гол направляется сначала к югу, потом к востоку вдоль южной подошвы высочайших гор Амэ-малзинь-мусунь-ола (Амне-мачин). Пробежав здесь более 350 верст (700 ли) и приняв несколько десятков речек, Хатунь-гол круто поворачивает к северо-западу, потом опять к северо-востоку до китайской границы в Синин-фу, где и вступает в пределы собственно Китая. Здесь описываемая река, протекшая уже от истока Алтын-гола около 1 200 верст (2 300 ли), получает китайское название Хуан-хэ, т. е. Желтой реки, вследствие желтоватого цвета своей воды 114, взмучиваемой лёссовой глиной. Таково вкратце китайское описание, в общем довольно верное. Но, повторяю, здесь мы имеем лишь [82] топографические детали, да и то без надлежащей их установки на карте.

Обратимся к собственным исследованиям.

Как упомянуто выше, мы вышли в восточную окраину котловины Одонь-тала, которая называется тангутами Гарматын 115 и протягивается в направлении от юго-востока к северо-западу верст на 70; в ширину же имеет около 20 верст. Вся эта площадь, некогда бывшая дном обширного озера, ныне покрыта множеством кочковатых болот (мото-шириков), ключей и маленьких озерков. В общем Одонь-тала представляет, только в увеличенных размерах, то же самое, что и бесчисленные мото-ширики, разбросанные по всему Северо-восточному Тибету в высоких горных долинах и на северных склонах гор. Абсолютная высота местности по нашему барометрическому определению равняется для Одонь-тала 14 тыс. футов. Вся котловина, за исключением лишь выхода в ее северо-восточном углу, окружена невысокими горами, составляющими с южной стороны отроги водораздельного к бассейну Ды-чю хребта, вероятно, Баян-хара-ула, или более восточных его продолжений; на севере к той же Одонь-тала близко подходит хребет Акта, а на западе и востоке ее замыкают невысокие горные группы, в беспорядке разбросанные по соседнему плато.

Вечно снеговых гор в области истоков Желтой реки нет вовсе 116, они являются (по расспросным сведениям) только далее вниз по верхнему течению этой реки, вскоре по выходе ее из больших озер. Кроме озерков и мото-шириков, по Одонь-тала вьются небольшие речки, образующиеся частью из тех же ключей, частью сбегающие с окрайних гор. Все эти речки сливаются в два главных потока, из которых один приходит с северо-запада, другой — от юго-юго-запада. Оба эти потока, названия которых мы узнать не могли, по величине равны. Первый из них вытекает, по расспросным сведениям, двумя ветвями из гор Хара-дзагын и Уджай-махлацы, вероятно небольших хребтиков на водораздельном вздутии плато; второй, по всему вероятию, вытекает из водораздельного к стороне Ды-чю хребта и, быть может, есть Алтан-гол китайских описаний. Но только ни в каком случае он не больше северной ветви, с которой соединяется в северо-восточном углу Одонь-тала у подошвы горного отрога, вдающегося клином с юго-востока. Отсюда, т. е. собственно от слияния всей воды Одонь-тала, и зарождается знаменитая Желтая река, получающая у своей колыбели монгольское название Салома [Сал-ама]. Здесь же высится только что упомянутая гора, на которой ежегодно китайцы совершают жертвоприношения духу истоков Желтой реки, о чем будет рассказано немного далее. Географическая широта, определенная мною по полуденной высоте солнца и по высоте полярной звезды на бивуаке, в трех верстах ниже слияния истоков Желтой реки, равняется 34°55'3", а долгота, полученная прокладкой нашего маршрута 117, найдена равной 96°52' к востоку от гринвичского меридиана.

По выходе из Одонь-тала Желтая река тотчас принимает с севера небольшую речку и, направляясь к востоку, верст через 25 впадает в большое озеро, рядом с которым, далее к востоку, лежит другое обширное озеро; через него также проходит описываемая река. Об этих озерах будет [83] подробно рассказано в следующей главе. Теперь же будем продолжать о новорожденной Хуан-хэ.

На коротком протяжении самого верхнего своего течения, т. е. от истока из Одонь-тала до впадения в западное озеро, Желтая река разделяется на несколько рукавов, которые быстро бегут невдалеке друг от друга и нередко между собой соединяются. Таких рукавов, поблизости нашей переправы, было два-три, местами четыре. Каждый из них весной имел от 10 до 13 сажен ширины, при глубине 1-1½ футов; кое-где встречались омутки фута 3-4 глубиной. Ширина всего русла, покрытого галькой, простиралась до полуверсты; однако такая площадь сполна никогда не заливается. Вода весной весьма светлая, но мутится после выпавшего и растаявшего снега; летом же, в период дождей, вода в р. Салома постоянно очень мутная от размываемой лёссовой глины. Тогда число рукавов реки и глубина их увеличиваются, так что переправа вброд часто невозможна.

Долина, сопровождающая описываемое течение Хуан-хэ, имеет от 5 до 10 верст ширины и представляет степную равнину, в изобилии покрытую на южной стороне реки мото-шириками и маленькими озерками, так что в сущности она является восточным продолжением той же Одонь-тала. Подножный корм здесь весьма хороший, но жителей нигде нет.

Несмотря на незначительные сравнительно размеры р. Салома, мы встретили в ней множество рыбы, вероятно вошедшей сюда из большого озера. Вся эта масса принадлежала главным образом к одному роду Schizopygopsis — расщепобрюхих карповых, исключительно свойственных высокому нагорью Северного Тибета, со включением Цайдама, Куку-нора и горной области Гань-су. Нами теперь добыто было четыре вида, все новые — Schizopygopsis extremus n. sp., Seh. gasterolepidus n. sp., Seh. labiosus n. sp., Seh. maculatus n. sp.

Из них три первых принадлежат специально истокам Желтой реки и, вероятно, также большим здесь озерам; четвертый же вид (Seh. maculatus) найден был нами ранее в других частях Северо-восточного Тибета и в бассейне верхней Хуан-хэ близ Гоми, Гуй-дуя и на р. Тэтунг-гол. Наконец, в ключах долины той же р. Салома, частью и в ней самой, добыт был теперь нами один вид гольца (Nemachilus stoliezkai), широко распространенного по горной области верхней Хуан-хэ, на Куку-норе, в Цайдаме и во всем Северном Тибете. Замечено нами, что после еды здешней, как и другой рыбы высоких водоемов Центральной Азии, всегда сильно клонит ко сну.

Жертвоприношения китайцев. На северо-восточной окраине Одонь-талы, там, где из слияния двух главных истоков родится Желтая река, стоит, как выше сказано, невысокая (на-глаз футов 700-800 над окрестностью) гора, составляющая угол незначительного хребта, протянувшегося сюда с востока от большого озера. На вершине этой горы сложен из камня маленький «обо», и здесь ежегодно приносятся жертвы духам, питающим истоки великой китайской реки. Для этой цели наряжается из г. Синина, по распоряжению тамошнего амбаня, чиновник в ранге генерала с несколькими меньшими чинами. Они приезжают в Цай-дам, забирают с собой хошунных цайдамских князей, или их поверенных, и в седьмом месяце, т. е. в конце нашего июля или в начале августа, отправляются на Одонь-тала. Сюда же к жертвенной горе стекаются в это время монголы Цайдама и еще более тангуты из ближайших местностей. [84]

Оправившись немного с дороги, посольство восходит на священную гору, становится возле «обо» и читает присланную из Пекина на желтой бумаге за подписью богдохана молитву, в которой духи Одонь-талы упрашиваются давать воду Желтой реке, питающей около сотни миллионов населения Китая. Затем приносится жертва — из одной белой лошади, белой коровы, девяти белых баранов, трех свиней (их привозят тушами) и нескольких белых же куриц. Все это закалывается, мясо разделяется между богомольцами и съедается 118. Тем оканчивается вся церемония. На Одонь-тала посольство проводит двое или трое суток и возвращается обратно. На путевые его издержки высылается из Пекина 1 300 лан серебра. Кстати сказать, что одновременно подобное же моление производится и на оз. Куку-нор по следующему, как гласит предание, случаю.

В начале прошлого столетия китайский император Кан-си послал своего дядю с конвоем солдат в Тибет, чтобы описать эту страну. Посланец успешно выполнил поручение и вышел из Тибета в Сы-чуань, но здесь был убит тангутами. В ту же самую ночь Кан-си увидел во сне убитого дядю, который объяснил императору, что исполнил свое дело, но погиб от разбойников. Кан-си опечалился этим сном, однако немного. Тогда правая половина его трона вдруг потемнела и оставалась такой в течение трех суток. Приняв подобное знамение за гнев божий о малой печали по убитом дяде, император приказал ежегодно два раза, в третьем и седьмом месяцах, производить моление за покойника на оз. Куку-нор. Так исполнялось при жизни самого Кан-си. Ныне же богослужебный обряд в третьем месяце делается только в Синине, возле западных ворот. Но в седьмом месяце моление, более торжественное, устраивается в кумирне Хой-тин-цза, лежащей в горах, недалеко от западного берега Куку-нора. В названную кумирню приезжает тогда сининский амбань со своим штабом и собираются монгольские князья как с Куку-нора, так и из пяти кукунорских же хошунов, кочующих по южную сторону Желтой реки; кроме того, стекаются в большом числе богомольцы — монголы и тангуты. Для угощения этих молельщиков и на другие расходы из Пекина отпускается тысяча лан серебра. Из Пекина же высылается желтое с драконом знамя и написанная на желтой канфе, скрепленная подписью богдохана, молитва; в ней бог воды Хэ-лун-ван упрашивается помогать убитому дяде Кан-си. Канфа эта по прочтении молитвы сжигается. Затем приносятся в жертву две белых коровы, четыре свиньи и двенадцать белых баранов. Кроме того, монгольские князья делают разные жертвы, каждый по своему состоянию. Тем же князьям выдаются здесь и награды от богдохана.

Наш бивуак. Еще не поздним утром 17 мая перешли мы вброд несколько мелких рукавов новорожденной Хуан-хэ и разбили свой бивуак на правом ее берегу, в трех верстах ниже выхода из Одонь-талы. Таким образом, давнишние наши стремления увенчались, наконец, успехом: мы видели теперь воочию таинственную колыбель великой китайской реки и пили воду из ее истоков. Радости нашей не имелось конца. К довершению наслаждения и погода выдалась как нарочно довольно хорошая, хотя по ночам попрежнему продолжали стоять порядочные (до-9,6°) морозы. Сама Хуан-хэ была свободна от зимнего льда и замерзала лишь [85] ночью на мелких рукавах; притом ранним утром по реке обыкновенно шла небольшая шуга; недалеко же вверх от нашего бивуака еще лежал зимний лед в 2-3 фута толщиной.

Рыбы в реке, как выше упомянуто, битком было набито. Сейчас, конечно, устроилось и рыболовство, поистине баснословное обилием улова. Небольшим бреднем, всего в 13 сажен, притом в омутах не длиннее 15-25 шагов, мы вытаскивали сразу пудов шесть, восемь и даже десять рыбы, каждая от 1 до l½, изредка до 2 футов величиной. Так можно было ловить по всей реке, переходя от одного омутка к другому. Во время протягивания бредня куча метавшейся рыбы чуть не сбивала с ног вошедших в воду казаков. Без особенного труда мы могли бы наловить в течение дня несколько сот пудов рыбы. Сколько же ее в соседних больших озерах, в которых от самого их создания никто из людей не ловил, да притом и нет хищных рыб! Но такое богатство пропадает пока задаром, ибо китайцы сюда не показываются, а монголы и тангуты рыбы вовсе не едят.

Ради обилия той же рыбы возле нашего бивуака во множестве держались орланы (Haliaetus macei) и обыкновенные чайки (Larus brunneice phalus). Последние, как весьма искусные рыболовы, без труда находили себе добычу, но ее сейчас же отнимали у них орланы, которые только таким способом и продовольствовались. Впрочем, при обилии рыбы ее хватало вдосыть как для названных птиц, так и для крохалей (Mergua merganser), которых также здесь было не мало. Даже медведи, весьма изобильные в Северо-восточном Тибете, искушались неподходящим для них промыслом рыболовства и нередко с этой целью бродили по берегу реки.

Экскурсии вверх и вниз по ней помешали нам побывать в день прихода на вершине жертвенной горы. Туда ходил только наш проводник и, возвратившись, уверял, что ничего вдаль не видно. На следующий день перед вечером я взошел на эту гору вместе с В. И. Роборовским. Широкий горизонт раскинулся тогда перед нами. К западу, как на ладони, видна была Одонь-тала, усеянная ключевыми озерками, ярко блестевшими под лучами заходившего солнца; к востоку широкой гладью уходила болотистая долина Желтой реки, а за ней величаво лежала громадная зеркальная поверхность западного озера. Около часа провели мы на вершине жертвенной горы, наслаждаясь открывшимися перед нами панорамами и стараясь запечатлеть в своей памяти их мельчайшие детали. Затем, по приходе на бивуак, мы призвали к допросу проводника, но последний, как ловкий плут, начал клятвенно уверять, что на больших высотах у него «застилает глаза», и потому вдаль видеть он ничего не может.

Неудачный разъезд. Для обследования, сколько возможно, виденного озера решено было на завтра отправиться в разъезд. Поехал я сам с двумя казаками. Провизии мы взяли на трое суток, захватили также с собой и шубы на случай столь обыденной в Тибете непогоды. Всеми запасами была навьючена одна лошадь; три другие шли под верхом. До полудня мы сделали 17 верст вниз по долине левого берега Желтой реки; встретив хорошее, кормное для лошадей, местечко, остановились здесь на привал. Живо были расседланы лошади, стреножены и отпущены на траву; сами же мы собрали немного аргала, вскипятили на нем чай и вместе с тем хорошо закусили привезенной с собой бараниной. Затем, пока накормятся лошади, двое из нас задремали; один же оставался на карауле. Вскоре этот караульный разбудил меня и указал на двух медведей, спокойно прогуливавшихся в расстоянии от нас немного более версты. Сон мой как рукой сняло. Живо забросил я на плечи свой штуцер [86] Express и вместе с казаком Телешовым отправился к заманчивым зверям. Придя на место, где они были, мы встретили, вместо двух, четырех медведей и, постреляв довольно по ним, убили самца и самку; другой самец, набежавший с испугу прямо на наш бивуак, был убит остававшимся там казаком. Таким образом мы добыли в коллекцию сразу трех редкостных тибетских медведей — Ursus lagomyiarius n. sp. Шерсть у них, несмотря на вторую половину мая, была еще превосходная.

Как на самой охоте, так и гораздо более при обдирании потом шкур мы провозились до наступления сумерок. Пришлось остаться ночевать на месте привала, но такая задержка оказалась к нашему благополучию.

После хорошей и теплой, в течение целого дня, погоды к вечеру заоблачнело, а когда совсем стемнело, неожиданно поднялась гроза (первая в нынешнем году) и притом с сильной метелью. Гром вскоре перестал, но метель, вместе с бурей от северо-запада, не унималась в течение целой ночи. К утру снег выпал на 1 фут глубиной; сугробы же намело в 2-3 фута. Я спал на войлоке в ложбинке, и меня совершенно занесло снегом. Под такой покрышкой было тепло, хотя и не совсем приятно, когда таявший от дыхания снег начинал пускать капли воды под бок, иногда и за шею. Казакам приходилось еще хуже, так как они поочередно караулили и сильно мерзли. С рассветом едва-едва могли мы развести огонь из запасенного с вечера аргала; напившись чаю, немного согрелись. Затем остались на том же месте ждать пока уймется метель и можно будет с ближайших гор осмотреть и засечь буссолью, по крайней мере, ближайшие части озера. Однако метель не унималась, а наши лошади, простоявши на холоде без корма целую ночь, сильно озябли. Поэтому в 9 часов утра решено было ехать обратно. Но не на радость был для нас этот путь. Бедствовали мы еще целых пять часов: верховые лошади беспрестанно спотыкались, идя по глубокому снегу, прикрывшему бесчисленные норы пищух; по временам мы залезали в топкие болота, из которых едва назад выбирались; резкий северо-западный ветер со снегом бил прямо в лицо, самый же снег блестел нестерпимо; направление пути пришлось угадывать чутьем, ибо по сторонам ничего не было видно. Порядочно измученные вернулись мы лишь к двум часам пополудни к своей стоянке. Здесь обогрелись и обсушились. Только несколько дней потом у меня и у обоих казаков болели глаза от нестерпимого снежного блеска.

Метель стихла лишь к вечеру, затем небо разъяснело, и к утру грянул мороз в 23°; на горах же, вероятно, еще более. И это случилось 20 мая под 35° с. ш. Весьма красноречивый факт для характеристики климата Тибетского нагорья! Весь следующий день зима вокруг нас была полная — все бело, ни одной проталины, санный путь отличный. Лишь к вечеру снег немного стаял на южных склонах гор. Итти вперед нечего было и думать, пока не сойдет снег, по крайней мере хотя в долинах. Между тем наши верблюды не ели уже двое суток, да и лошадям отпускалось лишь по три пригоршни ячменя на утреннюю и вечернюю дачи. Не сладко приходилось теперь и зверям, в особенности антилопам оронго, которые, пробегая по обледенелому ночью снегу, резали себе в кровь ноги и, вероятно, легко доставались в добычу волкам. От холода и недостатка пищи погибло также много птиц, в особенности мелких пташек.

Местность к водоразделу Голубой реки. От котловины Одонь-тала местность далее к югу снова поднимается на абсолютную высоту, близкую к 15 тыс. футов. На этом плато [87] попрежнему всюду стоят невысокие (на глаз футов тысячу, чаще же и того менее над окрестностью) горы, то как попало набросанные, то вытянутые в небольшие хребты, имеющие в общем все-таки восточно-западное направление. Характер этих гор также прежний: отсутствие скал и крутых недоступных масс, луговые или совершенно оголенные пологие скаты и всюду удободоступность. Только в описываемом районе гораздо больше, нежели к северу от Одонь-тала, ручьев, речек и кочковатых болот, т. е. мото-шириков 119. Эти последние залегают здесь всюду как по долинам, так и по горным склонам; летом, в период дождей, сплошь наполняются водой. Кроме того, на мото-шириках встречается множество маленьких луж и озерков. Происхождением они обязаны главным образом диким якам, которые своими могучими рогами копают болотистую почву, частью для того, чтобы поваляться в грязи, частью же в период возбужденного состояния во время течки. Многими тысячами быков ежегодно выкапываются эти сначала небольшие ямы, которые затем размываются летними дождями и выдуваются зимними бурями. Но те и другие сносят лишь мягкий, поверхностный слой почвы, под которым всегда лежат более крупные обломки горных пород. Поэтому все озерки на мото-шириках неглубоки — от 1 до 2, реже до 3 футов.

Другой, повидимому, ничтожный зверек, но играющий большую роль в переработке почвы Северо-восточного Тибета — это пищуха (Lagomys ladacensis), о которой уже было говорено в предыдущей главе. Бесчисленное количество этих пищух нередко сплошь дырявит своими норами обширные площади на Тибетском плато. Осыпавшиеся или залитые дождем норы постоянно заменяются новыми. Вырытая же рыхлая глина уносится ветром или смывается с горных склонов дождями — остаются оголенные места и более или менее значительные ямки. Затем сами зверьки, выкапывая корни травы, также рыхлят и обезображивают почву. Вот почему во всем Северо-восточном Тибете так часто встречаются, в особенности на горных склонах, голые плеши, и нет нескольких квадратных сажен ровной луговой поверхности. Кроме того, работа пищух, в связи с атмосферными деятелями, уже уничтожившими в Северном Тибете почти все скалы, вероятно понемногу, в течение веков, способствует засыпанию горных долин и через то сглаживанию рельефа страны.

Болотистый характер описываемого плато не прерывается до самого водораздела к бассейну Ды-чю, т. е. к верховью Голубой реки. Этот водораздел образуется восточным продолжением хребта Баян-хара-ула; по нашему же пути обозначался лишь небольшим горбылем с абсолютной высотой в 14 700 футов. Жителей на плато к югу от Одонь-тала, так же как и к северу от этой котловины, нет вовсе. Что касается до флоры и фауны той же местности, то они одинаковы с другими частями Северного или, вернее, Северо-восточного Тибета. Общая характеристика здешнего растительного и животного царств сделана в описании моего «Третьего путешествия», стр. 188-197. Теперь добавлю лишь вновь добытые частности.

Флора. Относительно своей весенней флоры плато Северо-восточного Тибета представляет большую бедность. Даже в конце мая зелень здесь почти не показывалась, и все было серо, как зимой. Только кое-где на мото-шириках боязливо выглядывал цветущий первоцвет (Primula nivalis var. farinosa), а по косогорам на солнечном пригреве иногда [88] встречались также цветущий адонис (Adonis coerulea) и чуть заметный молочай (Euphorbia sp.); на голых глинистых скатах гор врассыпную торчали полузеленые пучки Przewalskia tangutica; по берегам речек изредка цвели: лапчатка (Potentilla nivea?), розовый лютик (Ranunculus involucratus. n. sp.) и Saussurea sorocephala [соссюрея]; здесь же кое-где вылезали из земли листья лекарственного ревеня (Rheum spiciforme) и ползучими кустиками залегала Myricaria prostrata [мирикария стелющаяся] с мелкими, но красивыми розовыми цветочками; наконец на влажных песчано-глинистых местах скупо цвели Oxygraphis glacialis [оксиграфис ледниковый], синий и палевый касатики (Iris Tigridia, Iris Tigridia var. fluvescens).

Все эти невзрачные представители весенней флоры Тибетского плато 120 обыкновенно являлись карликами, запрятанными почти сполна от непогоды в почве и выставляющими наружу лишь цветки да немногие листья. Впрочем, здешние растения (как и в альпийской области высоких гор) удивительно приучены к климатическим невзгодам своей родины. Не говоря уже про снег и небольшие холода, которых нисколько не боятся тибетские цветы, даже после случившегося в 23° мороза и снега на 1 фут глубиной, более двух суток покрывавшего почву, лишь немногие иа выше названных цветов погибли. Большая же их часть невредимо красовалась, как только растаял снежный покров.

Фауна. Животная жизнь описываемой местности, как и во всем Северном Тибете, весьма бедна разнообразием видов, но очень богата массой индивидуумов. По мото-ширикам всюду здесь пасутся дикие яки (Poephagus mutus n. sp.), нередко стадами в несколько сот, иногда даже более тысячи экземпляров; много также хуланов (Asinus kiang), еще более антилоп оронго (Pantholops hodgsoni); весьма обыкновены — антилопа ада (Peocarpa picticauda), медведь (Ursus lagomyiarius n. sp.), тибетский волк (Ganis chanko) и кярса (Vulpes eckloni n. sp.); бесчисленное множество пищух (Lagomys ladacensis), а местами полевок (Arvicola blytbii) чуть не сплошь дырявят почву своими норами; по горам кое-где живут тарбаганы (Arctomys robustus); там же водятся куку-яман (Pseudois nahoor) и белогрудый аргали (Ovis hodgsoni?). Вследствие сурового климата лишь, немногие из этих млекопитающих приступили к линянию даже в конце мая, медведи же в течение всего июня, иные даже в начале июля еще носили хорошую зимнюю шерсть.

Среди птиц на плато Северо-восточного Тибета также большая бедность относительно разнообразия видов, да и количество экземпляров, за исключением лишь некоторых пород, большей частью весьма ограниченное. Всему этому причиной крайне невыгодные физико-географические условия страны, главное же — недостаток удобных мест для жительства и бедность корма. Как теперь, так и при обратном (в июле) следовании по тому же плато нами найдено было лишь 40 видов пернатых; из них 12 оседлых, 19 гнездящихся и 9 пролетных. Среди оседлых наиболее здесь обыкновенны: грифы (Gypaetus barbatus, Vultur monachus, Gyps nivicola), вороны (Corvus corax), большие тибетские жаворонки (Melanocorypha maxima), земляные вьюрки (Onychospiza taczanowskii, Pyrgilauda ruficollis, P. barbata n. sp.) и Podoces humilis [саксаульная сойка]. Все они плохие певуны, так что весьма мало оживляли, даже в мае, унылые тибетские пустыни. Из гнездящихся видов чаще других нам [89] встречались: красноногие кулики (Totanus calidris) по мото-ширикам; по речкам и озерам — турпаны (Casarca rutila), индийские гуси (Anser indicus), чайки (Larus brunneicephalus, L. ichthyaetus) и крачки (Sterna hirundo); по открытым степным долинам — монгольские зуйки (Aegialites mongolicus); изредка по мото-ширикам — черношейные журавли (Grus nigricollis). Из пролетных в значительном количестве найдены были лишь задержавшиеся на верхней Хуан-хэ по случаю обилия рыбы орланы (Haliaetus macei) и крохали (Mergus merganser).

Как оседлые, так и прилетающие на лето птицы Северно-Тибетского плато гнездятся очень поздно, вероятно, по случаю сильных и продолжительных весенних холодов. Так, до начала июня мы не нашли здесь молодых ни одного вида, да и яйца встретили лишь у Otocoris nigrifrons, Archibuteo aquilinus? 121, Grus nigricollis [рогатый жаворонок, центрально азиатский канюк, черный журавль]. Гнездо этого вида журавлей, найденное 26 мая, сделано было из сырой травы на мелком плесе небольшого озерка. Два яйца, в нем находившиеся, оказались уцелевшими от недавнего мороза в 23° и глубокого в то же время снега. Вообще в самых суровых условиях приходится большей части тибетских птиц высиживать свои яйца и воспитывать молодых. Тех и других, вероятно, гибнет не мало, хотя здешние птицы весьма, повидимому, привычны к климатическим невзгодам. Мне случалось находить гнезда Leucosticte haematopygia, в которых небольшие еще птенцы были совершенно мокры от падавшего на них снега; на мото-шириках мы встречали в холод и метель молодых Melanocorypha maxima [Больших тибетских жаворонков] почти в пуху, однако уже оставивших свое гнездо.

Но странно, почему в Северном Тибете, при столь невыгодных условиях, остаются гнездиться те виды птиц, которые почти все главной массой летят на север и, конечно, находят там несравненно большее для себя приволье? Или почему гнездятся в том же Тибете Totanus calidris, Aegialites mongolicus, даже Gotyle riparia [травник, зуек, береговая ласточка], когда под боком в Цайдаме летуют многие их собратья в обстановке гораздо более выгодной?

Для жизни пресмыкающихся и земноводных плато Северо-восточного Тибета почти совершенно невыгодно. Ни змей, ни лягушек или жаб здесь нет вовсе; только в долине верхней Хуан-хэ и на ее здесь озерах найдены были нами два вида ящериц — Phrynocephalus roborowskii n. sp., Phrynocephalus n. sp. [круглоголовки]. Рыбы, наоборот, всюду много. Помимо видов, поименованных при рассказе об истоках Хуан-хэ, нами еще добыты в других здесь речках: два новых вида расщепохвостов (Schizopygopsis maculatus n. sp., Schizopygopsis n. sp.) и два (один новый) вида губачей (Diplophysa kungessana, D. scleroptera n. sp.). Насекомых весной встречалось очень мало, да и летом они здесь немногочисленны относительно разнообразия видов.

Трудный путь. Двое лишних суток провели мы на Одонь-тале в ожидании, пока немного растает столь некстати выпавший снег и вьючным верблюдам можно будет двигаться хотя с горем пополам. Действительно, трудно и очень приходилось нашим караванным животным на выходе из долины Хуан-хэ. Корм был крайне плохой — только прошлогодняя ощипанная дикими яками и твердая как проволока тибетская [90] осока (Kobresia) по мото-ширикам; затем ледяная кора, покрывавшая ночью во многих местах еще уцелевший снег, резала в кровь ноги лошадям и в особенности верблюдам. Не лучше было этим последним шагать с вьюками по обледенелым кочкам мото-шириков или вязнуть на растаявшей днем рыхлой почве бестравных площадей. Ползти нам приходилось по-черепашьи, беспрестанно исправляя вьюки или поднимая падавших животных. Двое из них — верблюд и лошадь — вскоре были брошены окончательно. Огромная абсолютная высота и холодная дурная погода отражались на нашем здоровье головной болью и легкой простудой. Вероятно, от последней у нескольких казаков на лице, преимущественно же на губах и ушах, появилась сыпь, которую мы прижигали раствором карболовой кислоты; внутрь давалась хина. Ходить много пешком было весьма трудно, ибо одышка и усталость чувствовались очень скоро.

Проводник наш хотя в общем знал направление пути, но решительно не сообщал, отговариваясь своим неведением имен ни гор, ни речек, ни каких-либо попутных урочищ. Едва-едва могли мы добиться от него названия (да и то исковерканного, как оказалось впоследствии) наибольшей из встреченных теперь нами речек, именно Джагын-гола. Дорогой всюду попадалось множество зверей, в особенности диких яков, но мы без нужды их не стреляли. Птиц для коллекций добывалось мало, как равно и растений. Последних до конца мая собрано было на Тибетском плато лишь 16 видов.

На седьмые сутки по выходе из Одонь-тала мы перешли через водораздел области истоков Хуан-хэ к бассейну верхнего, течения Ян-цзы-цзяна, или Ды-чю [Дре-чу, монгольское название — Мур-усу], как называют здесь эту реку тангуты. Восточное продолжение хребта Баян-хара служит таким водоразделом. На месте же нашего перехода значительных гор не было, так что перевал со стороны плато вовсе незаметен. Абсолютная высота этого перевала, как выше сказано, 14 700 футов.

Суровый климат. Погода, как и прежде, продолжала стоять отвратительная. Вообще в течение двух последних третей мая, проведенных нами на плато Северо-восточного Тибета, лишь урывками перепадало весеннее тепло. Обыкновенно же стояли холода не только ночью, но и днем при ветре или облачности. Из записанных тогда нами метеорологических наблюдений видно, что, помимо безобразного для этого времени года мороза в 23°, термометр до конца мая ни разу не показывал на восходе солнца выше нуля, да и в 1 час пополудни только однажды поднялся до +17°; случалось же, что в это время температура не превышала +0,7° Солнце, стоявшее близко к зениту, если выглядывало из-за облаков, жгло очень сильно, но его лучи, вероятно, вследствие, разрежения воздуха, являлись весьма бледными, много похожими на свет полной луны; при том и ясное небо казалось голубовато-серым. Однако ясных дней мы наблюдали только 1, да 7 дней были ясны наполовину. По ночам же небо более очищалось от облаков.

В местностях, ближайших к Цайдаму, в атмосфере обыкновенно стояла пыль, но к югу от Одонь-тала этой пыли не замечалось, впрочем воздух, быть может, очищался тогда чаще падавшим снегом. Во второй половине мая считалось 11 снежных дней и только однажды, да и то за перевалом к р. Ды-чю, шел дождь.

Первая гроза, довольно сильная, случилась вместе с метелью 20 мая; затем еще две небольшие грозы выпали до конца описываемого месяца. [91] Вообще теперь, видимо, наступал период атмосферных осадков, столь обильных летом в Северо-восточном Тибете. Быстрому образованию облаков способствовало и быстрое таяние выпадавшего снега под отвесными, почти солнечными лучами.

Ветры днем дули часто, но не имели какого-либо значительно преобладающего направления; притом достигали лишь средней силы. Обыкновенно ветер (всегда холодный) налетал порывами и несколько раз менялся в один и тот же день; по ночам большей частью было тихо. Сырость в почве и атмосфере к югу от Одонь-тала стояла очень большая. К северу же от этой котловины, по соседству с Цайдамом, как выше было говорено, гораздо суше; там и мото-шириков, вероятно по той же причине, несравненно меньше.

О тибетском медведе. Драгоценной зоологической добычей, которую мы приобрели при проходе через плато Северо-восточного Тибета, были прекрасные, почти ежедневно в нашу коллекцию поступавшие, шкуры тибетского медведя (Ursus lagomyiarius n. sp.), открытого мною в 1879 г. и отчасти уже описанного в моем «Третьем путешествии» 122. Теперь добавлю некоторые новые данные об этом животном.

Во всем Северо-восточном Тибете, не исключая и горной области Ды-чю, названный медведь встречается часто, иногда даже и очень. Держится как в горах, так и в открытых долинах высокого плато в местностях совершенно безлесных, хотя не избегает и лесов в бассейне верхней Хуанхэ и по р. Ды-чю, вообще в тангутской стране. Распространен, вероятно, во всем Северном Тибете, где нами был найден к западу до окрайних гор Лоб-нора, а к югу — за Тан-ла. Туземцами не преследуется. Наоборот, монголы Цайдама называют медведя тынгери-нохой, т. е. «божья собака» и считают его священным животным; то же мнение отчасти разделяют и тангуты. У тех и других, равно как у китайцев, сердце и желчь описываемого зверя почитаются очень хорошим лекарством, вылечивающим даже от слепоты.

Нрав тибетского медведя трусливый. Только медведица от детей иногда бросается на охотника; самец же, будучи даже раненым, всегда удирает. Притом описываемый медведь и не кровожаден. Нам иногда случалось видеть этого зверя возле самого стада пасущихся хуланов, которые не обращали даже внимания на опасного соседа.

Главную пищу тибетского медведя составляют пищухи (Lagomys ladacensis), которых он добывает из нор; затем копает и ест разные коренья; весной любит касатик, летом крапиву, не брезгует и рыбой, если удастся ее поймать. Крупных зверей не трогает, по крайней мере до тех пор, пока не представится удобный случай полакомиться больным или издохшим животным. Не давит также в местах, обитаемых тангутами, домашний скот, хотя бы баранов.

Цвет шерсти описываемого медведя весьма изменчив. В общем преобладает темнобурый у самца и более светлый, белесый у самки; притом у последней шерсть всегда длиннее, мягче и гуще. Случилось мне видеть также почти черного самца и совсем сивую самку. Линяют тибетские медведи, как выше было сказано, очень поздно; даже в средине лета мы убивали экземпляры еще с хорошей зимней шерстью. Новая шерсть отрастает вполне также поздно — не ближе октября. К этому времени медведи, как и у нас, делаются очень жирны; затем залегают в зимнюю [92] спячку по скалам и пещерам в горах 123. Из местностей Северного Тибета, ближайших к восточному Цайдаму, медведи приходят сюда осенью есть сладко-соленые ягоды хармыка; объедаются ими до полного расстройства желудка.

При самке ходят обыкновенно два, реже один или трое молодых — нынешних или прошлогодних. Однажды осенью нами была встречена медведица с пятью медвежатами, часть которых, вероятно, она приняла к себе из сострадания. Самцы в качестве пестунов при медвежатах в Тибете не состоят. Рев описываемого зверя я слышал только от раненых экземпляров, да и то не громкий.

Не преследуемый человеком, тибетский медведь вовсе не осторожен; притом же он плохо видит; зато отлично чует по ветру. Заметив что-либо подозрительное, обыкновенно становится на-дыбки. Ходит неуклюже, как и наш косолапый; при нужде бегает в галоп довольно быстро, но не продолжительно. Случайно разрознившаяся пара, или медведица от молодых, отыскивают друг друга по следу чутьем, как собаки. На рану этот зверь, как и у нас, весьма вынослив, в особенности от малокалиберных пуль Бердана. Тем не менее, при обилии медведей в Тибете их можно настрелять вдоволь. Так, однажды, именно в юго-восточной части Одонь-тала, с полудня до вечера, я убил трех старых медведей и трех медвежат, да еще трех медведей убили в то же время мои помощники. Случались и незабвенные для охотника выстрелы: дуплетом из штуцера Express я убил однажды на полтораста шагов большого медведя и такую же медведицу; или таким же дуплетом свалил на двести шагов пару старых аргали; или раз за разом, не сходя с места, убил медведицу и трех бывших с нею медвежат и пр. Притом охоты за более редкими зверями, как медведи или аргали, даже в Тибете весьма заманчивы, между тем на других здесь зверей, встречающихся на каждом шагу, почти не обращаешь внимания. Но что сильно мешает охотам в Тибете — это огромное поднятие страны над уровнем моря, вследствие чего в разреженном воздуха вскоре появляются у охотника при пешей ходьбе одышка и усталость, сплошь и к ряду устраняющие меткость выстрела.

Как теперь, так и при обратном следовании по плато Северо-восточного Тибета, мы лишь изредка отправлялись специально на охоту за медведями; обыкновенно же били их, встречая ежедневно во время пути с караваном. Всего убито было нами и некоторыми из казаков около 60 медведей. Половина лучших из этих шкур поступила в нашу коллекцию.

Горная страна к югу от водораздела. Почти вовсе незаметный по нашему пути со стороны Тибетского плато водораздел истоков Желтой реки и верховья Ян-цзы-цзяна резко разграничивал собою характер прилежащих местностей: к северу от этого водораздела залегает плато, общее для всего Северного Тибета; к югу тотчас же является горная альпийская страна. Здесь горы сразу становятся высоки, круты и трудно доступны, хотя все-таки сначала не достигают снеговой линии, которая проходит в этих местах на абсолютной высоте, близкой 17 тыс. футов. Впрочем, дикий характер описываемых гор растет с [93] каждым десятком верст вниз по р. Ды-чю; там вскоре является и снеговая вершина Гаты-джу. Вместе с тем хребты, сбегающие от водораздела, принимают меридиональное направление и становятся богаче как своей флорой, так и фауной. Однако скал в поясе, ближайшем к плато, сравнительно немного, да и горные породы попрежнему состоят почти исключительно из сланцев. Быстрые речки текут в каждом ущелье; все они впадают в Ды-чю; летом весьма многоводны. Такой характер, по всему вероятию, несут горы и на противоположном, т. е. левом берегу той же Ды-чю. Вверх по этой реке горная область исподволь становится более мягкой в своих рельефах и постепенно переходит к однообразию Тибетского плато. Климат описываемой горной местности отличается, как и для всего Тибета, своей суровостью. По словам туземцев, зимой выпадает здесь глубокий снег 124 и стоят (вероятно по ночам) сильные морозы; весной господствуют морозы и бури; летом каждый день дождь или снег; осенью также мало бывает хорошей погоды. Относительно здешнего растительного и животного царств в общем можно сказать, что по Ды-чю, как и по верхней Хуан-хэ, высоко поднимается западно-китайская флора и фауна; но к той и к другой, в особенности же к последней, примешаны виды, свойственные Северно-Тибетскому плато. Впрочем, вниз по Ды-чю эти виды, вероятно, скоро исчезают и заменяются специально китайскими или восточно-тибетскими; притом и разнообразие форм, несомненно, быстро увеличивается.

Вероятно, вследствие близкого соседства Тибетского плато, значительно отодвигающего высоту снеговой линии для здешней широты, и более южного положения описываемой горной области, растительные в ней пояса поднимаются гораздо выше, нежели в бассейне верхней Хуанхэ 125. Так, альпийские луга, правда, уже очень скудные, восходят на абсолютную высоту до 16 тыс. футов; альпийские кустарники — лоза (Salix ар.), таволга (Spiraea sp.) и крошечная жимолость (Lonicera parvifolia?) поднимаются до 14½ тыс. футов; немного ниже их растет колючий верблюжий хвост (Garagana jubata); можжевеловое дерево (Juniperus pseudo Sabina) восходит до 13½ тыс. футов. Здесь же появляются еще некоторые кустарники; два вида жимолости (Lonicera hispida, L. rupicola), желтый курильский чай (Potentilla fruticosa var.), карагана (Garagana n. sp.), встречающаяся и в Монголии; изредка барбарис (Berberis cbinensis var. crataegina), еще реже смородина (Ribes sp.), а по берегу самой Ды-чю — балга-мото (Myricaria germanica var. daurica). Других древесных или кустарниковых пород в пределах нами обследованных, т. е. от спуска с плато до левого берега Ды-чю, где абсолютная высота 13 100 футов, нет вовсе. Травянистая же флора в намеченном районе хотя довольно разнообразна, но все-таки несравненно беднее, чем на горных лугах верхней Хуан-хэ. Притом, конечно, вследствие высокого поднятия над уровнем моря, здешняя растительность, даже в первой трети июня (при нашем следовании по этим местам), мало была развита. Альпийские кустарники в это время еще даже не распускали свои почки, да и травянистые породы цвели очень скупо. Лишь кое-где на солнечных оголенных скалах горных ущелий красовались крупные цветы розовой Incärvillea compacta [инкарвилия] и палевого мака (Meconopsis integrifolia); здесь же цвел, отлично пахучий, низенький кустарничек жимолости (Lonicera parvifolia?) и часто [94] пестрили почву, издали похожие на ситец, кучки мелких белых или розовых цветочков твердочашечника (Androsace tapete n. sp.). Затем помимо палевого и синего касатика (Iris Tigridia) в тех же ущельях встречались:, два вида лютика (Ranunculus pulchellus, R. tricuspis); хохлатка (Corydalis scaberula n. sp.), очиток (Sedum quadrifidum), три вида Oxytropis, Hypecoum leptocarpum [остролодки, житники], сумочник (Gapsella Thomsoni), гулявник (Sisymbrium humile), песчанка (Arenaria kansuensis?), лапчатка (Potentilla nivea), курослепник (Caltha scaposa), мытник (Pedicularis versicolor), Parrya villosa n. sp., изредка адонис (Adonis coerulea), настурция (Nasturtium thibeticum), Thermopsis alpina, Rheum pumilum [термопсис или мышьяк альпийский, ревень] и крошечная генциана (Gentiana squarrosa). В верхнем поясе альпийской области в это время: начинали цвести: желтоголовник (Trollius pumilus), мыкер (Polygonum viviparum var.), сухоребрица (Draba glacialis?), яснотка (Lamium rhomboideum?), лук (Allium n. sp.), два вида камнеломки (Saxifraga unguiculata?, S. Przewalskii?), два вида хохлатки (Corydalis pauciflora var. latiloba, C. conspersa n. sp.), астрагал (Astragalus sp.), Oxytropis melanocalyx, Oxytropis leucocyanea? [остролодки], Goluria longifolia, Lagotig. brachystachya, лютик (Ranunculus affinis var. thibetica), василистник (Thalictrum rutaefolium) и анемон (Anemone imbricata n. sp.); последний замечательно варьирует колерами своих цветов 126. Повторяю, что многие из вышеназванных растений цвели теперь в ограниченном количестве и, подобно тому как на соседнем плато Тибета, обыкновенно прятались своими стеблями в почву от постоянных непогод.

В животном царстве описываемый горный район представляет гораздо менее разнообразия прежде всего потому, что собственно лесная область, с ее специальной фауной, здесь только зарождается. В особенности же мало пребывает видов млекопитающих, даже мелких грызунов. Из крупных зверей вновь появляются только кабарга (Moschus sifanica n. sp.), обильная всюду по кустарникам, и беломордый марал (Cervus albirostris n. sp.), довольно редкий. Зато дикий як, хулан и антилопы исчезают. Тибетский же медведь (Ursus lagomyiarius n. sp.) весьма обыкновенен. Много также по открытым горным склонам ущелий тарбаганов (Arctomys-robustus) и зайцев (Lepus sp.), обыкновенны волк и лисица; местами множество пищух (Lagomys ladacensis) дырявят почву долин своими норами. В редких скалах верхнего горного пояса обильно держатся куку-яманы (Pseudois nahoor); там же встречаются барс (Irbis sp.) и рысь (Lynx sp.). Последняя попадается и на плато Тибета, где иногда даже днем ловит антилоп оронго 127.

Среди птиц несколько разнообразнее, хотя все-таки весьма бедно. Нами найдено, правда за короткое время пребывания 128 в описываемой горной области, 49 видов пернатых, гнездящихся и оседлых. Из них 15 видов свойственны исключительно Западному Китаю и Гималаям; остальные обитают также на соседнем плато и в других местах Центральной Азии. Чаще других встречались: в верхнем альпийском поясе — грифы [95] (Gyps himalayensis, Gypaetus barbatus), улар (Megaloperdix thibetanus), клушица (Fregilus graculus) и горные вьюрки (Leucosticte haematopygia. Fringillauda nemoricola, Montifringilla adamsi); по высоким же долинам — тибетский и чернолобый жаворонки (Melanocorypha maxima, Otocoris nigrifrons), земляные вьюрки (Onychospiza taczanowskii, Pyrgilauda ruficollis) и Podoces humilis [саксаульная сойка]; в кустарниковой и лесной области — горихвостки (Ruticilla rufiventris, R. frontalis), дрозд Кесслера (Merula kessleri), дубонос (Mycerobas carneipes), Carpodacus davidianus, кукушка (Guculus conorinus), пеночка (Abrornis affinis), синичка (Leptopoecile sophiae), чечотка (Linota brevirostris), желтая плисица (Budytes citreola), завирушка (Accentor fiüvescens), ласточки (Cotyle rupestris, Cecropis daurica), сорока (Pica bottanensis), коршун (Milvus melanotis), удод (Upupa epops), даурская галка (Monedula daurica), ворон (Gorvus corax) и сифанская куропатка (Perdix sifanica).

Пресмыкающихся и земноводных, как следует ожидать, очень мало в суровой горной области. Мы добыли здесь лишь один вид ящерицы (Phrynocephalus n. sp.), лягушку (Rana sp.) и одну змею (Trigonocephalus blanhoffii). Рыбы также мало в быстротекущих горных речках, но в самой Ды-чю довольно много. Всего в пройденном горном районе нами добыто семь видов рыб 129, а именно: в р. Дяо-чю — расщепохвост (Schizopygopsis-sifanensis n. sp.), голец (Nemachilus stenurus n. sp.) и губач (Diplophysa gracilis n. sp.); в Ды-чю — маринка (Schizothorax dolichanema n. sp.), два вида расщепохвоста (Schizopygopsis malacanthus n. sp., Seh. microcephalus n. sp.) и красивый с мелкими крестообразными черными пятнышками Ptychobarbus conirostris [осман]. Из насекомых в июне довольно обильны были лишь жесткокрылые; много также встречалось пауков. В описываемых горах появляются и жители — кочевые тангуты. О них будет рассказано в следующей главе.

Следование по р. Голубой. Миновав водораздел двух великих китайских рек, мы вошли через 20 верст пути в настоящую альпийскую область гор, там, где р. Дяо-чю прорывает высокий поперечный хребет, по всему вероятию, отделяющийся от водораздельного. Круто теперь изменился характер местности и природы: взамен утомительного однообразного плато встали горы, с их изборожденным рельефом, мото-ширики исчезли, на смену им явились зеленеющие по дну ущелий лужайки, показались цветы, насекомые, иные птицы. От самых Южно-Кукунорских гор мы ничего подобного не видали. В гербарий сразу прибавилось более 30 видов цветов, тогда как до сих пор, т. е. за апрель и май, мы нашли лишь 45 видов цветущих растений. Притом хотя мы спустились теперь только на тысячу футов против высоты Тибетского плато, но все чувствовали себя гораздо лучше, быть может также и вследствие перемены местности. Однако, несмотря на наступавший уже июнь, по горным речкам встречались толстые (до 2 футов) пласты зимнего льда, альпийские кустарники еще не трогали своих почек, снег падал попрежнему, почти ежедневно, и нередко толстым слоем устилал верхний горный пояс.

После дневки на берегу р. Дяо-чю, вода которой в это время стояла довольно высоко и была совершенно красного цвета от размываемой в верховье красной глины, мы пошли вниз по названной речке, наугад, [96] ибо проводник вовсе не знал здешней местности. Встречавшиеся теперь нередко недавние стойбища тангутов подавали надежду, что вскоре мы доберемся до этих кочевников. Однако через 14 верст пути пришлось остановиться, ибо наша речка впала в другую, гораздо большую, через которую мы едва переправились; впереди же виднелись скалы и теснины, следовательно местность предстояла еще худшая для верблюдов. Решено было послать обоих проводников, Абдула и китайца, разыскать тангутов, чтобы взять от них вожака. Посланные возвратились на следующий день и привели тангутского старшину (бей-ху) со свитой около 20 человек. Сначала эти тангуты вели себя довольно нахально, но когда увидели, что с нашей стороны поблажки не будет, то сделались более приветливыми и повели нас вниз по р. Бы-чю 130. Последняя имела при средней воде около 15 сажен ширины и глубину на бродах в 2-3 фута; ложе реки каменистое и течение очень быстрое; в большую воду бродов нет вовсе; в сухое же время года воды в Бы-чю немного. Вытекает эта река, вероятно, из водораздельного хребта и впадает слева в Ды-чю.

Отношения наши с тангутами вскоре улучшились настолько, что они продали нам несколько лошадей, десятка два баранов и довольно много сарлочьего 131 масла; притом же их старшина вызвался быть нашим проводником. Небольшие подарки и угощение русским спиртом окончательно упрочили нашу дружбу с этим старшиной. Однако на расспросы про окрестную страну он отвечал уклончиво или отговаривался незнанием; уверял только, что через Ды-чю переправиться с верблюдами, при настоящей большой воде, нам будет невозможно. Эту горькую истину мы и сами предугадывали, видя, как затруднительно переходить теперь с верблюжьим караваном даже небольшие горные речки. Никто и никогда на верблюдах здесь еще не ходил. Многие из тангутов вовсе не видали этих животных и даже брали их помет на показ своим домочадцам.

Большие услуги при сношениях с тангутами оказал нам сининский китаец-переводчик, проведший в молодости девять лет в плену у тех же тангутов и отлично знавший их язык. Цайдамский проводник, также говоривший по-тангутски, оказался, как переводчик, никуда не годным и был теперь от нас рассчитан. Он отправился сначала к тангутам, где имел знакомых, а затем пробрался обратно в Цайдам.

Вниз по р. Бы-чю мы могли пройти только 15 верст, да и то с большим трудом; затем свернули вправо на обходный путь к р. Ды-чю. Здесь тотчас же пришлось взойти на перевал в 15 500 футов абсолютной высоты. Далее мы спустились на р. Тала-чю, а по ней на р. Бы-джун — правый приток Бы-чю. В ущельях изредка попадались черные палатки тангутов. Их многочисленные стада яков и баранов дочиста выели молодую траву, так что наши караванные животные часто голодали. Притом же трудная дорога сильно утомила вьючных верблюдов; один из них устал совершенно и был брошен.

Окрестные нашему пути горы несли прежний характер: они были высоки и круты, но почти вовсе лишены скал в своем верхнем поясе; здесь залегали только оголенные скаты; пониже те же скаты становились луговыми; местами на северных склонах появлялись вниз от 14½ тыс. футов абсолютной высоты небольшие площадки кустиков таволги (Salix [97] sp.). Цветущих растений вообще было немного, притом все прежние, уже нами собранные для гербария. Птиц также мы добывали сравнительно мало, а из зверей встречали лишь кабаргу да изредка медведей.

Погода стояла попрежнему отвратительная — часто выпадал снег, нередко глубокий, ночные морозы достигали -5,7°. Но, как вообще в высоких горах, лишь только проглядывало солнце и сгоняло снежный покров, мигом появлялись цветы, пауки, насекомые, даже бабочки и начинали петь птицы, словом, весенняя жизнь закипала во всю ширь до новой непогоды.

Провожавший нас тангутский старшина вскоре возвратился обратно, оставив проводником своего родственника — управителя соседнего хошуна. На прощанье тот же приятель по секрету сообщил нам быть осторожными на всякий случай. Новый вожак оказался также хорошим и услужливым. Вскоре мы узнали, что в молодости это был славный воин между тангутами; одно его имя наводило страх на неприятелей. «Удалой я был без конца, — говорил нам этот теперь уже хилый старик, — бывало, один кидался на сотни врагов». Любил он страстно также и охоту за зверями. Однажды на такой охоте раненый дикий як бросился на смельчака и своими рогами пробил ему живот. «Я схватил, — говорил нам тот же старик, — этого яка за другой рог и саблей перерезал ему горло; затем лишился чувств». Товарищи подняли раненого и отвезли домой. Здесь страшную рану зашили шерстяными нитками, и больной выздоровел, но с тех пор сильно ослабел и почти не владеет ногами, хотя все-таки ездит верхом.

С новым вожаком мы прошли сначала немного вверх по р. Бы-джун, а затем свернули влево по ее притоку Чюм-ча-ума, на перевал через большой хребет, который тянется здесь параллельно левому берегу Ды-чю и, вероятно, принадлежит системе южного склона водораздельных гор. Перевал этот называется Кон-чюн-ла и имеет 15 900 футов абсолютной высоты. Окрестные вершины поднимаются (на-глаз) еще футов на тысячу или около того, но все-таки не достигают снеговой линии. Однако теперь на северных склонах этих вершин лежал еще большой снег, частью зимний, частью вновь выпавший. Самый перевал был совершенно бесснежен; на речке же Чюм-ча-ума вверх от 14½ тыс. футов местами попадались пласты зимнего льда, иногда толщиной в 3-4 фута. Как подъем, так и спуск на описываемом перевале весьма затруднительны для вьючных верблюдов; зимой же, при глубоком снеге, на этих животных, вероятно, и вовсе нельзя здесь пройти.

Под самым перевалом мы остановились ночевать и собрали десятка полтора вновь цветущих растений. Однако многие растительные виды высокой области еще не расцветали, и вообще альпийский пояс здешних гор еще вовсе не был наряжен по-летнему.

Обождав на следующий день до полудня, пока растает выпавший ночью снег, мы вскоре поднялись на гребень перевала и по другую его сторону пошли вниз ущельем р. Кон-чюн-чю. Наклон этого ущелья верхней его части крутой; окрестные горы высоки и дики; скаты их луговые, вверху голые. Небольшие скалы начали попадаться лишь в средней части описываемого ущелья, которое здесь же делается и каменистым. Вместе с тем появляются на горах кустарники — сначала Salix, Spiraea и Caragana [ива, таволга, карагана], затем другие прежде поименованные; еще ниже показываются и можжевеловые деревья. Протяжение всего ущелья равняется 23 верстам — от высшей точки перевала до устья р. Кон-чюн-чю. Здесь мы вышли, утром 10 июня, на берег р. Ды-чю. составляющей, о чем [98] уже говорено было, верховье знаменитого Ян-цзы-цзяна, или Голубой реки, как назвали ее французы. Место нашего выхода лежало на 13 100 футов абсолютной высоты; по географическим же координатам — под 83°47,1' северной широты и под 95°54,5' восточной долготы от Гринвича 132.

Остановка на р. Ды-чю. Для бивуака нашего выбрано было прекрасное местечко под скалами в расстоянии полуверсты от берега Ды-чю. К ней тотчас же я и отправился вместе с В. И. Роборовским. Полюбовавшись красивым видом нижележащего ущелья, мы определили засечками буссоли ширину реки, измерили температуру в ней воды и затем спокойно уселись на камень. Вдруг со скал противоположного берега раздался выстрел, и пуля ударила в песок возле нас. Сначала мы не знали, в чем дело, но вскоре последовали еще два выстрела, и пули опять прилетели к нам. Теперь не оставалось сомнения, что тангуты предательски стреляют именно в нас; сами же разбойники спрятались в скалах. Лишь спустя немного показалось несколько человек, перебегавших от одной скалы к другой, и я пустил в них с десяток пуль из бывшей с нами берданки. Были ли убиты или нет — не знаю.

Случай этот ясно показал, что кругом нас теперь враги, и что, следовательно, необходимо быть на-стороже. Поэтому, прежде всего, мы перенесли свой бивуак из-под скал, откуда тангуты могли задавить нас камнями, на открытое место; ночной караул был усилен, да притом все спали не раздеваясь и с оружием наготове; увеличено также было число казаков, ежедневно наряжаемых пасти верблюдов. С такими предосторожностями мы могли считать себя почти в безопасности.

Обычным чередом потекли наши занятия на новом бивуаке, где проведена была целая неделя. Ежедневно мы производили экскурсии по ближайшим окрестностям, собирали здесь растения, стреляли птиц, иногда охотились за зверями и ловили рыбу в Ды-чю. Сравнительно с Тибетским плато, научная добыча теперь была многократно лучшая, хотя сама по себе не особенно богатая. Вновь цветущих растений собрано было 73 вида, птиц настреляно с полсотни экземпляров, а из зверей убит был казаками прекрасный экземпляр беломордого марала; в спиртовую коллекцию попало несколько ящериц и десятка два рыб из Ды-чю. Только рыболовство в этой реке оказалось весьма затруднительным вследствие большой глубины, быстрого течения и отсутствия заливов или рукавов. Корм в окрестностях нашей стоянки был превосходный, так что верблюды и лошади наедались досыта и отлично отдыхали. Погода теперь хотя стояла довольно теплая (до +21,3° в 1 час дня), но дождь, иногда сопровождаемый грозой, лил по нескольку раз в течение суток. Все дождевые тучи приносились с запада. Постоянная сырость много мешала просушиванию наших коллекций, да и багаж трудно было уберечь от непогоды. Пастухи днем и караульные ночью также постоянно мокли, но молодцы-казаки не обращали на это внимания.

В продолжение двух суток после перестрелки с тангутами никого из местных жителей мы не видали. Даже черные палатки, стоявшие на противоположном берегу Ды-чю, укочевали куда-то. Наконец, к нам приехал лама из недалекой тангутской кумирни Джоу-дзун. Этот лама объяснил нашему китайцу-переводчику, что тангуты стреляли в нас по ошибке, приняв за разбойников, нередко приезжающих сюда для грабежа. [99] Конечно, подобное объяснение было чистый вздор, и я велел передать тому же ламе, что если подобное стреляние повторится, то оно не дешево обойдется нападающим. Некоторое вразумление, вероятно, уже получилось и при ответной нашей стрельбе, иначе тангуты не преминули бы вновь побеспокоить нас хотя ночью.

На следующий день из той же кумирни пришли несколько лам. По нашей просьбе они доставили местную лодку, чтобы попробовать возможность переправы через Ды-чю. Лодка эта внешним своим видом сильно напоминала большой кузов простых саней и была сделана из деревянных, скрепленных между собой обручей, обтянутых невыделанными шкурами домашних яков. В таких ладьях переправляются через здешние реки люди и мелкий скот; лошади же и яки обыкновенно следуют вплавь. Переправить подобным образом верблюдов через быстротекущую, глубокую Ды-чю нечего было и думать. Да притом уставшие наши животные даже после (почти невозможной) благополучной переправы не в состоянии были пройти далеко по трудно доступной горной стране. Потеряв же своих верблюдов, мы могли очутиться в положении почти безвыходном. Двинуться вниз по Ды-чю ее берегом было также нельзя, ибо путь этот не далее версты от нашего бивуака преграждали высокие скалы 133. Следование вверх по той же реке, хотя, быть может, и удалось бы, только несомненно с большим трудом, но для нас подобное направление являлось бесцельным, ибо приводило к ранее нами обследованной части Тибетского плато.

Ввиду всех этих данных я решил отложить попытку переправы череа Ды-чю или движения вверх по ней. Взамен этого намечено было вернуться прежним путем к истокам Желтой реки и заняться исследованием больших озер ее верхнего течения.

Описание этой реки. Теперь о самой Ды-чю.

Эта река, в том месте, где мы на нее вышли, т. е. при устье маленькой речки Кон-чюн-чю, стеснена горами и имеет при большой летней воде от 50 до 60 сажен ширины 134. Течение весьма быстрое, хотя большей частью ровное; лишь местами вода бешено скачет по камням, загромождающим русло. Плавание вдоль по реке, хотя бы в лодках, почти невозможно. Вода летом чрезвычайно мутная, совершенно желтая. Ее температура в половине июня колебалась днем от +8,8° до +12,8°. После сильного дождя уровень реки быстро повышался на 3-4 фута.

Общее направление Ды-чю в части описываемой — с запада-северо-запада к востоку-юго-востоку 135; зигзаги русла, иногда крутые, многочисленны; рукавов нет. Лишь в семи днях пути вверх по течению, следовательно, недалеко от устья Напчитай-улан-мурени, описываемая река, как нам сообщали, разделяется на семь рукавов, которые, при малой воде, переходимы в брод. Место это называется Чамар-абдан и представляет единственный брод в рассматриваемой части Ды-чю. [100]

Уровень названной реки, как уже было дважды упомянуто, лежит при устье р. Кон-чюн-чю на 13 100 футов абсолютной высоты. Между тем та же Ды-чю при переходе через нее караванной тибетской дороги у северной подошвы Тан-ла протекает на абсолютной высоте 14 600 футов 136. Расстояние названных пунктов, не считая мелких зигзагов реки, немного более 400 верст; следовательно, падение Ды-чю на плато Тибета равняется почти 4 футам на версту. Вниз же от устья Кон-чюн-чю до Батана, лежащего отсюда в расстоянии около 500 верст и на абсолютной высоте 8 150 футов, Ды-чю спадает почти на 5 тыс. футов; так что средний наклон реки в верхней части горной ее области простирается до 100 футов на версту прямого протяжения.

Флора окрестных гор. Теперь, за неделю нашего пребывания на р. Ды-чю и при обратном отсюда следовании к плато Тибета, словом, во второй половине июня, флора рассматриваемой горной области быстро подвинулась вперед в своем летнем развитии. Прежде всего бросалось в глаза, что недавние изжелта-серые горные склоны, от глубоких долин вплоть до бесплодных россыпей верхнего пояса, теперь всюду позеленели; зелеными стали, наконец, и те кустарники (Salix sp., Spiraea ер.) [ива, таволга], которые растут небольшими площадками в нижнем поясе альпийской области. Но, как уже говорено было, флора описываемых гор главным образом травянистая; при том же здешние, как и другие альпийские, травы не достигают большого роста, обыкновенно же являются карликами в несколько дюймов высоты. Нет нигде здесь густых травянистых зарослей даже по долинам; нет сплошного ковра цветов, столь украшающих в летнюю пору года луга наших стран. Как и вообще в горах, флора местности описываемой довольно богата разнообразием видов, но, сравнительно, бедна количеством экземпляров. Лишь кое-где на пространстве нескольких квадратных футов можно встретить сплошные пятна цветов одного и того же вида; обыкновенно же здешние цветы мало пестрят почву своими колерами и всегда являются в разнообразном смешении пород. Они обречены проводить свою кратковременную жизнь среди самых неблагоприятных климатических условий. Но ни ночные морозы, ни снег, часто выпадающий в верхнем горном поясе, ни постоянные почти холода, быстро сменяющиеся жгучими лучами солнца, — ничто это не может погубить даже самых нежных видов — до того унаследовали, через длинный, конечно, ряд генераций, горные растения способность применяться ко всем климатическим невзгодам своей родины.

В общем флора гор левого берега Ды-чю значительно сходствует с альпийской флорой горной области верхнего течения Желтой реки, хотя, конечно, в рассматриваемом районе встречаются и виды, исключительно свойственные Северо-восточному Тибету.

Из наиболее характерных растений, цветших во второй половине июня, можно отметить: для нижнего горного пояса все поименованные на стр. 93 кустарники, присоединив к ним вьющийся по обрывам ломонос (Clematis orientalis), по луговым горным склонам — альпийскую хохлатку (Corydalis capnoides var. thibetica), мелколепестник (Erigeron uniflorus), буркун (Medicago platycarpos), крестовник (Senecio campestris), голубой мак (Meconopsis racemosa), колокольчик (Campanula aristata), [101] астрагалы (Astragaluss cythropus, А. confertus, Astragalus n. sp.), Oxytropis kansuensis, Oxytropis heterophylla [остролодки], Lloydia serotina, Parrya villosa n. sp. ets; по речным здесь долинам и по дну ущелий — разноцветные Oxytropis, мытник (Pedicularis amoena?), змееголовник (Dracocephalum heterophyllum?), лютик (Ranunculus pulchellum var. pseudohi-rcuius), одуванчик (Taraxacumsp.), молочай (Euphorbia sp.), чернобыльник (Artemisia n. sp.), колосник (Elymus n. sp.), мятлик (Роа annua), два вида осоки (Carex sp.), Saussurea arenaria, Morina sp., Triglochin maritimum, Pleccstigma pauciflorum; на старых же стойбищах — джума (Potentilla anserina), живучка (Ajuga lupulina), а повыше — живокость (Delphinium albocoeruleum); на гальке и песке возле речек — ревень (Rheum spiciforme), фиалки (Viola biflora, V. tianschanica), куколь (Melandryum apetalum), красивый очиток (Sedum algidum), Anaphalis Hancockii, отлично пахучая Stellera Chamaejasme [стеллера].

В области альпийских кустарников: мытники (Pedicularis cheilanthifolia, Р. Przewalskii, Р. sima), из которых последний пахнет мускусом, Cremanthodium discoideum, лиловый касатик (Iris gracilis), красивая хохлатка (Corydalis dasyptera), маленький ревень (Rheum pumilum), лилово-розовый астрагал (Astragalus scythropus), белая генциана (Gentiana n. sp.), синий лук (Allium cyaneum), еще не расцветший, крупный, прекрасно пахучий первоцвет (Primula nivalis var. farinosa), лапчатка (Potentilla nivea), молоточник (Deschampsia koelerioides var.), Avena n. sp. [овсюг] и довольно редкий пунцовый мак (Meconopsis punicea n. sp.); здесь же по скалам — красивая лещица (Isopyrum grandiflorum), селезеночник (Chrysosplenium uniflorum), камнеломка (Saxifraga Przewalskii), два вида папоротников (Asplenium sp., Gystopteris fragilis, последний редко) и весьма жгучая гималайская крапива (Urtica hyperborea).

В верхнем поясе альпийских лугов, частью и по соседним россыпям, крошечный мыкер (Polygonum viviparum var.) и анемон (Anemone imbricata n. sp.), пониже в горах также весьма обыкновенные, но более крупные, камнеломки (Saxifraga tangutica, S. flagellaris), прелестные хохлатки (Corydalis scaberula, С. crista galli, С. melanochlora, G. mucronata), мытник (Pedicularis versicolor), василистник (Thalictrum rutaefolium); три вида Saussurea, из них одна с весьма хорошим запахом; гималайская буковица (Trollius pumilus), маленький с мохнатыми листьями ревень (Rheum pilosum n. sp.), сухоребрица (Draba alpina var. algida), яснотка (Lamium rhomboideum), генциана (Gentiana barbat а), вероника (Veronica sp.), Parrya prolifera n. sp., Koenigia fertilis. Pomatosace Filicula, Dilophia fontana. Многие названные виды переходят из одной области в другую, так что растительность здешних гор достаточно между собой перетасована. [102]

Комментарии

98. Подробнее о Северном Тибете см. мое «Третье путешествие», гл. IX.

99. Здесь Пржевальский делает большую сноску о результатах съемки пандита (сейчас принята эта форма написания) А-К и об опубликованной Ост-индийским геодезическим бюро карте, в которой допущены многие ошибки. Это примечание мы полностью приводим здесь, так как оно очень большое и в основном тексте загромождает страницу.

«Revised Sketch map illustrating the explorations of A-K-in great Tibet and Mongolia 1879-1882 (in 3 sheets). Dehra Dun, June 1884. Нельзя обойти молчанием некоторых странностей, этой карты. Она издана (на трех листах) Ост-индским геодезическим бюро (Trigonometrical Branch, Survey of India) и заключает в себе маршрутно-глазомерную съемку славного путешествия, совершенного в 1879-1882 гг. в Тибете названным пундитом А-К (имена пундитов для их личной безопасности скрываются), с нанесением во многих местах прилегающих территорий и путей других путешественников. Цитируемая карта (масштаб 24 версты в английском дюйме) представляет уже второе исправленное (июньское) издание, долженствующее заменить, по словам заметки на полях той же карты, неверные январские оттиски. Вышеупомянутые же странности описываемой карты заключаются в следующем.

Пундит А-К в значительной части своего пути, именно от ключа Ниер-чувту (за хребтом Тан-ла) через урочище Тэнгелик в Цайдаме до оазиса Са-чжеу и от оз. Тосо-нор до окрестностей хырмы Дзун-засак, также в Цайдаме, шел тем самым путем, который в большинстве пройден был мною при третьем путешествии по Центральной Азии. Исправленное (июньское) издание карты появилось спустя около года после выхода в свет описания моего «Третьего путешествия», к которому приложены две карты моей маршрутно-глазомерной съемки и одна из них относится к нагорью Северного Тибета. Из сличения этой карты с январским изданием маршрута пундита (General Report on the Operations of the Survey of India 1882-1883, стр. 40, и карта No 15 на трех листах) оказывается, что обе съемки много разнятся между собой. Тогда как в июньском, т. е. исправленном, издании той же съемки пундита является удивительное согласие его географических координат с моими не только по широте, но и по долготе. Подобное обстоятельство тем более странно, что А-К не определял долгот и, следовательно, эти долготы могли получиться лишь прокладкой на карте маршрута пундита. Можно было бы подумать, что этот маршрут, в его исправленном виде, представляет, с самыми изменениями, простое перемещение моей съемки на 2-3 минуты восточнее данного мною положения. Но в одном из замечаний на полях той же карты говорится, что «Куку-норский маршрут полковника Пржевальского заимствован из карты, появившейся в D-r Petermann's Mittheilungen за июль 1883 г.». Так как карта, приложенная к названной книжке Географических известий д-ра Петермана, заключает в себе маршрут всего моего третьего путешествия, то необходимо полагать, что британские картографы игнорировали этот маршрут, который даже и не обозначен на их карте, тогда как пути моих путешествий, первого и второго, и кусочек третьего (по южному берегу Куку-нора) проведены зеленой краской.

Между тем некоторые данные приводят к другим соображениям и выводам. Именно, при сличении исправленной карты пундита и моей, невольно бросается в глаза, что совершенно почти сходные наши маршруты вдруг расходятся по долготе на северной оконечности пути пундита — в хырме равнины Сыртын на 36 минут и в г. Са-чжеу на 25 минут в дуге. Оба эти пункта поставлены у англичан на вышеуказанные цифры западнее. Как раз в этом месте мой маршрут оказался неточным и на стр. 11 предисловия к «Третьему путешествию» мною оговорено: «город Са-чжеу отнесен слишком на запад (курсив в подлиннике). Он должен быть подвинут верст на 50 к востоку и вместе с тем пропорционально подвинут к востоку же весь наш путь от колодца Ку-фи через Сыртын и северный Цайдам до оз. Курлык-нор». Такой вывод сделан был мною, уже по отпечатании карты, из сличения расстояний от Са-чжеу до Ан-си-чжеу, на моей карте и на карте, приложенной к путешествию графа Сечени (Kreitner, Im fernen Osten), проследовавшего в 1879 г. между двумя названными городами. В вышеупомянутых же Географических известиях Петермана, на стр. 309, также указано разногласие между моим маршрутом и маршрутом Сечени относительно положения Са-чжеу на полградуса, но вместо востока на запад. Противоречие это произошло очевидно вследствие вкравшейся у Петермана ошибки: вместо «westlicher» там следует читать «ostlicher». Британские же картографы, позволительно думать, не вследствие простой случайности, отнесли на исправленной своей карте г. Са-чжеу, как раз по Петермановской опечатке вместо востока к западу еще на 25 минут против и без того слишком западной моей установки.

В вышедшем в 1884 г. подробном описании путешествия пундита А-К (Rep. оп the explorations in. G. Tibet and Mongolia by A-K 1879-1882, prepared by J. B. N. Hennessey, p. 1) (чересчур западное положение г. Са-чжеу (92°30' от Гринвича) на неисправленной (январской) карте пундита объяснено неожиданно вкравшейся ошибкой — принятием вместо 2½° восточного склонения магнитной стрелки тех же 2⅓° склонения западного, ошибкой, конечно, непонятной для такого специального ученого учреждения как Ост-индское геодезическое бюро. Затем, в сообщении, сделанном в Лондонском Географическом обществе 8 декабря 1884 г. (Proceed. of. R. G. S. No 2, 185 p. 85, 86) генерал Walker объясняет новую ошибку слишком западной установки Са-чжеу (94°2' от Гринвича) на исправленной (июньской) карте возрастанием магнитного склонения с увеличением широты места. На приложенной к тому же сообщению, третьей по счету карте Са-чжеу поставлен под 94°22' от Гринвича, т. е. на долготе почти той же, которая дана мною (94°28') на карте при «Третьем путешествии» и, как выше сказано, ошибочна (по Крейтверу долгота Са-чжеу 94°58', по прокладке нового маршрута на карте при настоящей книге — 94°54'). Таким образом в обоих вышеприведенных объяснениях проглядывает очевидная натяжка для разъяснения темного вопроса по исправлению северной части маршрута пундита. Необычайное же сходство его исправленного маршрута с моим в других местностях остается неразъясненным.

Теперь далее. Из хырмы Барун-засак в юго-восточном Цайдаме я прошел в 1884 г. (при четвертом путешествии) через истоки Желтой реки до р. Ды-чю (Голубой) в окрестностях кумирни Нямцу. На этом пространстве съемка пундита, за три почти года передо мною здесь проходившего, как оказывается, весьма неверная. Желающие могут сравнить в деталях цитируемую английскую карту и карту моей маршрутно-глазомерной съемки, приложенную к настоящей книге. Сразу в глаза бросаются следующие важные ошибки английской карты: 1) показание на истоках Хуан-хэ одного большого озера, вместо двух, испокон века изображаемых на картах китайских; 2) озеро это неправильно нанесено по географическим координатам; 3) Одонь-тала изображена неверно; 4) р. Джагын-гол, впадающая в западное озеро, показана под именем Дукбулак, верховьем Ялун-цзяна — главного левого притока верхней части Голубой реки. Словом, в вышеуказанном районе, Ост-индское геодезическое бюро, руководствуясь, при составлении карты маршрута пундита, сведениями, только им одним доставленными, резко и неведомо для себя удалилось от действительности».

100. О Бурхан-Будде см. также «Монголия и страна тангутов», стр. 302-305 [249-251] и «Третье путешествие», стр. 201.

101. В восточной части Бурхан-Будды есть другая речка Номохун-гол, по ущелью которой мы и поднимались теперь на перевал через названный хребет.

102. Из таких речек в средней части северного склона Бурхан-Будды нам известны: Сангин-гол, Бургасутай-гол, Улясутай-гол, Номохун-гол, Хату-гол и Ихэ-гол.

103. Абсолютная высота хырмы Барун-засак 9 200 футов, устье ущелья р. Номохун-гол 10 500 футов.

104. Как, например, по ущелью перевала, пройденного нами в 1872 и 1873 гг., и по ущелью западного Номохун-гола.

105. По ущелью западного Номохун-гола кустарник балга-мото, постепенно мельчая, восходит до 13 тыс. футов абсолютной высоты.

106. Легенда эта отлична от прежнего нам рассказа относительно названия Бурхан-Будда. «Монголия и страна тангутов», т. I, стр. 303 [249].

107. В конце июля того же 1884 г., когда мы здесь обратно проходили, на северной стороне близ самой вершины угловой группы Бурла-абгай виден был нерастаявший зимний снег; то же замечено нами тогда и на некоторых вершинах восточного от Алак-нора хребта.

108. Сажени три в ширину при глубине 1-2 фута во время малой воды. Впрочем таковы размеры Алак-нор-гола лишь вскоре по выходе из оз. Алак-нор.

109. Баян-гол вытекает из оз. Тосо-нор и в верхнем своем течении называется Еграй-гол.

110. До хырмы Дзун-засак мы шли от Кяхты по местности, уже снятой мною в прежние путешествия.

111. Иоакинф. История Тибета и Куку-нора, ч. II, стр. 180-185. Его же. Описание Чжунгарии и Восточного Туркестана, ч. I, стр. XXIII и XXIV и «Статистическое описание Китайской империи», ч. I, стр. 8-11. В двух последних, как и во всех решительно описаниях истоков Желтой реки, рассказывается одно и то же по китайским сведениям. Одинаково изображена эта местность и на всех географических картах.

Пржевальский нередко делает ссылки на труды одного из крупнейших русских синологов Иоакинфа (Никиты Яковлевича Бичурина), который в течение долгого времени возглавлял русскую духовную миссию в Пекине. Иоакинф (1777-1853) путешествовал и всю жизнь посвятил изучению Китая и Монголии, их истории и географии. Прекрасно зная китайские источники и будучи хорошим наблюдателем-путешественником, Иоакинф создал ценные работы.

112. Китайская ли равняется 267 нашим саженям.

113. Тангуты называют ее Ма-чю.

114. Такой цвет, по китайскому описанию, Хуан-хэ получает несколько ниже по выходе из оз. Н'орин-нор, что неверно.

115. В переводе также означает «звездная степь».

116. В верховьях Хуан-хэ вечноснежным хребтом является хребет Баяп-хара.

117. Определить долготу истоков Желтой реки не удалось по случаю облачной или пыльной погоды. Прокладка маршрута произведена была от точно установленных по географическим координатам пунктов — Чертынтон в Гань-су и р. Уту-мурень (ур. Улан-гаджир) в южном Цайдаме.

118. По прежним нам сообщениям — «Монголия и страна тангутов», стр. 306 [252] — жертвенные животные отпускаются на свободу; впрочем, последние сведения гораздо вероятнее.

119. О происхождении мото-шириков см. «Третье путешествие», стр. 216.

120. О летней флоре той же местности будет рассказано в следующей главе.

121. Гнездо этого сарыча, за неимением других материалов, сделано было на скале из ребер разных зверей.

122. Стр. 216-219.

123. Интересное сведение насчет зимней спячки описываемого медведя сообщили мне еще при третьем путешествии тибетцы, живущие за Тан-ла. Здесь по р. Тан-чю, верстах в 30 ниже впадения в нее р. Сан-чю, есть скалы, в которые ежегодно собираются на зимнюю лежку до двухсот, по словам рассказчиков, медведей. Лежат они чуть не рядом друг с другом. Местные жители боятся и не ходят тогда в эти скалы. Насколько, такое сообщение верно, — сказать трудно.

124. На южных склонах гор снег, вероятно, не лежит, как и в горах Гань-су.

125. См. мое «Третье путешествие», стр. 406 в выноске.

126. Так, мы встречали, в разное время и в разных местах Северо-восточного Тибета, цветы Anemone imbricata — белые, темвосиреневые, искрасна-бурые, буровато-розовые, лиловые, палевые и желтые.

127. Такой случай мы видели на открытой долине в половине мая 1884 г. по пути от р. Алак-нор-гол к Одонь-тала.

128. Весь июнь 1884 г.

129. Из них только один был известен; остальные шесть оказались новыми. При прежних посещениях (в январе и декабре 1879 г.) на Тибетском плато той же Ды-чю мы не могли поймать в ней рыбы по случаю зимнего времени года.

130. Или правильнее Бё-чю, т. е. «река букашек». Действительно, как теперь, так и при обратном следовании, мы собрали здесь довольного много жуков.

131. Сарлоком монголы зовут домашнего яка.

132. Долгота по случаю облачной погоды опять не была определена астрономически, но получилась прокладкой моего маршрута на карте.

133. По словам тангутов, на расстоянии 3-4 дней пути вниз от устья р. Кон-чюн-чю, Ды-чю пробивается через такие громадные и недоступные скалы, что по ним могут лазить только дикие звери.

134. На плато Тибета мы нашли (оба раза зимой) ширину той же Ды-чю: на переправе через нее караванной дороги северных богомольцев близ плато Тан-ла от 30 до 40 саженей, а при устье Напчитай-улан-мурени, где описываемая река, вероятно, временно расширяется, — 107 саж. «Монголия и страна тангутов», стр. 337 [273];: «Третье путешествие», стр. 233.

135. Такое направление держится и несколько далее вниз по течению; затем Ды-чю, как известно, стремится прямо на юг.

136. О верхней Ды-чю или Муруй-у'у см. «Третье путешествие», стр. 225, 226 и 233. На последней странице необходимо исправить опечатку — именно абсолютная высота уровня Ды-чю близ Тан-ла показана в 14 тыс. футов, следует же, как обозначено на приложенной к книге карте, 14 600 футов.

 

Текст воспроизведен по изданию: Н. М. Пржевальский. Из Кяхты на истоки Желтой реки. Исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-Нор по бассейну Тарима. М. ОГИЗ. 1948

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.