Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГРУММ-ГРЖИМАЙЛО Г. Е.

ОПИСАНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ В ЗАПАДНЫЙ КИТАЙ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ВВЕРХ ПО ДОЛИНЕ Р. ХЫЙ-ХЭ

Ранним утром 12 августа чувствовалась еще некоторая свежесть, но едва солнце выкатилось из-за гор, как уже повеяло теплом, и термометр стал быстро подниматься к 20°. В воздухе было тихо, на небе ни облачка, предугадывался особенно жаркий день.

Первые семь километров, до речки Ихэ-тонсук, мы шли частью опушкой тополевой рощи, частью лугом, вдоль подошвы горы, одетой еловым лесом; но за помянутой речкой, которая бурно несла свои прозрачные воды среди больших валунов, тропинка повела нас на высокую гору, сложенную из конгломератов и грубых песчаников. Подъем был крут и в зигзагах имел не менее трех километров протяжения; зато, когда, наконец, мы взобрались на ее гребень, то перед нами открылся обширный горизонт и совершенно неожиданная картина: мы впервые увидели отсюда Хый-хэ, место слияния его с Бабо-хэ, глубокую теснину, в которую устремлялись их соединенные воды, и какие-то здания на берегу. Как оказалось впоследствии, это и был монастырь Да-ба-бо-сы, о котором мы кое-что слышали еще в передний путь через Нань-шань.

Ущелье Хэй-хэ (Эцзин-гола) хорошо было видно лишь километра на три на север; далее же его замыкала гора, у подошвы которой помянутая река, повидимому, уже сворачивает на запад; оно казалось узким, сжатым скалами красного цвета, с бедной растительностью, которая успела местами заметно поблекнуть. Лес виднелся только по берегу р. Хый-хэ да из-за гребней обрывающихся в ущелье горных откосов.

Горы правого берега р. Бабо-хэ видны были на далекое расстояние. Передовая их цепь, сложенная, повидимому, исключительно из красных глинистых песчаников и конгломератов, нигде не переступала своими вершинами за снеговую линию, но далее к северу снег виднелся во многих местах. Вероятно, он венчал пики хребта, общее направление коего выяснили [506] засечки, произведенные братом еще в передний путь вдоль северных склонов Нань-шаня. Только одна гора с пятнами снега возвышалась ближе к долине Бабо и несомненно вне помянутого хребта; мы видели ее уже с места нашей стоянки в тополевой роще, а впоследствии и из долины Хый-хэ, благодаря чему явилась возможность с достаточной точностью определить ее местоположение в том хаосе гор, который представляет из себя северная цепь Нань-шаня: она подымается в 12 км к северо-востоку от места слияния рек Бабо-хэ и Хый-хэ и имеет два пика, оба почти одинаковой высоты. Горы к западу не имели снега; впрочем, в эту сторону горизонт заслонен был тучами, которые на безоблачном до того небе появились как-то вдруг и теперь медленно сползали в долину Хый-хэ. Зато в тылу ясное небо позволяло проследить цепь белков в необъятную даль, где снеговые поля были уже неотличимы от облаков.

Спуск с горы, круто обрывавшейся в русло Хый-хэ, был несколько положе подъема и вывел нас на высокую береговую террасу, скудно поросшую злаками и полынью. Пройдя ею километра три, мы вновь очутились перед горой, которая, как и первая, высоким валом перегораживала долину Хый-хэ. На ее вершине караван вдруг остановился и был свидетелем редкой по удаче охоты на ушастых фазанов.

Экспедиционные собаки, Кальта и Койсер, до того понуро шагавшие впереди, вдруг встрепенулись и с громким лаем бросились вниз по крутому разлогу, к одиноко росшему на голом глинисто-песчаном откосе кусту караганы, из-под которого в тот же момент выскочил целый выводок ушастых фазанов. Нечего и говорить, какой это вызвало переполох в нашем отряде! Схватились, конечно, прежде всего за ружья, но, увы! имевшие при себе дробовики, как нарочно, на этот раз поотстали. Когда же, наконец, брат подскакал к разлогу, то застал в нем следующую картину; все три наши собаки с неистовым лаем носились за птицами, которые, очевидно, позабыв о своих крыльях, как безумные кружились на одном месте; сюда же сбежались и оставшиеся без надзора бараны и своими отчаянными прыжками довершали невероятную сутолоку, царившую в овраге на пространстве каких-нибудь 45 кв. м.

Боясь поранить собак, брат долгое время не мог улучить минуты, но вот он спустил курок, и один из фазанов кубарем слетел вниз. Это обстоятельство послужило точно сигналом остальным. Распустив хвосты и крылья, они ринулись книзу и в один миг исчезли за уступом скалы; все же, однако, брату удалось сделать вдогонку несколько выстрелов и уложить еще трех птенцов, которые и дополнили прекрасную коллекцию этих птиц, собранную нами в центральном Нань-шане. [507]

По спуске с горы дальнейший наш путь до места ночлега, т. е. на протяжении еще девяти километров, пролегал по местности, носившей тот же, что и раньше, характер: мы шли или по очень круто обрывавшейся в реку береговой террасе или вновь взбирались на почти лишенные растительности горные отроги, сложенные из грубых конгломератов с заметно нарушенным напластованием. На ночлег мы расположились у самой реки, в роще ив, тополей и облепих (Hippophaл rhamnoides), достигавших здесь размеров порядочного деревца.

В этом месте река имела в ширину около 25 м и несла свои мутные, серые воды с глухим шумом и чрезвычайной стремительностью. В начале мая Потанин, хотя и с трудом, несколько раз переходил ее вброд; но в июле и августе вода в реке стоит выше, и тогда уже переправа через нее становится невозможной, притом на всем ее протяжении от устья Ихура. Последний – не только важнейший из притоков Хый-хэ, но и главнейший ее загрязнитель, так как только отсюда дотоле совершенно чистые воды Хый-хэ получают ту грязно-серую окраску, которая вполне оправдывает китайское наименование этой реки. Потанин приводит также и туземное ее название – Бардун, но нам не довелось его слышать.

Едва мы уставили юрты, как к нам на-рысях подъехали два китайских солдата, возвращавшихся с верховьев Бардуна на пикет У-бо. Они были из числа тех, которые в последних числах апреля провожали нас на перевал Чжи-нань-линь, и теперь немало удивились, встретив нас без конвоя и проводников. Они пробыли у нас около часу и дали нам немало полезных указаний относительно предстоявшего нам пути. Они также уверили нас, что среди золотоискателей, работающих повсеместно выше И-ху-лу-гола, мы без затруднений найдем проводника через горы в г. Су-чжоу.

Местность, по которой мы шли на следующий день, принадлежала к числу живописнейших в Нань-шане.

Горные отроги, встававшие на нашем пути, уже не представляли, как прежде, голых утесов, но были одеты лесом, который местами спускался даже в побочные луговые долины и пади, по дну коих с грохотом и пеной низвергались потоки прозрачной воды. Эти отроги казались здесь короче и круче, а гольцы, которым они служили подножием, массивнее и выше поднимавшихся в области бассейна р. Бабо-хэ. Снега на них было также больше, и лежал он уже на всем гребне, а не только на сопках.

Первые три километра мы шли террасой, которая была последней на правом берегу Хый-хэ, так как далее горы еще более стеснили реку, и пади уже спускались непосредственно к ее руслу. Террасу на западе обрывал овраг с бегущей по дну его речкой, а далее нам пришлось в полугоре огибать [508] поросший еловым лесом горный отрог, круто сбегавший к Хый-xэ. На одном из поворотов дороги джигит Ташбалта, ехавший впереди каравана, вдруг осадил лошадь, затем соскочил с нее, бросил мне поводья и скрылся в лесной чаще, откуда тотчас же раздались выстрелы.

– Ну, зачастил!..

И казаки стали уже было перекидываться между собой обычными в таких случаях замечаниями по адресу незадачливого охотника, когда вновь раздались выстрелы, но на этот раз уже далеко позади и, как нам казалось, у самой реки.

– А ведь это, поди, уж Комаров палит..., а не то – его благородие...

И все как-то сразу прониклись убеждением, что наши стрелки увязались за крупным, ценным зверем.

Так оно и оказалось в действительности.

Ташбалта заметил в лесной чаше крупных зверей, в которых не замедлил признать маралов, но, погнавшись за ними, погорячился и смазал. Маралы бросились наутек, но, перебегая просветом в лесу, были вновь усмотрены братом и Комаровым. Последний погнался за ними, и вот его-то выстрелы мы и слышали раздававшимися как будто с реки. Он догнал нас часа через два и на предложенные ему вопросы рассказал, что ранил крупного самца, но тут же и потерял его из виду. «Не успел перенять на поляне, а в лесу в эту пору где же его сыщешь... К тому же и дебрь пошла там такая, что не выберешься».

Так ли было в действительности или же раненый зверь существовал лишь в разгоряченном воображении Комарова, но только одно не подлежало уже никакому сомнению, это – встреча с маралами, очевидно, принадлежавшими к виду, сравнительно лишь недавно описанному Пржевальским (Cervus albirostris) 165. И заполучение хотя бы одного экземпляра такого марала представлялось нам делом настолько важным и в то же время заманчивым, что мы без колебаний решили посвятить охоте на него весь следующий день, хотя к дневкам мы могли прибегать теперь уже только в исключительных случаях, так как взятые в Дангаре запасы муки и соли приходили к концу, а рассчитывать на возобновление их где-либо по пути в г. Су-чжоу, конечно, не было основания. Так как и впереди виднелись поросшие лесом горы и так как не было никаких оснований считать их менее подходящими для решенной охоты, то я дал приказание каравану итти вперед до тех пор, пока долина Хый-хэ будет хранить лесистый характер.

Обогнув помянутую выше гору, мы вышли в долину довольно крупной речки и по широкой и живописной долине ее левого притока стали подниматься на гору, поросшую смешанным лесом. [509] Почву этого леса местами устилал мох (Hypnum sp.), в котором во множестве росли рыжики (Agaricus deliciosus var.?) невиданных мною дотоле размеров. Далее дорога пошла сплошным ельником, с горы на гору, пока не вывела нас, наконец, к речке Го-дабан, служащей резкой гранью между лесистой и степной частями долины Хый-хэ. Здесь мы остановились на дневку.

Я затрудняюсь отождествить речку Го-дабан с одним из перечисленных Потаниным притоков Хый-хэ. Такое же затруднение испытываю я и по отношению к речке Ихур, как замечено выше, самому многоводному из ее притоков. Если, однако, отождествить Ихур с значительной, по словам Потанина 166, речкой Югрук, то пришлось бы допустить, что Го-дабан есть речка Мо-домо; между тем о последней в цитированном сочинении говорится, что она течет среди сухих и безлесных поперечных грив 167, что противоречит сказанному выше о речке Го-дабан. Может быть, однако, это несоответствие только кажущееся и вполне объясняется тем обстоятельством, что Потанин шел нижней дорогой, я же верхней, местами в двух, местами даже в четырех километрах от русла Хый-хэ, да и речку Го-дабан перешел не ближе 1 400 м от устья.

Не могу также подтвердить наблюдения этого путешественника, относящегося к периодической окраске в красный цвет речек, впадающих справа в Хый-хэ. В августе такой периодичности уже не наблюдалось; весной же, как мне кажется, ее мог вызвать процесс схода снега в области залегания красных глинисто-песчаных отложений, таявшего днем и вновь смерзавшегося к ночи.

Дневка обманула наши ожидания. В течение всего почти дня моросило, и охотники вернулись на бивуак измокшими и усталыми; они даже не видели маралов, и только брату на обратном уже пути удалось подстрелить парочку франколинов (Itnaginis sinensis var. michaлlis) и несколько экземпляров Carpodacus dubius Przew.

Гора, возвышавшаяся на левом берегу речки Го-дабан, поросла превосходными луговыми травами, среди которых особенно обильно рос Allium chrysanthum Rgl.; он, вероятно, пришелся по вкусу нашим баранам и лошадям, так как от них еще и на следующий день разило чесноком. Перевалив 15 августа через эту гору, мы вновь приблизились к р. Хый-хэ, которая протекала уже здесь несколькими рукавами в широком галечном ложе, два же километра дальше мы вышли на р. Ихур.

Река эта выносила свои грязные воды в долину Хый-хэ из мрачного ущелья, при устье которого возвышались два увенчанных снегом гольца – Ду-мю-шань и Да-бо-шань; за ними же, на заднем плане ущелья, виднелись еще более высокие горы – хребет Ихур, – И-ху-лу-сянь в местном китайском произношении, [510] в снегах и льдах которого и берет начало двумя истоками р. Ихур.

Западный из этих истоков длиннее восточного, и до вершины его целый день ходу; он, по словам местных золотоискателей, вытекает из-под ледника, первые 70 ли пробегает в щеках, ниже же вступает в широкое, каменистое ущелье, где и течет по галечному ложу, разбиваясь то и дело на рукава.

Ущелье р. Ихур посещается только охотниками и золотоискателями, моющими драгоценный металл главным образом лишь в низовьях этой реки. Из долины Ихура имеется очень высокий и трудно переходимый перевал в долину Да-туи-хэ.

Река Ихур, при глубине около 75 см, имела до 17 м ширины и несла свои воды бурно и стремительно в ложе, заваленном крупными голышами кварца, кремнистого сланца и плотного песчаника. Переправа через нее задержала нас не надолго, так что мы в тот же день успели пройти еще километров 17 вверх по Хый-хэ.

На этом участке пути как долина, так и р. Хый-хэ, имевшая теперь совершенно прозрачную воду, уже существенно изменили свой прежний характер. Вследствие более длинного заложения хребтов, сопровождающих реку с юга и севера, и мягкого очертания их отрогов, долина казалась более широкой и плоской; ее падение было меньшим, русло реки менее сдавленным горами и едва врезанным в почву, течение же реки более плавным. Вместе с тем исчезла последняя кустарная поросль, и горы и долы всецело заполнила кипцовая степь, сохранявшая еще, несмотря на позднюю пору, свой яркозеленый колорит.

Мы остановились на ночлег на правом берегу Хый-хэ, несколько выше устья небольшого его притока, пятого по счету от р. Ихур.

Вечером термометр показывал при ясном небе -2°. Это был первый мороз в долине верховий Эцзин-гола. Удивительного в этом, впрочем, ничего не было, так как мы поднялись уже до абсолютной высоты, превышавшей 10 500 футов (3 200 м).

16 августа мы прошли около 24 км. Долина продолжала хранить вышеописанный характер, и так как горы местами все еще теснили ее, то дорога, уклоняясь от подъемов на них, держалась русла реки, слепо следуя за всеми извилинами последней. На 23-м километре мы прошли вброд Эрчжюс-гол – первый по величине после Ихура приток Хый-хэ. Потанин называет эту реку Шунчжа 168. При глубине около 60 см она имела ширины около 13 м, спокойное, хотя и быстрое, течение. Ущелье, из которого она вытекает, кажется с дороги очень глубоким, но как далеко вдается оно в горы, имеется ли в нем дорога и если да, то куда выходит, осталось нам неизвестным. [511]

Несколько выше устья Эрчжюс-гола дорога привела нас к броду через р. Хый-хэ.

Переправа через нее не представляла здесь никаких затруднений, так как при плавном течении и твердом грунте (мелкая галька) глубина реки не превосходила 75 см.

Мы раскинули свой бивуак на левом ее берегу сейчас за бродом, в том месте долины, где последняя начинает развертываться в широкую степь.

Ландшафт продолжает и далее изменяться и получает все более черт, сближающих долину верховий Хый-хэ с нагорными долинами области Куку-нора. Действительно, хребты, хотя и приподнятые на огромную абсолютную высоту (18 000-20 000 футов, или 5 480-6 090 м), уже не подавляют здесь зрителя своей массой, так как, далеко разойдясь в обе стороны и выслав вперед малорасчлененные предгорья, они выглядывают из-за них лишь своими сплошь заваленными снегом вершинами; предгорья получают еще более мягкие очертания и, спускаясь постепенно, большею частью совсем неприметно переходят в долину; ручьи и речки текут плавно в едва обозначенных руслах; среди кипцовой степи начинают попадаться обширные плешины с редко разбросанными на них насаждениями полыни. Aster altaicus Willd., микроскопических Sedum algidum var. altaicum Maxim, и Tanacetum tenuifolium var. microcephala Winkl.; даже животный мир здесь иной, и из крупных млекопитающих вновь начинают встречаться: антилопы, яки, кианги и медведи (Ursus pruinosus Blyth.). Несколько антилоп (Gazella picticaudata Hodgs.) убили мы уже на следующий день, едва покинули свой бивуак; медведь был застрелен 18 августа; табуны же киангов и стада диких яков попадались нам неоднократно на пространстве последних трех переходов по долине Хый-хэ.

Утром 17 августа мы проснулись от донимавшего нас холода. Справились с термометром и удивились: он показывал 10° ниже нуля. С восходом солнца мороз пошел, конечно, на убыль; однако в момент выступления каравана, т. е. примерно в 6 часов утра, термометр все еще стоял на -6° С. День, впрочем, был тихий и ясный, и мы смело могли рассчитывать на тепло. Действительно, в полдень ртуть в термометре поднялась в тени до 15°, а на солнце даже до 24°.

В этот день мы прошли 27 км. Дорога в этом участке долины бежит степью, придерживаясь русла реки, которая почти не делает здесь изгибов. Грунт дороги мягкий; валуны встречаются редко, выходов же коренных пород не замечается вовсе; только несколько выше Эрчжюс-гола в левом борту русла Хый-хэ обнажился однажды гранит.

Первая Gazella picticaudata попалась нам, как сказано выше, едва мы выступили с места нашей стоянки; дальше же антилопа [512] эта небольшими стадами стала встречаться часто, подпуская нередко охотников чуть не на меру прямого выстрела. Конечно, казаки не замедлили этим воспользоваться, и вечером я отметил поступление пяти шкур и черепов этого красивого животного в нашу маммологическую коллекцию. Из бабочек здесь еще в обилии летали: Vanessa urticae, V. ladakensis, Pyrameis cardui и Pieris callidice var. orientalis; что же касается птиц, то на этом переходе брату удалось подстрелить лишь пару куропаток (Perdix sifanica Przew.) и самца Cerchneis tinnunculus L.

С 18 августа погода испортилась. Наступили холода, дожди со снегом и такие густые туманы, что уже в двух шагах ничего не было видно. Столь резкое изменение погоды последовало вслед за разразившейся в этот день бурей со снегом и градом. Температура при этом сразу упала градусов на пятнадцать и в последующие два дня не поднималась выше 3°, держась большую часть дня на нуле, ночью же опускаясь до -7°. Такая низкая температура в соединении с пронизывающей сыростью и ветрами, с непривычки, переносилась нами с большим трудом; в особенности же нас донимал густой туман, из которого мы не выходили часами и который вызвал два инцидента, о коих будет рассказано ниже.

Против места нашего ночлега с 17 на 18 августа долина Хый-хэ имела не менее 15 км ширины, а далее на запад она еще более расширялась. Сгустившиеся после полудня облака скрыли горы, а река перестала служить нам путеводной нитью, так как дорога в самом начале станции отошла от нее вправо на расстояние от двух до трех километров. Таким образом, чтобы не сбиться с пути, нам оставалось строго держаться тропинки. Однако вскоре мы заметили и вправо и влево от себя другие тропинки, которые сходились, расходились и пересекали нашу. Пока не разыгрался буран, это обстоятельство нас мало смущало; но когда выпал снег, положение наше изменилось, и при дальнейшем следовании вперед мы должны были уже руководствоваться исключительно показаниями буссоли и ранее сделанными засечками.

Так прошли мы километров восемь, а всего от последней стоянки 25, когда ехавший впереди Ташбалта вдруг остановил караван и молча указал на какие-то темные массы, медленно передвигавшиеся на север.

«Уж не яки ли?»

И брат, заметив время и условившись со мной стать бивуаком у ближайшей воды, с казаком Фатеевым и Ташбалтой рысью двинулся к загадочным зверям, мы же продолжали свой путь и километра через четыре, обогнув невысокий бугор, остановились на берегу извилистого ручья, причем лишь с большим трудом отыскали место посуше.

Наши охотники добрались до бивуака, когда совсем уже стемнело. [513]

Беспокоясь их долгим отсутствием и подозревая, что, ввиду усиливавшегося тумана и продолжавшейся непогоды, с ними могло случиться что-либо недоброе, мы несколько раз давали залпы. В ответ на один из них послышались было голоса, но затем все опять стихло. Тогда я велел Глаголеву и Комарову оседлать лошадей и ехать на розыски. Этот-то разъезд и столкнулся с охотниками.

О своих блужданиях брат рассказал лишь за ужином следующее.

Убедившись что перед нами действительно дикие яки, я послал Фатеева ближе к горам, сам же с Ташбалтой стал обходить их с равнины. Когда расстояние между нами сократилось до 400 шагов, я передал лошадь джигиту и пешком увязался за старом, которое в числе семи штук лениво взбиралось на невысокий пригорок. Пока я шел ложбиной, каждый шаг приближал меня к стаду, но ложбина вскоре кончилась, я должен был выбраться на открытое место, и вот тут-то, вероятно, меня увидели яки. Так и иначе, но они бросились наутек. Бежали они однако вяло и вскоре вновь перешли на шаг. Это дало мне возможность к ним [514] снова приблизиться. Далее же я пошел в одном с ними направлении, стараясь лишь постепенно к ним подойти. Но через полчаса я уже отказался от этой задачи: яки, очевидно, следили за мной и ближе как на 400 шагов не подпускали. Улучив минуту, я еще сократил это расстояние и раз за разом пустил четыре пули в ближайшего зверя. Я думаю, что я его ранил, но расчет мой этим путем заставить его остановиться не удался: як рысью побежал в горы. Я хотел было уж преследовать его верхом, но в тот момент, когда джигит подводил мне лошадь, сильный порыв ветра чуть не сорвал с меня шапки. Еще момент и град забарабанил по земле. Начинался буран...

– Ташбалта, надо ехать на бивуак... Смотри, какие надвигаются тучи! – хотел было я крикнуть джигиту, но едва открыл рот, как чуть не захлебнулся от налетевшего на меня нового порыва ветра. Впрочем, мое намерение и так было ясно.

Мы рысью двинулись по тому направлению, которое казалось мне ближайшим, но и после получасовой езды не обнаружили признаков бивуака. А между тем непогода усиливалась, и град крутило, как в веялке.

Мы пытливо осматривались по сторонам: не найдется ли где свежих следов... Но какие уж тут следы, когда даже наши заметались мгновенно. И вот уверенность в верно взятом направлении нас как-то вдруг оставила. Мы стали часто менять румбы и так пробродили еще около часа. Тем временем ветер стих, град сменился снегом, снег моросью и густейшим туманом. Мы окончательно смокли и стали коченеть. Не зная, на что решиться, мы несколько раз стреляли залпами, но звуки этих залпов замирали точно в подушке; пробовали кричать – тот же эффект. Чтобы согреться, сошли с лошадей. Но хотя пешком итти было и теплее, зато подвигаться вперед мы могли лишь черенашьим шагом, так как очутились среди кочкарника и пропитанных водою песков, в которых нога вязла по щиколотку. Между тем, хотя положение наше было и не из отчаянных, но перспектива провести морозную ночь в мокрой одежде и без пищи казалась нам настолько ужасной, что мы решили напрячь все силы к тому, чтобы, исколесив площадь побольше, хотя бы этим путем приобрести лишний шанс к встрече со своими.

И вот, наконец, нам послышались выстрелы... Это – свои... нас ищут... наконец-то!

Но это был только окоченевший Фатеев, который из боязни замерзнуть тратил последние патроны на то, чтобы дать знать о себе если не нам, то товарищам, которые и по его соображениям не могли быть от нас особенно далеко. Как странно, однако, что мы не хватились Фатеева раньше. А, казалось бы, именно о нем нам прежде всего следовало подумать. Как бы то ни было, теперь мы были искренне рады, что судьбе угодно было нас снова свести. [515]

Что же делать однако? Куда итти?

В этот момент я вдруг вспомнил, что при мне в кобуре имелась буссоль, я ухватился было за эту соломинку, но тут же сообщил что, даже определив направление, в каком шел караван я не получу еще разрешения вопроса – где, впереди или позади искать нам экспедиционный отряд; да, наконец, допустив даже что нам и удалось бы взять верное направление, в чем же порука что мы не разминуемся с бивуаком, пройдя от него всего в каких нибудь двадцати метрах?

Но тут меня точно осенила мысль, которую я и поспешил сообщить своим спутникам: ведь караван должен был стать на первой воде, а какую-то воду мы прошли около часа назад, стало быть там, позади, и должны мы искать теперь бивуак.

И ободренные этой надеждой, мы повернули на юго-восток и рысью погнали вперед лошадей. Но едва мы сделали в этом направлении метров шестьдесят, как перед нами вырос призрак, нечто огромное, темное, быстро надвигавшееся на нас. Только шагах в шестидесяти различили мы наконец, что это был дикий як, который тут же круто повернул в сторону и через мгновение скрылся в мгле сумерек и тумана.

После этой встречи мы проехали еще добрых полчаса, которые показались нам вечностью, так велико было нетерпение наше добраться поскорей до своих. Мы жадно всматривались в серую мглу, рассчитывая каждую минуту добраться до бивуака, но увы! его нигде не было видно. Наконец, я не выдержал...

– Ребята, давай еще залп!

Залп был дан, но снова прозвучал удивительно глухо, точно шлепок по подушке. С досады я только выбранился, и в моем воображении уже вновь стала вырисовываться ужасная перспектива заночевать среди неприглядной мокреди, когда вдруг я как-то невольно осадил коня: передо мною вновь вырос призрак, но на этот раз это был уже не дикий як, а человек верхом на лошади... Это был случайно на нас наткнувшийся Андрей Глаголев, который тотчас же и вывел нас к бивуаку.

Злая шутка, которую сыграл с братом туман, к сожалению, была не единственной. На следующий же день его жертвой сделался кашгарец Хассан со всем своим караваном на ишаках.

Утром 19 августа при градусе тепла снег стал быстро сходить, и хотя небо все еще оставалось пасмурным, но горизонт казался много обширнее, чем накануне. Долина продолжала еще, повидимому, удерживать свою прежнюю ширину, но теперь мы должны были следовать уже не серединой ее, а северной ее окраиной, причем тропа, уклонившись от реки километров на семь, сразу же приблизила нас к горам и повела по местности, всхолмленной последними уступами южного склона Ци-лянь-шаня. [516]

Пологие увалы, которые мы пересекали, одеты были кипцом, среди коего виднелись цветущие травы: полевая астра (Aster altaicus Willd.), Saussurea tangutica Maxim, и Delplinium tanguticum Huth. Впрочем, мне было не до сбора растений, так как на моем попечении оказался эшелон завьюченных лошадей. Случилось же это по милости диких яков, которые стали попадаться нам тут чуть не на каждом километре. Соблазн был очень велик, и все наши охотники один за другим отделились от каравана, передав свои эшелоны менее искусным стрелкам. В числе последних оказался, конечно, и я.

Между тем к восьми часам небо стало заволакиваться свинцовыми тучами, а вскоре затем в долину спустился и вчерашний туман, затянувший густой завесой соседние горы. Счастье еще, что брат успел засечь километрах в 15 впереди выдающийся своей формой гребень увала; на него-то мы и шли по буссоли в течение трех последующих часов, причем то и дело меняли тропинки, которые, повидимому, протянулись здесь широким поясом вдоль долины. Подойдя к помянутому увалу, мы обогнули его и стали бивуаком в широком логу, на берегу небольшого ручья.

Дорогой мы слышали учащенную пальбу, вскоре, впрочем, стихшую; затем прошло добрых два часа, и мы стали уже подумывать, не случилась ли с нашими охотниками история, подобная вчерашней, когда вдруг на гребне холма стали вырисовываться конные фигуры казаков. Они привезли с собою трофей – шкуру медведя (Lirbus pruinosns Blyth.), которого в тумане они приняли было за дикого яка и расстреливали затем, очевидно, уже мертвого в течение чуть не десяти минут.

– Должно, первая же пуля угодила ему в сердце, и как был он на кочке, так и сел на нее. С кочкой-то вместе в тумане он и казался нам невесть какой махиной. Стреляем в него, как в мишень, шагов с пятидесяти, а он хоть бы что – не двигается. Что за оказия?! Подошли еще ближе и тут только разобрали, что не як это, а мишка: сидит, а голова уже свесилась на-бок. Ну, тут мы уже понабрались храбрости, да всей гурьбой к нему. Смотрим, а он уже мертвый, и из пасти у него кровь сочится...

Как-то само собой сделалось, что, несмотря на туман и снежный буран, охотники разом выбрались к бивуаку; но не столь счастлив был Хассан с ишаками. Благодаря размякшей почве, ишаки с самого утра пошли плохо. Хассан отстал от каравана, во время снежной метели потерял след и пошел вперед на-авось. Сперва все же дело у него спорилось, но когда буран усилился, он не смог заставить ишаков итти против ветра и решил переждать непогоду. Потом он тронулся было вперед, но, дойдя под густым снегом до какой-то балки, не решился продолжать путь дальше и, сняв вьюки, расположился в ней на ночлег. Между тем, проискав его безуспешно до сумерек, мы провели тревожную ночь, [517] и чуть только забрезжилось, уже снова послали казаков на розыски. К счастью, на этот раз последние не были особенно продолжительными. Хассан отыскался, и мы получили возможность в тот же день двинуться дальше. Но станция эта оказалась еще более трудной, чем предшедшие две. Уже с раннего утра небо было хмурым, перепадал снег, дул порывистый ветер; к десяти же часам этот ветер перешел в бурю с юга, притом настолько сильную, что временами казалось, что задыхаешься, и это сидя на лошади. Буря росла в силе около получаса, затем стала постепенно стихать и, наконец, через новые полчаса перешла в средней напряженности ветер, в котором продолжала еще некоторое время крутиться крупа вместо снега.

Местность, по которой мы в этот день шли, изменила свой прежний характер слегка волнистой степи: увалы стали круче, пади глубже, кипец уже не одевал сплошным ковром горные склоны. И чем дальше мы шли, тем пустыннее становились горы, тем чаще попадались пространства, лишенные вовсе растительности или прикрытые лишь спорадически порослью из мелких красных Sedum. Для каравана эти оголенные площади предоставляли истинное мучение, так как в их напоенной водой низкой глинисто-песчаной почве животные вязли буквально на каждом шагу. Будь станция длиннее, наши лошади выбились бы, конечно, из сил, но на их и наше счастье на седьмом километре от ночлега у правого борта оврага, на дне которого струился ручей, мы обнаружили первые признаки поисковых работ – небольшой арык, ямы, штольни, кучи отвала. Мы догадались, что достигли, наконец, того золотопромышленного района, который охватывает речки, слагающие Хый-хэ и Тао-лай-хэ, и теперь нам оставалось отыскать золотоискателей, дабы склонить их вывести нас на северный склон Ци-лянь-шаня; в крайнем же случае мы решились обратиться за помощью к китайскому надсмотрщику, который, как нам говорили, жил в центре этого района и имел в своем распоряжении человек тридцать китайских солдат.

Мы отправились вверх по помянутому оврагу, так как сюда вела тропа со свежими следами лошади и человека.

Мы угадали направление и, действительно, менее чем в полчаса достигли убогой закоптелой мазанки, в которой и застали всю артель золотоискателей – человек десять дунган и китайцев.

Оказалось, что они были уже предупреждены о нашем предстоявшем прибытии в их район; кем и когда – осталось нам неизвестным, и с первых же слов согласились дать нам проводника до Су-чжоу.

На ночлег мы остановились километрах в четырех к западу от прииска, в речной долине, обильно поросшей кипцом. Вечером на фонарь прилетели две бабочки – Agrotis xanthographa F. и [518] Dasypolia sp.? – факт тем более удивительный, что при ветре термометр показывал 3° ниже нуля (Впрочем, при столь же низкой температуре попадались нам бабочки и раньше; так, не далее, как накануне, нам попались ночницы: Psenudohadena oexa Stgr. и Dyschorieta suspecta Hb.).

На следующий день нам обещан был переход на северный склон Ци-лянь-шаня. Непогода в долине верховьев Хый-хэ до такой степени нас измучила, что обещание это было принято в отряде с особенной радостью. И этому радостному настроению вполне отвечало утро 21 августа – морозное, но ясное.

Проводник повел нас ломаной линией прямо на север. Он уверял при этом, что ведет нас кратчайшей дорогой на перевал Гао-ху-ши, чему приходилось поверить, так как мы действительно шли без тропинки то поперек горных увалов, то вверх по их гребню. Подъем на перевал оказался пологим, но тем не менее животные одолевали его с трудом, благодаря напитанному водой, рыхлому, глинисто-песчаному грунту дороги. Только там, где густо рос Sedum, почва оказывалась немного плотнее. Но этот Sedum рос спорадически, подушками, промежутки же между ними заполняла потянутая тонкой ледяной коркой липкая буро-красная грязь, в которой и вязли то и дело вьючные лошади.

Сплошных насаждений кипца здесь уже не встречалось; он сопровождал лишь узкой лентой сбегавшие к югу ручьи, да виднелся кое-где по ложбинкам; зато всюду, куда хватал глаз, на буро-красном фоне голой земли торчали красными кочками густые насаждения Sedum algidum var. altaicum Maxim. Sedum, впрочем, не единственное растение, встретившееся нам в этой местности; я видел здесь также синие Tanacetum, Delphinium, Gentiana, Aster, но, попадаясь отдельными экземплярами, не эти травы дают главный тон растительности горных покатостей под перевалом Лао-ху-ши, а именно помянутые колонии Sedum algidum.

Перевал Лао-ху-ши, абсолютная высота коего определилась в 14 183 фута (4 323 м), представляет неглубокую, плоскую седловину среди буро-красных глинисто-песчаных холмов, которые далее к западу быстро крупнеют, уходят под вечный снег и образуют водораздел между бассейнами Хый-хэ, Ма-суй(шуй)-хэ и Линь-шуй-хэ.

Таким образом, в области ебоих истоков Эцзин-гола водораздел слагают сходные породы – золотоносные красные конгломераты и красные же и желтые глинистые песчаники, относимые, однако, Обручевым к разным возрастам: на востоке к надкаменно-угольному 169, на западе же к гобийскому (третичному) 170. Нельзя при этом не иметь в виду, что между теми и другими существует непрерывная связь в виде образованных тождественным материалом гор, особенно развитых, как это и указывалось в своем месте, вдоль правого берега Бабо-хэ и в низовьях Хый-хэ. [519]

Орографические и геогностические особенности местности, лежащей в верховьях р. Бабо-хэ, названный исследователь описывает следующим образом.

Ши-шань, т. е. Северо-тэтунгский хребет, представляется ему тройным: южная гряда этого хребта, сложенная из осадочных пород каменноугольной формации, выше; северная же, образованая надкаменноугольными песчаниками, главным же образом желтой и белой, обильно содержащей гальку песчанистой глиной, площе других. На этой-то последней находится высшая точка перевала и с нее-то стекает на запад-северо-запад речка У-ни-хэ (Бабо-хэ), широкая долина которой отделяет хребет Рихтгофена от части хребта Ши-шань, находящейся к западу от перевала Ма-лин (Чжи-нань-дэн) и носящей название Ма-лин-шань (Вэн-ли-коу Нань-шань); последняя представляет цепь высоких мелко-расчлененных вершин, не достигающих вечно снеговой линии, но обилующих пестрыми (красными и белыми) осыпями, прямо указывающими, что они состоят из той же свиты рыхлых надкаменноугольных песчаников и глин, которая встречается и при подъеме с юга на перевал. Ма-лин-шань на западе понижается и постепенно сливается со второй грядой Ши-шаня, а на востоке его пересекают две речки, Лун-ту-хэ и Эр-ду-хэ, берущие начало с хребта Рихтгофена и текущие к югу, в Да-тун-хэ. От верховий долины У-ни-хэ эти речки отделены плоскими, невысокими увалами, которые замыкают долину У-ни-хэ на востоке, образуя связь между хребтом Рихтгофена на севере и хребтом Ма-лин-шань на юге. С перевала дорога спускается в широкую и плоскую долину одной, из вершин У-ни-хэ и ло ней выходит в продольную долину этой речки, образуемой несколькими ручьями, стекающими как с северного склона хребта Ма-лин-шань, так и с южного склона хребта Рихтгофена, который также сложен из пестрых и рыхлых надкаменноугольных песчаников и представляет гряду, отделенную долиной от высокой скалистой цепи, составляющей главную массу названного хребта.

Из вышеизложенного явствует, что южная гряда хребта Ци-лянь-шань (Рихтгофена) и северная Северо-тэтунгского хребта (Ши-шаня) сложены из одного и того же материала – надкаменноугольных песчаников, среди коих и вырыла свое ложе р. Бабо-хэ (Унн-хэ), и что та и другая гряда служат водоразделами, причем абсолютная высота их, несмотря на мягкость слагающих их пород, лишь немногим ниже абсолютной высоты главной массы обоих хребтов. Эти данные вполне совпадают с материалами нашей экспедиция, сообщенными выше, но из них я делаю вывод, правильность коего оспаривается В. А. Обручевым. Как бы то ни было, из этих данных следует, как кажется, заключить, что третичное море не покрывало долины Бабо; но оно покрывало долину Хый-хэ и притом столь продолжительное время, [520] что успело отложить приподнятые ныне до абсолютной высоты 5 400-5 800 м наносные толщи мощностью свыше 1 820 м.

Где же в продольной долине верховий Эцзин-гола искать берег этого моря и как объяснить значительное сходство петрографического состава в отложениях обеих эпох и аналогичную гидро– и орографическую роль, которую сложенные из них высоты играют в пластике среднего Нань-шаня?

В самом деле, красные отложения, по данным В. А. Обручева, покрывают северные склоны Толай-шаня и южные хребта Рихтгофена до абсолютной высоты 4 500-4 570 м; если однако принять во внимание, что из тех же мягких отложений сложены и горы в верховьях Хый-хэ, достигающие 5 400-5 800 м, т. е. такой высоты, до которой едва ли даже поднимаются пики помянутых выше хребтов, то становится очевидным, что водораздел рек Линь-шуй-хэ и Хый-хэ выдвинут был до современной высоты процессом, сблизившим оба Наньшанских хребта, и что здесь мы должны видеть явление аналогичное, а может быть и современное тому, которое подняло красные же отложения в верховьях Бабо-хэ, так как не подлежит сомнению, что Вэнь-ли-коу Нань-шань и южная гряда Ци-лянь-шаня, топографически принадлежащие теперь различным хребтам, составляли некогда части одного горного массива, который расчленила р. Бабо-хэ, иными словами, что долина верховий Эцзин-гола обязана своим происхождением размыву горной складки, от которой сохранились теперь лишь жалкие остатки.

Я заключаю настоящую главу пояснением, почему я принял для северной цепи Нань-шаня наименование Ци-лянь-шань.

В «Сан-чжоу-цзи-лё» говорится: на восток от Ша-чжоу (Са-чжоу) за Цзя-юй-гуаном горы вдруг выдвигаются и идут на восток под именем Ци-лянь-шань; это так называемый южный Тянь-шань, который доходит до горы На-бао-шань, а затем и хребта Цзин-ян-лин.

В «Географическом указателе», приложенном к третьему тому «Собрания сведений о народах, обитавших а Средней Азии», о. Иакинфа, мы находим следующие, заимствованные из китайских источников данные о хребте Ци-лянь-шань: горы эти лежат в Гань-су в 100 ли от г. Гань-чжоу-фу на юго-запад; изобилуют хвойным и разным другим лесом и травами; хунны после потери их пели в песнях: «отняли у нас Ци-лянь-шань, отняли средства к размножению скота». В другом указателе, приложенном ко второму тому «Истории Тибета и Хухунора», тот же автор пишет: Нань-шань под именем Ци-лянь-шань уходит через Гань-чжоу за границу (т. е. на запад); он покрыт здесь вечными снегами.

По объяснению «Мин-и-тун-чжи», р. Чжан-е (Хэй-хэ) прорывается через горы Ци-лянь-шаня, от таюших снегов которых становится более полноводною 171. [521]

Мне кажется, что эти выдержки устанавливают тот факт, что под именем Ци-лянь-шаня китайские географы разумели северную цепь Нань-шаня и что у нас нет причин игнорировать это название. Клапрот так и поступает; его примеру следует и Потье, помещая монастырь Ма-ти-сы у северной подошвы хребта Ци-лянь-шань 172. Менее положительно высказывается в этом вопросе Рихтгофен 173, которого, видимо, смущает тот факт, что в китайском сочинении «Цзинь-дин-синь-цзян-чжи-лё», изданном при Императоре Нянь-луне, говорится, что наименование Ци-лянь-шань в древности приурочивалось к Хамийским горам. Но это кажущееся противоречие станет вполне объяснимым, если мы припомним, что в представлении китайцев Тянь-шань и Нань-шань составляют звенья одной и той же горной цепи. «Северо-Тяньшанские горы, – пишет автор Сань-чжоу-цзи-лё, – скрываясь в земле на протяжении более 1 000 ли, вдруг выдвигаются за Ша-чжоу и Цзя-юй-гуанем и идут на восток под именем Ци-лянь-юань; это так называемый Южный Тянь-шань» 174.

В. А. Обручеву наименование Ци-лянь-шань было известно, но, ссылаясь на китайские карты, он приурочил его ко второй цепи Нань-шаня – хребту Северо-тэтунгскому.

Я не знаю, на какие китайские карты ссылается В. А. Обручев, но должен заметить, что карты, изданные в Китае в XVIII столетии, крайне несовершенно передавая орогидрографические особенности области верховий Эцзин-гола, действительно дают повод думать, что под именем Ци-лянь-шаня китайцам известен был хребет, ограничивающий с севера долину Да-тун-хэ. Я имел однако уже случай заметить, что в китайской географической литературе не содержится других сведений о долине рек Бабо-хэ и Хый-хэ, кроме попавшего в нее не прежде начала XIX столетия довольно смутного указания на существование где-то в пределах Нань-шаня обширной долины Е-ма-чуань; в эпоху же составления помянутых карт долина эта, повидимому, даже по слухам не была еше известна китайским географам, которые поэтому и сливали оба хребта в одну горную цепь Ци-лянь-шань, водораздельную между Да-тун-хэ и Эцзин-голом. Рихтгофен утверждает, что наименование Ци-лянь-шань сохранено за Нань-шанем и ныне.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ПОПЕРЕК ЦИ-ЛЯНЬ-ШАНЯ

Спуск с перевала Лао-ху-ши оказался лишь немногим круче подъема. Изборожденная рытвинами, по которым из-под грязного снега едва сочилась вода, красная глинисто-песчаная почва была здесь плотнее, суше и содержала в большем количестве гальку, чем на южном склоне гряды, вместе же с тем она была здесь и бесплоднее, так как даже непритязательные Aster altaicus и невзрачные Sedum виднелись далеко не везде.

Два километра ниже из-под красной почвы выступили серые скалы глинистого сланца, в которых стекающий с седловины Ляо-ху-ши правый исток р. Ма-шуй-хэ вырыл себе узкое ложе. Сланцевые скалы образовали здесь точно ворота, через которые мы и вступили в сквозное скалистое ущелье, выводящее воды Ма-шуй-хэ на северные склоны Ци-лянь-шаня, к селению Шан-хо-чэн.

На первых порах ущелье это было узко и мелко, но полтора километра дальше оно вывело нас к горам, гребень коих засыпан был снегом. Здесь мы вышли из бокового ущелья в главное, более широкое, но вместе с тем и более величественное. Особенно высоки были горы, сопровождающие ущелье р. Май-шуй-хэ с севера. Относительная их высота едва ли была менее 5 000 футов (1 524 м), и эта огромная масса голого камня крутыми темно-серыми уступами уходила под облака. Горы с юга были ниже, скалисты только местами, местами же густо одеты травой. Дно ущелья усыпано было галькой, из-под которой лишь в немногих местах выступала темносерая песчаная почва, поросшая жесткими пучками кипца. Речка, шириной уже около четырех метров, текла по этому дну в капризных извилинах, но заметно [523] прижималась к левому борту ущелья, подмывая здесь террасу из рыхлого конгломерата, сцементированного желто-серой глиной.

Выйдя в главное ущелье, по которому проходила торная дорога к золотым приискам Кака-булан, мы круто повернули сначала на север, затем на восток-северо-восток и, пройдя в этом направлении одиннадцать километров, остановились на ночлег на небольшой лужайке, при новом повороте ущелья к северо-востоку. На всем этом протяжении горы в северном борту ущелья продолжали хранить скалистый и совсем бесплодный характер, слагаясь преимущественно из серых и темносерых глинистых сланцев и тех же цветов известняков и плотных песчаников, лишь казавшихся местами светлобурыми от покрывавшей их глинистой корки; справа же непрерывная стена каменных утесов появилась лишь в конце перехода; на пространстве же первых четырех километров, как замечено было выше, скалы сменялись осыпями и луговыми покатостями с очень темной глинистой почвой.

На этих покатостях мы застали диких яков. Они нас, конечно, заметили раньше, едва мы показались в главном ущелье, но не трогались с места до тех пор, пока не отделились в их сторону наши охотники; а затем они рысью побежали вверх, к гребню, и вскоре скрылись за ним. Казаки их не преследовали. Брат же увлекся другой охотой. Он заметил здесь летающих стайками горихвосток (Ruticilla erythrogastra var. sewerzowi Lor. et Menzb.) и дубоносов (Carpodacus rubicilloides Przew.) и дал по ним несколько выстрелов. К сожалению, разыскать в щебне можно было лишь очень немногих.

Несмотря на солнечный день, термометр не поднялся выше 16°С (в тени), ночью же упал до -4°, причем на Ма-шуй-хэ образовались забереги во всех тех местах, где речка текла не особенно бурно.

Едва забрезжилось утро, как на соседнем утесе появилось стадо куку-яманов (Ovis nahura Hodgs.) голов в двести, медленно спускавшееся в ушелье. Казаки поскакали в чем были, и под защитой яра террасы попытались приблизиться к ним на меру прямого выстрела. Но это не удалось из-за преждевременного выстрела Ивана Комарова, который, опередив товарищей и прикрываясь рытвиной, успел подняться горой в уровень со стадом. Куку-яманы бросились наутек, провожаемые беспорядочной стрельбой наших охотников, и вскоре скрылись в камнях, где, после долгих поисков, и было подобрано нами два экземпляра этих животных. Несомненно, что, стреляя по столпившемуся на скале стаду, казаки должны были ранить многих, но преследовать их далеко по крутогорью не представлялось на сей раз возможным, так как солнце успело выкатиться из-за гор, становилось поздно, а путь на сегодня, по словам проводника, предстоял нам тяжелый и долгий. [524]

Пять километров шли мы еще вниз по ущелью реки Ма-шуй-хэ, и с каждым шагом вперед оно становилось уже, скалистее и мрачнее, причем на протяжении первого километра слева выступали утесы бурого песчаника, а справа более мягкая порода – круто падающая, плотная, почти черная сланцеватая глина, переслаивавшаяся с темносерым известняком, но далее ее также сменили песчаники; сначала, как и на левом берегу реки, бурые, а затем темносерые и серо-фиолетовые. На четвертом километре песчаники уступили место сланцам, сначала темносерым кремнистым, а далее более светлым глинистым с прожилками кварца. В этом месте ущелье переходит в теснину, и речка Ма-шуй-хэ, дотоле бежавшая хотя и быстро, но спокойно, получает бурное, стремительное течение. Проследить ее в теснине мы могли не более как на одни километр. Дороги тут уже нет, и путнику волей-неволей приходится пробираться вдоль Ма-шуй-хэ по навороченному речкой крупному острореброму щебню с ежеминутным риском свалиться вместе с лошадью и сломать себе при этом падении шею.

Не доходя до теснины, дорога свернула влево, в узкое боковое ущелье, по дну которого струился ничтожный ручей.

Ущелье было узко, пока мы обходили скалы бурого глинистого сланца, но далее оно заметно раздвинулось, причем тропа, оставив ручей, круто взвилась на осыпи правого откоса, образованного песчаниками (частью слюдистыми) и сланцами преимущественно серых и зеленых тонов. И те и другие имеют тонкослоистое сложение и торчат щетками поперек дороги, что делает ее особенно опасной для верблюдов, которые и без того еле умещают свою ступню на узком полотне тропинки. Я, впрочем, не знаю, ходят ли здесь с верблюдами, мы же, хотя и благополучно, нос превеликим трудом провели своего по этому опасному месту. Зато лошади и ишаки прошли его, не задерживаясь ни на минуту.

На шестом километре от устья описываемого ущелья мы вновь спустились на его дно, после чего начался подъем зигзагами на перевал Сюэ-дабан, что значит «снежный». Снега на южном его склоне, впрочем, не оказалось, из северном же, хотя он и лежал пятнами, но не слежавшимися и не большими; к тому же и абсолютная высота перевала 13 553 фута (4 140 м) ниже вечноснеговой линии.

В. А. Обручев пишет, что перевал этот находится выше пояса альпийского луга и что единственную его растительность составляет мох 175. Отсутствие травяной растительности на Сюэ-дабане отнюдь, однако, не может служить доказательством, что верхний предел ее не достигает в этой части Нань-шаня 3 069 м. Несомненно, что она переходит за эту высоту там, где условия для развития цветковых растений достаточно для того благоприятны, и, чтобы не ходить за примером далеко, вспомним, что кипцовый [525] луг подымался вдоль ложбин чуть не на самую седловину Ляо-ху-ши (14 183 фута, или 4 323 м), и там только сменялся редкими, но густыми насаждениями Seduin и другими растениями, притом не только на южном, но и на северном ее склоне. Что же касается данного случая, то ведь не только перевал, но и все остальное ущелье в сторону речки Ма-шуй-хэ было бесплодным.

Перевал Сюэ-дабан представляет глубокую, врезанную не менее как на 2 000 футов (609 м) седловину в главном хребте Ци-лянь-шаня. Особенно высок этот хребет к западу от перевала. Его зубчатый гребень тут сразу уходит под вечный снег, из-под которого широкими потоками сползают во все стороны осыпи мелкого серого сланцевого щебня. Местами и на этих осыпях лежал также снег, но это был уже свежий снег, очевидно, выпавший лишь накануне.

Спускаться по перевалу приходится также по осыпи, притом довольно крутыми зигзагами; но их немного, так как сажен 150 (320 м) ниже дорога выходит на речку, вдоль которой уклон дороги уже не столь велик.

Эта речка вывела нас в небольшую котловину, обставленную высокими горами: с юга – хребтом Ци-лянь-шань, с севера – его высоким отрогом, на который теперь нам и предстояло взбираться.

На наш вопрос, имеется ли дорога вниз по помянутой речке, которая, как мы видели, соединившись с другой, вступала ниже в теснину, проводник сказал сначала, что нет, но затем, когда мы уже перевалили через гору Шань-цзао, он сознался, что сказал раньше неправду: дорога там есть, но настолько плохая, что ею редко кто пользуется, а нам с нашим громоздким караваном и совсем было бы не пройти.

Перевал Шань-цзао оказался крутым и высоким, но подъем на него по тропинке с мягким грунтом, по лугу и кустарниковым зарослям совершен был нами без особенного труда. Подобно Сюэ-дабану, он представляет глубоко врезанную седловину в хребте, который, однако, менее высок на западе, чем на востоке, где поднимается нзжелта-серый с сильно зазубренной вершиной огромный голец, сложенный, судя по осыпям, главным образом из известняков.

Этот голец изборожден глубокими рытвинами и ущельями на своей юго-западной стороне и с самой вершины до высоты, равной, примерно, 13 000 футам (3 960 м), покрыт осыпями, сползающими, впрочем, местами и ниже, до полотна дороги, которая пробирается здесь над падями на абсолютной высоте едва ли где меньшей 11 000 футов (3 350 м). Путь по описываемому склону гольца оказался нелегким; особенно же тяжелы и даже опасны были места, где еле намечавшаяся тропа, обходя рытвины, шла по круто падающим, покрытым глинистою коркою, горным покатостям. Затем не мало также измучили наших караванных животных и [526] беспрестанные крутые подъемы и спуски, которые привели нас сначала к перевалу Лю-бэй-дабану, а затем и к перевалу Чун-шуй-шань. На последний мы едва поднялись и тут же решили, что далее не пойдем, так как караванные наши животные выбились совсем из сил. Действительно, последний раз мы дневали на р. Го-даба и дней восемь назад, пройдя за это время километров 225, и этот значительный переход без отдыха по горам не мог, конечно, не отозваться крайней усталостью на их силах. Следовало поэтому не только остановиться, но и дневать. К сожалению, на том крутогорье, по которому шли, мы не могли отыскать под бивуак подходящего места и должны были удовольствоваться небольшим выступом скалы над глубокой падью.

День 23 августа был ясный, но свежий, что-то не более 8° тепла в среднем. Это, впрочем, было и кстати, так как, в видах пополнения наших коллекций, мы решили возможно полнее использовать последнюю дневку в Наньшанских горах, а бродить по крутоярам в жаркий день, конечно, дело не легкое. К нашему величайшему прискорбию, добыча этого дня не оправдала наших надежд. Правда, казакам удалось убить трех куку-яманов (Ovis nahura), но это и все, чем в этот день могли мы похвастать. Брату попались одни лишь куропатки (Perdix sifanica Przew.), моя же экскурсия не дала ни одного интересного вида насекомых.

24 августа мы выступили далее. Первые шесть километров мы спускались с гольца по отрогу его между двумя глубокими падями, по которым стекали ручьи, впадающие далее в речку На-дао-гоу, причем тропинка продолжала хранить тот же характер, что и накануне, лепясь узкой, едва проторенной лентой по крутоярам. Впрочем, наши привычные лошади шли здесь легко и бодро, и только боязнь за верблюда заставляла меня иногда оборачиваться назад на Сарымсака, заботливо спускавшего неуклюжее животное по затвердевшей поверхности глинистых откосов.

Ущелье речки На-дао-гоу, куда мы, наконец, вышли, выглядело очень мрачно. Его замыкали на юге исполинские темносерые скалы магистрального Ци-лянь-шаня, ярко блестевшего на солнце своими снеговыми полями, а справа и слева теснили высокие, местами чуть не отвесные стены такого же дикого серого камня, на которых не было заметно ни клочка зелени. Бесспорно – оно живописно; но красота эта какая-то дикая и жуткая. На зрителя оно производит настолько подавляющее впечатление массой громоздящегося кругом камня, что он забывает любоваться причудливыми линиями подымающихся отовсюду скал и, отдаваясь какому-то безотчетному чувству, стремится вон из него, туда, где неба больше, где как будто дышится легче. Стены его кажутся на первый взгляд недостулными, но мы уже знали, вступая [527] в него, что путь наш лежит именно через них, а не вниз по ущелью реки На-дао-гоу, которое чуть не на наших глазах превращалось в недоступную даже для пеших теснину.

Перейдя через речку На-дао-гоу, берущую начало в снегах шагистрального Ци-лянь-шаня и текущую в этом месте потоком шириной около шести метров и глубиной до 60 см, мы тут же вступили в горы ее левого берега по узкой, хорошо замаскированна со стороны ущелья теснине, вымытой небольшим ручьем в сланцевой толще.

Пока мы шли вдоль ручья, тропинка, забросанная щебнем, не отличалась особенной крутизной, но выше начался тяжелый подъем на перепал Шу-ба-чо, замыкавший теснину высокой, почти отвесной стеной, сложенной из пестрых мелкозернистых слюдистых песчаников. Мы одолели эту стену с большим трудом, примем потребовалось не менее получаса времени для того, чтобы собрать на седле перевала, имевшего 12 285 футов (3745 м) абсолютного и не менее 2 000 футов (609 м) относительного поднятия, только лошадей каравана, расползшегося чуть не по всем девятнадцати коленам подъема.

С перевала открылся величественный вид на обширную котловину длиной до шести километров, шириной до полутора километров, обставленную с трех сторон – востока, юга и запада – скалистыми горами, местами переходящими своим зубчатым гребнем за линию вечного снега. Только спустившись в эту котловину, я убедился, что перед нами дно не так давно высохшего моренного озера, которое и у китайцев носит соответствующее название – Хай-цзи, что, повидимому, значит озерное место, урочище.

Спуск с перевала Шу-ба-чо был и положе и короче подъема. Вершина его была лишена растительности, но далее стали попадаться площадки, поросшие кипцом и, как мне теперь помнится, Potentilla fruticosa. Сойдя к грубо, в виде пирамиды, сложенному памятнику на дне бывшего озера, мы круто повернули на северо-северо-восток и, пройдя в этом направлении пять километров, достигли высокого вала из огромных валунов – последней из ряда морен, оставленных ледником при его постепенном отступлении к югу. Абсолютная высота этой морены выразилась цифрой 11 650 футов (3 550 м).

На всем пройденном пространстве дно озера представляло совершенно выровненную поверхность мелкого желтовато-серого песка, местами влажного и поросшего мелкой осокой, местами же сухого и бесплодного, из-под которого кое-где торчали огромные валуны плотного серого известняка. По середине лениво струила свои воды, широко разлившись на рукава, небольшая речка, которая сбегает сюда с снеговой горы на юге по ущелью, повидимому, некогда также служившему ложем для ледника. Часть ее [528] вод поглощается песком котловины, часть уходит под камни первой морены, после чего вновь вырывается наружу из-под широкого вала последующей морены, образуя правую вершину речки Вань-сао-хэ.

Подъем на первую, а по времени образования – последнюю морену, сложенную из огромных валунов известняка, серого сланца и плотного зеленовато-серого песчаника, находится в ее западном краю, в том месте, где с нею сходится вал из камней, принятый мною за остатки боковой морены. Здесь, т. е. на абсолютной высоте 11 650 футов (3 550 м), появляется первая древесная и кустарная растительность, сопровождающая затем речку Вань-сао-хэ на всем ее протяжении до входа в гранитные щекн. Поверхность морены крайне неровная, так как рыхлые отложения не успели еще заполнить промежутков между каменными глыбами, которые и торчат здесь отовсюду своими выветрившимися фиолетовыми боками, резко выделяющимися на яркозеленом фоне сочной травы. Спуск с нее крут, но короток, после чего дорога идет по забросанному щебнем и валунами лугу вдоль берега небольшого, но глубокого резервуара, отличающегося необыкновенно красивым темноголубым цветом воды. Северным берегом этому озерку служит вторая морена, столь же значительная, как и первая; затем следует еще две морены, из коих третья возвышается над четвертой, т. е. северной, самой древней, по крайней мере метров на 90, и наконец тропинка уже сбегает в ущелье помянутой речки Вань-сао-хэ, откуда пройденный ряд каменных барьеров, послуживших некогда плотиной для озера Хай-цзи, выглядит глубокой седловиной высокого хребта широтного простирания.

Ущелье Вань-сао-хэ, вымытое в зеленоватых и серовато-лиловых песчаниках и сланцах, остается весьма узким на протяжении первых четырех километров, где речка бурливо несется среди крупного щебня и валунов, которыми, впрочем, усыпано также и все дно ущелья, притом до того густо, что местами тропинка совсем исчезает под камнем. Травы оказались здесь дочиста вытравленными, равно пострадал и кустарник (Rosa, Rhododendron, Cotoneaster, Lonicera, Salix, Rubus, Potentilla), от которого остались кое-где одни лишь голые прутья. Мы догадались, кто здесь хозяйничал, когда вышли в циркообразное расширение ущелья, в котором застали до сорока яков, пасшихся под присмотром тангута. В этом пункте проводник предложил нам остановиться, но луг был тут до такой уже степени загажен скотом, что мы решили искать лучшего места для бивуака.

Впереди нам предстояло вновь втянуться в ущелье, на этот раз в горах, сложенных исключительно из гранитов.

Эти горы представляют до такой степени резкий контраст с только что пройденной частью Нань-шаня, что невольно [529] напрашивается мысль, что они являются вполне чуждым ему элементом.

Простирание этой гряды, отделенной от весьма здесь пониженной части Ци-лянь-шаня глубоким логом, в котором струится небольшой приток Вань-сао-хэ, – NW-SO; как далеко тянется она на запад – мне неизвестно, но думаю, что видел крутой конец ее к востоку от речки Линь-шуй; к западу же от этой последней, хотя и отступя несколько к северу, вновь поднимается гора Вань-сы-шань (у Лочи – Uon-szu-schan), устанавливающая, может рбыть, орографическую связь между описываемой гранитной грядой и горами Хэй-шань, относимыми мною, как уже известно читателю, к горам Бэйшанской системы.

При этом здесь обнаружилось бы явление, аналогичное тому, которое наблюдается и на крайнем восточном конце Су-чжоу – Гань-чжоуской мульды, где к передовой цепи Нань-шаня (т. е. к хребту Ци-лянь-шаню) примыкают разрозненные, в сильной степени разрушенные и расчлененные хребты Бэй-шаня, сложенные преимущественно из разнообразных гранитов и гнейсов и в меньшей степени из древних, в большинстве случаев метаморфических, сланцев и песчаников.

Правда, эти хребты, как и горы Хэй-шань, В. А. Обручев относит к Нань-шаню, а не к Бэй-шаню; однако, в своем последующем труде «Центральная Азия, Северный Китай и Нань-шань» он не отрицает топографической связи между горами обеих систем 176.

Прежде чем вступить в гранитное ущелье, мы с правого берега речки должны были перейти на левый и, пройдя им под нависшими скалами желтовато-розового крупнозернистого гранита несколько десятков метров, вновь перешли на правый ее берег против того места, где розовый гранит сменился сероватым, мелкозернистым; но далее он вновь стал красновато-розовым и крупнозернистым.

На всем этом протяжении (около трех километров) дорога оказалась каменистой, тесное ущелье и русло речки засыпанным щебнем и крупными отторженцами, растительность очень скудной, степной, частью уже выгоревшей и поблекшей, в особенности на лишенных тени террасах, где, сверх кипца и Avena sp., я заметил полынь, Statice, Zygophyllum, Aster, Oxytropis и Caragana; еще ниже стали встречаться чий (Lasiagrostis splendens) и Eurotia beratoides.

Для остановки мы выбрали площадку, поросшую еще достаточно свежей травой, близ небольшой постройки, служившей когда-то пикетом. Здесь мы впервые почувствовали, что выходим из гор: было не только тепло, но и жарко; в воздухе тишь, на небе ни облачка, тени – нигде. Но мы ее и не искали. Мы радовались теплу и с особым наслаждением подставляли свои спины [530] под горячие лучи нестерпимо блестевшего солнца. Наконец, холод и другие невзгоды пути – достояние уже прошлого, впереди же – по крайней мере дней десять отдыха и жизни хотя и в китайском, но все же городе... И мы принялись энергично готовиться к вступлению в этот город, ради чего затеяли и бритье, и стрижку, и даже стирку белья.

На следующий день мы продолжали наш путь по ущелью, которое до самого устья оставалось узким, скалистым, бесплодным. Дорога раз двадцать перебегала здесь с одного берега на другой и то шла руслом реки, то взбиралась на скалы и усыпанные щебнем террасы. Везде она была одинаково скверна, так как и там и тут приходилось итти по крупному щебню с той лишь разницей, что в одном месте он был закреплен в грунте, а в другом свободно ходил под ногами.

На 12-м километре от ночлега ущелье, сложенное здесь из розового крупнозернистого гранита, вдруг раздвинулось, и мы вновь перед собой увидели давно уже как будто забытую картину: уходящую в волшебную синь дали, плоскую, усыланную черной галькой, серую, неприветливую пустыню, по которой изумрудно-зелеными пятнами разбросаны были крошечные оазисы.

И душно в ней и жарко; после недавно испытанных холодов даже чересчур жарко. В воздухе тишина; только далеко-далеко впереди пробежит пыльный вихрь и упадет так же вдруг неожиданно, как поднялся. Солнце блещет ярко и своим отраженным светом режет глаза. На небе тихо плывут редкие облака, за которыми начинаешь уже следить жадным взором: не набежит ли которое-нибудь из них на солнце хоть на минуту, хоть на мгновение, так как только летом в каменистой пустыне человек научается познавать, каким врагом всего живущего могут стать подчас интенсивные солнечные лучи. Не даром же бог солнца Ваал-Шамаим (Мелькарт, Молох) у хананейских племен был богом жестоким, карающим, требующим заживо сжигаемых человеческих жертв; в их представлении он даже сам сжигал себя в течение знойного лета, возрождаясь вновь только весной -вот до чего выродился поэтический солнечный миф в распаленной зноем каменистой пустыне. В ней все мертво... все высохло... нет жизни. Впрочем, впечатление это обманчиво. Она тут, эта жизнь, но притаилась, замерла под жгучими лучами солнца и на мгновение ее будит шумное движение каравана: прыскают в стороны кузнечики, срывается быстрая ящерица и важно и медленно уходит с дороги черный неповоротливый жук.

Караван, стой!..

Мигом все лишнее из одежды снимается, свертывается, приторачивается к седлу, и мы остаемся в одних летних рубашках.

Сперва как будто и облегчение, но вскоре и эта одежда становится в тягость... А солнце жжет все сильнее и сильнее. Лошади [531] уже в мыле, собаки бегут, высуня языки, тщетно ища защиты от зноя в короткой тени, бросаемой лошадьми... И вот наступает, наконец, тот период в движении каравана, который можно начать томлением по станции, ибо иных уже вопросов, кроме – «скоро ли станция?», из каравана не раздается. А где же скоро, когда мы, оставив вправо от себя речку Вань-сао-хэ с расположенными вдоль нее мельницами и редкими фанзами, свернули прямо в пустыню и бредем в направлении, где решительно ничего на горизонте не видно. На первых порах еще попадались нам сухие арыки, развалины фанз, но и эти остатки культуры остались у нас теперь позади, и перед нами раскинулась ровная, как ладонь, безоградная, серая степь, где глаз отдыхает лишь на изредка кое-где растущих сизо-зеленых кустах бортекена (Nitraria Schoben L.).

Наконец, перед нами как-то вдруг развернулся оазис Цюн-цзы. Мы вышли здесь на дорогу в Су-чжоу и стали бивуаком на поле, близ гумна порядочной на вид фанзы. Ее хозяин встретил нас с распростертыми объятиями. Еще бы! Хлеб был уже убран, потравы быть не могло, а между тем после нас ему должен был остаться помет шестидесяти караванных животных, что при весьма ограниченном количестве содержимого в местных китайских хозяйствах скота представляло ценность не малую.

На следующий день мы поднялись с рассветом и, живо собравшись, тронулись к Су-чжоу, до которого нам оставалось еще без малого километров шестнадцать.

Первые семь километров дорога шла по оазису, затем перевила небольшой участок глинисто-песчаной пустыни, поросшей местами Reaumuria soongorica, гребенщика и бор-текена, и, наконец, вышли на широкий сай речки Линь-шуй, среди коего, на мели, виднелись какие-то постройки. По ту сторону этого сая мы уже вступили в пределы Су-чжоуского оазиса и, пройдя им шло четырех километров, свернули вправо, обогнули развалины дунганского города и вышли на болотистый луг, на котором, в виду городских стен, и остановились.

Увидел ли нас сам Сплингард, дал ли ему кто-нибудь знать нашем прибытии – теперь не помню, но только не прошло и десяти минут, как его посланный явился звать нас на завтрак.

И вот мы снова среди его милой семьи, которая встретила нас горячими рукопожатиями и приветливыми улыбками.

Какой это был для нас радостный день! Да и для нас ли одних? Я искренно убежден, что радость встречи была обоюдной. Однако и в доме Сплингарда нашелся человек, на которого наши оживленные лица, видимо, произвели неприятное впечатление. При нашем появлении он неохотно приподнялся и, обменявшись поклоном, немедленно покинул двор, в котором мы все столпились.

– Кто это? [532]

– Французский путешественник Жозеф Мартин (Joseph Martin).

Тот Жозеф Мартин, который месяцев пятнадцать спустя так печально окончил дни свои в военном госпитале г. Нового Маргелана.

Он заболел еще в Лян-чжоу-фу, больным приехал в Су-чжоу и теперь переживал здесь настолько мучительные для своего самолюбия дни, что намеренно искал полного одиночества. Вот что рассказал он нам впоследствии, когда мы ближе сошлись, о своих злоключениях.

Вернувшись во Францию из своего путешествия по Восточной Сибири, где он посетил малоисследованный район Якутской области (северо-западные склоны Станового хребта), он задумал совершить новое путешествие, на этот раз по Китаю. Убаюканный обещанием, что средства, достаточные для осуществления этого предприятия, будут ему впоследствии высланы, он приехал в Россию, где в судьбе его принял горячее участие генерал-лейтенант Стебницкий, не замедливший снабдить его инструментами и рекомендательными письмами; сверх того, он же выхлопотал ему и небольшое денежное пособие. С этими ничтожными средствами и надеждой, что обещанная сумма будет ему своевременно выслана, он и начал свое путешествие. Затем в Парижское Географическое общество он писал неоднократно и теперь в Су-чжоу выжидал результатов этих напоминаний.

– Вы знаете, – говорил он нам, – что подчас я впадаю в отчаяние. Мне кажется, что я и болен потому только, что меня мучает сознание, что я поступил как мальчишка, бросившись в авантюру с таким легковесным багажом, как обещание... Я исчерпал все ресурсы, обращался ко всем тем, кто мог мне помочь, и теперь у меня осталась одна лишь надежда на помощь герцога Шартрского.

Накануне нашего отъезда из Су-чжоу он отдал нам визит. На этот раз, против обыкновения, он был разговорчив и сообщил нам много интересного о пройденном им пути по Китаю, через города Пекин, Юй-чжоу, Ин-чжоу, Шань-ин-сянь, Со-чжоу. Шэнь-чи-сянь, Кэ-лань-чжоу, Син-сянь, Юй-линь-фу, Ми-чжи-сянь, Суй-дэ-чжоу, Ань-днн-сянь, Ань-сай-сянь, Бао-ань-сянь и далее вдоль предгорий Лу-гуань-лина до г. Бин-ян-сяня и через город Янь-ча-тин и Лань-чжоу-фу в Лян-чжоу-фу.

– Ну, а теперь куда же вы намереваетесь итти?

– Будь у меня достаточные для сего средства, я попытался бы через Куку-нор, Цайдам и Кам проникнуть в восточную часть Сы-чуани, ну, а теперь приходится выбираться кратчайшим путем из Китая.

– В таком случае вам представляется прекрасный случай добраться до границы, присоединившись к нашему каравану. [533]

– Нет, друзья мои, с вами я не пойду, так как это значило бы свести на-нет все мое путешествие. У меня иной план: итти через Су-чжоу и Лоб-нор на Хотан, дабы повторить путь Марко Поло.

И он, действительно, тронулся в этот путь и, как известно, благополучно прибыл в Хотан, где в июне 1891 г. встретился другим французским путешественником Гренаром. Его организм не выдержал, однако, всех трудностей исполненного лишений пути. Совсем больным добрался он до г. Нового Маргелана, где и скончался в военном госпитале в начале зимы 1891 г. (Дата смерти Жозефа Мартина 23 мая 1892 г. Статьи о нем были напечатаны в «Compte nendu». Soc. Gйogr. Paris, за 1892. [Прим ред.]) О судьбе его дневников и коллекций, кроме ботанической, мне ничего неизвестно.

Я привел свои воспоминания о Жозефе Мартине в видах пополнения того немногого, что известно о последних днях этого отважного путешественника.

В Су-чжоу мы застали письма с родины и 600 руб. (270 лянов на китайское серебро по тогдашнему курсу), переведенных нам Зоологическим музеем Академии Наук через кульджинского бао-тая. Эти деньги значительно облегчили нам нашу задачу довести экспедиционный отряд до Джаркента без особых лишений; тем не менее мы все же не избегли необходимости продать в Су-чжоу запасные ружья и револьверы, некоторые инструменты и утварь, без которой мы так или иначе могли обойтись. Все это в совокупности дало нам еще около 50 лян серебра. Затем было решено переформировать караван и продать одну из наших лошадей, силы которой были подорваны предшедшей тяжелой работой.

Как уже известно читателю, в г. Хами мы оставили часть наших коллекций, а в Су-чжоу, сверх коллекций, и некоторые предметы экспедиционного снаряжения. Собранное вместе, все это должно было составить с амбалажем не менее 98 кг, или груз о крайней мере 12 лошадей. Завести этих последних было решительно не на что. И вот по совету Сплингарда, мы подрядили две к тайские арбы, сложили на них все громоздкое, все ненужное и под присмотром старика Николая и джигита Ташбалты отправили большой дорогой в Хами, а сами двинулись туда же налегке верблюжьей тропой; но о подробностях нашего выступления из Су-чжоу – до следующей главы, а теперь я перехожу к краткой характеристике климата пройденной нами горной страны за вторую половину лета, с 16 июля по 26 августа.

Общая длина пути от укрепления Чан-ху до устья ущелья Чань-сао-хэ равняется 767 км, из коих первые 250 км пролегали вдоль южных склонов Сининских альп и озера Куку-нора, остальные 517 км среди параллельных цепей Нань-шаня. На [534] всем этом пространстве путь держался на средней абсолютной высоте 3 350 м, причем только однажды, в устье ущелья Вань-сао-хэ, спустился до абсолютной высоты 1 860 м и также всего лишь однажды поднялся выше 4 270 м (на перевале Лао-ху-ши). Всего больше дней наблюдения пришлось на котловину озера Куку-нор (16 дней) и продольную долину между хребтами Ци-лянь-шань и Северо-тэтунгским (14 дней). Средняя абсолютная высота первой совпадает с вышеприведенной общей средней 3 350 м, средняя же абсолютная высота второй превосходит ее на 130 м, что видно из следующих данных:

Перевал Черик – 13 930 футов (4 246 м)

Место слияния рек Хый-чэ и Бабо-хэ – 8 900 футов (2 712 м)

Перевал Лао-ху-ши – 14 183 фута (4 270 м)

средняя 11 500 футов (3505 м)

Общее число дней наблюдения равнялось 41: из них дней ясных (совершенно безоблачных вовсе не наблюдалось), т. е. таких, когда небо было подернуто перистыми (cirrus), перисто-слоистыми (cirro-stratus) и перисто-кучевыми (cirro-cumulus) облаками, было двенадцать; облачных, т. е. таких, когда небосклон был частью покрыт слоистыми (stratus) или кучевыми (cumulus) облаками в течение всего дня, семь; пасмурных, когда небо было сплошь или большею частью затянуто дождевыми или слоистыми облаками, пять; в остальные же семнадцать дней наблюдалось переменное состояние неба, из них пять дней были наполовину ясными, наполовину облачными, десять дней наполовину облачными, наполовину пасмурными, и два дня, с утра ясные, к вечеру стали пасмурными. Этими данными подтверждается произведенное мною и ранее наблюдение, что ясное состояние небосклона даже в горах является для пройденной экспедицией части Гань-су преобладающим.

Дождь перепадал всего шестнадцать раз; в том числе четыре раза сопровождался градом, всякий раз при западных ветрах (два раза при юго-западном и два раза при западном). Сильный дождь выпадал всего лишь дважды, а именно: 30 июля на р. Бухаин-гол и 13 августа в долине Хый-хэ; ситник же шел три раза в июле и два раза в первых числах августа. Густой, при очень низкой температуре, туман окутывал нас в течение двух дней – 18 и 19 августа, в долине р. Хый-хэ (3 658 м). Тогда же выпал и первый снег с крупой, шедший с большими интервалами в течение трех последующих дней при сильных ветрах с запада и юго-запада; снег этот, выпавший, например, в ночь с 20 на 21 августа, на глубину около 30 см, держался однако недолго и уже к 10 часам утра следующего дня оставался лишь кое-где по логам. Этому снегу предшествовало, при ясном небе и полном [535] затишье, весьма значительное для этого времени года понижение;, температуры (до -10°). Гроза наблюдалась четыре раза с W, SW, SO и NO, все четыре в июле. Таким образом, дней с осадками, большею частью ничтожными, за весь рассматриваемый период времени оказалось девятнадцать, в процентах – 46% с небольшим, т. е. на 20% более, чем в первую половину лета. Вообще, однако, лето 1890 г. оказалось далеко не столь обильным осадками, как это следовало ожидать, судя поданным H. M. Пржевальского, характеризовавшего климат этого времени года в западной части Гань-су чрезвычайно дождливым. Росы и иней были уже не столь часты, как в первую половину лета.

Ветреных дней было девятнадцать, что составит менее 50% общего числа дней наблюдения. Сильный ветер наблюдался всего лишь три раза, каждый раз с юго-запада или запада; он поднинался после полудня, к двум часам достигал наибольшего напряжения и затем стихал, переходя очень быстро от более сильных порывов к слабейшим. В общем, однако, в котловине озера Куку-нор и в Наньшанских горах господствовало затишье, и все остальные зарегистрированные мною случаи относятся к ветрам умеренным или слабым, в возникновении и прекращении коих нельзя было наблюсти никакой правильности; впрочем, следует отметить, как общее правило, что по ночам наблюдалось обыкновенно полное безветрие. Что касается преобладающего направления ветров, то оно попрежнему оставалось западным, как это показывает нижеследующая таблица.

Число дней

Ясно

Облачно

Переменно

Пасмурно

C 21, из них

3

4

9

5

N 3 »

1

1

1

NW 2 »

1

1

W 6 »

1

2

3

SW 3 »

1

2

S 1 »

1

SO 1 »

1

O 2 »

1

1

NO 3 »

1

1

1

Особенно сильные дожди выпадали, как сказано выше, два раза: в ночь с 30 на 31 июля при ветре с N и 13 августа при полном затишье; глубокий снег 20 августа при ветре с SW; затем в остальных случаях выпадения осадков затишье наблюдалось [536] девять раз, северный ветер один раз, западный четыре раза, юго-западный один раз и юго-восточный один раз.

Эти данные, в связи с данными за первую половину лета, находятся, в некотором противоречии с наблюдениями H. М. Пржевальского, давшими возможность А. И. Воейкову ввести западную часть провинции Гань-су в сферу сильного влияния китайского муссона, что я заключаю из следующих его слов: «Господство летнего южного муссона начинается уже с мая, и в этом месяце выпадает чрезвычайно много дождя и снега, но нередки и ясные, сухие дни. От июня до половины октября почти каждый день идет дождь или снег, осадки несравненно обильнее, чем в Монголии, господствующий ветер SO, вообще однако слабый» 177.

Если данные H. M. Пржевальского признать нормальными для западной Гань-су, то проведенное нами там лето 1890 г. следует считать аномалией, объясняемой слабо проявившимся там в этом году южным и летним муссоном. Отсюда сравнительная бедность в осадках, редкость юго-восточных ветров, меньшая облачность и т. д. Однако с таким выводом трудно согласовать следующие факты. Прежде всего уровень местных рек, который, повидимому, был не ниже обычного. Затем, как объяснить, при обилии в западной Гань-су летних осадков, повсеместное преобладание степи над лугом, притом не только в широких горных долинах, но и в ущельях, и необходимость для местного земледельца искусственного орошения полей даже в таких глубоких, открытых на юго-восток, долинах, как Да-тунская? Наконец, как могла, при наличности постоянных дождей, возникнуть в Гань-су та безотрадная, совсем почти бесплодная пустыня, которую мы встретили на левом берегу Хуан-хэ выше и ниже Гуй-дэ?

Но это не все. Я укажу еще на один факт, а именно на распределение лесов в горах Наньшанской системы, которое еще менее поддается объяснению с вышеуказанной точки зрения.

«Растительность в горах Гань-су вообще очень роскошна, – пишет А. И. Воейков, – но однако обширные леса встречаются лишь в южном хребте и то на северном его склоне», иными словами, в защищенной от влияния северо-восточных холодных ветров двумя цепями гор, обращенной на юго-восток, глубокой и влажной Да-тунской долине, притом на наиболее влажном из ее склонов. Между тем еще более значительные леса встречены были нами, как уже известно читателю, на северных склонах хребтов Северо-тэгунгского и Ци-лянь-шаня, притом в той их части, которая обращена прямо на север, в сторону Гобийской пустыни, и заслонена от юго-восточных ветров высокими массами гор. Если допустить, что влага доставляется Наньшанским горам одним лишь китайским муссоном, то как объяснить себе эгот факт? И вот как-то невольно начинаешь подумывать о [537] влажных северо-западных ветрах, которые достигают же Карлык-тага. Что же препятствует им достигать и передовых цепей Нань-шаня, которым и отдавать весь запас своей влаги, неизрасходованной в жгучей Джунгарской пустыне и в знойном Бэй-шане?

Как бы то ни было, все вышеописанное возбуждает некоторое сомнение в непреложности выводов А. И. Воейкова и самого Н. М. Пржевальского относительно климата Нань-шаня и заставляет склониться к мнению, что не 1890 г. был аномалией, а, наоборот, необыкновенно дождливый 1872 г., на данных коего главным образом и построены выводы обоих помянутых авторов.

Первый раз в рассматриваемый период термометр опустился ниже 0° в 3 часа утра 5 августа на р. Ихэ-улан при едва ощущавшемся северном ветре; затем мороз наблюдался впервые в долине Хый-хэ, выше устья р. Ихур, причем термометр последовательно показывал: вечером 15 августа (на абсолютной высоте 3 236 м) -2°, утром 16-го -4° и в 4 часа утра 17-го, при совершенно ясном небе и едва ощутимом западном ветре, -10° предельную цифру, до которой спускалась ртуть в августе месяце. Во все последующие дни термометр хотя и показывал по ночам ниже 0°, но морозы уже не переходили за -4° и лишь в одном случае ртуть стояла на -5°,5 (23 августа); всего же дней с показаниями термометра ниже нуля было в августе десять.

Максимум температуры (26°) выпал на 10 августа; в этот день мы спустились в зону лиственного леса р. Бабо-хэ и находились на примерной высоте 2 855 м. В июле ртуть термометра не опускалась ниже 3°, но и не подымалась в тени выше 25°; в августе же колебания температуры были более значительны, и предельные цифры составляли +26° и -10°, одна после другой на пространстве недели и при разности абсолютных высот в 396 м. Вследствие прозрачности и сухости атмосферы в ясную погоду падение температуры после захода солнца ощущалось всегда очень заметно; в действительности, однако, суточные амплитуды не отличались большей величиной и лишь в единичных случаях достигали 22° в июле (на р. Дао-тан-хэ 20 июля) и 25° в августе (на р. Бабо-хэ 10 августа); случались также и очень теплые ночи, когда термометр не опускался ниже 10° (на р. Бухаин-гола с 31 июля на 1 августа, при затишье и пасмурном небе).

Некоторые особенности температур за вторую половину июля и август видны из таблицы на стр. 538.

Таким образом, за весь рассматриваемый период самый холодный день выпал на 22 августа, когда суточная средняя из одиннадцати наблюдений выразилась -1°,25, самый теплый день в июле – на 30-е число, когда та же средняя из одиннадцати наблюдений составила 16,7 и в августе – на 11-е число, когда та же величина определилась в 17°. [538]

Минимум температуры

Максимум температуры

Суточная средняя температура

Число наблюдений

Состояние небосклона

Характер и преобладающее направление ветров

часы наблюдений

показатели t°

часы наблюдений

показатели t°

       

Июль

Река Дао-тан-хэ 19

4 ч. утра.

12 ч. дня

25°

15°,5

15

Ясно

слабый O

» 20

»

»

25°

14°,7

19

Облачно

W. В час пополудни гроза

Озеро Куку-нор 23

»

»

18°

13°

13

Облачно

C.

» 26

»

»

22°

15°

17

Ясно

С.

» 28

»

»

24°

16°

12

Ясно

С.

» 30

3 ч. утра

»

24°

16°,7

11

Ясно

С. Перед грозой

» 31

»

11 ч. утра

22°

14°

12

Облачно

С. Перед дождем

Август

» 1

4 ч. утра

10°

12 ч. дня

16°

12°,5

14

Переменно, временами мелкий дождь

С.

» 2

3 ч. утра

»

22°

14°,7

13

Облачно

С.

Река Ихэ-улан 5

3 ч. утра

-1°

»

13°

5°,3

9

Переменно

Слабый N.

Река Да-тун-хе 6

4 ч. утра

»

12°

10

»

С.

Река Бабо-хэ 9

3 ч. утра

1 ч. дня

21°

12°,7

12

Ясно

С.

» 10

4 »

12 ч. дня

26°

13°,3

12

»

После полудня NO, быстро понизивший температуру

» 11

4 »

1 »

25°

17°

 

Ясно

С.

» 12

5 »

1 »

24°,5

14°,8

10

Переменно

С.

Река Хый-хэ 16

1 »

4 »

-4°

-1°

12 »

14°

2°,5

12

Облачно

W. После полудня снег

» 17

4 »

-10°

1 »

15°

1°,3

12

Ясно

W.

» 19

12 »

4 »

-1°

-0°

1 »

0°,5

11

Пасмурно, туман

SW и NO порывами с большими интервалами.

» 20

1 »

4 »

-3°

-0°

1 »

-1°

9

Пасмурно

Сильный SW, снег

Голец Чун-шуй-цань 22

4 »

-4°

2 »

-1°,25

12

Облачно

C.

» 23

4 »

-5°,5

12 »

3 »

13°

2°,25

12

Облачно

С.

Ущелье Ван-сао-хэ 25

4 »

12 »

26°

15°,8

10

Ясно

С.

[539] Наконец, еще несколько данных:

Наибольшая средняя температура дня составляла (с 6 ч. утра до 6 ч. вечера) – 21°,75 (1 августа).

Наименьшая средняя температура составляла (с 6 ч. утра до 6 ч. вечера) – 0°,5 (20 августа).

Наибольшая средняя температура ночи составляла (с 6 ч. вечера до 6 ч. утра) – 11° (с 31 июля на I августа).

Наименьшая средняя температура ночи составляла (с 6 ч. вечера до 6 ч. утра) – 7° (с 16 на 17 августа).

Вообще следует заметить, что, в противоположность июлю, в особенности же июню, август отличался более резкими скачками температуры, что, впрочем, видно и из сравнения их амплитуд, равнявшихся в июне 19°, в июле 29° и в августе 36°.

Средние за три летних месяца составляли: для июня 12°, июля 16°,6 и августа 7°,6. Значение этих средних должно быть однако учтено в соответствии с частой переменой пунктов наблюдения. Средние месячные, полученные Н. М. Пржевальским для гор Гань-су, выражались цифрами: июльская +14°,1, августовская +10°,1 178.


Комментарии

165. «Третье путешествие в Центральную Азию», стр. 124. Маралов мы встречали и в долине реки Бабо-хэ. Таких случаев было два, но оба показались мне сомнительными.

166. Цит. соч., стр. 426.

167. Цит. соч., стр. 424.

168. Цит. соч., стр. 427.

169. «Центральная Азия, Северный Китай и Нань-шань», II, стр. 139- 141.

170. Цит. соч., стр. 169-170.

171. «Мэн-гу-ю-му-цэн», стр. 476.

172. «Le livre de Marco Polo, citoyen de Venise», 1, стр. 168.

173. «China», I, стр. 447.

174. «Мэн-гу-ю-чу-цзи», стр. 455.

«Орография Центральной Азии и ее юго-восточной окраины», стр. 325, Автор неправильно транскрибирует это название с немецкого — Ки-лиен-шань.

175. Цит. соч., II, стр. 163.

176. Т. I, стр. 596. Ср. «Орография Центральной Азии», стр. 281, 278 и 323.

177. «Научные результаты путешествий Н. М. Пржевальского по Центральной Алии. Отдел метеорологический», стр. 248.

178. «Монголия и страна тангутов». II. стр. 14.

Текст воспроизведен по изданию: Г. Грумм-Гржимайло. Описание путешествия в Западный Китай. М. Огиз. 1948

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.