Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ПРЖЕВАЛЬСКИЙ Н. М.

ПУТЕШЕСТВИЕ В УССУРИЙСКОМ КРАЕ 1867-1869 ГГ.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Залив Посьета. — Вьючное путешествие в гавань Св. Ольги а оттуда нареку Уссури. — Выход из Новгородской гавани. — Общий характер побережья Японского моря. — Ловля зверей ямами. — Фитильные ружья. — Травяные пожары, или палы. — Владивосток. — Охота за оленями. — Переправа через реку Май-хэ. Деревня Шкотова.— Пустая фанза в лесу.— Манза гастроном. — Прибытие на реку Сучан.

Южная часть принадлежащих нам берегов Японского моря представляет обширную впадину, известную под общим именем залива Петра Великого (Длина этого залива (по хорде), от мыса Поворотного до устья реки Туманги равняется 175 верстам, а ширина, т. е. углубление от этой линии внутрь материка, составляет около 80 верст), изрезанную множеством других меньших заливов, бухт, гаваней и изобилующую целым архипелагом островов.

Из всех меньших заливов впадины наиболее удобств для стоянки судов представляют: бухта Золотой Рог на южной оконечности полуострова Муравьёва-Амурского и залив Посьета, о котором скажем теперь несколько слов.

Этот залив лежит на самом юге наших владений и состоит из трёх частей: рейда Паллады, образующего его наружную сторону, и двух бухт — Новгородской и Экспедиции, глубоко врезавшихся внутрь материка. Первая из них лежит вправо от рейда Паллады, последняя прямо против него.

По своей величине бухта Экспедиции гораздо больше Новгородской, но зато менее удобна для стоянки судов, потому что вследствие открытого положения подвержена сильным северо-западным ветрам, которые разводят здесь огромное волнение. От Новгородской гавани и рейда Паллады эта бухта отделяется длинной, но узкой песчаной косой, оканчивающейся скалистым мысом Чурухада и небольшим полуостровом, оконечность которого известна под именем мыса Шелехова. На этом полуострове находятся залежи каменного угля, разработка которого производится линейными солдатами для потребности наших военных судов. [108]

Новгородская гавань меньше (Бухта Экспедиции имеет в окружности. около 50 вёрст, Новгородская гавань около 10 вёрст при средней ширине 1—2 вёрст. Глубина её в нижних и средних частях 5—10 сажен [10—20 м], а в верхних только от 2 до 3 сажен [4—6 м]) бухты Экспедиции, но зато имеет более закрытое положение, следовательно, удобнее для стоянки судов. При самом её начале расположен пост Новгородский, состоящий из восьми казённых домов, в которых живут солдаты со своими начальниками, двух частных, принадлежащих иностранному купцу, занимающемуся здесь покупкой морской капусты, и из нескольких китайских фанз. Кроме того, на северном берегу бухты Экспедиции возникло недавно селение Новокиевское (Это селение основано в 1867 году и в настоящее время имеет около 100 домов), в котором расположен 1-й линейный батальон, а в нескольких верстах от него лежит корейская деревня Янчи-хэ. В 18 верстах от Новгородского поста или, как его называют, гавани находится другое большое корейское селение — Тызен-хэ, а на противоположной стороне бухты Экспедиции лежит китайская деревня Ханшина, одно из складочных мест морской капусты, привозимой сюда осенью промышленниками.

Таким образом, берега залива Посьета, хотя и безлесные (Берега залива Посьета покрыты только мелким кустарником и высокой травой. Впрочем, в 15 верстах от северного берега бухты Экспедиции лежат горы, покрытые строевым лесом), но весьма плодородные по своей почве (Только восточная часть бухты Экспедиции имеет болотистые берега), начинают понемногу оживляться, и нельзя не пожелать быстрого развития здесь наших поселений. Тем более, что этот залив есть едва ли не самое лучшее место для окончательного устройства порта на наших берегах Японского моря. Правда, он имеет в этом отношении сильного конкурента во Владивостоке, представляющем на первый взгляд большие выгоды, в особенности для стоянки судов, так как бухта Золотой Рог совершенно закрыта горами, но при более подробной и беспристрастной оценке выгод или невыгод того и другого места шансы преимущества, сколько кажется, склоняются на сторону залива Посьета.

Действительно, одна из первых выгод этого последнего перед Владивостоком заключается в меньшем замерзании, вследствие чего залив Посьета более открыт для навигации.

Правда, бухты Новгородская и Экспедиции замерзают месяца на три, но зато рейд Паллады покрывается льдом только в внутренней своей части и не более как на два месяца. Притом же в этом весьма нетвёрдом льду судно всегда может прорубиться для подхода к Новгородской гавани. Между тем Владивостокская бухта с заливами Амурским и Уссурийским бывает покрыта льдом в продолжение трёх месяцев (В 1868 году Владивостокская бухта замёрзла 18 декабря; вскрывается же она вместе с Амурским и Уссурийским заливами обыкновенно во второй половине марта) и для судна невозможно прорубиться, чтобы войти сначала в узкий пролив Босфор Восточный, а оттуда в бухту Золотой Рог к Владивостоку.

Затем другое важное преимущество залива Посьета заключается в том, что берега этого залива весьма плодородны и удобны для заселения, чего уже совершенно нельзя найти не только вблизи Владивостока, но даже и на всём полуострове Муравьёва-Амурского. Далее, в [109] военном отношении залив Посьета имеет также большое преимущество перед Владивостоком, так как укрепление его несравненно удобнее. Действительно, Владивосток, находящийся на самой оконечности полуострова Муравьёва-Амурского, может быть легко отрезан неприятелем, расположившимся в вершинах Амурского и Уссурийского заливов. Притом этот порт удобно бомбардировать с трёх сторон — запада, востока и юга, — так что для обеспечения его в этом отношении потребуются большие и дорогостоящие сооружения. Между тем как залив Посьета, врезанный внутрь материка, не может быть отрезан неприятелем, ни подвержен бомбардированию во всех своих частях, и самый доступ к Новгородской гавани легко заградить укреплением только внешних частей рейда Паллады и расположением батарей на некоторых других выдающихся мысах.

Правда, Владивосток, кроме закрытого положения бухты, имеет ещё преимущество перед Посьетом, заключающееся в обилии лесов, которых вовсе нет в самом заливе Посьета и мало даже в его окрестностях, но мне кажется, что подобная выгода немного перетягивает весы на сторону Владивостока. Хороший строевой и даже корабельный лес находится только в пятнадцати верстах от самого порта (Возле урочища Седанки), и доставка его туда может производиться лишь морем, следовательно, огибая большой мыс, отделяющий бухту Золотой Рог от Амурского залива. Вследствие этого расстояние доставки увеличивается до 25 вёрст, между тем как при перевозке из того пункта в залив Посьета [110] судно должно проходить около 130 вёрст, т. е. расстояние, в пять раз большее.

Но мне кажется, что ввиду других несомненных преимуществ залива Посьета перед Владивостоком дальность доставки леса в Новгородскую гавань едва ли может служить сильным аргументом относительно её неудобства. Тем более, что такой лес может доставляться сюда из мест более близких, например, с устья реки Мангугая или даже с реки Сидеми.

Третье преимущество Владивостока заключается в том, что этот порт менее удалён от внутренности Уссурийского края, нежели залив Посьета. Однако подобное неудобство много сглаживается при том условии, что сообщение залива Посьета с внутренностью Уссурийского края может производиться по морю до устья Суйфуна, а оттуда вверх по этой реке до поста Раздольного и далее по той же самой сухопутной дороге, которую предполагают устроить от Владивостока к озеру Ханка.

Таковы «pro et contra» (За и против (лат). — Ред), которые можно высказать относительно Владивостока и Посьета и которые, сколько кажется, оставляют право первенства за последним из них.

Проведя около месяца в Новгородской гавани и её окрестностях, я предпринял вьючную экспедицию в гавань Св. Ольги и оттуда на реку Уссури. Цель моей экспедиции заключалась в том, чтобы познакомиться с этой малоизвестной частью Южноуссурийского края, и, кроме того, я имел служебное поручение, переписать наших крестьян, живущих на Сучане и возле гавани Св. Ольги.

Сборы в дорогу не обошлись без больших хлопот, так как нужно было купить шесть лошадей и снарядить их всей вьючной принадлежностью, что далеко не легко и не дёшево в здешних местах, где часто нельзя достать самых обыкновенных вещей, например, ремней, верёвок и т. п., однако кое-как удалось уладить всё для дороги. Лошади были куплены в пограничном маньчжурском городе Хун-Чуне, сёдла и прочие вьючные принадлежности были собраны по кусочкам из разных мест, и 16 октября я выступил из Новгородской гавани. Кроме товарища — неизменного спутника всех моих странствований, — я взял с собою ещё двух солдат для ухода и присмотра за вьючными лошадьми. Последние везли кое-какие вещи, бывшие со мной в дороге, продовольствие как для меня, так и для солдат, заключавшееся в нескольких пудах сухарей и мешке проса; наконец, одна лошадь была специально навьючена дробью, свинцом, порохом и другими принадлежностями охоты.

Эта последняя, т. е. охота, составляла главный источник нашего продовольствия, так как при громадном обилии птиц и зверей в здешнем крае можно было ежедневно иметь сколько угодно свежего мяса. Притом же, будучи страстным охотником, я часто убивал так много разной дичи, что не знал даже, куда её девать и много раз приходилось бросать целиком диких коз, так как не было возможности тащить всех их с собой.

Впоследствии я буду иметь ещё много случаев поговорить о здешней охоте, а теперь скажу только читателю, что в течение менее чем полутора лет, проведенных мной собственно в экспедициях по [111] Уссурийскому краю, я расстрелял вместе с товарищем двенадцать пудов [192 кг] дроби и свинца. Такая цифра весьма наглядно говорит: каково обилие дичи и какова охота в девственных местах Уссурийского края.

На всём пространстве от залива Посьета до гавани Св. Ольги я намеревался следовать, держась морского побережья, которое здесь везде носит один и тот же характер. Горы, составляющие сначала отроги пограничного хребта, а потом Сихотэ-Алиня, обрываются в море отвесными утёсами (От 100 до 300 футов [30—100 м] высоты), между которыми открываются неширокие долины береговых рек. Такие долины оканчиваются у моря низменными, песчаными берегами, представляющими резкий контраст с ограждающими их утёсами.

Морские ветры и сильные туманы, господствующие на побережье, вредят успешному росту деревьев, поэтому береговая полоса на ширину от 10 до 20 вёрст вообще бедна лесами. Правда, здесь везде растёт высокая трава и густой кустарник, состоящий, главным образом, из леспедецы, лещины, мелкого дубняка с примесью винограда, таволги, калины, бузины и шиповника, но из деревьев почти исключительно попадается дуб. Он образует по склонам гор редкие леса и хотя достигает иногда значительных размеров, но, вероятно, вследствие неблагоприятных климатических условий обыкновенно имеет пустой внутри ствол, так что совершенно не годен для построек.

За береговой полосой, далее внутрь страны, леса становятся гуще, величественнее и самый состав их делается чрезвычайно разнообразным, так что здесь встречаются все породы деревьев, свойственные Уссурийскому краю, и даже появляются некоторые новые, как, например, граб (Ostrya mandjurica), достигающий десятисаженной вышины при толщине 2—3 футов [60—90 см].

Различные кустарники, поименованные во II главе, достигают здесь роскошного развития и составляют густой подлесок, в котором особенно часто попадается колючая аралия (Aralia mandjurica), довольно редкая на самой Уссури. Это небольшое деревцо растёт, преимущественно, по каменистым горным скатам и, будучи усажено острыми шипами, образует чащу, через которую иногда совершенно невозможно пробраться.

Быстро начали мелькать дни моего путешествия... Обыкновенно, вставши с рассветом, я приказывал вьючить лошадей, которые должны были следовать вместе с солдатами по указанному направлению; сам же отправлялся вперёд, иногда вместе с товарищем или чаще один. На случай встречи с каким-нибудь врагом — человеком или зверем — я имел при себе, кроме ружья, кинжал и револьвер, а неизменный друг — лягавая собака, всегда заранее могла предупредить об опасности.

Особенную заманчивость всегда имели для меня эти одинокие странствования по здешним первобытным лесам, в которых единственная тропинка, бывало, чуть заметно вьётся среди густых зарослей кустарников и травы, иногда высотой более сажени.

Кругом не видно ни малейшего следа руки человека: всё дико, пустынно, не тронуто. Только звери, которые то там, то здесь мелькают по сторонам, напоминают путнику, что и эти леса полны жизни, но жизни дикой, своеобразной... [112]

Часто, увлекшись охотой, я заходил далеко в сторону от тропинки, так что догонял своих спутников уже на ночлеге, который избирался обыкновенно в лесу или на песчаном берегу быстрой горной речки.

Здесь живо разводился костёр, лошади пускались на пастбище, а мы, покончив свои работы, ложились под великолепным пологом ясного ночного неба и засыпали крепким сном под музыкальные звуки лебединого крика или под шум буруна (Бурун — морские волны, разбивающиеся в некотором расстоянии от берега над полосой отмели. — Ред), если такая ночёвка случалась недалеко от берега моря.

Первоначальный путь наш из Новгородской гавани лежал к посту Раздольному на реке Суйфуне. На этом пространстве, занимающем около 170 вёрст, идёт вьючная почтовая тропа и выстроено шесть станций, на которых содержится по нескольку лошадей и живут по три солдата, исполняющие должность ямщиков.

Хотя по вышеописанному пути нельзя и думать ехать в каком бы то ни было экипаже, однако вьючная тропа проложена довольно хорошо и в некоторых местах устроены даже мосты через речки. Правда, эти мосты состоят из простого накатника на подпорках, так что его сносит в каждое наводнение, но всё-таки благодаря им можно, по крайней мере, скоро и сухо перевести лошадей через попутные речки, а не переправлять их в брод или вплавь, как то обыкновенно делается здесь во всех других местах.

Из береговых рек названной местности замечательны по своей величине Сидеми, Мангугай и Аммбабелла, впадающие в Амурский залив. По живописным их долинам разбросаны китайские фанзы и, кроме того, на Сидеми лежит небольшая корейская деревня.

Несмотря на мелководье как вышеназванных, так и других береговых речек Японского моря, везде я встречал по ним множество красной рыбы (Salmo lagocephalus), которая заходит сюда осенью для метания икры. Такой ход в здешних местах начинается несколько позже, чем на Амуре, именно с половины сентября, и продолжается до половины и даже до конца октября.

Русские и китайцы ловят тогда красную рыбу большими плетёными из тальника мордами, которые кладут в реку, загораживая её поперёк, или просто крючьями, привязанными штук по десяти к длинной палке без всякой приманки.

Проходящая мимо рыба сама задевает за крючки, дёргает палку, и человек, держащий её, вытаскивает пойманную добычу на берег.

Такой способ ловли всего лучше удаётся ночью, но гораздо в меньшем употреблении, нежели лов мордами, который не требует никакой особенной заботы и притом бывает несравненно добычливее.

Во время сильного хода морды осматривают утром и вечером и всякий раз обыкновенно находят в них от 50 до 100, даже и более рыб, которые иногда до того набьются в эту плетушку, что вовсе не оставляют свободного места.

Удивительно, как далеко заходит красная рыба по мелким горным речкам морского побережья. Я видал её и бил из ружья в таких лесных ручьях, которые имели не более сажени ширины и глубину во многих местах меньшую, нежели толщина самой рыбы, спинной плавник которой шёл тогда совсем над поверхностью воды. [113]

Однако недаром достаются красной рыбе подобные странствования. Почти все экземпляры, убитые мной в таких местах, имели поломанные плавательные перья, а тело было покрыто язвами и какого-то белесоватого цвета, так что, видимо, были болезненные и сильно изнуренные.

Горные хребты, окружающие долины вышеназванных береговых рек, сплошь покрыты дремучими, преимущественно лиственными лесами, в которых держится множество различных зверей: диких коз (Cervus eapreolus), аксисов, или пятнистых оленей (Cervus axis), изюбров, (Cervus elaphus), медведей (Ursus arctos, U. thibetanus), кабанов (Susscrofa ferus), енотовидных собак (Canis procyonides) [Nyctereutes proeyonoides], барсуков (Meles taxus) [M. meles]; менее часто попадаются: тигр (Felis tigris), барс (Felis irbis), рысь (Felis lynx), дикая кошка (Felis undata), гималайская куница (Mustella flavigula) и антилопа (Antilope crispa). Об этих зверях, равно как и о других млекопитающих Уссурийского края, будет подробно рассказано в одной из следующих глав, теперь же я упомяну только о способе добывания их местными инородцами и преимущественно китайцами посредством ловли в ямы.

Для этой цели на известном месте в лесу, где, по охотничьим приметам, наиболее любит бродить зверь, устраивается из срубленных деревьев и валежника засека вышиной около двух аршин. В такой засеке на расстоянии 100—150 сажен выкапываются глубокие (10—14 футов [3—4,2 м]) ямы с более широким основанием, нежели верхушкой, следовательно, с наклонными боками. Отверстие подобной ямы закладывается тонким хворостом или сухой травой, так что предательская ловушка совершенно незаметна. Сверх того, перед ней вбивается ряд колышков, на которые кладётся жердь, для того чтобы животное непременно сделало скачок и, пробив покрышку ямы, ввалилось бы в нее.

Так действительно и случается. Олень, коза или какой-либо другой большой зверь, встречая в лесу засеку, направляется вдоль неё, пока не найдет отверстие, в которое прыгает через набитые колышки и попадает в ловушку.

Иногда подобные засеки устраиваются на большие расстояния. Таким образом, поперёк всего полуострова Муравьева-Амурского, между вершинами Амурского и Уссурийского заливов, устроена засека, которая имеет в длину девятнадцать вёрст и около полутораста ям. Кроме оленей и коз, в них попадаются кабаны и волки. Случалось даже, что тигр проваливался в эту западню, но всегда одним прыжком выходил на свободу.

Самый лучший лов в ямы бывает весной, когда звери идут на лето в гольцы (Гольцами называются в Сибири горы, поднимающиеся выше верхней границы распространения лесов и имеют поэтому как бы оголённые вершины. — Ред) и глухие пади. Худшее же время для этой ловли зима, когда глубокий снег засыпает поверхность ям, так что нужно делать прочную покрышку, через которую зверь иногда не проваливается.

Пойманных в ямы самцов пятнистых оленей и изюбров китайцы приводят домой живыми, помещают их здесь в особых стойлах и кормят сеном до того времени, пока у них спадут старые рога и заменятся новыми, так называемыми пантами. [114]

Тогда оленей убивают и за молодые рога выручают хорошие деньги (Об этих рогах будет рассказано в IX главе при описании оленей). Говорят, что даже старые самцы в неволе скоро ручнеют и делаются весьма смирными.

Самую большую помеху для ловли ямами составляют медведи, которые достают оттуда попавших зверей и съедают. Иногда же мишка сам спускается в яму, часто до половины наполненную водой, и ест там козу или оленя. Замечательно, что как ни неловок кажется с первого взгляда зверь, но всегда сумеет выбраться благополучно иа ямы, в которую залезет. Если последняя глубока, то, по рассказам промышленников, мишка приносит предварительно толстое бревно, по которому спускается в яму и вылезает из неё.

Кроме ям, китайцы да и все другие инородцы охотятся за зверями с фитильными ружьями. Эти ружья имеют ствол среднего калибра, длиной аршина два с половиной [1,8 м] и короткое ложе вроде ручки у пистолета. Замок состоит только из курка, спуска и пружины, прикреплённой на внешней стороне. Для стрельбы в курок вставляют зажжённый фитиль, который, падая при спуске пружины на полку, воспламеняет насыпанный порох. Нечего и говорить, что в дождь из подобного ружья совсем нельзя стрелять, да и во всякое другое время чересчур много хлопот, потому что наперед необходимо вставить на место зажжённый фитиль, который носится обмотанным вокруг руки. Случается и так, что фитиль не зажжён, или как-нибудь потух, когда вдруг пояляется зверь; тогда охотник должен наперед высечь огонь из кремня, зажечь фитиль и потом уже думать о выстреле.

При охоте за большими зверями манзы кладут в своё ружье огромный заряд — раз в пять больше нашего обыкновенного — и загоняют в ствол от пяти до семи пуль, сделанных по калибру ружья, так что заряд по длине занимает иногда более полуаршина. Можно себе представить, как сильна бывает отдача при выстреле, когда охотник должен ещё приложить короткую ручку этого ружья к скуле своей правой щеки. Обыкновенно после выстрела подобным зарядом стрелок получает такой удар в лицо, что делает бог знает какую гримасу, и мне несколько раз случалось видеть ярых охотников, которые постоянно имели вспухнувшие правые щёки.

От поста Раздольного путь мой лежал к Владивостоку. Отвратительная тропинка вела сначала по болотам суйфунской долины, а затем мимо вершины Амурского залива, где стоит наш пост Угловой, направилась берегом вдоль полуострова Муравьёва-Амурского. Последний довольно горист и сплошь покрыт смешанным лесом, в котором многие деревья, в особенности ель, кедр и ильм, достигают огромных размеров и могут доставить прекрасный материал для кораблестроения.

Совершенно посохшая трава везде уже истреблялась пожарами или, как их здесь называют, палами, которые весной и осенью нарочно пускаются местными жителями для облегчения охоты за зверями и вообще для уничтожения тех страшных травянистых зарослей, которые успевают вырасти за лето.

Способ распространения палов самый лёгкий: стоит только зажечь одну былинку засохшей травы, и пожар, в особенности во время ветра, распространяется на большое пространство со страшной быстротой. [115]

Чёрное облако дыма обозначает днём направление огня, впереди которого бегут различные звери и летят стаи птиц, спасаясь от пожирающей стихии. Не раз и мне самому, вместе с вьючными лошадьми, случалось выжидать, пока пронесётся огненная струя, а иногда даже уходить вброд на противоположную сторону реки.

Ночью горящие палы представляют великолепную картину. Извиваясь змеёю, бежит огненная струя, и вдруг, встречая массы более сухой и высокой травы, вспыхивает ярким пламенем, и опять движется далее узкой лентой.

Для избежания опасности от огня местные жители в тихую погоду нарочно обжигают траву вокруг своих жилищ и таким образом обеспечивают их от пожара.

Под вечер 26 октября я добрался до Владивостока, и в ту же ночь поднялась сильная метель, которая продолжалась до полудня следующего дня, так что снегу выпало вершка на четыре (Ранее этого времени снег шёл только однажды, ночью с 15 на 16 октября, но тогда его выпало очень немного, да и тот согнало часам к десяти следующего утра). Слыша теперь завывание бури, я благодарил судьбу, что успел добраться до жилья, а то пришлось, бы целую ночь мёрзнуть на дворе. Замечательно, что ещё накануне этой метели я нашёл в лесу вторично расцветший куст рододендрона, который так отрадно было видеть среди оголённых деревьев и иссохших листьев, кучками наваленных на землю.

Почти все мои лошади сбили себе спины, частью от дурной дороги, частью от неуменья вьючить, поэтому я решил прожить с неделю во Владивостоке, чтобы заменить сильно сбитых лошадей новыми, а другим дать немного оправиться.

Владивосток вытянут на протяжении более версты по северному берегу бухты Золотой Рог, обширной глубокой (Бухта Золотой Рог имеет в длину до 3 вёрст, а ширину 1 1/2—2 версты, при глубине 5—14 сажен), со всех сторон обставленной горами и потому чрезвычайно удобной для стоянки судов.

Кроме солдатских казарм, офицерского флигеля, механического заведения, различных складов провианта запасов, в нём считается около пятидесяти казённых и частных домов, да десятка два китайских фанз. Число жителей, кроме китайцев, но вместе с войсками, простирается до пятисот человек 1. Частные дома принадлежат по большей части отставным, навсегда здесь поселившимся, солдатам и четырём иностранным купцам, которые имеют лавки, но преимущественно [116] занимаются торговлей морской капустой. Главный рынок этой капусты бывает во Владивостоке в конце августа и в начале сентября, когда сюда собирается несколько сот манз, привозящих на продажу всю добычу своей летней ловли.

1 По произведенной в 1868 году переписи во Владивостоке считалось:

Домов

Частных — 35

Казённых — 22

Китайских фанз — 20

Жителей

а) Служащих, солдат и матросов с их жёнами и детьми — 348

б) Разного свободного сословия с жёнами и детьми — 89

в) Поселенцев и отставных солдат — 32

г) Их жён и детей — 5

д) Китайцев — 36

Высушенная капуста, как уже говорено было прежде, связывается в пучки весом от 1 1/2 до 2 пудов и в таком виде пускается в продажу. Манзы складывают эти пучки на берегу кучами вышиной более сажени, покрывают их соломой от дождя и сами живут в палатках, разбитых возле куч.

Таким образом, в начале сентября, т. е. в самый разгар капустной торговли, во Владивостоке устраивается целый базар или, правильнее, лагерь, который продолжается до половины этого месяца.

Затем купленная капуста нагружается на иностранные корабли и отправляется в Шанхай или Чу-фу для продажи.

Но если, с одной стороны, развивается торг капустой и через это богатеют иностранные купцы (Из русских купцов только один, живущий во Владивостоке, занимается торговлей морской капусты, но и то в небольших размерах), то, с другой — немного можно сказать похвального про торговлю этих купцов во Владивостоке товарами, составляющими насущную потребность местных жителей. Не говоря уже про то, что все эти товары — самый низкий брак, покупаемый по большей части с аукциона в Гамбурге или в Шанхае, существующие на них цены безобразно высоки и постоянно увеличиваются по мере того, как товар уже на исходе или остаётся в руках только у одного купца.

Не буду приводить цен различных товаров, продающихся во владивостокских лавках; эти цены можно узнать каждому, если помножить на три, а иногда даже на четыре, и только в редких случаях на два ту сумму, которую стоит данная вещь в Европе. При сём непременно следует, помнить, что каждый из этих товаров самого низкого достоинства: гнилой, подмоченный или каким бы ни было образом, но непременно искажённый.

Исключение, только не в цене, а в качестве, можно сделать для одной водки, которая приготовляется из чистого американского алкоголя и составляет главный предмет торговли и главный продукт потребления в здешних местах.

Пользуясь снегом, выпавшим 27 октября, я отправился на другой день вместе со знакомым офицером на охоту в лес, который начинается рядом с последними домами Владивостока.

Не успели отойти мы и двух вёрст от этого города, как я заметил семь аксисов (Cervus axis), которые спокойно бродили возле оврага. Место было довольно открытое, поэтому, спрятавшись за дерево, я выжидал, пока все эти олени спустились в овраг, и тогда, пользуясь тем, что ветер был встречный, следовательно, звери не могли меня почуять, бегом пустился к этому оврагу. Подкравшись затем осторожно к его окраине, я увидал всех семь аксисов, которые спокойно поднимались на противоположный скат в расстоянии каких-нибудь ста шагов от меня. В первый раз в жизни я так близко видел от себя этих красивых зверей и, как обыкновенно бывает в подобных случаях с горячим охотником, дал промаха из обоих стволов своего штуцера.

Крайне огорчённый такой неудачей и проклиная свою горячность, я снова зарядил штуцер и пустился с товарищем, который тем временем [117] подошёл на выстрелы, преследовать ушедших оленей. Долго ходили мы по следам, подымаясь с горы на гору, наконец, опять увидали всё стадо, которое шло наискось от нас в гору. Отправив своего товарища подходить прямо, я пустился наперерез и, пробежав с полверсты, наткнулся, не далее, как шагах в пятидесяти, на всех оленей, которые, перевалив через гору, спускались в падь. Опять потемнело у меня в глазах при такой встрече и опять — стыдно сказать — я дал промах из обоих стволов. К довершению огорчений, после выстрелов всё стадо, прибавив немного рыси, продолжало бежать по прежнему направлению мимо меня, так что, выхватив из пояса револьвер, я успел, после пяти осечек, ещё раз выстрелить в догонку. После вторичной салютации, конечно, нечего было и думать о преследовании зверей, и так как дело было под вечер, то мы вернулись во Владивосток.

Дурно спалось мне целую ночь. Никак не мог забыть я об оленях и чуть свет опять отправился в лес с прежним товарищем, давши себе клятву не горячиться и стрелять обдуманно. Вообще сильная охотничья горячность много мешала мне сначала на здешних баснословных охотах за птицами и зверями. Однако впоследствии я до того привык ко всему этому, что хотя не совсем равнодушно, но довольно спокойно мог видеть и козу, и оленя, и других тварей, обитающих в лесу.

Почти до полудня проходил я на этот раз, не видав ничего, и уже отчаивался в удаче охоты, как вдруг заметил двух аксисов, которые шли по направлению ко мне. Спрятавшись за вывороченный корень дерева, который, по счастью, оказался в двух шагах, я ждал с замирающим сердцем, пока звери подойдут на верный выстрел. И вот, совершенно спокойно один олень остановился шагов на сто двадцать. Мешкать было нечего; я спустил курок, и пуля, пробив зверя насквозь, сразу уложила его на месте. Другой же его товарищ, ошеломлённый выстрелом и не зная, откуда опасность, сделал несколько прыжков и остановился за кустами, посматривая на своего собрата, который ещё барахтался на земле. Опять не утерпел я и, опасаясь, чтобы здоровый олень совсем не ушёл, выстрелил в него из другого ствола, но пуля, пущенная по кустам, не попала в цель. После вторичного выстрела аксис бросился со всех ног и, подскочив ко мне шагов на тридцать, снова остановился, смотря на убитого товарища. Дрожащими от волнения руками достал я патрон, зарядил штуцер и уже начал надевать пистон, как вдруг зверь, почуяв меня, мелькнул, как стрела, и исчез в кустах. Затем, выпотрошив убитого, я оставил его в лесу до завтра, а сам продолжал охотиться, но ничего более не убил. Между тем мой товарищ наткнулся на стадо аксисов и одним выстрелом убил двух: одного в шею на вылет, а другого той же пулей в грудь.

На другой день мы взяли трёх лошадей и на них привезли убитых оленей во Владивосток.

4 ноября я выступил из него в дальнейший путь и, пройдя вверх по полуострову Муравьёва-Амурского, в полдень 6-го числа добрался до нашего поста, лежащего возле фанзы Кызен-Гу, в вершине Уссурийского залива.

Недалеко отсюда предстояла переправа через устье реки Майхэ, которая имеет здесь сажен восемьдесят ширины, хотя собственно глубокого места встречается только наполовину этого расстояния.

Снарядив на следующий день небольшую лодку, на которой сначала были перевезены на противоположную сторону реки наши вещи [118] и вьючные принадлежности, а потом переехали мы с товарищем, всех лошадей я приказал пустить вплавь. Нужно заметить, что к довершению трудности переправы по реке неслись небольшие льдины, а берега были замёрзшими на несколько сажен, так что сначала пришлось прорубать проход для лодки и лошадей.

Пока было мелко, то дело шло хорошо. Вслед за передней лошадью, которую вели в поводу мои солдаты, бывшие в лодке, шли остальные в линию одна за другой. Но лишь только началось глубокое место и на беду небольшая льдина врезалась в середину лошадей, как эти последние сбились с направления и сначала стали кружиться на одном месте, а потом три из них поплыли по реке в море.

Солдаты в лодке, растерявшись, не знали, что делать: спасать ли тех лошадей, которые ещё кружились в реке, или бросаться за уплывавшими. Действительно, положение было довольно критическое, тем более, что мы с товарищем, стоя на берегу, не могли ничем пособить со своей стороны.

Наконец, солдатам удалось направить четырёх (При выходе из Владивостока я имел семь вьючных лошадей), бывших ещё в реке, лошадей к нашему берегу, где, добравшись до мели, они могли встать на ноги, следовательно, были уже безопасны.

Проводив их до такого места, люди в лодке бросились за теми тремя лошадьми, которые уплыли уже довольно далеко в море.

Совершенно изнеможённые, эти лошади едва болтали ногами и, наконец, одна из них погрузилась на дно; две же другие с большим трудом были подтащены к отмели и выведены на берег.

Сильно озябшие, все лошади дрожали, как в лихорадке, так что мы сначала водили их около часу, чтобы согреть и обсушить, а потом завьючили и к вечеру пришли на устье реки Цыму-хэ, где расположена небольшая деревня Шкотова.

Она основана в 1865 году и состоит из шести дворов, в которых живут 34 души обоего пола. Состав населения самый пёстрый: здесь есть и ссыльные поселенцы, и крестьяне с низовьев Амура, и, наконец, бессрочно-отпускные солдаты с матросами. Земля в окрестностях деревни весьма плодородна и при серьезной обработке даёт хороший урожай (Эта деревня была сожжена хунхузами в 1868 году, но теперь снова возобновлена).

Река Цыму-хэ имеет около пятидесяти вёрст длины и весьма плодородную долину, на которой в то время было раскинуто до тридцати китайских фанз. Общее направление течения этой реки с востока на запад и устье её, находящееся в вершине Уссурийского залива, отстоит только на шесть вёрст от устья реки Май-хэ, которая по длине почти равна Цыму-хэ, но долина её менее удобна для заселения, потому что во многих местах болотиста. Однако и на этой реке лежало тогда около десятка китайских фанз (Долины Цыму-хэ и Май-хэ совершенно опустошены во время военных действий с хунхузами летом 1868 года. Все фанзы сожжены до основания, а жители их или пристали к хунхузам, или разбежались).

До последнего времени Цыму-хэ была главным притоном всякого сброда, который приходил к нам из пограничных частей Маньчжурии. Богатые земледельческие фанзы, здесь находившиеся, снабжали жизненными припасами промышленников золота и ловцов капусты, а на [119] зиму для развлечения этого люда открывали у себя игорные дома.

Одна из таких фанз находилась возле самой нашей деревни, а так как я пробыл здесь целые сутки, то нарочно отправился посмотреть, каким образом играют китайцы.

Когда я пришел в фанзу, то был уже первый час дня и игра шла в полном разгаре. На нарах, обведённых вокруг стен, стояло семь столиков, и за каждым из них сидело по четыре китайца в своём обыкновенном положении, т. е. поджав под себя ноги. Один из них играл в кости, а другие в карты, которые по форме гораздо меньше наших, с изображением каких-то каракуль.

Все играющие курили трубки и без всяких разговоров вели своё дело, так что в фанзе, несмотря на большое число людей, весьма говорливых в другое время, теперь была совершенная тишина. Действительно, замечательно хладнокровие, с которым китайцы делают даже последнюю ставку. Ни голос, ни выражение лица не выдают той внутренней борьбы, которая происходит у всякого игрока в подобном случае.

Среди играющих на особом столе сидел писарь, сводивший все счёты и писавший расписки тем манзам, которые, проиграв наличное, играли уже в долг.

Китайцы вообще страстные и притом азартные игроки, так что многие из них проигрывают всё своё состояние. В этой же фанзе находился один такой манза, который проиграл сначала деньги, потом хлеб, наконец, фанзу и поступил в работники.

Обыкновенно игра начинается часу в десятом утра и продолжается до полуночи, а иногда и всю ночь, если игроки уже слишком азартные. Сам хозяин не играет, а только берёт с присутствующих деньги за продовольствие и право играть в его фанзе. Таким образом, он самый счастливый из всех играющих, так как, ничем не рискуя, зарабатывает порядочный куш денег.

От устья Цыму-хэ путь наш лежал к реке Шито-хэ, откуда тропинка, и без того весьма плохая, сделалась почти совершенно незаметной, в особенности там, где она шла по лугам или по горным падям, в которых уже лежал снег. Притом же, следуя без проводника, я всегда определял путь по компасу, карте (Карта Южноуссурийского края составлена чинами Генерального штаба в пополняется по мере распространения сведений об этом крае. В меньшем масштабе она вошла в состав карты, приложенной к настоящей книге) и расспросам у местных китайцев.

Последнее средство самое лучшее, но без знания языка и без переводчика расспросить подробно о чём-либо нет никакой возможности.

Обыкновенно все расспросы такого рода начинались одним и тем же: тау-ю, т. е. есть ли дорога?— спрашиваешь, бывало, у манзы, и, получив утвердительный ответ «ю» — есть, прибавишь еще: ига-тау? т. е. одна ли тропинка или от неё отходят боковые ветви? На вторичный вопрос китаец начинает много говорить, но из всего этого можешь понять только утвердительный или отрицательный ответ, а подробности, иногда очень важные, всегда остаются втуне.

Затем манза обыкновенно идёт показать самую тропинку, которая начинается у его фанзы.

Но какова эта тропинка, в особенности там, где она вьётся по густым травянистым зарослям лугов! Ей-ей, всякая межа между десятинами наших пашен вдесятеро приметнее подобной тропинки, по которой [120] только изредка пробредёт манза или какой-нибудь другой инородец, но измятая трава тотчас же опять поднимется и растёт с прежней силой. Положительно, можно держать какое угодно пари, что новичок не пройдёт, не сбившись, и трёх вёрст по большей части местных тропинок — этих единственных путей сообщения в здешнем крае.

Вот идешь, бывало, по тропинке, указанной китайцем. Прошёл версту, другую, третью... Хотя и не особенно хорошо, но всё-таки заметно вьётся дорожка то между кустами, то по высоким травянистым зарослям падей и долин. Вдруг эта самая тропинка разделяется на две: одна идёт направо, другая налево. Изволь итти, по какой хочешь! Помнится, китаец что-то бормотал в фанзе, может быть, и про это место; но кто его знает, о чём он говорил. Посмотришь, бывало, направление по солнцу или по компасу и идёшь по той тропинке, которая, сколько кажется, направляется в нужную сторону. Так как я шёл всегда за несколько вёрст впереди своих лошадей, то обыкновенно клал на таких перекрёстках заметки, всего чаще бумажки, которые указывали товарищу и солдатам, куда нужно итти. Правда, впоследствии несколько раз случалось блуждать, даже ворочаться назад, или, что ещё хуже, пройдя целый день, вновь выходить на прежнее место, но в несравненно большей части случаев я угадывал истинное направление дороги.

Пройдя теперь от реки Шито-хэ, вёрст пятнадцать по лесу, который делается всё более и более густым, я вдруг наткнулся на фанзу, стоявшую среди небольшой, свободной от деревьев площадки.

Такие одинокие фанзы встречаются иногда по здешним лесам и устраиваются манзами исключительно для охотничьих целей, а потому называются зверовыми. Для обеспечения от нападения тигров они всегда обносятся высоким толстым тыном, через который зверь не может ни перелезть, ни перескочить.

Ворота в ограде фанзы, которая теперь стояла передо мной, были снаружи припёрты бревном. Отбросив его, я вошёл во двор, но там не было ни одной души, хотя всё указывало, что здесь жили недавно. В пустых стойлах, устраиваемых для содержания пойманных оленей, ещё лежало сено; в пристройке рядом насыпаны были хлеб и бобы, а в самой фанзе стояла различная посуда, запертые ящики, даже котёл с варёным, хотя уже замёрзшим, просом, но ни одного живого существа — ни собаки, ни даже кошки, которых манзы держат обыкновенно по нескольку штук. Недоумевая, куда могли деться хозяева и все обитатели, я подождал здесь своих лошадей и направился далее.

От фанзы шли целых три тропинки, так что сперва нужно было угадать, по которой из них итти. Зная в общем направление своего пути и определив его по компасу, я направился по одной из этих тропинок, но она, пройдя шагов сто, упёрлась в ручей и кончилась. Нечего было делать, пошёл я по другой тропинке, но и та через полверсты потерялась в лесу. Тогда, вернувшись к фанзе, я направился по последней тропинке. Однако и эта оказалась не лучше всех других и также кончилась шагов через двести у нарубленных дров.

В третий раз вернулись мы к фанзе и, не зная куда итти, остались ночевать в ней, потому что дело уже клонилось к вечеру.

Вошли во двор, развьючили лошадей и разместили их по стойлам, в которых лежало готовое сено. Затем разложили в фанзе огонь и принялись готовить ужин. Тут нашлись и вёдра для воды, и котелки для [121] нагревания её, столы, скамейки даже соль и просо, словом, всё была к услугам, за исключением только одних хозяев. Точь в точь, как в сказке о заблудившемся охотнике, которую я слышал ещё в детстве, Но куда же девались хозяева этой фанзы? Всего вероятнее, что они были задавлены тигром; иначе я не могу себе объяснить, каким образом китайцы могли бросить фанзу со всем имуществом. Правда, иногда манзы делают это, уходя не надолго в лес. Но здесь замёрзшее варёное просо, отсутствие собак с кошками — непременной принадлежности каждой фанзы — ясно говорили, что довольно много дней прошло с тех пор, как эта фанза опустела.

Быть может, один или два манзы, обитавшие здесь, отправились в лес на охоту или за дровами, наткнулись там на тигра и были им разорваны, а фанза с припёртой дверью с тех пор никем не была посещена, что далеко не редкость в здешних пустынных местах.

Переночевав совершенно благополучно, на другой день утром я пошёл отыскивать тропинку и, сделав большой круг, действительно нашёл её. Дело в том, что эта тропинка, дойдя до ручья возле фанзы, круто поворачивала в сторону, а так как здесь место было заросшее густым кустарником и притом ещё покрытое снегом, то вчера мы и не заметили поворота.

Завьючив лошадей, отправились далее. День был чисто весенний; в полдень термометр в тени показывал +5° Р и, несмотря на 11 ноября, я слышал ещё жужжание летавшей мухи. Вообще с самого выхода из Новгородской гавани, т. е. уже почти месяц, за исключением только одной метели с 26 на 27 октября, погода стояла отличная, ясная и довольно тёплая. Хотя на восходе солнца обыкновенно бывал небольшой мороз, но в полдень термометр почти всегда поднимался выше нуля на несколько градусов.

Как будто сглазил я эту погоду, похвалив её в своём дневнике, и на следующий же день с утра пошёл дождь, а к вечеру поднялась сильная метель, продолжавшаяся всю ночь.

Эта метель застала нас на реке Ся-Удми, и так как по близости не было фанз, то пришлось ночевать в лесу, несмотря на то, что днём мы сильно промокли, а ночью поднялся сильный ветер и сделался мороз в 8°. С трудом могли мы общими силами развести огонь и целую ночь просидели возле него почти без сна.

От реки Ся-Удми мы направились к реке Та-Удми. Обе эти речки вливаются в залив Восток и имеют отчасти болотистые, отчасти чернозёмные и удобные для обработки долины.

Осенний перелёт птиц теперь кончился, и по заливам моря уже не стало видно прежних огромных стай лебедей, гусей, уток, и по песчаным и грязным отмелям — цапель и куликов. Только бакланы и чайки ещё попадались в небольшом количестве. Зато везде в лесах мы находили множество рябчиков и фазанов. Кроме того, также часто встречались голубые сороки (Pica cyana), которые обыкновенно держатся обществами по береговым зарослям рек; затем дятлы (Picus canus), дрозды (Turdus naumannii), ещё продолжавшие свой осенний перелёт, и свиристели (Bombicilla garulla), появившиеся здесь с начала ноября. Но самыми неотвязчивыми спутниками во всё продолжение нашей экспедиции были чёрные вороны (Corvus corone), которые за неимением жилых мест держатся здесь круглый год по лесам.

Не успеешь, бывало, остановиться и разложить костёр, как они уже [122] обсядут кругом по деревьям и ждут нашего ухода, если привал бывает днём; если же это ночлег, то, просидев до вечера, опять появляются утром на прежних местах.

Особенной ненавистью воспылал я к этим птицам с тех пор, как они украли у меня несколько фазанов, убив которых дорогой, я клал обыкновенно на тропинке, а солдаты, шедшие сзади при лошадях, подбирали их. Сверх того, эти же самые вороны выклевали однажды целый бок оленю, которого я убил и оставил в лесу до следующего дня.

Зато не одна из дерзких птиц поплатилась своей жизнью и была пронизана пулей из превосходного охотничьего малокалиберного штуцера.

Проведя предыдущую ночь почти без сна на метели и морозе, я старался теперь добраться до какой-нибудь фанзы, чтобы, по крайней мере, не ночевать опять в лесу. Действительно, пройдя вёрст пять вверх по реке Та-Удми, мы встретили фанзу, в которой жил одинокий старый манза. По обыкновению он сделал кислую мину, когда мы вошли к нему и объявили, что остаёмся здесь ночевать.

Однако у нас скоро восстановилась дружба и довольно оригинальным образом. Увидев у меня стеариновые свечи, манза, как и всегда, попросил кусочек, и когда я дал ему небольшой огарок, то он тотчас же принялся его есть, откусывая понемногу, словно вкусную конфету, и всякий раз приговаривая: «шангау, ша-шангау», т. е. хорошо, очень хорошо. Видя такой высокий гастрономический вкус моего тогдашнего хозяина, я предложил ему кусочек мыла для пробы; манза взяли это мыло, разрезал на несколько частей, и тотчас съел одну из них с полным удовольствием.

Наконец, желая довершить своё наслаждение, он положил в рот мыла и стеарину, разжевал всё это потихоньку и съел, не переставая расхваливать. Последний десерт, видно, пришёлся манзе более по вкусу, потому что он и далее продолжал угощаться подобным же образом.

На следующий день, пройдя сначала вёрст десять вверх по реке Та-Удми, мы повернули вправо, на перевал через горы, отделяющие собой долину этой реки от долины Сучана. Здесь опять пришлось ночевать в лесу, и, как на зло, опять поднялась метель, не перестававшая до полудня следующего дня. Перемёрзши как следует, мы спустились в долину Сучана и вскоре достигли двух наших деревень, в которых расположились отдохнуть несколько дней. [123]

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Река Сучан. — Деревни Александровская и Владимирская. — Земли удельного ведомства. — Обилие фазанов.— Охота на тигра. — Путь от Сучана до гавани Св. Ольги. — Описание лесного бивуака. — Гавань Св. Ольги. — Окрестные деревни. — Залив Св. Владимира. — Морской орлан. — Река Тазуши. — Перевал через Сихотэ-Алинь. — Замечательная разница климата. Трудности вьючного путешествия. Окончание зимней экспедиции.

Из всех прибрежных долин Зауссурийского края самая замечательная по своему плодородию и красоте есть, бесспорно, долина реки Сучана, которая вытекает из главного хребта Сихотэ-Алинь и, стремясь почти в меридиональном направлении к югу, впадает в залив Америка. Имея истоки недалеко от верховьев Уссури, эта река в своих верхних и средних частях представляет характер вполне горной речки, т. е. малую глубину и быстрое течение по каменистому ложу. Только в низовьях Сучан делается тихой, спокойной рекой и при значительной глубине достигает от 30 до 40 сажен ширины [60—80 м], так что здесь возможно плавание для речных судов всякого рода. Впрочем, такие благоприятные свойства река представляет не более, как вёрст на двадцать от устья; далее же вверх мелководье, камни и быстрое течение делают решительно невозможным плавание даже на лодках.

Гигантский отвесный, как стена, утёс сажен в семьдесят [150 м] вышины обозначает в заливе Америка то место, где находится устье Сучана и откуда начинается его долина, с трёх сторон обставленная горами и открытая только к югу.

Эта долина, гладкая как пол, тянется в длину вёрст на шестьдесят и, имея в начале не более двух вёрст в поперечнике, постепенно увеличивается по мере приближения к устью реки, так что достигает здесь от четырёх до пяти вёрст ширины.

Боковые горы, её ограждающие, довольно высоки, круты и изрезаны глубокими падями, которые в различных направлениях сбегают к главной долине. Эти горы сплошь покрыты лесами, в которых растут все породы лиственных деревьев, свойственные Уссурийскому краю, и [124] только на самых вершинах и в некоторых высоких падях встречаются хвойные деревья: кедр и реже ель.

Густой кустарник и высокая трава покрывают собой почву этих лесов, в которых растительная жизнь развивается до огромных размеров.

Почва сучанской долины, за исключением только болот при устье реки, чрезвычайно плодородна и состоит из чернозёма в смеси с суглинком. Такой слой достигает средним числом до трёх футов толщины [до 1 м], а в некоторых местах вдвое более и лежит на подпочве, состоящей из глины и песку.

Давнишние обитатели Сучанской долины — китайцы — говорят, что это самый лучший и плодородный край из всего нашего побережья Японского моря. Недаром же скопилось тут довольно густое, по крайней мере, для здешних мест, китайское население. Фанзы этих китайцев стоят или отдельно, или по нескольку вместе, образуя поселение или деревни. Таких поселений cчитается по Сучану и его притоком одиннадцать и в них 69 фанз, а отдельно лежащих фанз шесть, так что всего 75 фанз, в которых живут около пятисот человек. Впрочем, цифра этого населения, как я уже говорил в IV главе, в прежние времена была далеко не постоянна, но уменьшалась летом и увеличивалась зимой, когда сюда приходили до весны многие ловцы капусты и искатели золота.

В сучанской долине находятся два наших небольших селения — Александровское и Владимирское, которые лежат одно возле другого и верстах в двенадцати от берега моря. В каждом из них только по пяти дворов, и в первом живут поселенцы, привезённые сюда из Николаевска в 1864 году, а во втором — вятские (Выходцы из бывш. Вятской губ. (Вятка — ныне г. Киров). — Ред) крестьяне, жившие первоначально на нижнем Амуре, но переселившиеся сюда в 1865 году. Поселенческая деревня, т. е. Александровская, заключает в себе 16 человек обоего пола, а во Владимирской считается 27 душ крестьян.

Обе сучанские деревни, несмотря на плодородные местности, среди которых они расположены, находятся в самом незавидном положении и производят на свежего человека крайне неприятное, отталкивающее впечатление.

В 1868 году вся долина Сучана и пространство между этой рекой, с одной стороны, Уссурийским заливом — с другой, вместе с долинами рек Цыму-хэ и Май-хэ и островом Аскольдом поступило в ведомство уделов (Земли удельного ведомства заключают в себе 466 000 десятин [509 000 га], и их подробная граница обозначается следующим образом: от устья реки Май-хэ, вверх этой рекой до Майхинской кумирни, стоящей в самой вершине на перевале с этой реки в реку Лефу, причем в состав участка входит левый берег реки Май-хэ. Далее, от Майхинской кумирни грань участка обозначается водораздельным хребтом между системами рек Лефу и Дауби-хэ, с одной стороны, и реками, текущими в Японское море — с другой, до двух крестов, стоящих на перевале в вершине реки Тудогу. Затем граница идёт водораздельным хребтом между реками, текущими на юг в Тудогу и на северо-восток в реку Тундогу, и спускается к вершине Сучана, который образуется из слияния двух рек — Тундогу и Эрльдогу. Отсюда рекой Сучан до устья Болотной речки, впадающей слева в Сучан в восьми верстах выше устья реки Сичи. От Устья Болотной речки через горы левого берега Сучана граница идёт на вершину речки Хомегу, от которой водораздельным хребтом между притоками, с одной стороны, Сучана, а с другой — Суду-хэ, до вершины речки Большой Хонго, текущей в Японское море, и, наконец, от вершины этой речки, захватывая в состав, участка все ручьи и речки, текущие в море, а притоки Суду-хэ и речку Янмодогу, оставляя свободными, пограничная черта направляется водораздельным хребтом до вершины реки Юзедзю и этой речкой спускается к её устью, которое находится близ мыса, называемого Столб Лапласов). От этого ведомства на первый раз решено поселить в [125] Сучанской долине колонистов из Финляндии и, действительно, в следующем 1869 году сюда уже прибыло, кругом света, семь финляндских семейств.

Место для постройки помещений управляющему и чиновникам удельного ведомства отведено в гавани Находка, которая лежит на западном берегу залива Америка, как раз против устья Сучана. Эта гавань при ширине 1—2 версты имеет около шести вёрст длины и представляет удобное место для стоянки судов, так как здесь всегда спокойно, даже во время сильного ветра.

Сучанская долина замечательна необыкновенным обилием фазанов (Phasianus torquatus), которых вообще множество во всём Южноуссурийском крае и в особенности на морском побережье. Любимую пищу этих птиц составляют различные зерновые хлеба, поэтому осенью фазаны держатся преимущественно возле наших деревень и китайских фанз. Здесь они немилосердно истребляют всякий хлеб и даже молодой картофель, который проглатывают целиком. Кроме того, фазаны очень любят жолуди, и я часто убивал в дубовых лесах экземпляры, у которых целый зоб был набит исключительно очищенными от кожуры желудями.

Во время своего пребывания в Новгородской гавани я встретил там великое множество фазанов, но ещё более нашёл их в Сучанской долине, где они большими стадами бегали по китайским полям или без церемонии отправлялись к скирдам хлеба, сложенным возле фанз.

Испытав ещё прежде неудобство обыкновенного, хотя и очень большого ягдташа при здешних охотах, где убитую дичь можно считать на вес, а не на число, я брал теперь с собой, идя за фазанами, солдата с большим мешком, а сам нагружался порохом и дробью.

На чистом поле фазаны довольно осторожны, в особенности в стаде, и не подпускают к себе на выстрел, но лётом, а часто и пешком, уходят в ближайшую густую траву.

Зная это, я проходил сначала вдоль поля и сгонял с него всех фазанов, а затем отправлялся искать их с лягавой собакой.

Тут начиналась уже не охота, а настоящая бойня, потому что в нешироких полосах густого чернобыльника, которым обыкновенно обрастают здешние поля, собака находила фазанов в буквальном смысле на каждом шагу. Пальба производилась настолько скорая, насколько можно было успевать заряжать ружье; и, несмотря на то, что часто сгоряча делались промахи, да притом много подстреленных уходило и пропадало, всё-таки часа через три или даже иногда менее я убивал от 25 до 35 фазанов, которые весили от двух до трёх пудов, так что мой солдат едва доносил домой полный и тяжёлый мешок.

Такой погром производил я почти ежедневно во время своего десятидневного пребывания на Сучане, и долго будут помнить меня тамошние фазаны, так как дня через три уже можно было видеть на полях хромых, куцых и тому подобных инвалидов. Роскошь в этом случае доходила до того, что я приказывал варить себе суп только из одних фазаньих потрохов, а за неимением масла употреблял и собирал [126] на дальнейший путь их жир, которого старый самец даёт в это время почти со стакан.

Но не одним истреблением смиренных фазанов ограничились мои охотничьи деяния на Сучане; пришлось здесь поохотиться даже и на тигра, хотя, к сожалению, неудачно.

Дело происходило следующим образом.

Утром 23 ноября, лишь только стало рассветать, является ко мне один из крестьян деревни Александровки, где я тогда жил, и объявляет, что по всей деревне видны свежие следы тигра, который, вероятно, гулял здесь ночью. Наскоро одевшись, я вышел во двор и“ действительно, увидал возле самых своих окон знакомый круглый след: четыре вершка [18 см] в длину и более трёх в ширину [13 см], так что, судя по такой лапке, зверёк был не маленький. Направляясь далее по деревне, этот след показывал, как тигр несколько раз обходил вокруг высокой и толстой изгороди, в которой содержались мои лошади, даже лежал здесь под забором и, наконец, отправился в поле.

Таким образом, представлялся отличный случай выследить зверя, который, по всему вероятию, не ушёл же, бог знает, куда от деревни. Осмотрев хорошенько свой двухствольный штуцер, заткнув кинжал за пояс, я взял с собой солдата, вооружённого рогатиною в виде пики, и пустился по следу. Переходя от одной фанзы к другой, тигр, наконец, поймал собаку и, направившись со своей добычей в горы, зашёл в густой тростник, росший на берегу небольшого озера и по окрестному болоту. Идя следом, мы также вошли в этот тростник и осторожно подвигались вперёд, так как здесь каждую минуту можно было опасаться, что лютый зверь бросится из засады. Пройдя таким образом шагов триста, мы вдруг наткнулись на место, где тигр изволил завтракать собакою, которую съел всю дочиста, с костями и внутренностями. Невольно приостановился я, увидав кровавую площадку, где тигр разорвал собаку. Вот, вот мог броситься он на нас, а потому, держа палец на спуске курка своего штуцера и весь превратившись в зрение, я осторожно и тихо подвигался вперёд вместе с солдатом. Вообще трудно передать чувство, которое овладело мною в эту минуту. Охотничья страсть, с одной стороны, сознание опасности — с другой,— всё это перемешалось и заставило сердце биться тактом, более учащённым против обыкновенного.

Однако тигра не оказалось на этом месте, и мы пустились далее. Скоро след вышел из тростника и направился в горы. Не теряя надежды догнать зверя, мы продолжали следить и раза три находили места, где он отдыхал сидя или лёжа. Наконец, вдруг на небольшом холме, шагов за триста впереди нас, что-то замелькало по кустам, и увы! Это был тигр, который, заметив приближение людей, решился лучше убраться по добру по здорову и, пробежав крупной рысью, скрылся за горой. Напрасно, удвоив шаги, пустились мы в догонку: зверь был далеко впереди, до притом и бежал довольно скоро, так что мы более его не видели и, пройдя ещё версты две по следу, вернулись, домой.

В тот же самый день у меня издохла одна лошадь, которую я приказал положить на ночь возле бани, а сам сел туда караулить тигра; но он, будучи уже напуган днём, не приходил в эту ночь, так что и здесь дело кончилось неудачно. [127]

Подобные посещения наших деревень и китайских фанз на Сучане тигры производят зимой почти каждую ночь, так что, по рассказам крестьян, после сумерок опасно выходить из избы.

Наглость этих зверей доходит даже до того, что они несколько раз таскали собак, привязанных для безопасности в сенях.

25 ноября я оставил долину Сучана и направился в гавань Св. Ольги, держась попрежнему берега моря. На всем этом пространстве, занимающем в длину около 270 вёрст, путь весьма затруднителен, так как он лежит поперёк боковых отрогов Сихотэ-Алиня, стоящих в направлении, перпендикулярном морскому берегу. Притом же и самая тропинка, редко посещаемая даже инородцами, то чуть заметно вьётся в дремучей тайге, то поднимается очень круто на высокие горы, то, наконец, идёт вброд по морю, обходя утёсы, и вообще крайне затруднительна даже для вьючной езды.

К вечеру третьего дня по выходе из Сучана мы достигли реки Та-Суду-хэ, в долине которой, по словам китайцев, лежит до двух десятков фанз. Эта речка, равно как и две другие, встреченные нами на пути — Ся-суду-хэ (Слово «та» по-китайски обозначает большой, а «ся» — малый; поэтому манэы называют речки по их сравнительной величине, так, например, Та-Суду-хэ значит Большая Суду-хэ) и Янмодогу — имели от пяти до десяти сажен [10—20 м] ширины и были весьма мелки, хотя по наносам на берегах можно видеть, что во время дождей они прибывают футов на десять [3 м] против своего обыкновенного уровня. Притом же, несмотря на позднее время года, названные речки вследствие своей быстроты были [128] замёрзшими только наполовину, и по ним держалось довольно много чёрных водяных дроздов, или оляпок (Cinclus palasii), которые затем попадались и на других береговых речках.

Хотя в пространстве, пройденном нами от Сучана до Та-Суду-хэ, преобладали лиственные леса, но в высоких падях и на перевалах встречалось много кедров, на которых висели, часто кучами, ещё неопавшие шишки. Чтобы полакомиться орехами и хотя немного сократить долгие ночи, которые приходилось проводить в лесу наполовину без сна, я сбивал пулями эти шишки, а затем на ночёвке, сидя у костра, клал их в огонь и доставал орехи. Впоследствии я до того напрактиковался в щёлкании этих последних, что, пожалуй, мог поспорить с любым сибиряком, который с измальства уже привыкает к подобной забаве (Во всей Сибири кедровые орехи составляют одно из главных лакомств простого люда, и часто собравшееся общество, за неимением интересных для сообщения предметов, проводит большую часть вечера молча, только пощёлкивая орешки, которые и слывут в этих странах под метким названием «сибирского разговора»).

Миновав небольшие речки: Ся-Уху, Чангоуза и Чябигу, мы пришли 1 декабря к реке Та-Уху, на левом берегу которой стоят высокие и теперь покрытые снегом горы.

Вообще самые значительные вершины между Владивостоком и гаванью Св. Ольги я видел в верховьях Шито-хэ, на Сучане, Ся-Уху и, наконец, Та-Уху. Конечно, без барометра (К сожалению, во всё время своего пребывания в Уссурийском крае я не имел барометра, и потому не мог делать определений высот) трудно определить на-глаз их абсолютную высоту, но, сколько кажется, эта высота должна быть не менее четырёх или пяти тысяч футов [1200—1500 м].

Тропинка, по которой мы шли, часто выходила на самый берег моря, где в тихих пустынных заливах удавалось видеть китов, пускающих фонтаны. Здесь же на песчаных, низменных берегах часто валялись выброшенные кости этих великанов, а иногда целые черепа, прекрасно сохранившиеся, рядом со множеством водорослей и раковин, среди которых попадались морские звёзды и великолепного малинового цвета медузы. Но несравненно величественнее являлись морские берега там, где над самыми волнами угрюмо висели высокие отвесные утёсы, у подошвы которых вечно бьёт бурун сердитого океана. Присядешь, бывало, на вершине такого утёса, заглядишься на синеющую даль моря, и сколько различных мыслей зароится в голове! Воображению рисуются далёкие страны, с иными людьми и с иною природою, те страны, где царствует вечная весна и где волны того же самого океана омывают берега, окаймленные пальмовыми лесами. Казалось, так бы и полетел туда стрелою посмотреть на все эти чудеса, на этот храм природы, полный жизни и гармонии...

Погрузится затем мысль в туманную глубину прошедших веков, и океан является перед нею ещё в большем величии.

Ведь он существовал и тогда, когда ещё ни одна растительная или животная форма не появлялась на нашей планете, когда и самой суши еще было немного! На его глазах и, вероятно, в его же недрах, возникло первое органическое существо! Он питал его своей влагой, убаюкивал своими волнами! Он давнишний старожил земли; он лучше всякого геолога знает её историю, и разве только немногие горные породы старее маститого океана!.. [129]

Зов товарища заставит, бывало, вдруг очнуться от подобных мечтаний и спешить к своим спутникам, которые уже достаточно заждались меня.

По самому берегу моря очень редко встречаются жилые фанзы, но довольно много пустых, в которых летом находят для себя приют промышленники морской капусты. Обитатели жилых фанз занимаются здесь иногда добыванием соли из морской воды посредством выпаривания её сначала в мелководных бассейнах действием лучей солнца, а потом в чугунных чашах на медленном огне.

В ночь с 27 на 28 ноября прошёл небольшой дождь, который хотя и согнал окончательно весь снег на открытых местах, но через это путь сделался ещё труднее, так как вся тропинка покрылась теперь льдом, по которому итти было невыносимо скользко как для нас, так и для вьючных лошадей. Для последних в особенности затруднительно было продовольствие, потому что иссохшая трава не могла доставить даже сколько-нибудь сносного питания, а кормить вдоволь ячменём или овсом, покупая его у китайцев, стоило очень дорого, да притом и не всегда можно было достать этого хлеба.

Обыкновенно манзы продают здесь мерку ячменя по весу в 28 наших фунтов за серебряный рубль, так что, давая только по семи фунтов на лошадь, я тратил ежедневно на их прокорм по полтора серебряных рубля, следовательно, по 2 р. 25 к. кредитными билетами. Так как этого количества хлеба при трудности ежедневного движения было недостаточно, то подспорьем к нему служила или солома, если ночёвка была в фанзе, или сухая трава, если мы располагались в лесу. Конечно, то и другое не совсем-то приходилось по вкусу бедным лошадям, но с голоду они поневоле должны были есть, чтобы хотя чем-нибудь набить пустой желудок.

От реки Та-Уху до гавани Св. Ольги, следовательно, на протяжении около 120 вёрст, лежит самое пустынное место всего морского побережья, начиная от залива Посьета. Здесь только на одной реке Пхусун встречается китайское население (около двадцати фанз), а затем везде безлюдье, пустыня в пустыне, если можно так выразиться. Даже серебряная руда, находящаяся, как говорят, в вершине реки Ванцин, не привлекла в её долину ни одного китайца с его копотливым трудолюбием.

Характер лесов до сих пор не изменился. В береговой полосе преобладает всё тот же дуб, и только с приближением к гавани Св. Ольги чаще показываются кедры и ели, да и то преимущественно на северных склонах гор.

Ровно пять суток употребили мы на переход от Та-Уху до гавани Св. Ольги и все ночи сряду должны были ночевать в лесу, так что я считаю уместным сделать здесь описание хотя одного из многих наших бивуаков.

Обыкновенно за час или полтора до заката солнца сильно уставшие ноги начинают громко напоминать, что время отдохнуть. Притом желудок также давно уже заявляет о своей пустоте, и всё это настолько сильные побуждения, что мы начинаем выглядывать по сторонам дороги место, удобное для ночлега. Для этого обыкновенно избирается лесная лужайка на берегу какого-нибудь ручья, чтобы иметь под боком дрова, воду и пастбище для лошадей. В здешних местностях всё это очень нетрудно отыскать: ручьи текут в каждой [130] пади, и вода в них не хуже знаменитой невской, трава растёт везде и всюду, а в лесу столько сухого валежника, что нетрудно добыть сколько угодно дров.

Выпадет, бывало, такое удобное место, хочется отдохнуть, соблазнителен и греющий костёр на морозе, но солнце стоит ещё высоко, целый час до заката, так что можно успеть сделать версты три — и с досадой идешь далее.

Тут мой юный спутник обыкновенно начинает ворчать: «Надо остановиться, сегодня и так уже много прошли, а тебе бы всё больше да больше; другого такого места не будет, а здесь, посмотри, как хорошо», и т. д. в этом роде. Большей частью я оставался глух ко всем подобным просьбам и увещаниям, но иногда соблазн был так велик, что по слабости, присущей в большей или меньшей степени каждому человеку, останавливался на ночлег ранее обыкновенного времени.

И как магически действует надежда! Уставшие солдаты и лошади идут молча, шаг за шагом, повесив головы, но лишь только я скажу: «Сейчас остановимся ночевать», — все мигом ободрятся, даже кони пойдут скорее, завидя огонёк, который мой товарищ уже успел разложить, уйдя вперёд.

Пришли на место, остановились... Солдаты развьючивают лошадей и, привязав их за деревья, чтобы дать остынуть, рубят и таскают, пока светло, дрова на костёр, который необходимо держать целую ночь, иначе нет возможности хотя сколько-нибудь заснуть на морозе. Тем временем я отправляюсь нарубить кинжалом веток или сухой травы, чтобы сидеть, по крайней мере, не на голом снегу, а товарищ варит кирпичный чай, вкусом и запахом мало чем отличающийся от настоя обыкновенного сена. Однако в это время и подобный согревающий напиток кажется слаще нектара олимпийского, в особенности если в приложение к нему жарятся на палочках тонко нарезанные куски козы или оленя.

Закусив немного, я достаю дневник и сажусь писать заметки дня, разогрев предварительно на огне замерзшие чернила (Я всегда предпочитал писать свои заметки чернилами, а не карандашом: последний скоро стирается, так что потом трудно, а иногда даже невозможно разобрать рукопись). Между тем солдаты уже натаскали дров, пустили на траву лошадей и варят для себя и для нас ужин. Часа через два всё готово, дневник написан и мы ужинаем, чем случится: фазаном, убитым днём, куском козы или рыбы, а иногда и просто кашей из проса.

После ужина посидишь ещё немного у костра, поболтаешь или погрызёшь кедровых орехов, а затем укладываешься спать, конечно, не раздеваясь и только подостлав под себя побольше травы, а сверху укрывшись какой-нибудь шкурой, в которую закутаешься герметически. Но при всём том, несмотря даже на усталость, спишь далеко не спокойно, потому что со стороны, противоположной огню, ночной мороз сильно холодит бок и заставляет беспрестанно поворачиваться. Мои солдаты очень метко говорили, что в это время «с одной стороны — петровки (То-есть петров пост, который бывает в июне, следовательно, в период жаров), а с другой — рождество»..

Наконец, все уснули и кругом водворилась тишина... Только [131] изредка трещит костёр, фантастически освещающий своим пламенем окрестные деревья, да звенят бубенчики пасущихся невдалеке лошадей. Широким пологом раскинулось над нами небо, усеянное звёздами, а луна сквозь ветви деревьев украдкою бросает свои бледные лучи и ещё более дополняет впечатление оригинальной картины...

Часа за два до рассвета встают солдаты, собирают лошадей, дают им овёс или ячмень, затем варят для себя и для нас завтрак. Когда последний готов, тогда поднимаемся и мы, часто дрожа от холода, как в лихорадке, но горячий чай хорошо и скоро согревает. Позавтракали, а еще только что начинает светать. Тогда я велю вьючить лошадей; сам же, по обыкновению, отправляюсь вперёд, и только в полдень останавливаемся мы на полчаса, чтобы немного закусить и произвести метеорологические наблюдения.

К вечеру 7 декабря мы пришли в гавань Св. Ольги, где я расположился в доме начальника поста. После ночёвок под открытым небом, на снегу и морозе, невыразимо отрадно было заснуть в тёплой уютной комнате, предложенной мне радушным хозяином. Сильная усталость, в лохмотья изношенные сапоги, сбитые спины у четырёх лошадей — всё это красноречиво говорило в пользу того, чтобы прожить здесь хотя с неделю, отдохнуть и починиться, променять сбитых лошадей на здоровых, словом, снарядиться как следует к дальнейшему пути. Кроме того, я должен был переписать крестьян в окрестных деревнях и исполнить некоторые служебные поручения в самом посту. [132]

Этот последний, состоящий из церкви, двенадцати жилых домов и двух казённых магазинов, расположен в вершине бухты Тихая Пристань, составляющей часть гавани Св. Ольги. Сама по себе гавань не представляет особенной выгоды для стоянки судов, потому что имеет открытое положение и подвержена сильному волнению. Но зато бухта Тихая Пристань, которая глубоко (более версты в длину и около четырёхсот сажен в ширину) вдаётся в северо-восточном направлении внутрь твёрдой земли, составляет отличное место для якорной стоянки, так как здесь всегда спокойно, даже в сильную бурю.

Хотя эта бухта была теперь уже покрыта льдом, но самая гавань, несмотря на позднее время года, ещё не замёрзла и на ней держались стада уток и лебедей. По рассказам местных жителей, гавань покрывается льдом не более как месяца на полтора — с начала января до половины февраля, — между тем, как бухта Тихая Пристань замерзает в половине ноября и расходится не ближе конца марта.

Замечательно, что на следующие сутки после моего прибытия в гавань Св. Ольги выдался такой тёплый день, какого никак уже нельзя было ожидать в декабре. В полдень термометр в тени показывал почти 4° тепла, а на солнце поднимался до 11° и снег таял, как весной. Вообще в течение всего ноября погода на побережье стояла большей частью ясная, и хотя по утрам бывали морозы (Наибольший мороз, наблюдавшийся мною в ноябре, был 14-го числа этого месяца и равнялся — 12° Р), но в полдень термометр обыкновенно поднимался выше нуля и делалось довольно тепло. Впрочем, теплота бывает здесь только во время безветрия; когда же поднимается ветер, преимущественно северный или северо-западный в это время года, то и при небольшом морозе всегда делается холодно.

В окрестностях гавани Св. Ольги расположены четыре наших деревни: Новинки, Фудин, Арзамазовка и Пермская. В них поселены в 1864 году крестьяне, первоначально жившие на нижнем Амуре, поселенцы с острова Сахалина, наконец, отставные матросы и солдаты. Общая цифра всего этого населения доходит до 257 человек обоего пола.

По обширности и благосостоянию жителей из всех четырёх деревень самая лучшая есть Новинки, лежащая в одной версте от поста при устье небольшой речки, называемой Ольга.

В этой деревне 25 дворов, довольно чистых и выстроенных по обе стороны широкой улицы, так что Новинки имеют довольно приличный наружный вид. Только избы поселенцев, за исключением двух-трёх, не подходят под общий строй и стоят какие-то ободранные, грязные.

Так как река Ольга часто разливается и затопляет свою долину, то почти все пашни крестьян находятся в пятидесяти верстах к северо-востоку от деревни в прекрасной и плодородной местности.

Остальные три деревни, Фудин, Арзамазовка и Пермская, расположены в долине реки Вай-Фудин (Река Вай-Фудин, или Аввакумовка, вытекает из Сихотэ-Алиня и, имея 70 вёрст длины, впадает в северо-западный угол гавани Св. Ольги; для судоходства эта река неудобна по причине своей малой глубины), в расстоянии — первая 15 вёрст от нашего поста, а две другие ближе к нему, каждая версты на две. Эти деревни несравненно хуже Новинок; избы большею частью не обстроены, некоторые стоят даже без крыш и, кроме того, пашни расположены в долине Вай-Фудин, где вода их затопляет. Последнее [133] неудобство принуждает крестьян искать себе поблизости другое место для селитьбы, безопасное от наводнения.

Прожив шесть дней в гавани Св. Ольги, отдохнув и заменив сбитых лошадей свежими, вымененными у крестьян, я вышел оттуда 14 декабря с намерением итти уже на Уссури. К этой реке отсюда ведут два пути: один по долине реки Вай-Фудин и перевалом через горы на реку Лифудин, правый приток Ула-хэ; другой направляется попрежнему берегом моря до реки Тазуши и вверх по этой реке, откуда переваливает также в долину Лифудина. Хотя последний путь длиннее, но я избрал его потому, что здесь, по крайней мере, сначала, вьючная тропа несравненно лучше, а, во-вторых, я хотел видеть реку Тазушу (Река Тазуши впадает в Японское море верстах в 50 севернее залива Св. Владимира. На картах эта река называется везде Лифуле, но такое название совершенно неизвестно местным жителям, равно как и название Фудзи, даваемое правому притоку реки Ула-хэ, который на месте называется Лифудин), долина которой довольно густо населена китайцами и тазами.

На переход от гавани Св. Ольги до реки Тазуши, где расстояние около 80 вёрст, я употребил пять суток. На всём этом протяжении вовсе нет населения, за исключением одинокой фанзы зверопромышленника-таза. Тропинка ведёт невдалеке от берега моря, и характер местности здесь тот же, как и прежде: горы и пади беспрестанно сменяют одна другую. Они покрыты редким дубовым лесом с густым кустарником и высокой травою.

Верстах в 30 севернее гавани Св. Ольги лежит залив Св. Владимира, где прежде находился наш пост, который теперь упразднён. На пустынных берегах этого залива я видел в первый раз великолепного морского орлана (Haliaetos pelagica), который вместе с орланами белохвостыми держался возле шалаша на берегу небольшой речки, где осенью орочи ловили рыбу и где эти орланы привыкли поживляться остатками.

Морской орлан живёт в большом числе на берегах Охотского моря, на Курильских островах и на Камчатке, но залетает к югу до Японии. Эта огромная, сильная и красивая хищная птица питается преимущественно рыбой; иногда даже нападает на молодых тюленей и таскает их из моря. Старинный исследователь Камчатки Стеллер рассказывает, что видел однажды, как этот орлан схватил полярную лисицу, поднялся с нею на воздух и бросил оттуда вниз на камни, после чего начал пожирать свою убившуюся добычу.

Более осторожный, нежели его товарищи, красивый орлан не допустил меня шагов на двести и, описывая круги, поднялся сначала высоко вверх, а потом совсем улетел. Однако я не терял надежды, что он возвратится, и так как было уже не рано, то приказал останавливаться на ночлег и развьючивать лошадей, а сам устроил засадку, повесив для приманки незадолго перед тем убитую козу. Не прошло и получаса, как прилетели орланы белохвостые и, усевшись на деревьях, сладко поглядывали на приманку, но желанный гость не являлся, так что я напрасно прождал его до вечера.

На другой день чуть свет я опять был уже в засадке и просидел в ней часов до десяти утра, но всё-таки неудачно.

Морской орлан, хотя и прилетел на этот раз вместе с другими, но, как будто чуя опасность, держался вдали и садился там на деревья, не подлетая к приманке. Видя, что он так осторожен и что можно [134] прождать безуспешно ещё целый день, я вышел из засадки, и когда спугнутый моим появлением орёл начал высоко кружиться в облаках, я пустил в него из штуцера две пули как прощальный салют великолепной птице.

18 декабря мы достигли реки Тазуши, которая вытекает из Сихотэ-Алиня и имеет около 60 вёрст длины при ширине 10—20 сажен [20—40 м], но как все вообще береговые речки быстра, мелководна и камениста, так что совершенно негодна для плавания.

Её долина достигает 1—2 вёрст ширины, а по плодородию и красоте не уступает даже знаменитой е этом отношении Сучанской долине. По бокам она также обставлена довольно высокими крутыми горами, часто живописно сгруппированными и выдвигающими к реке голые каменные утёсы. Все эти горы покрыты лесами, в которых с удалением от берега моря начинают преобладать хвойные породы и в особенности ель.

Долина Тазуши в нижнем и среднем течении этой реки, т. е. верст на тридцать от её устья, населена довольно густо тазами и китайцами, из которых последние живут очень зажиточно. Фанзы тех и других расположены на расстоянии 1/2—1 версты между собой и общее число их насчитывается до 35. Впрочем, возделыванием земли занимаются только китайцы; тазы же, хотя и живут здесь оседло, но не знают земледелия, а исключительно занимаются охотой и соболиным промыслом. Как обыкновенно, всех добытых соболей они отдают китайцам за продукты, забранные у них в течение года, и на Тазуши есть три-четыре манзы, которые ведут значительный торг соболями. Собирая этих соболей от тазов и других мелких торгашей манз, они продают их приезжающим китайским купцам или прямо от себя отправляют в Шанхай на больших лодках (джонках), а иногда даже и на вьючных лошадях. В Шанхае, по рассказам манз, эти соболи, и дурные и хорошие, идут гуртом по два мексиканских доллара (Мексиканские доллары весьма уважаются манзами, которые считают каждый доллар в два рубля нашими кредитными билетами, а иногда даже и того более) за штуку.

Наибольшее количество соболей у китайцев на Тазуши бывает в конце декабря, именно в то время, когда я пришёл сюда. Обыкновенно они продают их пачками по десяти штук, среди которых наполовину дурных. Такими пачками соболей отдают по три серебряных рубля (Наши серебряные рубли китайцы, не знаю почему, называют талерами) или по два доллара за штуку гуртом.

Во время моего пребывания на реке Тазуши там можно было купить, я думаю, тысяч до двух, если не более, соболей, имея только серебряную монету и большое терпение во время торговли с манзами. Обыкновенно они запрашивают вдвое против настоящей стоимости продаваемой вещи и потом долго не спускают цены, выжидая, каков покупатель и очень ли нужна ему эта вещь. В последнем случае упорно держатся своей цены и уступают, часто догоняя покупателя уже на дороге. Самое лучшее при всех подобных торговых сделках показывать вид, что вещь вовсе не нужна, а покупаешь её между прочим. Тогда манза живо спускает цену и, наконец, уступает за ту, которая ему назначена, но при этом непременно выторгует какой-нибудь прибавок, в роде куска сахару, мыла или огарка стеариновой свечки. [135]

Притом же их навязчивость выводит из всякого терпения. Станешь ли пить чай или есть что-нибудь, все наличные манзы тотчас же обступят кругом, смотрят в самые глаза и беспрестанно просят то того, то другого, а иногда даже и сами берут, пока не припугнешь их как следует.

Каждая вещь интересует их, как малых детей, а стоит бывало только начать писать, чтобы возбудить всеобщее удивление, смех и горячие толки. Впрочем, изредка попадались и флегматические манзы, которые довольно равнодушно относились к свечам, спичкам и тому подобным мелочам, до крайности всех их интересующим.

От крайней фанзы в верховьях реки Тазуши нам предстоял перевал через Сихотэ-Алинь в долину реки Лифудин. Здесь на протяжении восьмидесяти вёрст нет ни одного жилого места, и четыре дня, употреблённые на этот переход, были самые трудные из всей моей экспедиции. Как нарочно, сряду три ночи, которые пришлось тогда провести под открытым небом, выпали морозы в 23, 25 и в 27 градусов, а ночёвка на таком холоде, да при том ещё в снегу на два фута глубиной [60 см], чрезвычайно тяжела.

Собственно перевал через главную ось Сихотэ-Алиня, т. е. расстояние между истоками Тазуши и Лифудин, всего несколько вёрст. Подъём здесь весьма отлогий, и горы гораздо ниже тех, которые стоят на берегу моря при устье реки Тазуши.

Однако, несмотря на такую сравнительно малую вышину, Сихотэ-Алинь делает замечательную разницу относительно климата морского [136] побережья и тех местностей, которые лежат по западную сторону этого хребта. Переваливая с реки Тазуши на реку Лифудин, я мог хорошо это заметить. В береговой полосе от Сучана до самой реки Тазуши за исключением значительных горных вершин снег лежал только в лесистых падях и на северных склонах гор, но и здесь он был не более двух-трёх вершков. По долине реки Тазуши, вёрст за тридцать от её устья, почти вовсе не было снега, но, начиная с этого расстояния, он покрывал землю на 4—5 вершков [17—22 см] глубины. Чем далее в горы, тем снег делался больше, так что на перевале, который отстоит от берега моря вёрст на 60 или 65, он лежал уже более чем на фут [30 см].

Затем на западной стороне Сихотэ-Алиня, в верховьях реки Лифудин и далее вниз по этой реке снег имел везде два фута глубины, а ближе к Уссури увеличивался даже до трёх футов.

Сообразно изменению климата изменяется растительность по мере удаления от берега моря внутрь страны.

Обыкновенный характер растительности берегов на всём пройденном мною расстоянии, т. е. залива Посьета и по реке Тазуши, как я уже упоминал прежде, везде один и тот же — редкий дубовый лес, в котором только иногда, преимущественно в падях, попадаются другие лиственные деревья; подлесок состоит из различных кустарников с преобладанием дубняка, леспедецы и лещины.

По реке Тазуши, вёрст на двадцать от её устья, идут леса с таким же характером. Затем далее вверх начинают, сначала изредка, а потом все чаще и чаще попадаться хвойные деревья и, наконец, в верхнем течении реки, вёрст на пятьдесят от моря, уже окончательно растут хвойные леса, которые восходят на горы и затем спускаются на верхние части долины Лифудина. Впрочем, среди хвойных пород — кедра и ели — попадаются также липа, дуб, береза, ильм, и из них последний достигает громадных размеров. Все эти деревья теснятся здесь сплошной, непроницаемой стеной, и тайга делается в полном смысле дремучею.

Притом же, сколько можно было заметить, она имеет болотистый характер.

По выходе из последней фанзы на реке Тазуши мы в тот же день сделали перевал через главную ось Сихотэ-Алиня и спустились в верховья реки Лифудин. На самой высшей точке перевала стоит китайская капличка с изображением размалёванного божества.

Такие каплички ставятся манзами на всех перевалах даже через небольшие возвышенности и в достаточном количестве существуют в самых глухих местах Уссурийского края.

Хотя на имеющихся картах подобные каплички обозначаются громогласным названием кумирни, но они в сущности ничего более, как квадратные деревянные клетки вышиною около аршина. Бока их делаются глухими, и только с одной стороны находится отверстие перед которым на противоположной стороне наклеено изображение бога в образе китайца.

Перед таким изображением иногда стоит чугунный горшок и лежат различные приношения в виде мелких монет, ленточек, полотенец, кусочков красной материи и т. п.

Всякий проходящий мимо такой каплички манза непременно сядет возле неё, покурит трубку и выбьет пепел в чугунный горшок, делая, [137] таким образом, приношение, по пословице: «На тебе, боже, что мне негоже».

Здесь же, на перевале через Сихотэ-Алинь, я в первый раз видел японскую лиственицу (Latix japoniea), которая изредка попадается в Зауссурийском крае и отличается от обыкновенной изогнутым стволом и курчавыми ветвями. Все нижние ветви этой лиственицы, под которою стоит капличка, были увешаны различными ленточками, пожертвованием одиноко сидящему здесь китайскому богу.

Первая ночь захватила нас на несколько вёрст ниже перевала в тайге, где даже не было воды. Однако нечего делать, надо было останавливаться ночевать. Прежде всего разгребли снег, который лежал везде на два фута [60 см] и развели костёр, чтобы сначала немного отогреться. Потом развьючили лошадей, которых отпускать кормиться было некуда (в тайге нет и клочка травы), поэтому я велел дать им ячменя и привязать на ночь к деревьям.

Холод был страшный (термометр показывал — 20° Р) и ещё счастье, что здесь в лесу не хватал нас ветер, который дул целый день, но не стих и к вечеру. За неимением воды мы натаяли сначала снегу, а потом сварили чай и ужин. Ни до одной железной вещи нельзя было дотронуться, чтобы не пристали к ней руки, а спина, не согреваемая костром, до того мёрзла, что часто приходилось поворачиваться задом к огню.

Около полуночи я улегся вместе со своим товарищем и собакою возле самого костра на нарубленных еловых ветках и велел закрыть нас сложенною палаткою. Скоро сон отогнал мрачные думы; но этот сон на морозе какой-то особенный, тяжелый и не успокаивающий человека. Беспрестанно просыпаешься, потому что холод со стороны, противоположной костру, сильно напоминает, что спишь не в постели. От дыхания обыкновенно намерзают сосульки на усах и бороде и, часто, опять растаяв, мокрыми, страшно неприятными каплями катятся через рубашку на тело. Иногда снится родина и всё хорошее прошлое, но пробудишься... и мгновенно сладкие мечты уступают место не совсем-то приятной действительности...

На следующий день путь наш лежал большей частью по самой реке Лифудин, которая вскоре после истока имеет 15—20 сажен ширины. Дремучая тайга сопровождает всё верхнее течение этой реки и несёт дикий, первобытный характер. Сплошною стеной теснятся столетние деревья к самому берегу, на который часто выходят то справа, то слева высокие утёсы окрестных гор.

Редко эти утёсы стоят голыми: могучая растительность даже здесь не хочет оставить пустого места, и по ним, прицепившись в расселинах своими корнями, растут ели, кедры и густой кустарник. Только уж слишком отвесные и нависшие над рекой утёсы лишены деревьев и отливают желтоватым или сероватым цветом от покрывающих камень лишаев.

Мёртвая тишина царит везде кругом, и только изредка слышится крик дятла или ореховки. Эти звуки и множество звериных следов напоминают путнику, что он не одинок в пустынной тайге...

Вообще в здешних лесах очень много всяких зверей и в особенности соболей, так что здесь главное место промысла для тазов, живущих на реках Тазуши и Лифудин.

Тигров также довольно, и я несколько раз видел, как рядом шли [138] следы этого зверя, жителя тропиков, и соболя, обитателя лесов крайнего севера. Тот и другой сходятся вместе в Уссурийской стране, представляющей такое замечательное смешение и северных и южных форм.

Другая и третья ночь были проведены так же, как и первая, на снегу и морозе, который не только не уменьшился, но даже ещё увеличился на несколько градусов. Только на четвёртые сутки, в самый день Рождества, добрались мы до фанзы, которую каждый из нас увидал с особенною радостью, зная, что в ней можно будет, по крайней мере, отдохнуть на тёплых нарах.

Дикий характер берегов Лифудина не изменяется до самого принятия слева реки, по которой идёт другая тропа из гавани Св. Ольги (У местных китайцев я не мог узнать, как называлась эта река). Только отсюда долина его, расширяясь версты на полторы или на две, делается удобною для обработки, и по ней, так же как и по Тазуши, встречаются довольно часто фанзы китайцев и тазов.

Последние живут или отдельными семействами или большей частью вместе с манзами. Число фанз как тех, так и других в долине Лифудина простирается до 25.

Пробежав вёрст около семидесяти, если считать по прямому направлению, Лифудин сливается с рекою Сандогу, которая отсюда несёт уже название Ула-хэ, сохраняя его до впадения Дауби-хэ, откуда соединённая река принимает имя Уссури.

Таким образом, начало последней есть собственно Сандогу, истоки которой лежат в Сихотэ-Алине, верстах в семидесяти от берега Японского моря.

По долине этой еще малоизвестной реки также живут китайцы, занимающиеся земледелием. Что же касается до плавания, то Сандогу для этого решительно не годна по причине быстроты, мелей и наносного леса.

Вследствие тех же самых неудобств плавание не может производиться и по Ула-хэ, несмотря на то, что ширина этой реки простирается от 30 до 40 сажен [60—80 м]. Её долина, имеющая сначала версты три в поперечнике, значительно расширяется к устью Дауби-хэ и так же, как долина нижнего течения Лифудина, покрыта высокой травой, с редкими деревьями или небольшими рощами. Боковые горы этой долины гораздо ниже тех, которые сопровождают течение Лифудина. Притом же они имеют более мягкие очертания, так что утёсов и обрывистых скатов здесь вовсе нет. Наконец, от устья Лифудина опять начинают преобладать лиственные леса.

Китайцев также довольно много живёт по долине Ула-хэ, и первое поселение, встреченное мною здесь, была деревня Нота-Хуза, состоящая из пятнадцати фанз. Эти фанзы довольно большие и хорошо обстроенные, так что, судя по наружному виду, здешние китайцы живут зажиточно.

От деревни Нота-Хуза оставалось уже недалеко до устья реки Дауби-хэ, где расположена наша телеграфная станция и куда я всеми силами торопился поскорее добраться, рассчитывая притти накануне нового года. Однако в здешних местах, более чем где-либо, применима пословица «человек предполагает, а бог располагает», и метель, бывшая 30 декабря, до того занесла тропинку, что на следующий день к вечеру мы были еще за 25 верст от желанного места. [139]

И вот что писалось тогда в моём дневнике: «Незавидно пришлось мне встретить нынешний новый год в грязной фанзе, не имея никакой провизии, кроме нескольких фунтов проса, так как все мои запасы и даже сухари, взятые из гавани Св. Ольги, вышли уже несколько дней тому назад, а ружьём при глубоком снеге ничего не удалось добыть.

Теперь, когда я пишу эти строки, возле меня десятка полтора манз, которые обступили кругом и смотрят, как я пишу. Между собой они говорят, сколько можно понять, что, вероятно, я купец и записываю свои покупки или продажи.

Во многих местах вспомнят сегодня обо мне на родине и ни одно гадание, даже самое верное, не скажет, где я теперь нахожусь.

Сам же я только мысленно могу понестись к своим друзьям, родным и матери, которая десятки раз вспомнит сегодня о том, где её Николай.

Мир вам, мои добрые родные и друзья! Придёт время, когда мы опять повеселимся вместе в этот день! Сегодня же, через полчаса, окончив свой дневник, я поем каши из последнего проса и крепким сном засну в дымной, холодной фанзе...»

Целый следующий день тащились мы целиком по снегу и к вечеру добрались до телеграфной станции «Бельцовой», которая лежит на реке Дауби-хэ, в четырёх верстах выше её устья. Девятнадцать дней сряду шли мы сюда из гавани Св. Ольги и сделали около трёхсот вёрст. Во всё это время я даже ни разу не умывался, так что читатель может себе представить, насколько было приятно вымыться в бане и заснуть в тёплой комнате.

Река Дауби-хэ, которая в четырёх верстах ниже Бельцовой сливается с Ула-хэ и образует Уссури, вытекает из главного хребта Сихотэ-Алиня и, имея в общем направление от юга к северу, тянется на 250 вёрст.

Как и большая часть рек нашего Уссурийского края, Дауби-хэ характеризуется весьма малою глубиной во время засухи и быстрым разлитием после дождей. В это время вода прибывает в ней сажени на две против обыкновенного уровня, так что затопляет всю долину. Эта последняя имеет при устье реки не более трёх вёрст в поперечнике, но в среднем течении, где горы правого и левого берега отходят в стороны, достигает ширины от 5 до 10 вёрст. В нижних своих частях долина Дауби-хэ имеет болотистый характер, но в средних и верхних — луговой, так что представляла бы превосходные места для земледелия, если бы не подвергалась периодическим наводнениям, которые оставляют незатопляемыми только немногие и небольшие оазисы, где расположены большею частью китайские фанзы.

Однако, несмотря на всё это, по Дауби-хэ есть много мест, удобных для обработки и заселения на широких (2—4 версты) пологих скатах, которые идут от боковых гор к самой долине, в особенности на левой её стороне. Эти скаты покрыты редким лиственным лесом и, имея наклон в несколько градусов, вовсе не подвержены наводнениям, так что здесь именно должны заводить свои пашни будущие поселенцы.

Хотя при своём устье Дауби-хэ имеет сажен 70 ширины [150 м] и в обыкновенную воду не слишком быстрое течение, но всё-таки эта река неудобна для плавания пароходов по причине мелей. По долине её идёт телеграфная линия, которая, как я уже говорил во II главе, соединяет город Николаевск с Новгородскою гаванью. Кроме того, [140] здесь же пытались завести и почтовое сообщение, но оно вскоре прекратилось по причине крайне плохого состояния дороги, устроенной наскоро, в одно лето.

Миновав небольшую крестьянскую деревню Романовку (В конце 1868 года жители деревни Романовки оставили это место, подверженное, как оказалось, затоплению, и переселились в деревню Никольскую, лежавшую на южной оконечности ханкайской степной полосы), которая в то время лежала на берегу Уссури, верстах в тридцати ниже устья Дауби-хэ, мы прибыли 7 января в станицу Буссе, чем и кончилась зимняя экспедиция, продолжавшаяся почти три месяца, в течение которых я обошёл более тысячи вёрст (С 16 октября 1867 года, т. е. со дня выхода из Новгородской гавани, по 7 января 1868 года — дня прихода в станицу Буссе, я сделал 1070 вёрст, а именно: от Новгородского поста до Владивостока — 230 вёрст, от Владивостока до Сучана — 170 вёрст, от Сучана до гавани Св. Ольги — 270 вёрст и, наконец, от гавани Св. Ольги до станицы Буссе 400 вёрст).

Не узнал я теперь свои знакомые места на Уссури, по которой снег везде лежал на три фута [90 см] глубины и намело такие сугробы, какие можно видеть только на далёком севере. Вся могучая растительность здешних лесов и лугов покрылась этим снегом, как саваном, и в тех местах, где летом не было возможности пробраться по травянистым зарослям, теперь только кое-где торчали засохшие стебли. Даже виноград, переплетавшийся такою густою стеною, теперь казался чем-то вроде верёвок, безобразно обвившихся вокруг кустарников и деревьев. На островах реки густые, непроходимые заросли тальника смотрели довольно редкими, а луга, пестревшие летом однообразным цветом тростеполевицы, теперь белели, как снеговая тундра. Даже птиц почти совсем было не видно, кроме тетеревов, да изредка дятлов и синиц. Не найдут теперь себе пищи ни насекомоядные, ни зерноядные, ни голенастые, ни водные, и они все покинули страну, цепенеющую под холодным, снеговым покровом...

Текст воспроизведен по изданию: Н. М. Пржевальский. Путешествие в Уссурийском крае 1867-1869 гг. М. ОГИЗ. 1947

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.