Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ПРЖЕВАЛЬСКИЙ Н. М.

ОТ КУЛЬДЖИ ЗА ТЯНЬ-ШАНЬ И НА ЛОБ-НОР

Ещё шаг успеха в деле исследования внутренней Азии: бассейн Лоб-нора, столь долго и упорно остававшийся в неведении, открылся, наконец, для науки...

Как предполагалось вначале, исходным пунктом моей экспедиции был город Кульджа. Сюда я прибыл в конце июля прошедшего года вместе с двумя своими спутниками — прапорщиком Повало-Швыйковским и вольноопределяющимся Эклоном 1. Снабжённый на этот раз достаточными материальными средствами, я мог закупить в Петербурге и Москве все необходимые для долгого путешествия запасы, которые вместе с оружием и боевыми принадлежностями, отпущенными казною, весили около 130 пудов 2. Кладь эту пришлось тащить от Перми [ныне г. Молотов] до Кульджи на пяти почтовых тройках и употребить на этот путь, затрудняемый сквернейшей дорогой на Урале, более месяца.

В Семипалатинске к нам присоединились спутники прошлой моей экспедиции в Монголии, забайкальские казаки Чебаев и Иринчинов 3, изъявившие готовность вновь разделить со мной все труды и лишения нового путешествия. Ещё один казак, переводчик монгольского языка, был прислан также из Забайкалья, да трёх казаков я взял в Верном из Семиреченского войска. Наконец, уже в самой Кульдже, был нанят крещёный киргиз, умеющий говорить по-сартски 4. Таким образом, персонал моей экспедиции сформировался, но, к сожалению, на этот раз я был далеко не так счастлив в выборе спутников, как в прошлую эспедицию.

Почти три недели было употреблено в Кульдже на окончательное сформирование и снаряжение нашего каравана, состоявшего из 24 верблюдов и 4 верховых лошадей. На последних ехали я, мои товарищи и один из казаков. Все мы были отлично вооружены: кроме охотничьих [25] ружей, каждый имел винтовку Бердана за плечами и по два револьвера у седла.

Первоначальный план заключался в том, чтобы сходить на Лоб-нор, обследовать, насколько возможно, это озеро и его окрестности, а затем вернуться в Кульджу, сдать здесь собранные коллекции и, забрав остальные запасы, двинуться в Тибет.

* * *

Утром 12 августа мы выступили из Кульджи, напутствуемые добрыми пожеланиями соотечественников, проживающих в названном городе. Путь лежал первоначально вверх, почти по самому берегу Или, долина которой здесь густо заселена таранчами 5. Красивые, чистые деревни с садами и высокими серебристыми тополями следуют чуть не сплошь одна за другой. В промежутках раскинуты хлебные поля, орошаемые многочисленными арыками, а на лугах, по берегу самой Или, пасутся большие стада баранов, рогатого скота и лошадей. Всюду видно, что население живёт зажиточно. Магометанская инсуррекция [т. е. восстание, мятеж] не коснулась своим разрушительным потоком этой части Илийской долины. Опустошённые местности лежат от Кульджи вниз по Или, где прежде также процветала культура, но после истребления китайцев таранчами и дунганами 6 здесь встречаются большей частью развалины деревень, даже городов (Старая Кульджа, Баяндай, Чимпанзи и др) и заброшенные, поросшие сорными травами поля.

Переправившись возле устья р. Каш (в 50 верстах от Кульджи) на левый берег Или, мы направились попрежнему вверх по её долине, которая имеет здесь вёрст двадцать ширины и представляет степную равнину с глинистой солонцеватой почвой, поросшей ибелеком [эбилек, рогач] — Ceratocarpus, мелкой полынью и дырисуном (дэрэс, чий) — Lasiagrostis; на более плодородных местах встречается астрагал, немногие виды злаков или сложноцветных и мелкие корявые кустарники; на берегу же реки густые заросли тростника, лозы и облепихи.

Ширина Или возле устья Каша около 70 сажен, течение весьма быстрое. На правом берегу описываемой реки таранчинские деревни тянутся еще вверх от устья Каша вёрст на двенадцать; левая же сторона илийской долины уже не имеет оседлого населения. Здесь только кое-где встречаются временные пашни калмыков 7, да и то ближе к р. Текесу. Последний приходит, как известно, из Мусарта и, соединившись с Кунгесом, даёт начало Или, несущей свои мутные воды в озеро Балхаш.

Сама же долина Или, гладкая, как пол, имеет везде наносную глинистую почву. Там, где эта почва орошена арыками, отведёнными [26] из р. Или и от её правого притока Кэша, там прекрасно растут хлеба (просо, ячмень, рис, пшеница и пр), засеиваемые местными жителями. В пространстве между Кульджой и Кэшем живут, главным образом, таранчи, в меньшем количестве, ближе к Кульдже — сибо, и, как везде в Средней Азии, население густо теснится на небольших клочках. Деревни встречаются очень часто. Эти деревни довольно опрятны; в них часто встречаются сады, а большие деревья (тополь) только и растут в деревнях.

Густое население тянется по правому берегу Или еще вверх по реке вёрст на 10 — 12 от устья Каша. Дальше нет деревень. На левом же берегу от переправы Ямату (т. е. от устья Каша) также нет деревень и только ближе к Текесу (вёрст 15 не доходя до него) встречаются поля, обрабатываемые торгоутами, живущими в юртах. Таким образом, обрабатываемые пространства составляют первую характерную полосу Илийской долины. Другая часть представляет бесплодную степь, поросшую мелким ковылём, изредка ковылём, на солонцеватых местах — бударганою и дырисуном. Ближе к самой реке встречаются кусты облепихи, джиды, тальника, барбариса, шиповника (и ежевики); на более сухих местах тамарикс: огромные тростники зарастают здесь часто значительные пространства и делают их приютом кабанов, но почти непроходимыми для человека.

Вообще флора Илийской долины очень бедная. Кроме трав, сопутствующих хлебопашеству, здесь мало дикорастущих растений. Также небогата и фауна.

Птиц мало, зверей ещё меньше. Даже антилоп мы не видали ни разу. Зато пресмыкающихся довольно много, в особенности змей и ящериц. Комаров, несмотря на конец августа, гибель, в особенности вблизи арыков. Много фаланг.

Переправа через Текес, имеющий, при страшно быстром течении, саженей 50 ширины, производится, так же как и через Или, на небольших, крайне плохих паромах. На них перевезли наши вещи; лошадей же и верблюдов перетаскивали вплавь, привязывая по несколько штук за паром. Подобное плавание на быстрой реке оказалось чрезвычайно вредно для верблюдов: трое из них издохли вскоре после переправы.

* * *

За Текесом наш путь лежал всё в том же направлении, долиною нижнего Кунгеса, которая не отличается от верхнеилийской, только здесь в большем изобилии встречается ковыль. Окраинные горы, как и [27] прежде, несут луговой характер, имеют большей частью мягкие формы и вовсе лишены лесной растительности. Так до р. Цанма, левого притока Кунгеса. Здесь же, т. е. на Цанме, виднеются последние пашни и кочевья тургоутов [торгоутов]. Далее, вплоть до выхода в Карашарскую долину, мы не встречали жителей.

Флора пройденной до сих пор от Кульджи равнины весьма бедная; также не богата и фауна. Притом время (вторая половина августа) было самое плохое для орнитологических исследований и препарировки птиц, большая часть которых находилась в сильном линянии. Зато змей и ящериц встречалось очень много, и мы собрали порядочную коллекцию этих пресмыкающихся. Из рыб же поймали только четыре вида: маринку — Schizothorax, османа — Oreinus, окуня и пескаря. По словам казаков, занимающихся рыболовством, других пород в Или и не встречается.

Общий очерк августа. Этот месяц прежде всего характеризовался сильными и постоянными жарами, во-вторых — малым количеством дождей. Последние падали только в конце месяца, да и то в более высокой долине Кунгеса. Сухость воздуха была вообще очень велика. Росы по утрам не бывало; ночи стояли постоянно тёплые. Роса и более холодные ночи начались только в лесистой и более высокой долине верхнего Кунгеса, где 29-го числа, на рассвете, я нашёл иней на низменных местах островов реки, хотя возле нашей палатки (на ветре) термометр на рассвете показывал +9°. Ветры дули почти каждый день, но были вообще слабые и преобладали в двух направлениях: восточном и западном. Это, впрочем, вероятно, зависело от направления долин Или и Кунгеса, в которых мы находились в течение всего описываемого месяца. В жаркую погоду постоянно стоял в воздухе сухой туман, вероятно, от пыли, поднятой ветром, исчезавшей на некоторое время после дождя.

От р. Цанма, вместе с увеличением абсолютной высоты местности (Абсолютная высота Кульджи около 2 000 футов 8. При этом считаю долгом оговорить, что хотя все высоты пройденных нами местностей измерены посредством барометра, но полученные результаты, за неимением под рукой необходимых пособий, вычислены пока лишь приблизительно), долина Кунгеса изменяет свой характер, делаясь уже и гораздо плодороднее. Взамен прежней тощей растительности, волнистая степь покрывается превосходной и разнообразной травой, которая с каждым десятком вёрст становится всё выше и гуще. Окраинные горы также принимают более суровые формы, и на них появляются еловые леса, нижний предел которых обозначает собою пояс летних дождей.

Впрочем, дожди, хотя, быть может, менее обильные, падают и в степной области, приблизительно до 4 000 футов абсолютной высоты [28] или немного ниже. Отсюда лиственные рощи начинаются и по берегу самого Кунгеса. Преобладающими в них породами являются высокие (иногда до 80 футов вышины при толщине ствола 3 — 5 футов) осокори и яблони; реже встречаются берёза и абрикос. Боярка, черёмуха, жимолость, калина и шиповник составляют густой подлесок. Острова реки густо поросли высокой лозой и облепихой, по которым часто вьётся дикий хмель; на песчаных и галечных местах является тамарикс. По лесным лугам, также и по скатам соседних гор, везде густейшие, переплетённые вьюнком и повиликой, заросли травы, часто в сажень вышиною. Летом в подобной гущине почти невозможно пробраться. Но теперь, когда мы пришли в леса Кунгеса, наступил уже сентябрь, трава большей частью посохла и полегла; деревья и кустарники также носили уже осенний наряд.

После однообразия степей лесные острова и берега Кунгеса производили самое отрадное впечатление, поддаваясь которому, мы решили пробыть несколько времени в этом благодатном уголке Тянь-шаня. Притом же здесь мы могли рассчитывать и на хорошую научную добычу. Кроме того, двое казаков оказались негодными для путешествия. Пришлось отослать их обратно в Кульджу и заменить двумя солдатами, которые могли прибыть не ранее, как дней через десять (Вскоре оказался негодным и наш киргиз-переводчик, который также был отослан в Кульджу и заменён новым толмачом [переводчиком]).

Для своей стоянки в лесах Кунгеса мы выбрали то место, где в 1874 г. в продолжение нескольких месяцев стоял наш пост из одной казачьей сотни. Здесь еще целы были сараи, в которых жили казаки, их кухня и баня. В этой бане с величайшим удовольствием помылись мы в последний раз перед отходом за Тянь-шань.

Весьма характерным явлением лесов Кунгеса, да, вероятно, и других лесных ущелий северного склона Тянь-шаня, служит обилие фруктовых деревьев — яблонь и абрикосов, дающих вкусные плоды. Абрикосы, или, как их здесь называют, урюк, поспевают в июле; яблоки же в конце августа. Величиною они бывают с небольшое куриное яйцо, цветом желтовато-зеленоватые и приятного кисло-сладкого вкуса (Как исключение, я нашёл на Кунгесе две яблони с красными яблоками; притом иногда попадались яблоки гораздо крупнее куриного яйца). Мы как раз застали на Кунгесе время созревания яблок, которые густо покрывали деревья и целыми кучами валялись на земле. На охоте случалось иногда целую сотню шагов итти по яблочному помосту. Но всё это пропадает непроизводительно для человека: гниёт или съедается кабанами, медведями, маралами и косулями, собирающимися тогда на Кунгесе в большом количестве из окрестных гор. В особенности любят полакомиться яблоками кабаны и медведи, — последние очень часто наедаются до того, что здесь же, под яблоней, подвергаются рвоте. [29]

Наша охота за зверями на Кунгесе была довольно удачна. Мы добыли в коллекцию несколько прекрасных экземпляров, в том числе старого тёмнобурого медведя, свойственного Тянь-шаню и отличающегося от обыкновенного мишки, главным образом, весьма длинными белыми когтями передних ног, вследствие чего этот вид и назван Северцовым — Ursus leuconyx (Хотя Северцов соединяет своего Ursus leuconyx с Ursus isabellinus, Horsi из Гималаев, но мне кажется, что это два отдельных вида. Гималайский медведь водится и в Тянь-шане, но он свойственен лишь высоким безлесным плоскогорьям и альпийской области гор; в лесной пояс не заходит. Притом же Ursus isabellinus чалого цвета, тогда как U. leuconyx, по крайней мере, добытый нами, тёмнобурый, такой же, как и европейский Ursus arctos 9).

Кроме зверей, в лесах Кунгеса встречалось много пролётных вальдшнепов и дроздов — Turdus atrogularis, T. viscivorus; обыкновенна была также индейская птица, весьма близкая дроздам — Myophoneus temminckii; по лугам везде попадались пролётные коростели и щеврицы. Из местных, гнездящихся птиц многие уже улетели на юг, а из оседлых нам встречались изредка фазаны — Phasianus mongolicus, голубые синицы — Cyanistes cyanus, дятлы — Picus major и др. В общем, осенний пролёт птиц в пройденной теперь нами части Тянь-шаня был весьма бедный, даже относительно мелких пташек.

* * *

Невысокий хребет с перевалом в 6 000 футов абсолютной высоты отделяет долину Кунгеса от неширокой долины р. Цанма, той самой, которую мы уже перешли однажды в её низовье. Хотя обе реки, т. е. Кунгес и Цанма, отстоят одна от другой на месте перевала не далее, как вёрст на восемь по прямому направлению, однако, разница высоты долин каждой из названных рек достигает почти двух тысяч футов. С самого перевала как на ладони видны: с одной стороны сравнительно низкая, глубоко врезанная кунгесская долина, с другой — высоко поднятая долина р. Цанма.

Цанманская долина имеет версты четыре, или около того, ширины и сплошь поросла высокой густой травой. По берегу самой реки, в её верхнем течении, начиная от 6 000 футов абсолютной высоты, тянутся леса, в которых из деревьев исключительно преобладает тяньшанская ель — Picea Schrenkiana (Это дерево достигает 70 — 80 футов вышины, при толщине ствола 2 — 3, изредка 4 фута в диаметре. По своей форме оно совершенно напоминает сахарную голову: короткие, чрезвычайно густые сучья нигде не выступают вперед из общей массы, так что всё дерево кажется как бы искусственно подстриженным 10), яблони и абрикоса уже нет; взамен них появляется рябина. Еловые леса разбросаны островками и по соседним [30] горам, где поднимаются до 8 000 футов абсолютной высоты, а, быть может, даже немного выше.

Наступление осени начинало уже сильно чувствоваться в горах. Не так давно мы еще страдали от жары. Илийской долины, а теперь каждое утро выпадали небольшие морозы; на высоких горах везде лежал снег; листья на деревьях и кустарниках опали наполовину. Впрочем, погода стояла большей частью хорошая, ясная, и днём иногда становилось даже жарко.

Поднявшись вверх по Кунгесу и далее по р. Цанма до самого её истока, мы придвинулись к подножью хребта Нарат, составляющего, вместе со своими западными продолжениями (Западными продолжениями Нарата служат (в последовательном порядке) хребты: Дагат, Хара-нор, Куку-сун, Джамба-дабан. Три последние, как говорят, вечноснеговые 11), северную ограду обширного и высокого плато, помещённого в самом сердце Тянь-шаня и известного под именем Юлдуса.

* * *

Прежде нежели перейти к описанию Юлдуса, скажем несколько слов о Нарате.

Хребет Нарат хотя и не достигает предела вечного снега, но тем не менее имеет самый дикий, вполне альпийский характер. Вершины отдельных гор и их крутые боковые скаты, в особенности близ гребня хребта, везде изборождены голыми, отвесными скалами, образующими узкие и мрачные ущелья. Немного пониже расстилаются альпийские луга, а ещё ниже, на северном склоне гор, разбросаны островами еловые леса; южный же склон Нарата безлесен.

Мы перевалили через описываемый хребет в его восточной окраине. Здесь подъём не особенно крут, хотя всё-таки затруднителен для верблюдов; спуск же к стороне Юлдуса весьма пологий. На северном склоне во время нашего перехода, т. е. в половине сентября, лежал небольшой снег; южная же сторона Нарата была бесснежна. Перевал имеет 9 800 футов абсолютной высоты. Близ него мы встретили большого кабана, который был тотчас убит. Шкура поступила в коллекцию, а мясо в продовольственные запасы.

* * *

Спустившись с Нарата, мы очутились в Юлдусе. Название это в переводе означает"звезда" и дано описываемому плато, быть может, вследствие его высокого положения в горах. Отчасти подобное лестное [31] название могло произойти и потому, что Юлдус для кочевников представляет обетованную страну для скотоводства. Здесь везде превосходные пастбища; притом же летом нет мошек и комаров."Место прекрасное, прохладное, кормное; только жить господам да скотине", — говорили нам еще ранее тургоуты, рассказывая про Юлдус.

Этот последний представляет собой обширную котловину, вытянутую на несколько сот вёрст от востока к западу. По всему вероятию, эта котловина в давнюю геологическую эпоху была дном внутреннего озера, на что, между прочим, указывает также и наносная глинистая почва.

Сам Юлдус состоит из двух частей: Большого Юлдуса, занимающего более обширную, западную половину всей котловины, и малого, помещённого в её меньшей восточной части. В общем как тот, так и другой Юлдусы имеют один и тот же характер; разница лишь в величине. Малый Юлдус, весь вдоль нами пройденный, представляет собой степную равнину, протянувшуюся на 135 вёрст в длину и расширенную по средине вёрст на тридцать.

Ближе к крайним горам эта равнина всхолмлена и покрыта лучшей травянистой растительностью. Здесь же, преимущественно в восточной части описываемого плато, растут низкие, корявые кустарники: Caragana, Salix, Potentilla [дереза, ива, лапчатка]; деревьев на Юлдусе нет вовсе.

Абсолютная высота Малого Юлдуса простирается от 7 000 до 8 000 футов (Самые низкие части Малого Юлдуса лежат по нижнему течению Бага-Юлдус-гола; на верховьях этой реки и ближе к окраинам гор местность выше). Окраинные хребты как с севера, так и с юга дики, скалисты и имеют большую не только абсолютную, но даже и относительную высоту. Южный хребет, отделяющий Малый Юлдус от Большого, местами переходит за снеговую линию (Этот хребет, равно как и северный, не имеет общего названия у местных жителей, отличающих названиями лишь отдельные части).

Как раз срединою Малого Юлдуса, во всю его длину, протекает порядочная речка Бага-Юлдус-гол, впадающая в Хайду-гол, который проходит по Большому Юлдусу и затем несёт свои воды в озеро Багараш (Бостан-нор на картах. Калмыки называют это озеро Тенгиз-нор [море-озеро; на современных некоторых картах: Баграч-куль, или Баграш]).

Мы перешли через Бага-Юлдус-гол вброд, но весной и летом вода здесь настолько высока, что брода не бывает. Как в самом Бага-Юлдус-голе, так и во всех почти речках, стекающих с соседних гор, водится много рыбы, но только двух видов (По крайней мере, других пород рыб мы не поймали здесь ни осенью, ни весною при обратном пути): османы, в фут или даже немного более длиной, и пескари. [32]

В среднем течении описываемой реки, по обеим её сторонам рассыпаны на большое пространство кочковатые болота (сазы) и озерки. На последних во второй половине сентября мы застали еще много пролётных уток: Anas boschas, A. strepera, A. crecca, Fuligula rufina, F. ferina, F. clangula. Другие же птицы из гнездящихся летом на Юлду-ъсе почти все улетели на юг. Только изредка в горах можно было встретить: Ruticilla erythrogastra, Accentor fulvescens, Montifringilla niivalis, Leucosticte brandtii. Два последних вида держались обыкновенно стадами. Из оседлых птиц в тех же горах нередки: Gyps hiimalayensis, Vultur monachus, Tichodroma muraria, Megaloperdix nigellii, в степях Otocoris albigula.

Млекопитающими Юлдус весьма богат. Из крупных зверей здесь водятся: медведи бурый и чалый — Ursus leuconyx, U. isabellinus, архары — Ovis polii, тэки [теке — горные козлы] — Gapra skyn и, что всего удивительнее при безлесье, маралы — Cervus maral и косули — Cervus pygargus. По степям и горным долинам везде множество тарбаганов [сурков] — Arctomys baibacinus, которые в половине сентября уже находились в зимней спячке. В это время их усердно преследуют медведи, раскапывают норы и достают оттуда полусонных, весьма жирных зверьков. Весьма обильны на Юлдусе также волки — Canis lupus, и в особенности лисицы — Canis vulpes, чаще же С. melanotis, которые охотятся здесь за многочисленными полёвками — Arvicola. Из других грызунов нередки суслики — Spermophylus, но они также теперь предались зимнему сну; на болотах Бага-Юлдус-гола иногда встречаются кабаны 12.

Населения на обоих Юлдусах в настоящее время нет вовсе. Между тем, не далее как одиннадцать лет назад здесь жили тургоуты, в числе до десяти тысяч кибиток. Разграбленные дунганами, эти кочевники ушли частью к Шихо, частью же на Хайду-гол в окрестности Кара-шара; некоторые бежали к нам на Или, где остаются и до сих пор.

Вступление наше на Юлдус ознаменовалась крайне неприятным событием. Мой помощник, прапорщик Повало-Швыйковский почти с самого начала экспедиции не мог выносить трудностей пути, захворал и не поправлялся, так что я вынужден был отправить его обратно к месту прежнего служения. К счастью, другой мой спутник, вольноопределяющийся Эклон, оказался весьма усердным и энергичным юношей. При некоторой практике он вскоре сделался для меня прекрасным помощником и, надеюсь, останется таковым до конца экспедиции.

На Юлдусе мы провели около трёх недель, занимаясь, главным образом, охотой на зверей. Последних было добыто в коллекцию более десятка прекрасных экземпляров, в том числе два самца Ovis polii. Этот великолепный баран, свойственный исключительно высоким [33] нагорьям Средней Азии, на Юлдусе встречается часто, иногда стадами до 30 — 40 голов.

В таком сборище бывают самки, молодые, и несколько взрослых самцов, принимающих на себя роль вожаков и охранителей стада. Очень же старые самцы (Рога у таких самцов достигают колоссальной величины. Те, которые находятся в моей коллекции, имеют по верхнему сгибу 4 фута 8 дюймов длины и 1 1/2 фута толщины у основания: они весят более пуда) держатся особняком — в одиночку или по два, по три вместе. Любимым местопребыванием архаров на Юлдусе служат предгорья высоких хребтов и пологие увалы, идущие отсюда к степной равнине. В дикие, скалистые горы эти звери забираются редко; там родина горных козлов, или тэков, — Gapra skyn (По всему вероятию, названный вид, а не Gapra sibirica, так как рога на конце сближены и заворочены во внутрь; цвет шерсти серовато-чалый, брюхо белое. Наибольшие из рогов, мною виденные, имели 4 фута длины по верхнему сгибу). Последних на Юлдусе также много. Мне случалось видеть стада в 40 и более голов. Как и, у архаров, стадом тэков предводительствует один или несколько взрослых самцов. Очень старые экземпляры ходят также отдельно. Убить тэка весьма трудно как по осторожности самого зверя, так и по характеру местности, в которой он живёт.

Маралы, встреченные нами на Юлдусе, принадлежат к тому же самому виду, который водится и в лесном поясе Тянь-шаня. Как там, так и здесь, самцы этих оленей достигают огромных размеров. Самка гораздо меньше, но все-таки не уступает по величине взрослому самцу европейского Cervus elaphus (Двухлетний самец-марал, убитый мною на Юлдусе. имел 6 футов 1 дюйм длины, при вышине у загривка 4 фута 3 дюйма. Взрослая самка, добытая там же, имела в длину, от вершины носа до корня хвоста (меряя по изгибу шеи) 7 футов 4 дюйма; вышина её у загривка была 4 фута 3 дюйма). За неимением лесов на Юлдусе, маралы держатся в тех горах, где растут низкие кустарники. По скалам описываемый зверь лазит не хуже архара, и мне не один раз случалось ошибаться, принимая издали за архара марала, стоящего на вершине высокой скалы. Весной, в мае и июне, маралы-самцы усердно преследуются охотниками ради своих молодых рогов, так называемых пантов, которые сбываются в Китай по весьма высокой цене. В Кульдже, например, пара больших (с шестью отростками на каждом) пантов стоит, из первых рук, 50 — 70 рублей; панты меньших размеров покупаются за 15, 20, 30 рублей. Столь выгодная добыча заставляет охотников-промышленников, русских и инородцев, неустанно преследовать маралов в течение весны на всём громадном пространстве Азии — от Туркестана до Японского моря.

Общий очерк сентября. В климатическом отношении сентябрь характеризовался ясной погодой, как и вся вообще осень в Средней [Центральной] Азии. Впрочем, когда мы стояли в долине Кунгеса, то дожди падали нередко, но лишь только поднялись [34] в высокое плато Юлдус, как наступила постоянная ясная погода. Впрочем, плато Юлдус, по всему вероятию, не обильно атмосферными осадками вообще. Вместе с поднятием на Юлдус, абсолютная высота 7 500 — 8 000 футов (местами, ближе к окрайним горам, и более), начались постоянные ночные морозы, доходившие во второй половине месяца до — 13°,7 на восходе солнца. Но днём, лишь только всходило солнце, было тепло, и термометр в тени поднимался (на Юлдусе) до +15°,3 С. Ветры дули часто, в особенности ночью; днём же бывали довольно часто затишья, но вообще ветры были слабые и ни разу не достигали силы, отмечаемой у нас цифрою 4. Ночью всего чаще ветер дул с востока; днём — с запада с отклонениями к северу и югу. В ясные дни обыкновенно стоял в воздухе сухой туман, который происходил от пыли, поднятой ветром с Илийской долины, или, быть может, из-за тяньшанских пустынь. После дождя сухой туман всегда исчезал.

В долине Кунгеса было влажно, на Юлдусе же, напротив, сухость воздуха была очень высока.

* * *

Поохотившись вдоволь на Юлдусе, мы направились в долину Хайду-гола через южный склон Тянь-шаня. Подъём на перевал со стороны Юлдуса чрезвычайно пологий, даже едва заметный, хотя абсолютная высота этого перевала 9 300 футов. Зато спуск крайне труден. Едва заметная тропинка идёт здесь, на протяжении 40 вёрст, ущельем р. Хаб-цагай-гола, а затем 22 версты по Балгантай-голу. Оба ущелья чрезвычайно узки (местами не более 60 сажен), дно их усыпано осколками камней и валунами, бока же обставлены громаднейшими отвесными скалами.

Берега речек обросли густым тальником и тамариксом; пониже, приблизительно от 6 000 футов абсолютной высоты, является облепиха и ильмовые деревья, а ещё ниже — барбарис и джида, из трав по ущелью встречаются только дырисун и тростник. Окрестные горы вовсе лишены растительности. Соседняя пустыня кладёт мёртвую печать на эту сторону Тянь-шаня. Здесь нет тех обильных атмосферных осадков, которые падают на северном склоне описываемого хребта. Там дождевые тучи осаждают свою влагу, последние остатки которой выжимаются снеговыми горами холодного Юлдуса. Весьма вероятно, что и весь южный склон Восточного Тянь-шаня лишён влаги и растительности.

Выйдя в долину Хайду-гола, мы спустились на 3 400 футов абсолютной высоты. Погода сделалась тёплой, даже утренние морозы были [35] незначительны. Между тем, на Юлдусе в последней трети сентября термометр на восходе солнца опускался до — 13°,7 С (Все измерения температуры делались по термометру Цельсия), и иногда падал снег.

На Хайду-голе мы остановились в урочище Хара-мото, где встретили первых жителей тургоутов, которые приняли нас радушно. Между тем, быстро разнёсшийся слух о прибытии русских всполошил всё ближайшее мусульманское население. Уверяли, что идёт русское войско и что на Хайду-голе появился уже передовой отряд. Подобному слуху ещё более поверили, когда, с первого же дня прихода, начали раздаваться наши выстрелы по фазанам и другим птицам. Мусульмане, живущие по Хайду-голу, невдалеке от Хара-мото, до того струсили, что побросали свои дома и убежали в Кара-шар 13.

Туда, конечно, дано было тотчас же знать о нашем приходе, но сначала к нам никто не показывался из лиц официальных. В это время мы отправили тихомолком, обратно в Кульджу, своего проводника Тохта-ахуна, человека весьма нам преданного, но которому грозила неминуемая смерть за услуги, оказанные русским, тем более, что названный проводник был мусульманином, родом из города Корла [Курля], откуда несколько лет назад бежал на Или. Вместе с Тохта-ахуном была отправлена большая часть собранных нами коллекций, чтобы не таскать их напрасно с собой.

На третий день нашего прихода в Хара-мото к нам явилось шесть мусульман, посланных правителем города Корла (Лежит в 50 верстах на юго-запад от Кара-шара [на реке Конче-дарье]) Токсобаем узнать о цели нашего прихода. Я объяснил, что иду на Лоб-нор и что про наше путешествие известно хорошо Якуб-беку (Ранее нашего выступления из Кульджи Якуб-бек уведомил письменно туркестанского генерал-губернатора, в ответ на просьбу последнего, что русские, идущие на Лоб-нор, встретят гостеприимство в пределах Джитышара). С такими вестями посланцы отправились обратно в Корла, но на противоположной стороне Хайду-гола был поставлен небольшой пикет для наблюдения за нами. На следующий день к нам опять явились те же посланцы и объявили, что Токсобай отправил гонца к Якуб-беку (Находившемуся тогда в городе Токсуме, недалеко от Турфана) и что до получения ответа нельзя итти далее 14. Отчасти я был рад подобному решению, так как лесная местность по Хайду-голу изобиловала зимующими птицами и фазанами.

Последние, как кажется, принадлежат к одному из тех двух видов Phasianus shawii и Ph. insignis 15, которые найдены были недавно англичанами в окрестностях Кашгара. Этот же самый фазан встречается по всему нижнему течению Тарима и на Лоб-норе.

Река Хайду-гол близ Хара-мото имеет 30 — 40 сажен ширины и чрезвычайно быстрое течение. Глубина на бродах фута три, четыре. [36] Летом, при большой воде, бродов здесь вовсе не бывает. Сама река изобилует рыбой, но каких именно видов, не знаю. Ни в передний, ни в обратный путь нам не удалось ловить здесь рыбу. Последней, как говорят, также очень богато озеро Багараш, в которое впадает Хайду-гол. Вышеназванное озеро лежит недалеко к западу от Кара-шара, весьма глубоко и обширно (По словам калмыков, нужно употребить 8 или 9 дней, чтобы объехать верхом вокруг всего Багараша). Было бы чрезвычайно интересно обследовать Багараш, но, увы! мы не могли этого сделать ни теперь, ни после, при обратном пути 16.

Каждый день к нам приежают под каким-нибудь предлогом аньджаны (сарты), а на той стороне Хайду-гола стоит их пикет, конечно, для наблюдения за нами. К счастью, наш проводник Тохта-ахун удрал тихомолком ночью, иначе ему не миновать бы смерти. Местные тургоуты, как всегда, довольны нашим посещением, хотя и сильно боятся сартов. Посетителей монголов каждый день бывает множество, но все они изгоняются. Стрельба фазанов в лёт производит удивительное впечатление на монголов, которые часто издали следят, как я охочусь...

Делать съёмку крайне трудно; нужно было быть чрезвычайно осторожным, так как с нами вместе ехало шесть аньджанов. Я делал только главные засечки дорогою, отставая, как будто по нужде. При всём том не мог сделать засечку на Кара-шар, так как сарт, указавший нам место этого города, не отставал потом от нас; притом мы вскоре въехали в небольшие холмы, откуда уже нельзя было сделать засечки. Вообще нам сильно не доверяют; всех сбивает с толку наше намерение итти на Лоб-нор, а не в какие-либо населённые местности. Чтобы не давать повода подозрениям, я отказался, по предложению тех же сартов, итти в Кара-шар и направился прямо в Курлю. Сколько впоследствии посыплется на меня нареканий за то, что я не зашёл в Кара-шар! И как легко будет упрекать людям, сидящим в тёплом кабинете!!!

Сегодня в 5 верстах от нашей стоянки переправились вброд через р. Хайду-гол; её ширина там, где одно русло, сажен 30. Большей частью река разбилась на рукава. Глубина брода теперь 3 — 3 1/2 фута, течение очень быстрое. Летом вода прибывает во время дождей, и тогда перейти вброд нельзя.

* * *

Простояв семь дней в Хара-мото, мы получили, наконец, разрешение итти в город Корла (но не в Кашгар), через который лежит путь на Лоб-нор. От Хара-мото [Хара-мод] до Корла 62 версты. Мы прошли [37] это расстояние в три дня, сопровождаемые теми же личностями, которые приезжали к нам в первый раз. Дорогою, на каждой станции, нам приводили барана и приносили фруктов. Прежде чем достигнуть Корла, необходимо пройти через последний отрог Тянь-шаня ущельем, по которому стремится река Конче-дарья, вытекающая из Багараша в Тарим. Это ущелье имеет вёрст десять длины и чрезвычайно узко. При входе и выходе устроены из глины два укрепления, в которых стоят небольшие караулы.

Лишь только мы прошли в Корла и поместились в отведённом вне города доме, как к нам был приставлен караул под предлогом охранения, в сущности же для того, чтобы не допускать сюда никого из местных жителей, вообще крайне недовольных правлением Якуб-бека. В то же время и нас не пускали в город, говоря:"Вы наши гости дорогие, вам не следует беспокоиться, всё, что нужно, будет доставлено". Но столь сладкие речи были только на словах. Правда, нам каждый день доставляли барана, хлеб и фрукты, но этим и ограничивалось гостеприимство. Всё, что только нас интересовало, что составляло прямую задачу наших исследований, было для нас закрыто. Мы не знали ни о чём далее ворот своего двора. На все вопросы относительно города Корла, числа здешних жителей, их торговли, характера окрестной страны и прочего мы получали самые уклончивые ответы или явную ложь. Так было во время нашего шестимесячного пребывания во владениях Якуб-бека, или, как его подданные называли, "Бадуалета" (Имя это в переводе означает "счастливец"). Только впоследствии, на Тариме и Лоб-норе, нам удавалось изредка тихомолком выведать кое-что у местных жителей, которые были вообще к нам расположены, но боялись явно выказывать такое расположение. От таримцев же мы узнали, что в Корла, с окрестными деревнями, считается до 6 000 жителей обоего пола. Сам город состоит из двух частей, обнесённых глиняными стенами: старого, населённого торговцами, и новой крепости, в которой живут только войска. Последних во время нашего посещения Корла было очень мало: все ушли в город Токсум, где Якуб-бек, под личным своим надзором, возводил укрепления против китайцев 17.

На следующий день по прибытии в Корла к нам явился один из приближённых Бадуалета, некий Заман-бек, бывший русский подданный, выходец из города Нухи в Закавказье и, кажется, армянин по происхождению. Этот Заман-бек, состоявший некогда даже на русской службе, отлично говорил по-русски и с первых слов объявил, что прислан Бадуалетом сопутствовать нам на Лоб-нор. Покоробило меня при таком известии. Знал я хорошо, что Заман-бек посылается для наблюдения за нами и что присутствие официального лица будет не облегчением, [38] но помехой для наших исследований. Так и случилось впоследствии. Впрочем, Заман-бек лично был к нам весьма расположен и, насколько было возможно, оказывал нам услуги. Глубокою благодарностью обязан я за это почтенному беку. С ним на Лоб-норе нам было гораздо лучше, нежели с кем-либо из других доверенных Якуб-бека, конечно, настолько, насколько может быть лучше в дурном вообще 18.

Общий очерк октября. От высокого плато Юлдуса южный спуск Тянь-шаня к Кара-шару падает крутой стеной. Разница между высшей точкой перевала с Юлдуса и подножием гор в Джолин-турге 5 600 футов. Такое падение распределяется на 63 версты нашего кружного обхода; между тем, прямым путем по р. Хохрын-гол спуск, я думаю, не превосходит 40 (?) вёрст.

Весь южный склон Тянь-шаня несравненно теплее, чем Юлдус. Через 7 — 8 вёрст за перевалом уже чувствуется влияние тёплой (осенью) соседней пустыни. Здесь, т. е. за перевалом, на речках в начале октября еще не было вовсе льда, который почти сплошь покрывал в это время речки Юлдуса. По мере спуска по ущелью становилось всё теплее и теплее. На р. Балгантай-голе, на абсолютной высоте 4 800 футов, 10 октября мы встретили еще очень много мошек и ос. За Тянь-шанем, в долине Хайду-гола, температура была ещё выше, и термометр на восходе солнца только однажды упал до — 10°, а в полдень в тени температура доходила до +16°. Температура почвы на глубине 1 фута была +7°,2, между тем на Юлдусе, на той же глубине, такую температуру мы находили в половине сентября.

В городе Курле, лежащем за последними отрогами Тянь-шаня и на меньшей абсолютной высоте, нежели долина Хайду-гола, в конце описываемого месяца было очень тепло; на восходе солнца несколько раз выше нуля, в полдень в тени до +10°.

Листья на деревьях (тополь, яблони, груша, ива) в самых последних числах октября еще не совсем опали.

В общем, в течение октября погода стояла ясная, но зато воздух, в особенности в городе Курле, был наполнен постоянно пылью, как туманом. Атмосферных осадков было крайне мало: за целый месяц снег шёл только однажды, да и то на Юлдусе; начиная же от спуска с него, только раз крапал дождь. Сухость воздуха была страшная. Ветры случались часто лишь в первой половине октября, да и то были только слабые; преобладали в направлении северо-западные и юго-западные; во второй половине описываемого месяца большей частью стояли затишья. [39]

* * *

4 ноября выступили мы из Корла в направлении к Лоб-нору. Кроме людей нашего каравана, с Заман-беком ехал ещё какой-то хаджи и несколько человек прислуги. С первого шага наши спутники заявили себя самым непривлекательным образом. Чтобы не показать города, нас от квартиры повели окольным путём, по полям, и не стыдились уверять, что лучшей дороги нет. Пришлось поневоле прикидываться незнайкой как теперь, так и многое множество раз впоследствии. Тяжело было подобное притворство, в особенности, когда дело шло о горячих научных вопросах. Про самую пустую вещь мы не могли справедливо узнать, не видевши собственными глазами. Нас подозревали и обманывали на каждом шагу. Местному населению запрещено было даже говорить с нами, не только что входить в какие-либо другие сношения. Выходило, что мы шли под конвоем; наши спутники были шпионы — не более. Заман-бек часто, видимо, тяготился подобным положением, но не мог, конечно, изменить своё поведение относительно нас. Впоследствии, на Лоб-норе, когда к нам уже присмотрелись, прежняя подозрительность немного исчезла, но сначала полицейский надзор был самый строгий. Даже каждую неделю являлся гонец от Бадуалета или Токсобая"узнать о нашем здоровье", как наивно сообщал нам Заман-бек.

По всему видно было, что наше путешествие на Лоб-нор не по нутру Якуб-беку, но он не мог отказать в этом генералу Кауфману 19. Ссориться с русскими для Бадуалета теперь было нерасчётливо ввиду близкой войны с китайцами.

Вероятно, для того, чтобы заставить нас отказаться от дальнейшего путешествия, нас повели к Тариму самой трудной дорогой, идя которою, пришлось переправляться вплавь через две довольно большие и глубокие речки: Конче-дарья и Инчикек-дарья. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть, как легко могли мы обойти по правому берегу первой реки, не делая дважды напрасной переправы. В данном случае, вероятно, нас хотели запугать трудностью переправы вплавь, при морозах, достигавших — 16°,7 С на восходе солнца.

Обе переправы, через Конче и Инчике, мы совершили благополучно, хотя наши верблюды сильно попортились от купанья в холодной воде. Впоследствии, видя, что подобным способом нас удержать нельзя, начали строить на переправах плоты и мостики.

Чтобы попасть на Лоб-нор, мы должны были первоначально итти почти прямо на юг в долину Тарима, расстояние до которого от Корла 86 вёрст. Местность первоначально представляет волнистую равнину, покрытую галькой или гравием и вовсе лишённую растительности. Такая кайма, шириною от 20 до 25 вёрст, местами более, местами менее, сопровождает подножие невысокого, безводного и бесплодного хребта Курук-таг, составляюшего последний отрог Тянь-шаня в Лобнорскую [40] пустыню. Этот Курук-таг, как нам сообщали, стоит по южную сторону озера Багараш и, протянувшись к востоку почти на двести вёрст от Корла, теряется в пустыне глинистыми или песчаными холмами 20.

За ближайшей к горам каменистой полосой, резко обозначающей, как мне кажется, берег бывшего моря, расстилаются необозримой гладью пустыни Тарима и Лоб-нора 21. Почва здесь состоит или из рыхлой солёной глины, или из сыпучего песка; органическая жизнь крайне бедная. В общем, Лобнорская пустыня самая дикая и бесплодная из всех виденных мною до сих пор в Азии, хуже даже Алашанской 22. Но прежде чем перейти к более подробному описанию этих местностей, сделаю краткий гидрографический очерк всего нижнего течения Тарима.

* * *

Как упомянуто выше, мы должны были, следуя из Корла к югу, пересечь две довольно порядочные речки — Конче-дарья и Инчике-дарья. Первая из них (Неверно изображаемая на картах и по названию и по направлению) вытекает из озера Багараш, прорывает близ Корла последний отрог Тянь-шаня и, сделав небольшую излучину к югу, направляется затем на юго-восток и впадает в Кюк-ала-дарья — рукав Тарима. Протекая с значительной быстротой по рыхлой глинистой почве, Конче-дарья, равно как и сам Тарим, все его рукава и притоки, вырыли себе глубокие корытообразные русла. Ширина Конче-дарьи там, где мы переправились через неё вторично, от 7 до 10 сажен; глубина 10 — 14 футов, иногда и более. Менее нежели в десяти верстах к югу от Конче-дарьи, поперёк нашего пути стала Инчике-дарья, которая, пройдя немного к востоку, теряется в солончаках, а в большую воду, быть может, сливается с Конче-дарьёй. После долгих расспросов мы узнали, что Инчике составляет рукав Уген-дарьи, впадающей поблизости в Тарим и притекающей сюда из Мусарта, мимо городов Бай и Сайрам. На меридиане города Бугура от Уген-дарьи справа отделяется рукав, направляющийся прямо в Тарим, а немного ниже, слева, отходит Инчике-дарья.

На Тарим мы вышли там, где в него впадает Уген-дарья, имеющая сажен 8 — 10 ширины. Сам же Тарим является здесь значительной рекой, сажен 50 или 60 ширины, при глубине не менее 20 футов. Вода здесь светлая, течение весьма быстрое. Река идёт одним руслом и достигает здесь самого высокого поднятия к северу. В дальнейшем [41] течении Тарим стремится к юго-востоку, а затем почти прямо к югу и, не доходя Лоб-нора, впадает сначала в озеро Кара-буран.

У местных жителей описываемая река всего реже известна под именем Тарима. Обыкновенно её называют Яркенд-дарья, по имени Яркендской реки, наибольшей из всех, дающих начало Тариму. Последнее название, как нам объясняли, происходит от слова"тара", т. е. пашня, так как воды Яркендской реки в верхнем её течении во множестве служат для орошения полей.

Верстах в пятидесяти ниже устья Уген-дарьи, от Тарима слева отделяется большой (20 — 25 сажен шириной) рукав Кюкгала-дарья, хоторый течёт самостоятельно около 130 вёрст, а затем соединяется с главной рекой. В этот рукав с севера впадает Конче-дарья.

Кроме Кюк-ала-дарья, Тарим в своём нижнем течении не имеет значительных рукавов и идёт большей частью одним руслом 23. По берегам, справа и слева, рассыпались болота и озёра. Те и другие, всего чаще, образованы искусственно местными жителями для рыбной ловли и пастьбы скота, которому тростник доставляет единственный корм в этой злополучной стране. Сам Тарим помогает искусственному обводнению его долины. Именно на берега реки, обросшие лесом, кустарниками и тростником, сильные весенние бури наносят кучи пыли и песку, так что мало-помалу эти берега повышаются над окрестностью, в которой та же самая причина, т. е. бури, понижают почву, выдувая верхний слой рыхлой глины. В то же время, вероятно, и уровень реки, постоянно засыпаемой пылью или песком, постепенно понемногу повышается.

При таком явлении стоит лишь прокопать берег, как вода хлынет из реки и затопит более или менее обширное пространство. Сюда, вместе с водой, заходит рыба, а через несколько времени здесь начинает расти тростник. Затем спускная канава засыпается, озеро мелеет, бывшая в нём рыба без труда вылавливается, и на обсохших местах пасутся бараны. Когда тростник съеден, можно повторить прежнюю историю и опять получить впоследствии рыбу и пастбище.

Общий характер местности по всему вышеописанному нижнему течению Тарима один и тот же: на правом берегу реки, невдалеке от неё, тянутся голые сыпучие пески, набросанные невысокими (20 — 60 футов на глаз, издали) холмами. Эти пески неотступно сопровождают Тарим до его впадения в озеро Кара-буран, а затем уходят вверх по реке Черчен-дарья и продолжаются на юго-запад почти до города Керии. Так же и вверх по Тариму, от устья Уген-дарьи, голые пески тянутся весьма далеко. Вообще вся площадь между правым берегом Тарима с одной стороны и Прикунлунскими [Прикуэньлунскими] оазисами — с другой, переполнена, как нам сообщали, сыпучими песками и вовсе необитаема. [42]

На левом берегу Тарима пески встречаются гораздо реже и далеко не так обширны. Почва же здесь состоит из рыхлой солёной глины, которая то совершенно оголена, то поросла редкими кустами тамарикса, изредка саксаулом. Эти растения своими корнями скрепляют рыхлую землю, которая в промежутках выдувается сильными ветрами. Те же ветры наносят кучи пыли на кусты и образуют, мало-помалу, под каждым из них бугор, в сажень или две вышиной. Подобные бугры, как в Ала-шане и Ордосе, так и здесь, часто сплошь покрывают обширные пространства.

* * *

По берегу самого Тарима, его притоков и рукавов растительность несколько разнообразнее, но всё-таки чрезвычайно бедная. Здесь прежде всего являются узкой каймой леса тогрука [разнолистный тополь — туранга] — Populus diversifolia, корявого дерева, достигающего 25 — 35 футов вышины при толщине ствола, почти всегда внутри пустого, от 1 до 3 футов; в небольшом количестве является джида [лох] — Eleagnus, обширные площади порастают колючкой [джингил] — Halimodendron, кендырем — Asclepias 24 и ещё двумя видами кустарников из семейства бобовых. По озёрам и болотам, рассыпанным на обоих берегах Тарима, растут высокие тростники и куга [рогоз] — Typha; как редкость кое-где на влажных местах можно встретить повитель, астрагал и два-три вида сложноцветных. Вот и полный список растительности Тарима с Лоб-нором (Притом тогрук и джида растут только по долине Тарима; на Лоб-норе их нет). Лугов, травы, цветов здесь нет и в помине.

Вообще трудно представить себе что-либо безотраднее тогруковых лесов, почва которых совершенно оголена и только осенью усыпана опавшими листьями, высохшими, словно сухарь, в здешней страшно сухой атмосфере. Всюду хлам, валежник, сухой, ломающийся под ногами тростник и солевая пыль, обдающая путника с каждой встречной ветки (Деревья тогрука до того пропитаны солью, что на изломах часто можно видеть выступивший сплошной солёный налёт). Иногда попадаются целые площади иссохших тогруковых деревьев, с обломаными сучьями и опавшей корой. Эти мертвецы здесь не гниют, но мало-помалу разваливаются слоями и заносятся пылью.

Как ни безотрадны сами по себе тогруковые леса, но соседняя пустыня ещё безотраднее. Монотонность пейзажа достигает здесь крайней степени. Всюду неоглядная равнина, покрытая, словно громадными кочками, глинистыми буграми на которых растёт тамарикс. Тропинка вьётся между этими буграми, — и ничего не видно по сторонам; даже далёкие горы на севере чуть-чуть синеют в воздухе, наполненном [43] пылью, как туманом. Нет ни птички, ни зверя; только кое-когда встречается красивый след робкого джейрана [в первоначальном тексте — джепрака].

* * *

Теперь перейдём к царству животных. Из краткой характеристики, сделанной выше, можно видеть, что бассейн нижнего Тарима с Лоб-нором заключает в себе самые невыгодные условия для жизни млекопитающих. Вот полный список здешней маммологической фауны [т. е. фауны млекопитающих].

Tigris regalis [тигр] — обыкновенен, местами много
Felis manul [дикая кошка — манул] — обыкновенен
Fells lynx :рысь) — говорят, изредка встречается
Canis lupus } [волк и лисица] не часты, даже редки
Canis vulpes
Lutra vulgaris [выдра] — говорят, довольно обыкновенна по рыбным озёрам
Erinaceas anritus [ушастый ёж] — редок
Sorex sp. [землеройка] — редка 25
Cervus maral [олень] — обыкновенен
Antilope subgutturosa [антилопа-джейран] — обыкновенна
Lepus sp. [заяц] — довольно много
Meriones sp. [песчанка] — редка
Meriones sp. [песчанка] — местами обыкновенна
Sus scrofa ferus [кабан] — обыкновенен, местами много
Mus sp. [мышь] — немного
Camelus bactrlanus, ferus [дикий верблюд] — к востоку от Лоб-нора, изредка в песках по нижнему Тариму; о нём речь впереди

В общем, фауна млекопитающих Тарима и Лоб-нора весьма бедна по количеству; также не богато и число экземпляров. За исключением лишь кабанов и зайцев, все остальные животные встречаются здесь сравнительно не часто, иные даже редко. При этом описываемая фауна, кроме дикого верблюда, не имеет ни одного исключительно ей свойственного вида. Большая часть из них встречается и в Тянь-шане; другие же свойственны всей вообще среднеазиатской пустыне.

В пустынях Лоб-нора, т. е. собственно в долине Тарима, охота за зверями представляет огромные трудности. Начать с того, что зверей сравнительно не очень много. Всего более кабанов, затем хара-курюков, а местами тигров и маралов. Кабан и тигр держатся в тростниках; марал частично там же, частью в тогруковых лесах и зарослях колючки; хара-курюк предпочитает местности, более свободные от леса, но не избегает кустарников (тамарикс). [44]

Крайнее безводие составляет главную характерную черту всех здешних лесов и кустарных зарослей. Как там, так и здесь, всюду хлам и сухой валежник: невозможно ступить шагу, чтобы не сломать сухого сучка или не зашуметь сухими обвалившимися листьями. В тростниковых зарослях ещё хуже — там нельзя пошевелиться без того, чтобы не зашумели сухие стебли камыша; если же итти по такой заросли, то шум шагов в тихую погоду слышен за несколько сот шагов; между тем, сам охотник обыкновенно не видит далее дула своего собственного ружья (Весною же в подобных тростниковых зарослях охотника беспрерывно обсыпает солёной пылью, насевшей на метёлки тростника во время бури [приписка на полях в дневнике]).

Убить кабана в такой гущине дело почти невозможное. Правда, тогда животное подпускает шагов на 20 или 30 и затем уже пускается бежать, но всё-таки увидать уходящего зверя невозможно; только раздаются метёлки камыша в направлении бега. Мне случалось вспугнуть кабана не далее пяти шагов, но и то я не мог даже мельком его видеть, не только что стрелять. Пробовали мы зажигать тростник, чтобы огнём выгнать оттуда кабанов, но, во-первых, необходимо знать наверное, что животное находится в данной местности, а, во-вторых, без ветра здешний тростник, как бы он ни был густ, — не горит; ветров же в этих местах зимою вовсе не бывает. Остаётся одно — караулить на свежих копаньях, но сидеть холодно, притом ночи темны, да, наконец, трудно отыскать подобные места не знакомому с местностью человеку.

Тем не менее охота за кабанами, при многочисленности этих зверей, всё же обещает больший успех, нежели хождение за тиграми, маралами и хара-курюками. Правда, местами, именно между р. Конче-дарьёй и деревней Ахтармой — тигров сравнительно много (почти как у нас волков); иногда в день можно увидеть десятки следов, но этот зверь почти исключительно бродит за добычею ночью, днём же скрывается в густейших тростниках. Пробовали мы отравить тигра мясом им же задавленной коровы; положили несколько сильных приёмов Cali cyanicum; зверь ночью же съел два или три таких заряда, катался по земле и извергал рвоту, когда началось действие яда, но всё-таки имел силу уйти, быть может, и недалеко. Утром следующего дня мы начали следить отравившегося тигра, но это оказалось невозможным. Множество следов этого зверя и его другого товарища, приходившего в ту же ночь к той же приманке, перекрещивались в различных направлениях в тростниковых зарослях; притом на сильно мёрзлых местах следа вовсе не было видно, — и мы не могли найти свою добычу. Другого тигра мы караулили целую ночь на той же самой корове, но [45] зверь не пришёл, быть может, оттого, что также хватил яду. Для карауления подобного зверя нужна светлая ночь; да притом просидеть на морозе, в одном и том же положении, не кашлянув, 13 часов, зимней ночью — чересчур тяжело.

Хара-курюка также чрезвычайно трудно увидеть среди бугров, поросших кустами, какова вся здешняя пустыня; притом вспугнутого, хотя бы на 200 или 300 шагов, невозможно стрелять в бег, так как зверь в один или два прыжка скрывается из глаз. Ещё меньше надежды на успех представляет охота за маралами, сам зверь редок, притом весьма осторожен, да и держится в густых кустах, иногда даже в тростниках. В таких местностях подкрасться к маралу невозможно, и крайне трудно наперёд его заметить. Разве случайно как-нибудь набежит по более редким или низким кустам, — тогда можно стрелять в бег. Конечно, на близком расстоянии этого не будет, и выстрел сделается наудачу.

Словом, во всё время своих прежних путешествий я нигде не встречал местности, более непригодной для охоты, как долина Тарима. В течение целого месяца мы вшестером не убили никого, я сам даже и не видал ни одного зверя. Местные жители изредка бьют хара-курюков и маралов, подкарауливая их на местах покормки, но для подобной охоты нужно слишком много времени, которым мы не могли широко располагать при постоянных передвижениях с места на место (За всё время своего пребывания на Тариме и Лоб-норе (около трёх месяцев) мы убили только (вшестером) трёх хара-курюков [джейранов] и одного кабана, правда, весной на Лоб-норе и на обратном пути по Тариму мы вовсе не охотились за зверями [приписка внизу страницы]).

Не особенно богата также таримская долина и птицами, хотя, по-видимому, лесная местность и тёплый климат должны бы были привлекать сюда многих пернатых на зимовку. Но такому явлению мешает весьма важная причина — отсутствие корма. За исключением джиды, и то сравнительно не обильной, здесь нет ни одного кустарника, нет также и трав со съедобными семенами. Рыба же, моллюски и другие мелкие животные болот или озёр зимой большей частью недоступны птицам. Вот почему на Тариме не зимуют ни водяные, ни голенастые (Хотя в конце ноября мы встречали на Тариме редкие единичные экземпляры Carbo cormoranus, Anas clypeata, Harelda glacfalis, Larus brunneicephalus [баклан, широконоска, морянка, тибетская буроголовая чайка], но то были, несомненно, отсталые, которые впоследствии, быть может, и улетели. Кроме того, на самом Лоб-норе, в незамерзающих местами камышах, изредка зимуют, как нам сообщали местные жители, Botaurus stellaris, Cygnus olor? [выпь и лебедь-шипун]), хищников также очень мало; из певчих обилен на зимовке лишь один вид — Turdus atrogularis [чернозобый дрозд]; из голубиных встречено зимой три вида, но не на Тариме, а в оазисе Чархалык [Чарклык, или Жоцзянь], верстах в 40 к юго-востоку от озера Кара-буран. [46]

Вот список птиц, найденных зимой в Таримской долине:

Vultur cinereus [гриф] — залетает из Тянь-шаня;
Aquila iulva [беркут] — очень редки
Aquila bifasciata [степной орёл]
Buteo sp. [канюк] — замечен лишь однажды
Astur palumbarius [тетеревятник] — редок
Accipiter nisus [перепелятник] — обыкновенен
Faico aesalon [дербник] — редок
Tinnunculus alaudariu.s [пустельга] — обыкновенен, оседлый
Circus rufus [камышовый лунь] — оседлы; частью, вероятно, и зимующие
Circus cyaneus [полевой лунь]
Otus vujgaris [ушастая сова] — редки
Otus brachyotus [болотная сова ]
Athene plumipes [китайский домовый сыч] — найден лишь в Чарха-лыке
Corvus сотах [ворон] — оседлый, редок
Corvus cornix [ворона] — найдено лишь несколько экземпляров в Чар-халыке; здесь крайний восточный пункт этого вида
Corvus orientalis [ворона] — оседла, часта
Pica caudata [сорока] — оседла, редка
Podoces tarimensis n. sp. [саксаульная сойка] — оседла, обыкновенна
Passer montanus [полевой воробей] — оседлы
Passer ammodendrl [саксаульный воробей]
Carpodacus rubicilla [большая чечевица] — зимует, немного
Erythrospiza obsoleta [пустынный вьюрок] — оседла, редка
Cynchramus sclioenlclus [камышовая овсянка] — оседлы, обыкновенны
Cynchramus pyrrhuloides [камышовая овсянка]
Turdus atrogularls [чернозобый дрозд] — зимует, много
Myorhoneus temminckii [синяя птица] — зимует, очень редко
Ruficilla erythronota [рыжеспинная горихвостка] — зимует, очень редко
Rhopophilus deserti. n, sp. [горихвостка] — обыкновенна, оседла
Cyanlstes cyanes [князёк] — оседлый, редок
Panurus barbatus [усатая синица] — очень много, оседла
Lepfopoeclle sophfae [славковидныи королёк] — редок
Anthus pratensis? [луговой конёк] — зимует редко, гнездится
Alauda arvensis [жаворонок] — очень редок, оседлый
Alaudula leucophaea? [серый жаворонок] — оседлый, часто
Galerida magna [хохлатый жаворонок] — оседлый, часто
Lanius homeyeri? [серый сорокопут] — зимует, редок
Upupa epops [удод] — зимует, найден только в Чархалыке
Picus sp. [дятел] — оседлый, весьма обыкновенен 26
Syrrhaptes paradoxus [саджа, или копытка] — редка, оседла
Turtur vitticollis [китайская горлица] — найдены лишь в Чархалыке
Turtur sp. [горлица]
Columba oenas [клинтух]
Harelda glacialis [морянка] — убит один экземпляр в ноябре
Anas clypeata [широконоска] — редкие единичные экземпляры встречались только в ноябре
Carbo cormoranus [баклан]
Larus brunnelcephalus [тибетская буроголовая чайка]
Botaurus stellaris   [выпь] — как говорят, зимуют в малом числе в незамерзающих камышах Лоб-нора [47]
Cygnus olor? [лебедь-шипун]

Большая часть перечисленных видов встречена нами также в долине Хайду-гола и близ города Корла. Кроме того, здесь найдены: Corvus frugilegus [грач], Сmonedula [галка], Coturnix commuais [перепел], Cychramus polaris [полярная овсянка], Columba rupestris [каменный голубь], Perdix daurica [серая даурская куропатка], Сасcabis chukar [кэклик]; три последние — горные виды. Вообще, в оазисах под Тянь-шанем, обильных пищей, должно, мне кажется, зимовать гораздо больше птиц, нежели на Тариме и Лоб-норе.

Из перечисленных 48 видов, встреченных нами зимой на Тариме (Птицы, найденные здесь весною, перечислены далее), новыми оказываются два вида. Первый из них, названный мною Rhopophilus deserti, найден был мною же в прошедшую экспедицию в Цайдаме. Имея тогда всего два или три экземпляра, я не решился сделать особый вид; назвал его разновидностью — Rhopophilus pekinensis, Swinh. var. major (Монголия и страна тангутов, т. II, отдел 11, стр. 32). Теперь же, убедившись на многих экземплярах в постоянстве признаков (больший рост, бледное оперение), отличающих среднеазиатского Rhopophilus от китайского, делаю его новым видом и называю "deserti" [т. е. пустынный], так как описываемая птица свойственна исключительно пустыне. Севернее Тянь-шаня новый Rhopophilus не распространяется; его нет также и в нашем Туркестанском крае.


Комментарии

1 Помощник H. M. Пржевальского по его первому центральноазиатскому (монгольскому) путешествию М. А. Пыльцов не смог принять участие во второй и последующих экспедициях Пржевальского в Центральную Азию. Семейные обстоятельства, сложившиеся у Пыльцова, его женитьба на сестре H. M. Пржевальского, заставили Николая Михайловича искать себе других спутников. Дело это было очень трудным. Пржевальский серьёзно и ответственно относился к подбору участников экспедиции, справедливо полагая, что в хорошо подобранном составе экспедиции — залог её успешной работы и счастливого возвращения. В желающих ехать с Пржевальским недостатка не было. H. M. Пржевальский предполагал, что его помощником на этот раз вновь окажется Николай Яковлевич Ягунов, который был уже испытан им в уссурийском путешествии. Однако судьба решила иначе. Ягунов, будучи уже поручиком Кексгольмского гренадерского полка, 8 (20) июня 1875 г., купаясь в реке Висле, утонул. Это было большим горем для нашего путешественника, который очень любил Ягунова.

"Я до сих пор еще не могу свыкнуться с мыслью, что Ягунова уже не существует. Всё кажется, что вот-вот он приедет к нам в деревню, — так недавно еще был среди нас, а теперь превратился в ничто..." (из письма И. Л. Фатееву 14 июля 1875 г.; по Н. Ф. Дубровину, стр. 199).

В результате долгих поисков и колебаний H. M. Пржевальский останавливает свой выбор на двух: Е. М. Повало-Швыйковском (в своем отчёте Пржевальский почему-то пишет — Швейковский) и Ф. Л. Эклоне.

Федор Леопольдович Эклон сопровождал Пржевальского во втором и третьем путешествиях в Центральную Азию. Эклон был сыном служащего, молодым человеком 18 лет, когда великий путешественник начал подготавливать его к навыкам экспедиционной жизни и к полевой работе, очень многообразной и в общем трудной. Пржевальский направляет Эклона в Самогитский полк в качестве вольноопределяющегося. Позже Эклон получил чин поручика Ростовского гренадерского полка. Пржевальский очень полюбил Эклона, который оказался хорошим помощником и товарищем.

Евграф Михайлович Повало-Швыйковский — сын соседки Пржевальского по имению в Смоленщине. Повало-Швыйковский был тогда юнкером, но в момент путешествия — прапорщиком Звенигородского полка, а позже поручиком.

Пржевальский знал Евграфа Михайловича с самого детства и потому считал, что может спокойно положиться на него в трудных условиях путешествия в пустынях Лоб-нора или нагорьях Тибета. Как показывает дневник и отчёт Пржевальского, эти его надежды не сбылись. Вот что он пишет в своём дневнике от 20 сентября 1876 г.:

"Тяжёлый день, сегодня я отправил обратно в Кульджу, а оттуда в полк, Швыйковского, оказавшегося совершенно негодным для экспедиции по своей умственной ограниченности и неспособности к какому-либо делу. Ни снимать птиц, ни стрелять, ни делать съёмки — ничего не умел бедный Евграф. Сначала я думал, что он научится всему этому, но вот прошло уже более месяца, а Швыйковский остался тем же, каким был и при начале экспедиции. Я вынужден был его прогнать, как человека совершенно бесполезного. Тяжело мне было решиться на это. Евграф ко мне лично привязан, притом он доброй души. Да, наконец, здесь, где всё чужое и враждебное, преданный товарищ ценится более, чем где-либо. Однако необходимость взяла верх. Я отправил Евграфа, хотя вчера вечером и сегодня утром я плакал несколько раз как ребенок. Возвращение Швыйковского я обставил как можно лучше и в материальном и в нравственном отношениях. Дал ему прогоны и жалованье — всего 800 руб., причиною возврата везде выставил болезнь. Остался я теперь с одним Эклоном; с ним мы и сделаем всю экспедицию".

2 Смета, поданная Пржевальским на расходы по второй экспедиции, исчислялась в 24 740 руб. из расчёта двух лет работы. Предполагалось, что если экспедиция задержится на третий год работ, что и входило в первоначальные планы путешественника, тогда дополнительно следовало послать ещё 12 тыс. руб. 31 января 1876 г. Совет Русского Географического общества постановил ходатайствовать об отпуске этих средств H. M. Пржевальскому.

3 Панфил Чебаев и Дондок Иринчинов — два спутника Пржевальского по монгольскому путешествию, к которым хорошо относился великий путешественник. Оба они родом из Забайкалья (Иринчинов — бурят по национальности), были долгими и верными спутниками Николая Михайловича по Центральной Азии. О составе Лобнорской экспедиции пишет автор в полевом дневнике за 1 — 11 августа 1876 г.:"Всего нас десять человек: я, Эклон, Швыйковский, переводчик киргиз Исаев (крещёный?) и казаки Чебаев, Иринчинов (прежние), Бадмаев, Черепанов и Козлов; эти последние взяты из Семиреченского войска".

Бадмаев был прислан русским консулом в Урге Я. П. Шишмарёвым из Забайкалья в качестве переводчика с монгольских языков. Однако Бадмаев и Черепанов оказались ленивыми и мало способными работниками, и в самом начале экспедиции Пржевальский отправил их обратно в Кульджу. Та же участь постигла и второго переводчика — Николая Исаева, для характеристики которого Пржевальский не скупился на гневные и резкие слова.

4 Здесь Пржевальский употребляет распространённое тогда название "сартского" языка.

В термин"сарт" в Туркестане в разное время вкладывали и разное содержание. В данном случае Пржевальский понимает под сартским языком — язык местного оседлого населения Средней Азии и Кашгарии. Такое понятие весьма неопределённо, ибо оседлые жители Туркестана говорят на разных языках. Неопределённость этнического термина"сарт" подчёркивалась многими исследователями. Русские переселенцы в начале XX века всех оседло живущих жителей Туркестана называли"сартами". По мнению известного тюрколога акад. В. В. Радлова, слово "сарт" произошло из индийского, где имело значение"купец". У акад. В. В. Бартольда, крупнейшего историка Средней и Передней Азии, находим следующее объяснение эволюции термина "сарт":

"В турецкой литературе XI века встречается также слово"сарт", но не в качестве народного названия, но как нарицательное имя, в смысле"купец". В турецкой буддийской литературе встречается слово"сартбау", искажённое санскритское sarthavaha или sarthabaha — "предводитель каравана"; повидимому, это слово, на почве так называемого лингвистического осмысления, было изменено турками в сартбаши — "начальник сартов", откуда образовалось слово"сарт" в смысле"купец". Монголы в XIII веке употребляли образованные от этого корня слова:"сартак", и"сартаул", в смысле "таджик" и"мусульманин", причём называли сартаками не только иранцев, но и турок-мусульман. Отуреченные потомки монголов в Туркестане в конце XV века употребляли слово "сарт" в смысле"таджик", противополагая язык и литературу сартов языку и литературе турок. Степняки узбеки, завоевавшие Туркестан в начале XVI века, стали называть "сартами", в противоположность "узбекам", всех оседлых жителей, как иранцев, так и говоривших по-турецки; впоследствии, когда языком большинства оседлого населения сделался турецкий, слово"сарт" стало употребляться в литературе (например, у кокандских историков), отчасти и в жизни, в смысле горожанин или сельский житель, говорящий по-турецки, в противоположность таджику, сохранившему свой язык иранца. По чертам быта сартам, как типичным горожанам и земледельцам, теперь противополагаются не узбеки, большей частью перешедшие к оседлому образу жизни, а "казаки". В. В. Бартольд. История культурной жизни Туркестана. Ленинград, 1927, стр. 24 — 25.

Ныне термин"сарт", вследствие его неопределённости, не применяется.

5 Таранчами называли тюркский народ, проживающий в Кульджинском крае, откуда частично они во второй половине XVIII века переселились в Семиречье. Язык у таранчей тот же, что и у тюркского оседлого населения Кашгарии, т. е. уйгурский. Ныне не выделяют таранчей как отдельную народность, — они вошли в состав уйгуров. В основе названия"таранчи" лежит термин"таря", т. е. пашня, и поэтому перевод этого названия звучит: пахари, земледельцы.

6 Дунгане — народ, живущий в китайской провинции Ганьсу, а также провинциях Цинхай, Синьцзян. В небольшом количестве населяют юго-восточную часть Казахской ССР и Киргизскую ССР. Язык — китайский, религия — мусульманство. Происхождение дунган недостаточно ясно; считают, что это тюркское племя, в сильнейшей степени окитаившееся.

7 Калмыки, или торгоуты, — монгольское население Джунгарии. Главное занятие торгоутов — кочевое скотоводство, местами же занимаются также посевами зерновых, но земледелие почти всюду имеет подчинённое значение. Считают, что в Синьцзяне ныне кочуют 160 — 180 тысяч торгоутов. Небольшая часть их, известная под названием булугунских торгоутов (по р. Булугун), живёт на юге Кобдосского аймака Монгольской Народной Республики. По своему языку торгоуты принадлежат к западномонгольской ветви монгольских племён, по религии они буддисты-ламаисты.

Ниже упоминаемый народ сибо — давние военные переселенцы в Джунгарию из Маньчжурии, которые осели в долине Или. По религии — буддисты, но с остатками шаманизма, который сохранился ещё со времени пребывания их в Маньчжурии. Живут в хорошо распланированных городах, обнесённых стенами, по хозяйству — земледельцы.

8 Река Или у Кульджи по современным съёмкам имеет абсолютную высоту 700 м.

9 Н. А. Северцов, один из крупнейших исследователей Туркестана, не случайно соединил в один вид этих двух медведей. Ныне систематика медведей объединяет в один вид Ursus leuconyx и U. isabellina как Ursus arctos выделяя формы. Тяньшанский медведь — это особая форма — белокоготный бурый медведь.

10 В Советском Тянь-шане, в горах Кетмень, Заилийском хребте и других, ботаники отмечают отдельные экземпляры тянынанской ели, размером до 60 м высоты и до 2 м в диаметре ствола.

11 Нарат и все другие перечисляемые под различными местными названиями Пржевальским горы входят в главную водораздельную цепь Восточного Тянь-шаня. Река Юлдус (Хайду-гол или Хайдык) несёт свои воды уже на юг, в Кашгарию. Горы на водоразделе между верховьями Кунгеса и Юлдуса поднимаются до высоты 3 500 — 4 000 м, но высота Тянь-шаня увеличивается отсюда на запад, к границам Советского Союза, а также на восток, где недалеко от Урумчи горы Богдо-ула достигают вечного снега и имеют высоту 5 600 м.

12 В этом перечне млекопитающих обращают внимание необычные названия лисицы — Canis melanotis, оленя — Cervus maral, полёвок — Arvicola, сусликов — Spermophilus. Говоря о полёвках, Пржевальский, видимо, имеет в виду полёвок в широком смысле слова, а не только водяных полёвок. Указывая лисицу как Canis melanotis, автор хотел этим сказать, что упомянутая лисица относится к группе южных, серых лисиц. Олень — Cervus mara — является особым подвидом С. elaphus, а не самостоятельным видом. Под сусликами Spermophilus принято сейчас понимать тонкопалых сусликов, но Пржевальский имеет в виду в данном случае сусликов рода Citellus. Для диких баранов и козлов, упоминаемых здесь и ниже, автором приняты другие видовые названия (см. список латинских названий животных).

13 Кара-шар — один из центров Синьцзяна, город на южном склоне Тянь-шаня, расположенный на реке Хайду-гол, почти у впадения последней в озеро Баграч.

14 Якуб-бек — Глава мусульманского государства в Кашгарии — Джеты-шаар или Семиградье. Джеты-шаар существовало недолгое время, с 1867 по 1878 г.; оно было признано Англией и Турцией. Якуб-бек происходил из Средней Азии, родился близ города Ташкента, который защищал от русских войск, а затем бежал в Восточный Туркестан, где возглавил национально-освободительное мусульманское движение против китайцев. Полное имя Якуб-бека: Магомет Якуб-бек Бадаулет (H. M. Пржевальский всюду пишет: Бадуалет.), эмир Джеты-шаара.

Период истории Синьцзяна, когда в Кашгарии в течение недлительного времени существовало государство Якуб-бека, очень плохо изучен. На русском языке имеются данные по этому периоду в работе А. Н. Куропаткина:"Кашгария. Историко-географический очерк страны, её военные силы, промышленность и торговля". СПб., 1879; а также в исследовании Н. И. Веселовского: "Якуб-бек". Записки Восточного отд. Русского Археологического Общества, 1898.

Якуб-беку посвящена также работа на английском языке: D. С. Вouider Life of Jakoob Beg London 1878.

15 Все упомянутые фазаны лишь подвиды одного вида: Phasianus colchicus.

16 Это удалось сделать ученикам Н. М. Пржевальского — В. И. Роборовскому в П. К. Козлову, которые в качестве участников Тибетской экспедиции Русского Географического общества получили задание начальника экспедиции М. В. Певцова произвести съёмку озера Баграч, что и было ими выполнено в 1890 г. По Козлову озеро Баграч имеет длину до 85 км, а в ширину 42, окружность его превышает 235 км. Озеро пресное, очень прозрачное, дно можно различать на глубине 12 м; это, видимо, средняя глубина озера, наибольшая же глубина осталась неизвестной. Весной и осенью на озере во время бурь поднимаются волны до 2 м высоты, волнением выбрасывает на берега много рыбы, которая становится, добычей крылатых хищников и кабанов. Замерзает озеро в начале декабря, вскрывается в марте, но льдины ветрами передвигаются еще и в апреле.

Берега озера разнообразны, во многих местах заросли густыми тростниками или окружены песками. Водная гладь озера привлекает много птиц, а тростники дают приют некоторым зимующим здесь лебедям и уткам. За многочисленными кабанами охотится редкий здесь тигр (Труды Тибетской экспедиции, ч. 3, СПб., 1896, стр. 107 — 109).

У М. В. Певцова также приводятся данные об этом, одном из самых больших озёр Центральной Азии. По данному автору, озеро имеет длину до 90 км, а ширину 53 км. Крайне любопытным представляется мастерски записанная картина ловли рыбы зимой. Картина эта представляет исключительный этнографический интерес:

"Зимой, когда озеро Баграш-куль покроется льдом, монголы ловят в нём много рыбы и сбивают её в Карашаре, откуда большая часть этой рыбы отправляется на продажу в Урумчи. Рыбу добывают двумя способами: крюками и острогой. Сделав во льду прорубь, обкладывают её по краю принесённой с берега землёй, опускают в воду прочный железный крюк с наживкой из мяса, привязанный к веревке, и с наступлением ночи разводят вокруг проруби на земляной насыпи костёр. После этого ловцы отходят от проруби по льду на версту и более, выстраиваются в линию и подвигаются к ней потихоньку, стуча сильно палками об лёд. Пробудившиеся рыбы, заметив издали свет, направляются к проруби и глотают наживку. Точно таким же образом загоняют рыб к большим прорубям, у которых их караулят бойцы с массивными острогами. К рукояти остроги привязывается верёвка, свободный конец которой прикрепляется к толстому колу, замороженному во льду. Ударив очень большую рыбу, с которой невозможно справиться одному, боец выпускает из рук острогу, а потом с помощью товарищей втягивает её постепенно на лёд. Рыбы в Баграш-куле, по словам монголов, достигают длины почти человеческого роста и принадлежат, по всей вероятности, тем же видам из семейства карповых, которые живут в Яркенд-дарье и её левом притоке Конче, вытекающем из этого озера" (Труды Тибетской экспедиции, ч. I, СПб., 1895, стр. 341).

17 Токсум — оазис и городок в Восточном Тянь-шане, близ города Турфана, лежит в известной Турфанской впадине на большой дороге, связывающей центр Синьцзяна город Урумчи (китайское название Ди-хуа) с Кара-шаром. Таким образом пути из Токсума идут в Джунгарию и Кашгарию и естественно, что Якуб-бек избрал этот пункт для построек здесь укреплений, поскольку именно здесь, с востока, можно было ждать китайцев, которые, конечно, прекрасно знали древнюю дорогу из Анси на Хами и Турфан, в обход пустыни Лоб-нора.

18 Заман-бек — личность в некоторых отношениях примечательная; русские историки Востока хорошо знают Заман-бека и его помощь русским в путешествиях или дипломатических переговорах. Заман-бек, или Заман-хан-эфенди, действительно уроженец Кавказа, но затем он был в Турции, откуда турецкий султан посылает его к Якуб-беку вместе с некоторыми другими лицами, знающими военное дело.

Заман-бека после смерти Якуб-бека и падения Джеты-шаара можно видеть на русской службе: он в Ташкенте работает переводчиком в канцелярии туркестанского генерал-губернатора. В 1877 — 1878 гг. участвует в посольстве, отправленном Россией в Афганистан и возглавлявшемся генерал-майором Н. Г. Столетовым.

Заман-бек от имени Якуб-бека вёл предварительные переговоры с посольством капитана Куропаткина (Впоследствии генерал и военный министр.), который с инструкциями туркестанского генерал-губернатора Кауфмана был послан в Кашгарию в 1876 г., т. е. в том же году, когда и начал свое Лобнорское путешествие Пржевальский. Куропаткин имел задания по установлению границ между Джеты-шааром и Ферганской областью, а также по выяснению общей политической обстановки в Кашгарии. У Куропаткина читаем о Замн-беке:

"Через несколько дней к нам явился Заман-хан-эфенди, которому было поручено Якуб-беком вести предварительные переговоры. Наше изумление было очень сильно, когда оказалось, что Заман-хан прекрасно владеет русским языком и довольно образован (мы с ним беседовали об Англии, которой он не симпатизирует, о европейских делах, причём он высказал очень верные соображения и своё знакомство с положением дел в Тунисе, Алжирии и Египте). Он нам сообщил о своём прошлом несколько подробностей, из коих мы узнали, что он выходец с Кавказа, получил в России образование, но по каким-то политическим делам вынужден был бежать в Константинополь. Оттуда, три года тому назад, Заман-хан прибыл в Кашгар и с тех пор состоит при Якуб-беке в качестве доверенного советника. Заман-хан сильно симпатизирует русским и уже доказал свою симпатию на деле: только благодаря его влиянию подполковник Пржевальский был пущен на Лоб-нор. Ранее же приезда Заман-хана в г. Курля наш путешественник находился в этом городе как бы под почётным арестом. Заман-хан вызвался сам проводить г. Пржевальского на Лоб-нор, и позднее, в письмах ко мне, г. Пржевальский, выражает свою полную благодарность Замаш-хану за его искреннюю дружбу и содействие во всех трудных обстоятельствах, в которые становилась экспедиция" (Кашгария, Историко-географический очерк страны, её военные силы, промышленность и торговля. СПб., 1879, стр. 7).

Заман-беку, чьё тёплое участие в экспедициях не раз отмечал Пржевальский, во многом обязана Лобнорская экспедиция. Покидая пределы Джеты-шаара, Пржевальский не забывает роли Заман-бека, благодарит его, что специально отмечает в своём дневнике:

"...Я написал Заман-беку тёплое письмо, в котором благодарил его за все услуги, нам оказанные. Действительно, Заман-бек для нас очень много сделал: без него нам было бы вдесятеро труднее, да и попали ли бы мы тогда на Лоб-нор? Вообще, мне везёт удивительно: ни годом позднее, ни годом раньше исследование Лоб-нора не удалось бы. В первом случае Якуб-бек, еще не боявшийся китайцев, не пустил бы нас; через год же китайцы наверное завладеют Карашаром и Курлей; тогда опять путь иа Лоб-нор закрыт, по крайней маре до совершенного покорения Восточного Туркестана китайцами".

19 Константин Петрович Кауфман (1818 — 1882) — первый генерал-губернатор Туркестанского края. Начал свою военную карьеру на Кавказе, но главная деятельность проходила в Средней Азии, когда при его прямом руководстве происходило присоединение к России Самарканда, Хивы, Кокандского ханства. Пользовался большой известностью в Туркестане, где его называли "ярым-падишах", т. е. полуцарь. Акад. В. В. Бартольд подчёркивает заслуги К. П. Кауфмана в деле изучения Туркестана:"Работы по изучению края встречали со стороны генерал-губернатора Кауфмана полное содействие, иногда даже предпринимались по его инициативе" (История изучения Востока в Европе и России, Ленинград, 1925, стр. 251).

Поэтому понятно, что когда один из талантливейших русских исследователей Туркестана А. П. Федченко открыл в Заалайском хребте высочайший пик, он назвал его пиком Кауфмана (ныне пик Ленина, 7 127 м).

Кауфман был крупным администратором и известен как"устроитель Туркестанского края"; при нём началось строительство железных дорог, устанавливались границы с пограничными государствами. Но Кауфман был представителем царской администрации, он не понимал форм национальной культуры, считал, что они должны исчезнуть, и край постепенно сольётся с Россией, будет органически связан с русской культурой. В этом отношении Кауфман был типичным представителем царской колониальной политики.

20 Курук-таг (или Сухие горы) — один из юго-восточных хребтов Тянь-шаня, протянувшийся на 600 км от озера Баграч на восток и окаймляющий пустыню Лоб-нора с севера. Курук-таг, постепенно снижаясь, разбиваясь на гряды, холмы, образует сильно разрушенные мелкосопочники и местами обрывами падает к депрессии, занятой песками Кум-таг.

Курук-таг восточнее озера Халача, куда с востока несёт свои воды значительная центральноазиатская река Сулэ-хэ, переходит в пустынное нагорье Бэй-шань.

Курук-таг имеет резко опустыненные ландшафты, на западе он поднимается до абсолютных высот 2 789 м, на востоке его высоты 1 000 — 1 200 м и в редких случаях превышают 1 500 м.

21 Наличие следов древних береговых линий и озёрных отложений на Курук-таге подтвердили последующие исследователи Кашгарии, которые указывают на факты значительно большего распространения озёрных вод в Кашгарской котловине и постепенной миграции дельты Тарима в связи с отступанием Лоб-нора.

22 Ала-шань — песчаная пустыня, часть Гоби, лежащая во Внутренней Монголии, в провинции Нинься, на север от Нань-шаня. Обследована Пржевальским в первой центральноазиатской экспедиции (см. его"Монголия и страна тангутов". М. 1946, главы 6, 8 и 14, стр. 150 — 166, 177 — 193, 289 — 304).

23 Картина гидрографии, нарисованная Пржевальским, конечно, уже изменилась. Ныне доказано, что гидрография среднего и нижнего течения Тарима, Конче-дарьи и Лоб-нора очень изменчива; это — особенность речных систем Центральной Азии, для которой термин"кочующие реки" уже давно стал применяться в географической литературе.

Реки меняют свои направления, забрасывая одни русла и прокладывая новые; быстро возникают и исчезают рукава реки, иногда далеко уходящие от основной артерии. Во вступительной статье мы показали, каким большим изменениям подвержена гидрография Тарима — Лоб-нора, причём изменения эти частично протекают на глазах у человека.

24 В тексте у Пржевальского под латинским названием Asclepias указан кендырь, это латинское название соответствует ласточнику, кендырь же — Apocynum — встречается в Средней Азии и Китае, на юге Европейской части СССР. Главные его места обитания — долины и дельты больших рек. В бассейне Тарима и Лоб-нора известен кендырь вида Apocynum Henderson, о нём подробно и рассказывает автор.

25 Под родовым названием Sorex sp. Пржевальский мог иметь в виду как землероек рода Sorex, так и, что вероятнее, землероек рода Crocidura.

26 Под родовым названием Picus sp. Пржевальский мог иметь в виду дятлов различных родов. Пржевальский и в этом списке и ниже упоминает саксаульную сойку Podoces tarmensis; современная систематика знает четыре вида саксаульных соек, из которых ни одна не называется таримской; так как три вида из четырёх приводятся Пржевальским: P. hendersoui, P. humilis, P. panderi, то можно думать, что P. tarimensis есть четвёртый вид, а именно P. biddulphi, которая к тому же описана по сборам из Тарима. Таримской сойке под названием P. ciddulphi посвящает специальный параграф П. К. Козлов (см. Труды экспедиции Русского Географического общества по Центральной Азии под начальством В. И. Роборовского, ч. 2, СПБ., 1889).

Текст воспроизведен по изданию: Н. М. Пржевальский. От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-нор. М. ОГИЗ. 1947

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.