Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ДОБЕЛЬ П. В.

ПУТЕШЕСТВИЯ

И НОВЕЙШИЕ НАБЛЮДЕНИЯ

В КИТАЕ, МАНИЛЕ, И ИНДО-КИТАЙСКОМ АРХИПЕЛАГЕ

ПРИБАВЛЕНИЯ

1. О переселении китайцев

В подтверждение сказанного нами о переселении китайских выходцев и для сравнения наблюдений автора с сведениями, собранными английским парламентом, представляем читателям выписки из одного современного журнала.

Китайцы отправляют каждый год великое число своих джонок (судов) с товарами в Синкапор (Сингапур. — В. М.), Кохинхину, Яву, Японию и вообще во все соседственные государства. Несмотря на весьма дурную постройку джонок и происходящие от того большие повреждения в оных, торговля сия производится весьма деятельно. Пошлины, взимаемые правительством с сего рода торговли, равняются только двум третям пошлин, платимых европейцами; сверх того китайцы пользуются преимуществом выходить из различных гаваней своей страны, а европейцы ограничены одною кантонскою. Величайшим пособием для сей торговли служит большое число китайцев, поселившихся в разных частях соседственных государств. Китайцы выхолят обыкновенно из тех областей, где производится иностранная торговля, а именно: из Кантона, Фокиена, Шекиена и Кианнина. Из двух последних переселения бывают редко и, кажется, только в Тонкин и на Филиппинские острова. Выходцы отправляются во все соседственные Китаю государства, где они могут найти занятие и покровительство; но в некоторых странах их не принимают или притесняют по политическим причинам; в других они неохотно селятся по отдаленности расстояния или по недостатку места. Они, так же как и европейцы, отнюдь не впускаются в Японию по политическим видам; в Кохинхину мало принимают их по тому же; испанцы и голландцы во время властвования Филиппинскими островами и Явою всегда смотрели на них с величайшею недоверчивостью. Отдаленность и особенно народонаселение, многочисленное и промышленное, удерживают их от переселения в ост-индские владения англичан, где они находятся в малом числе. Китайские сапожники и другие ремесленники живут [214] только в больших городах: Калькутте, Мадрасе и Бомбее. Известно, что в последнее время большое число китайцев отправилось на остров Маврикия.

Каждый выходец, оставляя Китай, думает воротиться туда, хотя немногие могут выполнить сие намерение. Издержки на переселение незначительны. Переплыть в китайской джонке из Кантона в Синкапор стоит не более шести пиастров испанских, а из Фокиена — девять (45 руб.). Столь небольшая сумма обыкновенно выплачивается первым наймом выходцев, но редко вперед. Выходцы почти всегда принадлежат к классу поденщиков и работников. Обыкновенно имеют они с собою в дороге платье, которое на них, узел с платьем поношенным, да матрац и подушку испачканные, на которых спят. Лишь только они приедут, их состояние видимо улучшается. Они находят земляков и, может быть, родственников и друзей. Тотчас сыскивается для них работа в стране, похожей на их отечество, но где труд дороже втрое, а все необходимые предметы почти вполовину дешевле.

Физически и умственно китайцы превосходят все народы и племена, у коих они поселяются. Ростом китаец выше сиамца почти двумя дюймами и тремя выше жителя Кохинхины и малайца или яванца. Он силен и строен. Превосходство его еще заметнее в ловкости и сметливости. Доказательством сему может послужить сравнение платы разным жителям в Синкапоре; например, там платят за работу различным наемщикам таким образом: китайцу восемь пиастров в месяц, уроженцу Коромандельского берега — шесть, малайцу — четыре. Следственно, труд первого ценится одною четвертью выше труда второго и вдвое против третьего. Но где ловкость и сметливость зависят от навыка, там разница еще более: китайский плотник получает двенадцать пиастров в месяц, индиец только семь, а малаец, кроющий дома соломою, или пильщик (так как из этого народа нет плотников) только пять.

Разные китайские выходцы живут отдельно, не только от других народов, но и между собою. Есть большая разница в характере и привычках китайцев различных областей. Уроженцы Фокиена могут почесться лучшими в обращении с людьми. Выходцы из кантонской области разделяются на три разряда, то есть это или жители Кантона и его окрестностей, или [215] жители Макао и островов речных, или уроженцы гористых округов сей области. Первые, кроме страсти к торговле, отлично занимаются ремеслами и весьма способны к предприятиям, относящимся до разработки руд. Они более всех употребляются при серебряных рудниках Тонкина, Борнео и Малакки, также при оловянных рудниках сего полуострова и Банки. Китайцы макаоские и другие жители тамошних островов не уважаются соотечественниками; но третий, и самый многочисленный разряд, есть самый последний. Его занятие — рыболовство и кораблеплавание. Из этих людей прежде набирали европейцы матросов, когда бывало нужно. Это самые непослушные и буйные из всех китайцев. Есть еще один разряд китайцев, поселяющихся в государстве бирманов; они во многом отличны от описанных выше. За исключением небольшого числа выходцев из области кантонской, которые находят средство уходить в Яву морем, они все из области Юнаня и, по моему замечанию, умом и оборотливостью гораздо ниже выходцев из Кантона и Фокиена. Наконец, люди пород смешанных отличаются от всех сих категорий совершенным знанием языков, обычаев и привычек тех стран, где живут они; но в промышленности и торговой деятельности они стоят не на высокой ступени. Из них выбирают европейцы маклеров, менял и проч. Редко занимаются они ремеслами и работами. Китайские выходцы всех разрядов с усердием идут в должности земледельческие, но редко, если только не могут избежать того, в простые работники по сей части. Они почти исключительно занимаются произращением и обработкою индийской акации (cachou) по берегам пролива Малаккского, перцу в Сиаме, сахару на острове Яве, в Сиаме и на островах Филиппинских.

Различествуя в обычаях, в привычках и даже в языке или наречии, сохраняя взаимную приязнь и предрассудки областные, китайские выходцы часто ссорятся, дерутся и даже проливают кровь при сих схватках. Это может иногда нарушать порядок в европейских заведениях; впрочем, нельзя опасаться союза и сопротивления китайцев. Из всех азиатцев, поселившихся в английских восточных владениях, это самые покорные и менее всех заставляющие судебные места заниматься их делами, несмотря на то, что они многочисленнее и богаче других. Народонаселение китайское в [216] государствах, соседственных Китаю, можно приблизительно определить следующим образом:

На островах Филиппинских 15 000
Борнео 120 000
Яве 45 000
В голландских поселениях, около пролива Малаккского 18 000
В Синкапоре 6 200
Малакке 2 000
Пинанге 8 500
На полуострове малайском 40 000
В Сиаме 440 000
Кохинхине 15 000
Тонкине 25 000
Всего 734 700
Это народонаселение особенное по природе своей, ибо в нем по большей части молодые мужчины и весьма малое число женщин и детей. Объяснение сего заключается в том, что китайские законы вообще запрещают переселение и наказывают смертью мужчину, ушедшего из государства. Женщины и дети повинуются оным, или, чтобы сказать точнее, обычаи и народные мнения препятствуют им оставлять свою родину. Никогда не слышно о женщине между выходцами. Выходцы охотно соединяются с женщинами тех стран, где они живут, и потомки их, вступая в брак друг с другом или с китайцами, через несколько поколений уже не отличаются от сих последних даже чертами и цветом лица; всюду, где китайцы поселились с давнего времени, есть многочисленное народонаселение креолов сего рода, встречаемое на Яве, в Сиаме, в Кохинхине и на островах Филиппинских. Но где водворились с недавних времен, там несоразмерность между мужчинами и женщинами чрезвычайна. Например, в Синкапоре при 6200 китайцах женщин только 360, и то большею частию лишь по имени китаянок. Можно судить о великости ежегодного переселения китайцев по тому, что их прибыло в Синкапор в 1825 году 3500, а в 1826 более 5500. Число выходцев, ежегодно переселяющихся в Сиам, простирается до 7000. Известно было, что одна джонка привезла их 1200. Число возвращающихся в Китай также значительно; но оно слишком
[217] мало в сравнении с приезжающими оттуда. Есть и такие, которые переселяются два раза.

Таким образом, вне Китая есть китайское народонаселение, простирающееся до миллиона душ. Оно сохраняет постоянные сношения с своим отечеством и замечательно еще тем, что нигде не образует государства отдельного и всюду покоряется законам той страны, где живет. По этому-то народонаселению судили о характере китайцев, о их промышленности и о склонности к принятию обычаев и мануфактурных произведений европейских. Даже делали довольно любопытные статистические выводы. Например, по количеству чая, потребляемого одним китайским семейством в Синкапоре, и принимая в соображение богатство сей колонии в сравнении с Китаем, можно заключить, что в Китае потребляется чаю около 846 миллионов фунтов, а это почти в двадцать восемь раз больше, нежели потребляется оного в Англии.

В Синкапоре семейство из шести человек потребляет 70 фунтов чаю; в Китае же потребляют половину сего количества на такое же семейство по причине разницы в богатстве низших классов обоих государств. Следовательно, на 140 миллионов жителей можно полагать 846 миллионов фунтов чаю.

Китайскую торговлю, на джонках китайских, сиамских и других, полагают в 80 000 тонн, считая среднюю пропорцию джонки в 300 тонн. Сия торговля обратила на себя особенное внимание парламентного комитета по причине предполагаемой, но и оспариваемой возможности заменить торговлю в Кантоне торговлею туземцев в случае, если бы китайцы заперли свои гавани для иностранцев.

 

2. О Маниле

Может быть, те из читателей моих, кои любят вникать в описания отдаленных стран и сравнивать современных путешественников, не сочтут излишним приложенный мною при сем отрывок из замечаний на возвратном пути из Южной Америки на корабле «Принцесса Луиза» одного немецкого ученого, коего творения, как я слышал, переводятся на наш язык и часть коих уже была в сем году напечатана в [218] «Санкт-Петербургских ведомостях». Ученый путешественник говорит о Маниле следующим образом:

«Манила есть одна из прекраснейших стран в свете и едва ли не предпочтительнее самой Бразилии. Близость моря, пространные озера во внутренности острова, множество гор и прохлада господствующих ветров соделывают тамошний климат весьма приятным, хотя остров лежит недалеко от экватора. Бамбуковая и обыкновенная трость, сменяясь с пышными тропическими растениями, с прекрасными пальмами и древообразными папоротниками, придают стране сей особенную прелесть. Там, где человек победил дикую природу, являются поля, засеянные сарацинским пшеном, и сахарные плантации. Ни Бразилия, ни богатые страны по берегам Оронока (Ориноко. — В. М.) не наделены столь щедро от природы, как Манила. Одного пизанга (бананов Musa paradisiaca и sapientum. — В. М.) здесь находится более 70 различных пород, и между ними самые сладкие и вкусные из всех, которые мы ели. Прекраснейшие мангосы, по моему мнению, самый лучший плод индейцев, водятся здесь в большом изобилии. Превосходнейший саго, который никогда не обращается в торговле, составляет здесь самую обыкновенную пищу. Есть места около большой, посещенной мною лагуны (озера), где собирают жатву по три и четыре раза в год. Два раза сеют на сей почве сарацинское пшено и один раз дыни. Множество дичи, небольших оленей, свиней, также птиц, больших ящериц и летучих мышей, которые все употребляются в пищу и имеют превкусное мясо, а равно изобилие в рыбах и раках морских (крабах. — В. М.), речных и озерных способствуют к чрезвычайному благосостоянию сей страны, и мы можем засвидетельствовать с истинным удовольствием, что ни в какой из посещенных нами стран не видали большего довольства между жителями. В селениях образованных тагалийцев во внутренности острова, где все старейшины и даже священники (curas) происходят от сего племени, господствует чистота и порядок, а в устройстве бамбуковых зданий и в разведении дерев и кустарников перед сими домами находишь естественный, изящный вкус, поражающий и радующий путешественника. Нельзя также не полюбить простосердечных людей, пользующихся большим благосостоянием в сей стране. Тагалийцы, некогда завоевавшие Филиппинские острова, [219] принадлежат к племени островитян Южного океана. Добродушие, составляющее отличительное свойство сего, одаренного от природы редкою красотою поколения, гостеприимство и правдивость, вероятно, порожденная в нем христианскою верою, служат сему народу величайшею честью. Они живут патриархально целыми семействами в пространных зданиях (разумеется, из бамбуковой трости) и оказывают старшей хозяйке в доме величайшие почести. Вообще жены тагалийцев любезным своим простодушием приобрели некоторое господство над мужьями.

Жители Манилы отличаются большою набожностью. Если при захождении солнца колокол подает знак к молитве (orazion. — Oracion. — В. М.), то все прохаживающиеся по улице останавливаются и снимают шляпу, а тагалийцы внутренних областей преклоняют даже колени и, обратясь лицом к хозяйке, воссылают к Богу громогласную молитву.

После сего все встают и желают друг другу, каждый на своем наречии, доброй ночи. К иностранцу, которому всегда отдают лучший свой покой, приходят они и, став на колени, восклицают: «Покойная ночь!» В больших поместьях (haciendas) богатых испанцев я часто видал, как вся домашняя челядь в несметном множестве приходила к своему барину и, целуя на коленях его руку, восклицала со всех сторон: «Buennas noches, Sennor!» Это священный обычай, которого никто не смеет нарушить. Вообще обряд молитвы (orazion) строго наблюдается у всех народов испанского происхождения. Нередко, посреди самых шумных собраний народа, на больших площадях Южной Америки, на хребте Кордильерских гор, на таких высотах, до которых не доходят облака в нашем отечестве, в знойной Бразилии, равно как и на отдаленных островах Китайского моря, заставал нас, так сказать, звук молитвенного колокола. Тогда со всех сторон раздается: «Орацион, орацион!» (Орасион! — В. М.). Все останавливаются, и только гармоническая игра колоколов с отдаленных башен города прерывает всеобщее молчание.

Невзирая, однако, на природное свое добродушие, тагалиец ненавидит испанца и, встретясь с ним, бежит от него, как от человека, одержимого чумою. Только тогда, когда добрые сии люди узнали, что я не испанец, встретили они меня с радушием и гостеприимством. [220]

Первая наша поездка из Манилы была в самую северную часть области Тондо. Мы отправились туда вверх по Рио-Пазиг (реке Пасиг. — В. М.) на легком индийском судне, именуемом банка. Более получаса пути вверх по реке тянутся сельские домики жителей Манилы, построенные все из камыша подле самого берега реки. Ряды роскошных пальм, сменяясь с исполинскими бананами и самыми пышными цветами обеих Индий, придавали сему краю истинно райский вид. В самой реке, перед каждым домом, сделаны из бамбуковой трости заколы для охранения купающихся от речных чудовищ. Берега усеяны прекрасными травами и папоротниками. Миновав сельские домики, видишь по обеим сторонам реки плодороднейшие поля, покрытые сарацинским пшеном и сахарным тростником, со всех сторон мелькают деревни с великолепными монастырями и прекрасные леса бамбуковой трости (Bambusa arundincea). Богатая страна сия очень многолюдна: мы встречали на пути своем большие селения: с. Мигуэль (Сан-Мигель), Пандакан, Санта-Ану (где в сухое время года ведет через реку Пазиг бамбуковый мост), далее Сан-Педро, Макати, Гвадалупу и Сан-Николас, где несколько рукавов реки сливаются из самых различных направлений. Здесь прекращается вулканическая область и исчезает туф, покрывающий всю страну на юг и восток от Манилы.

Близ большой деревни Пазиг впадает в реку сего ж имени — река де Сан-Матео, которая в сие время года была очень быстра. Мы поплыли вверх по оной и нашли, что, начиная от сего места, более и более исчезает владычество человека. Здесь начинаются непроходимые бамбуковые леса, и деревни Сан-Матео и Балете суть последние в сей стране тагалийские селения. В сих двух деревнях видели мы обыкновенную пальму, растушую подле кокосовой пальмы. Через узкие дороги положены во многих местах перекладины, на которых водятся обезьяны. Кроме породы Cercopilhecus, мы видели здесь еще двух обезьян из внутренности страны, о коих не имеем еще никаких сведений. На окружающих деревьях сидели в бесконечном множестве попугаи. Мы застрелили здесь двух buceros (птица-носорог) и собрали множество прекрасных насекомых и растений. В одну ночь я видел вершины бамбуковых тростников, освещенные на вышине от 40—45 футов фосфорическим сиянием тысячи блестящих насекомых, — зрелище необыкновенное и очаровательное! [221]

Целью сего путешествия было посетить большую пещеру близ Сан-Матео, о которой до сего времени еще не доходило до нас сведений. Она лежит в нескольких часах поверх деревни Балете, в одной из прелестнейших стран в свете. Посещение сей пещеры было соединено с большими трудностями, не только по причине переправы через реку Сан-Матео, которая там с ужасным ревом низвергается по утесам, но и потому, что индейцы противопоставляли нам всевозможные препятствия, чтобы удержать нас от исполнения нашего предприятия: они говорили, что если нам и удастся переправиться через реку, то мы найдем в пещере больших змей и злых чародеев, что вся пещера наполнена водою и проч. Но все сии представления никак не подействовали. Двенадцать индейцев взялись перевезти нас со всею свитою и поклажею через реку. Они принадлежали к племени октасов (вероятно, аэта. — В. М.), которые живут на горах, пользуясь совершенною независимостью. Они весьма крепкого сложения, ходят почти нагие и на перевязи носят на спине большой нож (cuchillo). Между тем как мои люди приготовляли кушанье и варили рис, заступающий здесь место хлеба, индейцы, срубив несколько бамбуковых стволов, построили плот длиною около 30 футов, на котором мы и совершили переправу. Индейцы бросались в быстрые волны, чтобы вести веревки (сплетенные из разных стелющихся растений) от одного утеса к другому. Счастливо перебравшись на другую сторону, мы взлезли на крутые, покрытые разновидными растениями пригорки, и достигли отверстия пещеры.

Пещера Сан-Матео принадлежит, может быть, к величайшим в свете. Она находится в известковом утесе и внутри, подобно всем пещерам сего рода, покрыта капельниками (сталактитами. — В. М.). Миллионы летучих мышей (из рода phylostoma) были встревожены нашим приходом, и многие при сем случае лишились жизни. И подлинно, шествие наше уподоблялось как бы адской процессии. Нагие индейцы несли перед нами большие пучки сухого бамбукового тростинка, служившие нам вместо факелов. Более двух часов шли мы по сей обширной пещере, как вдруг, к величайшему моему сожалению, остановлены были небольшою рекою, образующею красивый водопад. Шум его падения уже издалека поразил нас и придавал еще более ужаса в сем глухом месте. Между тем как [222] извне температура воздуха была 25°, вода в сей подземной речке имела только 19°, и сия температура вместе с увеличивающеюся глубиною ручья заставила нас, после тщетной попытки, возвратиться из пещеры.

Я не сомневаюсь, что в ней находятся остатки допотопных животных, хотя я и не нашел их в намывных слоях извести. Полая вода в сие время года препятствовала предпринять здесь разрывания. Впрочем, пещера лежит около 600 футов над поверхностью моря.

Спустя несколько дней по возвращении моем в Манилу я предпринял путешествие к большой лагуне (озеру. — Оз. Бай. — В. М.). Дорога туда также идет по реке Пазиг до деревни сего имени; далее же, до самой лагуны река состоит из нескольких ручьев, взаимно соединяющихся и образующих как бы естественный канал для стока воды из лагуны в реку де Сан-Матео, которая от места соединения принимает наименование Рио-Пазиг. Богатые селения поблизости сих вод много занимаются разведением уток. Жители кормят их маленькими улитками и речным илом. По прошествии двух или трех лет откормленные таким образом утки дают по яйцу в день.

Благосостояние и довольство жителей, богатство прозябения (см. прим. на стр. 66) и красота самой природы делали нам местопребывание в сей стране одним из самых приятнейших. Особенно не изгладятся из моей памяти те дни, которые я провел в поместье Гати-Гати, где мы были приняты с величайшею ласкою одним французом, женатым на испанской маркизе. В середине большой лагуны лежит вулканический остров Талин (Тааль. — В. М.), столь изобильно покрытый прозябением, что мы в немногих только местах могли пристать к оному. Плывя близ самого берега, мы заметили много дичи, а особенно так называемых летучих собак (Pteropus javanicus Lesch. P. edulis Esch.). Мы встретили их на небольшом острове, неподалеку от Талина. Они висели на ветвях дерев, заслоняя самые листья. После нескольких выстрелов они поднялись с ужасным воем и окружили нашу лодку; но через несколько времени обратили полет свой к другому ближнему острову. Стая, которую мы принудили к бегству, состояла, может быть, из 10 000 штук. Птицы сии не только гнусного вида, но и самый крик их противен, и [223] вред, который они причиняют жителям, неисчислим. Уже издалека они чуют созревшие плоды и, нахлынув на них ночью, все поедают. И здесь, как и везде, где природа расточительна в своих дарах, летучие мыши, обезьяны, ящерицы, муравьи и саранча часто в одни сутки истребляют то, что могло бы целые месяцы служить множеству людей пропитанием. Однажды, возвращаясь из гор, мы видели здесь несметные, затмевавшие солнце стаи саранчи. Несколько тысяч из них налетели на сахарную плантацию, через которую нам надлежало пройти, и нам невозможно было продолжать путь свой, пока мы не привели в движение сих неизвестных гостей. Большие озера в окрестности весьма изобилуют земноводными и разными водяными чудовищами. В лагуне водится настоящий кайман (род крокодила) в 24 фута длиною. Самка его имеет 25 футов длины. Одно животное, убитое во время моего пребывания в Луконии, имело в желудке своем до 175 фунтов и 4 лошадиные ноги. Голова его весила 240 фунтов. Здесь водится также прекрасный трионикс (testudo ferox?) от 60—80 фунтов весом и даже огромная, еще неописанная, пила-рыба. Удавы встречаются довольно часто, и я сам имел змею сего рода в 22 фута длины.

Число подданных испанского правительства на всех Филиппинских островах простирается ныне до 2 400 000 человек. Собираемый с них королевскою казною в Мадриде доход едва составляет 90 000 пиастров. Но торговля островов с каждым днем распространяется. Ежегодно приходят в манильскую гавань от 60 до 70 больших судов, и 630 малых судов занимаются внутреннею торговлею. Сахару вывозится уже несколько лет сряду более чем на 120 000 — 130 000 пикосов, или более 17 1/2 миллиона фунтов. Индиго, не отличной доброты, отпускается до 1 300 000 фунтов, цигарок — 4500 ароб (по 25 фунтов каждая); а рому 19 000 галлонов. В 1818 году из Манилы вывозили только 14 450 пикосов сахару. Регулярные войска на филиппинских островах состоят ныне из 7000 человек, из коих едва ли 400 человек европейских войск. 16 октября мы, оставив манильскую гавань, опять поплыли в Китай».

Сравнив сей отрывок о Филиппинских островах с изложенным в последних главах сего творения, читатели удостоверятся в справедливости замечаний автора. [224]

3. Китайское войско

В дополнение к описанию китайских войск, находящемуся на странице 253 (сноска 18), можно еще прибавить следующее, которое недавно сообщено было публике в «Северной пчеле» почтенным соотечественником нашим г. Леонтьевским, долгое время жившим в Пекине. Надобно заметить, что китайцы отечество свое называют Дайцин.

«Ежегодно бывает большой смотр 24 дружинам, расположенным в Цзин-чене (дайцинской столице, которую еще доныне неправильно называют Пекином), и производится на поле Янь-шень-ва на северо-востоке, в шести русских верстах от упомянутого города.

День смотра назначается самим гуандием (государем), обыкновенно в первых числах ноября. Поле Янь-шень-ва очень пространно. Оно защищено с севера цепью высоких гор, простирающихся от запада к востоку, и бывает засеяно хлебом, который ко времени смотра войск весь бывает убран. На сей смотр назначаются поочередно те воины дружин, которые в предыдущем году не были на оном. О назначении гуандием сего смотра в третий день ноября я узнал от албазинца, числящегося в маньчжурской дружине желтого знамени с красною каймою, Эргэчуня. Он, как крестник мой и переписывавший нужные для меня бумаги на китайском и маньчжурском языках, жил при мне в Российском посольском подворье. Мы условились ехать на место смотра войск ночью. Кому не покажется любопытным видеть дайцинское войско, только однажды в году собираемое в столь великом количестве! Я воображал, что глазам моим представится устройство, порядок, точность и красота движений сих войск, хотя не в таком совершенстве, в каком я привык видеть оные у нас на святой Руси; но все-таки думал увидеть по крайней мере некоторую азиатскую пышность в вооружении и одежде собранных на поле ратников. С такими мыслями, а еще более с намерением посмотреть то, что редкие из европейцев могут видеть, и слабым рассказом передать своим соотечественникам, я приготовился ехать и, выпросив на сие позволение от начальника миссии, нанял через слугу извозчика и сказал нашему дворнику, чтоб он отворил ночью ворота. В полночь извозчик въехал в подворье и [225] дожидался нас, пока мы напились чаю и оделись. В 2 часа пополуночи мы выехали и при лунном свете шагом тащились по замерзшей грязи в улицах, никого совершенно не встречая. Одни только будочники (кань-узе-ди), сидя в своих лачужках при слабом свете ночников, постукивали палками в долбишки. Слыша стук повозки, по бугоркам замерзшей земли переваливающейся с боку на бок, они полагали, что едет какой-либо чиновник, и потому стучали чаще и больше, показывая тем, что они бодрствуют. Некоторые из них при проезде нашем мимо их окликивали нас: шуй (кто?). Но обыкновенно на сие ответа никто не дает. Вдоль стены, окружающей дворцовый кремль, мы доехали шагом до улицы Ань-дин-мын-дацзе, названной по имени городских ворот Ань-Дин (мира), к которым она ведет прямо. На сей широкой улице мы увидели воинов, поодиночке идущих, и чиновников, едущих в одноколках (че) к месту смотра. Некоторые из ратников несли в руках луки и стрелы; другие имели на плечах весьма малые ружья; а третьи, вероятно, лишь для счета, шли с пустыми руками. У городских ворот Ань-дин составляющие стражу, с бумажными фонарями в руках и с таковыми же на больших треножках, осматривали выходящих и выезжающих через одну отворенную половину ворот, между тем как другая была затворена. В ночное время люди, служащие могут выезжать из города в таком случае, когда имеется в виду приказание о безостановочном их пропуске, но в сие время никого, ни под каким видом не впускают в оный; и наоборот, впускают лишь одних служащих в город, в случае если будет приказано, и уже в то время никого, ни под каким предлогом не выпускают из оного. Так и в сию ночь внутри города при внутренних и вне стены городской при внешних воротах (находящихся в стене, образующей полукружие перед главными воротами, и обращенных на запад) несколько стражей внимательно замечали выходивших и выезжавших и даже, подобно досмотрщикам, заглядывали в повозки. От сих ворот по тесным улицам мы доехали до места Янь-шень-ва. В открытом поле, от востока к западу, представился нам ряд больших фонарей с наклеенными на них из красной бумаги китайскими надписями, означающими названия тех дружин, коих воины должны были собираться на сем месте. Фонари сии висели на длинных шестах, воткнутых перед каждою дружиною, [226] начиная от востока, с дружины красного знамени. Воины, столпившиеся около сих фонарей, казалось, собирались и становились по своим местам. Повозка наша остановилась на западной стороне насыпного из земли кургана, на котором стояла большая, синею китайкою покрытая палатка, обращенная на север. На западной и восточной сторонах сей палатки висели на высоких шестах большие бумажные фонари, освещавшие курган. На восточной, западной и южной сторонах, при подошве кургана, поставлены были также покрытые синею китайкою палатки для военачальников (Ду-тун и Фу-ду-тун-ов). Около сих палаток толпились чиновники, воины, продавцы с хлебцами, печеными в подвижных висячих печках (глао-бин), кашицею (цзинми-чжеу) из сарацинского пшена, растущего близ Пекина, хлебцами (мянь-тоу), варенными на железной решетке на парах (китайские пельмени. — В. М.); тут же некоторые земледельцы, с корзинами в одной руке и граблями в другой, ходили и подбирали конский помет. От кургана мы повернули к воинам и, перешед шагов сто, приблизились к орудиям.

Любопытно было для меня посмотреть на сии орудия, которых ныне во всем дайцинском государстве никто не умеет отливать, и дайцинская артиллерия, если только можно ее удостоить сим пышным названием, пользуется лишь орудиями, отнятыми у голландцев в Малой Бухарии, или теми, которые отлиты были на заводах под руководством католических веропроповедников за сто и более лет до настоящего времени. Подошед к сим орудиям, я увидел, что они лежат на деревянных четырехколесных станках и привязаны к ним узловатыми веревками. Это меня удивило; перехожу к другим орудиям и вижу еще более: самые станки связаны такими же веревками, а чугунные и медные пушки, от одного до полутора аршина длиною, обращены были к кургану. Три таковые орудия приготовлены были к пальбе, а другие, по сторонам их находящиеся, были скрыты под покрышками, сделанными из циновок, с намерением ли не обнаружить их достоинства или чтобы сырость воздуха не повредила их, представляю судить о том другим, а я не осмелился более осматривать пушек, дабы не возбудить подозрения в окружающих сии орудия ратниках, которые могли бы от сего узнать, что я любопытный иноземец. Тут же лежали большие литавры, носимые четырьмя человеками на [227] шестах, крестообразно расположенных. Воины начали уже становиться в ряды, за которыми в недальнем расстоянии находились палатки из синей китайки для военачальников. Окинув все сие взглядом, я отправился к моей повозке и ожидал прибытия на курган тех особ, которые будут осматривать войско. На востоке небо начало уже бледнеть; луна потеряла свой блеск и, склонясь к западу, потускла. Фонари у рядов все были спущены и погашены. Наконец, назначенные гуандием для осмотра войск, в носилках, прибыли и вошли в палатку, стоящую на кургане. Главный из сих сановников приказал спустить фонари, висевшие по сторонам. Воины уже стояли в направлении от востока к западу в три очень длинных ряда. Странный звук буреней, у кургана произведенный, повторен был в оных. После сего из трех против кургана стоявших пушек сделаны три выстрела, один за другим. Постараюсь удовлетворить любопытство читателей рассказом странным и занимательным для воина. Признаюсь, я не был при сих пушках, когда из них стреляли, но слышал от тамошних пушкарей, что когда хотят выстрелить из пушки, то кладут в дуло так называемый да-яо, или порох, составленный из большой части угля, смешанного с малыми частями селитры и серы, и грубо обработанный, и на затравку сыплют хороший порох, с большею частию селитры составленный. Когда же от прикосновения из сученой бумаги свитого фитиля к затравке огонь проникает в пушку, в то время да-яо начинает шипеть, а пушка двигаться взад и вперед, и спустя минуту и более после сего огонь вылетает из пушки. Вероятно, и тут то же происходило, но за отдалением я заметил только, что пушки возвышены были под углом 20 и более градусов, как то казалось по огню и дыму, показавшимся после выстрелов. За пушечною пальбою последовала ружейная, но стреляли не все ратники, а лишь один двадцатый, начиная от средины рядов к концам оных; каждый ряд стрелял по очереди; причем оные подвигались вперед при беспорядочном ударении в вышеупомянутые большие литавры. Такая ружейная пальба повторялась до шести раз. Когда же ряды дошли до предназначенного места, тогда все воины подняли общий крик, повторенный раз до пяти. После сего ряды начали отступать, также при беспорядочном бое литавр, производя по-прежнему ружейную пальбу, а возвратясь на прежнее свое место, все [228] производили беспорядочный беглый огонь, причем задние ряды держали ружья кверху под углом 60 или 70 градусов, дабы выстрелами не нанести вреда товарищам, стоящим впереди, и чтобы да-яо не высыпался из дул ружейных, ибо дайцины не знают, что значит прибивать заряд, и даже не имеют в употреблении шомполов. Таким образом сия часть пехоты, состоящая из 20 000 воинов, кончила свои действия. Между тем конница, чиновники и простые воины стояли по правую и левую стороны кургана у главных знамен, расположенных в виде небольших дуг. Конница сия, по данному буренями (улиткообразными раковинами. — В. М.) знаку, переехала на противоположные стороны в совершенном беспорядке: всадники, имевшие быстрых коней, опережали тех, кои, сидя на клячах, едва тащились. Сим бегом заключен был смотр. Сановники, делавшие смотр, отправились домой, а вслед за ними начали расходиться военачальники, чиновники и ратники в совершенном беспорядке. Воины, имеющие ружья, одеты были в голубые китайчатые полушубки, отороченные белою китайкою, и одежда сия отличала стрелков от прочих воинов, не действовавших на смотре, но стоявших в рядах только для счета.

Под названием ружья должно представить себе железное в аршин дуло, толстое и от неупотребления и небрежения почерневшее, прикрепленное к деревянной ложе, без шомпола и курка. Последний заменяется загнутым, раздвоенным железным прутом, в который вкладывается бумажный населитренный фитиль. Сим фитилем запаляется порох на полке, совершенно открытой.

Вот каков был главный смотр дайцинских войск. Я описал его в том самом виде, в каком оный представился мне на поле Янь-шень-ва, совершенно без всяких прикрас».

4. Письмо короля Рио-рио

Просвещенные читатели мои, без сомнения, с любопытством взглянут на письмо короля Сандвичевых островов Рио-рио, сына короля Тамеамехи, писаннное на французском языке секретарем его г. Ривом к блаженной памяти императору Александру I в 1820 году. Хотя секретарь Его сандвического [229] величества и называет себя французом, но слог и орфография письма сего обличают его в противном, и, судя по фамилии его Rives, можно почесть его за англичанина, долгое время жившего в колониях французских.

Я счел нужным напечатать как подлинное письмо короля Рио-рио на французском языке без всякой перемены, кроме исправления некоторых грубых грамматических ошибок, так и близкий перевод оного. [230]

Перевод письма короля Рио-рио к императору Всероссийскому

25 марта 1820 г.

Его Императорскому Величеству ИМПЕРАТОРУ ВСЕРОССИЙСКОМУ.

Государь!

Слыша, что Ваше Величество были всегда весьма добрым и очень великодушным Монархом, я полагаю, что Вы никогда не дозволите подданным Вашим делать зло кому-либо безнаказанно.

Я посылаю письмо сие через посредство находящегося здесь ныне Генерального консула Вашего Г. Добеля, дабы известить Ваше Величество, что Российско-Американская компания поступает весьма неприязненно со Мною, ибо она отправила корабли и людей, с тем чтобы завладеть одним из островов Моих, называемым Вахоо; кроме сего, компания сия утверждает, якобы она купила у короля Томарей остров Атувай; основываясь на сем, она домогается владеть сим островом и требует уплаты за одно судно с грузом, у них разбившееся на Наших берегах. Но поелику король Томарей есть данник Наш, то он и не имел никакого права продавать остров сей; равномерно и требовать [231] вознаграждения за груз, уже проданный, и за судно, которое самими русскими разбито на берегах Наших, весьма несправедливо. Посему Я совершенно уверен, что Ваше Величество выслушаете жалобы Мои и не дозволите впредь подданным Вашим приезжать в виде неприятелей к народу, который всегда желает мира и дружбы с Вашим Императорским Величеством и со всем светом.

Твердо уповая на благость и на величие души Вашей, Я прошу, дабы Мы были друзьями и дабы Ваше Императорское Величество оказали Мне помощь и покровительство Ваше для поддержания власти и престола Моего, оставленного Мне одному отцом Моим Тамеамехою, скончавшимся 8 мая 1819 года.

Не зная Сами французского языка, Мы повелели секретарю Нашему, французу, г-ну Риву, начертать письмо сие, в коем Я прошу Ваше Императорское Величество оказать милость принять оное с тою же уверенностью, как если бы все оно было писано Моею собственною рукою. А чтобы изъявить привязанность, которую Я чувствую к имени Вашему и к славе Вашей, Я дал ныне Генеральному консулу Вашему двойную кану (лодку), изготовленную жителями островов Моих и которую Я прошу Ваше Величество удостоить принять как знак великого почтения и уважения Вашего усердного слуги.

(Подпись) Рио-рио

Король Сандвичевых островов

5. Список китайских слов, в книге сей помещенных, с их кантонским и пекинским произношением и с принятою ныне учеными ориенталистами орфографиею оных

Китайские слова по кантонскому произношению русскими и английскими буквами с их значением

Китайские слова по пекинскому произношению и по принятому ныне правописанию

1. Тичин, или тайчин (Titchin), безмен китайский

Дтачин

2. Омунь (Omunn), название острова Макао

Аомин [232]

3. Цан-тук (Tsan-took), наместник

Дзун-ду

4. Пак-тей-иен или Пи-тей-джин (Pack-Tay-yen, Pe-Tay-djin), два названия кантонского наместника

Бо-да-жин

5. Колао (Colao), странное название Верховного министра Чжун-тхан

Гэ-лао, ныне называется Чуань

6. Ионка, или джонка (jonk), китайская лодка и мореходное судно

Чуань

7. Хонг (Hong), компания купцов

Ханг

8. Фокиен (Fo-kieng), провинция в Китае

Фу-цзянь

9. Пекин (Pekin), столица китайская

Цзин-чен и Шунь-тхань-фу (столица)

10. Чунам (Chunam), особый цемент, которым наклеивают бумагу на чайные ящики

Янь-ляо

11.Цан-Кухан, или Джан-Кухан (Tsan Quahan), кантонский военный губернатор

Джан-гуанг

12.Ту-тонг (Too-tong), вице-губернатор

Ду-тхун

13. Пу-чен-ци (Pou-chen-tse), казначей

Бу-чжен-сы

14.Ан-ча-ци (An-cha-tsi), уголовный судья

Ань-ча-сы

15. Ли-унг-то (Le-ung-to), раздаватель дозволений и паспортов

Лу-инь-дао

16.Пун-юнь (Pun-youn), помощник полицмейстера

Бань-юань

17. Хо-нам (Ho-nam), южная сторона реки кантонской

Хэ-нань

18. Чион, чин, или тунг-чин (Chion, chin, tung-chin), мелкая монета с отверстием в середине

Цянь и Тчун-цянь

19. Таель, или тель (Tael), монета

Лань

20. Сай-си (si-cee)

Си-сы или Инь

21. Сам-чу (Sam-tcheu), крепкий напиток из сарацинского пшена

Цзю

22. Тао-куанг (Taou-kuang), «свет разума», название китайской династии

Дао-гуан

23. Юень-гоей (Youen-goey), первобытное изящество

Юань [233]

24. Тиан-хиа (Tian-hia), поднебесный, или империя

Тьхан-ся

25. Пак-фунг (Pack-fung), северный ветер

Бэй-фынь

26. Фан-куей (Fan-quay), чужие черти, т. е. иностранцы

Фан-гуй

27. Канг-хи (Kang-hi), Юнг-чинг (Young-ching), название правлений богдыханов

Кхан-си, Юнь-чжен

28. Шен-си (Shen-cee), имя области

Шень-си

29. Ванг-еу-по (Wang-eu-po), имя автора, объяснившего священный эдикт

Ван-ю-бо

30. Чеу (Cheu), имя династии китайской

Чжеу

31. Квантонг (Quantong), Квантси (Quantsy), названия областей

Гуан-дун, Гуан-си, а по-ученому Лян-юэ

32. Чулан(а) (Chulan), цветы

Чжу-лань

33. Или (Ily), место на русской границе

Или

34. Нанкин (Nankin), древнее название города

Нань-цзин, а ныне называется Цзяннинь-фу

35.Сун-нин (Soon-nin), праздник Нового года

Синь-нянь

36. Кай-ять (Kai-yat), первый день праздника Нового года, значит птичий день или куриный

Цзи-жи

37. Коу-ять (Cou-yat), второй, собачий день

Гэу-жи

38. Чью-ять (Cheu-yat), свиной день

Чжу-жи

39. Яонг-ять (Yaong-yat), бараний день

Янь-жи

40. Ню-ять (New-yat), коровий день

Ню-жи

41. Ма-ять (Ma-yat), конский день

Ма-жи

42. Янь-ять (Yen-yat), человеческий день

Жинь-жи

43. Ко-ять (Ko-yat), хлебный день

Гу-жи

44. Мо-ять (Mo-yat), день льна

Ма-жи

45.Тоу-ять (Tou-yat), день гороха

Дэу-фу

46. Ять-ють (Yat-youit), первый в году месяц

Юань-юэ

47. Эй-ють (Ei-youit), 2-й месяц

Эм-юэ

48. Сам-ють (Sam-youit), 3-й месяц

Сань-юэ

49. Ци-ють (Tsi-youit), 4-й месяц

Сы-юэ

50. Унг-ють (Ung-youit), 5-й месяц

Ву-юэ [234]

51. Лок-ють (Lock-youit), 6-й месяц

Ло-юэ

52. Цать-ють (Tsat-youit), 7-й месяц

Ци-юэ

53. Пать-ють (Pat-youit), 8-й месяц

Па-юэ

54. Коу-ють (Cou-youit), 9-й месяц

Цзю-юэ

55. Тонг-чи-шан-ють (Tong-chi-shan-youit), 10-й месяц

Ши-юэ

56. Шап-ять-ють (Shap-yat-youit), 11-й месяц

Ши-и-юэ

57. Шап-ей-ють (Shap-ei-youit), 12-й месяц

Ши-элл-юэ

58. Лонг-чу (Long-chu), драконовы шлюпки

Лунь-чуань

59. Фанг (Fang), берегись

Фан

60. Ва-кхуонг (Wa-khuong) фо-шан (Fo-shan), бог огня или дьявол

Хо-шень

61. Тай-суй (Tai-suy), бог-покровитель жатв и планета Юпитер

Тхай-суй

62. Фанг-шан (Fang-shan), бог ветра

Фынь-шень

63. Шинг-шанг (Shing-Shang), Астролог

Синь-сянь

64. Улуссу (Ouloossoo), Русские

О-ло-сы

65. Тей, ча (Tey, cha), чай

Чае

66. Тоу-фу (Tou-foo), кисель из гороха

Дэу-фу

67. Джинсенг (Gin-seng), лекарственный корень

Жинь-шень

68. Хайло-си, труба военная

Хайло-ши

69. Бохя (Bohea), черный чай

Бай-хаа

70. Сингло (Singlo), зеленый чай

Сун-ло

71.Кианг-нань (Kiang-nan), область

Цзян-нань

72. Кианг-си (Kiang-si), область

Цзян-си

73. Ше-кианг (She-kiang)

Чже-цзян

Прочие Китайские слова и имена, в книге сей встречаемые, принадлежат собственно Кантонской провинции, в столице Китайской вовсе не известны, почему мы не могли и произношения оных поместить. А. Дж.

Конец

Текст воспроизведен по изданию: П. В. Добель. Путешествия и новейшие наблюдения в Китае, Маниле и Индо-Китайском архипелаге. M. Восточный дом. 2002

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.