Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ВЕСНЫ И ОСЕНИ ГОСПОДИНА ЛЮЯ

ЛЮЙШИ ЧУНЬЦЮ

КНИГА ПЯТАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вторая луна лета / Чжунся-цзи

Во вторую луну лета солнце в Дунцзине. На закате восходит Кан, на рассвете — Вэй. Дни этой луны — бин и дин, ее ди — Яньди, шэнь — Чжуюн, твари — пернатые, нота — чжи, тональность — жуйбинь, число — семь, вкус — горький, запах — гари, жертвы — очагу, и первейшая — легкие.

Приходит малая жара. Появляются богомолы, поет сорокопут. Больше не слышно пересмешника.

Сын неба поселяется в Таймяо Минтана, выезжает в колеснице цвета киновари, правит красными конями. Водружает красное знамя, убирается красной яшмой. Вкушает бобы и цыплят. Его утварь — <высокая и объемная> (гао и цу).

Вскармливают сильных и ловких.

В этой луне следует повеление главному капельмейстеру привести в порядок большие барабаны, малые [108] барабаны и литавры, отладить цини, гусли, флейты и свирели, приступить к обучению упражнениям со щитом и бердышом, копьем и плюмажем, а также настроить большие и малые свирели, окарины и флейты чи, исправить колокола, литофоны, погремушки и трещотки.

Следует повеление чинам возносить молитвы за народ и приносить жертвы горам, потокам и всем источникам. Приносится великая жертва с молением о дожде перед ди, сопровождаемая торжественной музыкой. Затем следует повеление всем волостям приносить жертвы с молением о дожде, а равно и жертвы тем би, цинам и ученым мужам, кто был полезен народу, дабы вымолить у них богатый урожай.

Землепашцы подносят просо первого урожая. В этой луне сын неба пробует просо с цыплятами и вишнями в придачу, принеся сперва в жертву в храме предков. Приказывают народу не брать индиго на краску, не выжигать древесный уголь и не отбеливать на солнце тканей. Ворота городов и селений не должны быть заперты. На заставах и рынках не следует собирать налогов. Смягчают режим осужденным за тяжкие проступки, улучшают им питание. Пасущихся кобыл отделяют, жеребцов стреноживают. Уведомляют об этом конюшего. В этой луне — самый длинный день. Инь борется с ян. Живое и мертвое расстаются. Благородные мужи постятся и воздерживаются. Оставаясь в своих покоях, они телом предаются отдохновению, избегают возбуждения. Они также прекращают к себе доступ всем звукам и красотам, дабы не соблазниться. Исключаются также сочные блюда и острые приправы. Сдерживают желания, утверждают ци сердец. Приказные приостанавливают течение дел, не присуждают к тяжким наказаниям, дабы успокоить все для инь, набирающей силу.

Олени роняют рога, цикады начинают трещать. Вырастает трава банься, цветет алтей. В этой луне не разжигают огня на юге. Можно поселяться в высоких и светлых домах, любоваться далями, подыматься на горы и холмы, забираться на террасы и галереи.

Если во вторую луну лета ввести зимние указы — град и снежная крупа выбьют хлеба, дороги станут непроезжими, начнутся брани. Если ввести весенние указы — пять злаков поздно созреют, налетит всякая саранча, страна будет охвачена голодом. Если ввести осенние указы — травы завянут, с деревьев опадет листва, плоды созреют слишком рано, народ станет страдать от мора. [109]

ГЛАВА ВТОРАЯ

Великая музыка / Да юэ

Далеки истоки музыки. Она рождается из меры, коренится в великом едином. Из великого единого появляются два начала, из двух начал — инь и ян. Инь и ян изменяются и преображаются, одно стремится вверх, другое опускается вниз. Объединяясь, образуют тела. Кипят и бурлят. Разделившись, воссоединяются вновь; воссоединившись, вновь разделяются.

Таково постоянство небес. Небо и земля как телега и колесо. Когда колесо совершает оборот, все начинается с той же точки. За всяким пределом лежит возвращение. Нет ничего, что не было бы обусловлено.

Солнце, луна и звезды движутся то быстрее, то медленнее. Солнце и луна движутся всяк по-своему, но свершают каждый свой путь неукоснительно.

Четыре времени года набирают силу поочередно. Погода стоит то жаркая, то холодная, дни бывают то короткими, то длинными, тела то податливыми, то твердыми. Все сущее появляется от великого единого, свершает превращения с инь и ян. Ростки приходят в движение; затвердевая и застывая, обретают конечную форму, обретая конечную форму, они занимают собой определенное пространство, а у всякого пространства — определенный тон. Тон рождается из согласия, согласие — из упорядоченности. На этом основывались при установлении музыки первые цари.

Когда мир пребывает в великом покое, все существа в умиротворении, все изменяется согласно высшему, тогда музыка достигает завершенности. Музыка, достигшая завершенности, имеет последствием умерение страстей и желаний. Когда страсти и желания не направлены по ложному пути, музыка достигает законченности. Музыка, обретшая законченность, — искусство, проистекающее из уравновешенности. Уравновешенность проистекает из справедливости, справедливость — из знания дао. Посему лишь с человеком, постигшим дао, имеет смысл рассуждать о музыке.

В гибнущих государствах, у исчезающих народов не то чтобы совсем не бывало музыки, но музыка их нерадостна. Смеются и пьяные, поют и осужденные, издают воинственные клики и безумные. И музыка века, погрязшего в смуте, наподобие этого. Когда ни правитель, ни подданный не знают своего места, когда отец и сын забывают о своем долге друг перед другом, а мужчины и женщины забывают о приличиях, когда стонет и вздыхает народ, это едва ли можно счесть музыкой. [110]

Ибо музыка есть следствие гармонического союза неба и земли и стремления к слиянию инь и ян.

Небо дает жизнь человеку и, если он празден, наделяет его любострастием. Если бы человек не обрел бы его, он не искал бы ему удовлетворения. От неба же человек наделен злобой. Если бы он не обрел ее, он не ходил бы кривыми путями. Итак, человек наделен любострастием и злобой от неба и ничего не в состоянии к этому добавить, ничего не способен в этом изменить.

Средь ученых мужей нашего века есть такие, что отрицают музыку. Как же они могли дойти до этого?

Великой музыке внимают правитель и подданный, отец и сын, стар и млад, с радостью и восторгом. Радость и восторг рождены уравновешенностью, уравновешенность рождена дао. Дао же таково, что, смотря на него, его не заметишь, прислушиваясь к нему, его не услышишь, касаясь его, не ощутишь. Тот же, кто способен созерцать невидимое, слышать неслышное, ощущать бестелесное, близок к познанию дао.

Дао — это то, что настолько крошечно, что даже не имеет формы, не имеет названия. Чтобы как-то назвать, его зовут великим единым. Единое повелевает, двойственное ему следует. Мудрецы древности покидали двойственность, устремляясь к единому, и посему они способны были познать природу всего сущего.

Посему тот, кто способен сделать правление единым, несет радость правителям и подданным, приводит к согласию далеких и близких, умиротворяет черноголовых, соединяет семьи. И тот, кто способен подчинять себя единому, избегает напасти, проживает свой век, сохраняет в целости свое тело. Способный же следовать единому в управлении государством, устраняет порочных, привлекает разумных, свершает великие преобразования. Способный по примеру единого править миром упорядочивает приход холода и жара, размеряет срок ветру и дождям.

Посему мудрец знает лишь единое. Ибо, кто знает единое, просвещен; кто знаком лишь с двойственностью — безумен.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

О пьянящей музыке / Чи юэ

Живут все без исключения, но никто не знает, отчего он живет. Знают тоже все без исключения, но никто не знает, отчего он знает. О том, кто знает, отчего он знает, [111] говорят, что он познал дао. О том, кто не знает, отчего он знает, говорят, что он выбросил драгоценность. Бросающемуся драгоценностями недалеко до беды.

Властители нынешнего века за драгоценности принимают по большей части жемчуга да яшму, копья да мечи. Но чем больше собирают они этого, тем больше ропщет народ, тем в большей опасности их держава, тем большей опасности подвергают они себя самих. Так что такие действия ведут по сути к утрате драгоценностей.

Музыка смутных времен сродни этому. Когда барабаны и литавры гремят как гром, когда гонги и цимбалы звенят, как вспышки молний, когда лютни и свирели, пение и танцы подобны воплям — ци сердца приходит в смятение, в ушах и глазах сумятица, все естество в потрясении.

Такого рода музыка не может радовать. Ибо чем более опьяняюща музыка, тем в большее раздражение впадает народ, тем большие смуты в государстве, тем больше унижает себя властитель. Так что такие пути ведут по сути к утрате музыки.

Превыше всего мудрые цари древности ценили музыку за приносимую ею радостность. Сяский Цзе и иньский Чжоу, склонные к пьянящей музыке, в звуках больших барабанов, колоколов, литофонов, труб и свирелей превыше всего ценили громкость, а в зрелищах — массовость. Они увлекались всем новым и необычайным, созвучиями, непривычными уху, соцветиями, непривычными глазу. В стремлении превзойти в этом друг друга они не знали меры и конца. Упадок в царстве Сун наступил, когда там создали тысячи колоколов тона чжун. Упадок в царстве Ци наступил, когда там отлили огромный колокол тона люй. Упадок царства Чу последовал за созданием там шаманских мелодий.

Если желать опьянения, то такая музыка и впрямь опьянит. Однако если взглянуть на это глазами владеющего дао, то это путь к утрате истинной музыки. Когда же истинная музыка утрачена, прочая музыка не принесет радости. Когда же музыка не приносит радости, в народе начинается ропот, а жизни наносится ущерб. Жизнь под такую музыку уподобляется льду под палящим солнцем — она самое себя истаивает. А проистекает это из незнания истинной природы музыки и, вследствие этого, пристрастия к музыке пьянящей.

С истинной музыкой дело обстоит так же, как и с истинной сущностью и естеством плоти. Все, обладающее сущностью и плотью, должно быть соответствующим образом вскармливаемо. Излишний холод [112] или жар, переутруждение или праздность, голод или перекормленность — эти шесть вещей противны истинной сущности. Тому, кто вскармливает, следует следить за тем, что противно истинной сущности, дабы прийти к тому, что согласно истинной сущности. Тот, кто способен сохранять условия, согласные истинной сущности, в течение долгого времени, тот обретает долгую жизнь.

Истинная жизнь состоит в том, чтобы тело всегда пребывало в покое, чтобы рассуждение всегда следовало за ощущением, чтобы следовать воздействию извне, более к этому не возвращаясь, и чтобы держать в узде желания и страсти. Однако если не знать меры в обуздании страстей и желаний, это приведет к утрате плоти. Если же не знать меры в страстях и желаниях, это приведет к мыслям о низменном и крамольном, делам развратным и подлым. Оттого и бывает, что сильные притесняют слабых, большинство насильничает над меньшинством, храбрые унижают робких, старшие презирают младших.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Об упорядоченных звуках /Ши инь

Природа уха в том, чтобы жаждать звуков. Но когда сердце несчастно, можно не услышать ни одного из пяти звуков, хотя бы они звучали совсем рядом. Природа глаза — жаждать ярких цветов. Но если сердце нерадостно, можно не заметить и вблизи ни одного из пяти цветов. Природа носа — жаждать ароматов. Но когда сердце нерадостно, можно не почуять и вблизи аромата орхидеи. Природа рта — желать приятного вкуса. Но когда сердце нерадостно, то можно выставить яства всех пяти вкусов, но они не полезут в рот.

Жаждут ухо, глаз, нос или рот, но радуется или не радуется сердце. А сердце может радоваться лишь тогда, когда оно пребывает в гармонии и равновесии. Ухо, глаз, нос или рот могут предаться своим желаниям лишь тогда, когда радуется сердце. Порадовать же сердце можно, приведя его к гармонии. Приходит же сердце к гармонии, когда оно следует упорядоченному. Посему, когда в музыке есть упорядоченность, в сердце также наступает упорядоченность.

Человек по своей природе жаждет долголетия и ненавидит преждевременную смерть, жаждет спокойствия и ненавидит тревогу, жаждет славы и ненавидит позор, жаждет отдохновения и ненавидит труды. Когда эти четыре стремления удовлетворяются, а четыре ненавистные вещи удаляются, сердце приходит к упорядоченности. [113]

Достижение четырех желаемых заключено в постижении законов жизни. Если законами жизни руководствуются при управлении собой, жизнь приобретает полноту, а когда жизнь приобретает полноту, она становится долгой. Если законами жизни руководствуются при управлении государством, тогда законы приобретают прочность, а когда законы приобретают прочность, весь мир приходит в покорность. И посему для упорядоченности сердца необходимо знание законов жизни. В музыке также должна существовать упорядоченность звуков. При слишком громком звуке человек приходит в состояние потрясения, а если в состоянии потрясения слушать громкий звук, ухо не в состоянии будет его вместить. Поскольку оно не в состоянии будет его вместить, создастся затор и, как следствие этого, потрясение душевное. При слишком слабом звуке человек приходит в состояние расслабленности, а если в состоянии расслабленности слушать тихий звук, уху его будет не хватать. Поскольку его будет не хватать, создается нехватка звука и, как следствие этого, пустота в душе. Если звук будет слишком высоким, он внушит тревогу, а если в тревожном состоянии слушать высокий звук, в ушах будет стоять звон, человек вследствие этого перестанет различать звуки, а перестав различать звуки, окажется на грани душевного истощения. Если же звук будет слишком низок, он вызовет удрученность, а если в состоянии удрученности слушать низкий звук, ухо его не схватит, впадет вследствие этого в рассеянность, а затем на это разгневается и человек. Посему ни слишком громкий, ни слишком тихий, ни слишком высокий, ни слишком низкий звуки нельзя отнести к звукам упорядоченным.

Что же тогда есть звуки упорядоченные? Упорядоченные звуки есть звуки срединного положения. Что есть срединное положение? Не превосходящее по величине одного цзюня, не перевешивающее одного ши будет как раз посредине между малым и большим, легким и тяжелым. Тон желтого колокола — нота гун — есть корень всем звукам. Он как раз посредине между высокими и низкими. Среднее и зовется упорядоченным. И если упорядоченным образом внимать упорядоченным звукам, в душе наступит гармония. Радость тогда не чрезмерна, а равновесие и покой совершенны.

Посему музыка времен истинного правления покойна и приятна, и правительство беззаботно. Музыка времен смуты беспокойна и раздражающа, а правительство изощренно. Музыка гибнущего царства трагична и гнетуща, и правительство безрассудно. Ибо музыка всегда [114] связана с образом правления, влияет на нравы и смягчает обычаи. Даже если обычаи уже утвердились, музыка все же в состоянии их изменить. Посему во времена, когда в мире наличествует дао, достаточно послушать музыку, чтобы судить об обычаях, достаточно взглянуть на образ правления, чтобы узнать, каков правитель.

Потому цари древности всегда полагались на музыку как средство наставления. На гуслях в Цинмяо красные струны звучали тихо и нежно, за каждым пропетым словом следовало три вздоха, вещавших о чем-то высшем, чем сама мелодия. При великой жертве был обычай выставлять темную чашу и блюдо сырой рыбы, а жертвенную похлебку ничем не приправляли, что указывало на нечто высшее, чем сама вкусность. Ибо, создавая обряды и музыку, цари древности помышляли не о том, чтобы порадовать глаз и ухо, потрафить устам и утробе, а о том, чтобы наставить народ в различении доброго и дурного, привить ему чувство закона и долга.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Музыка древних / Гу юэ

Истоки музыки в дали времен; нельзя допустить, чтобы она исчезла. Есть музыка размеренная, и есть музыка разнузданная. Есть музыка торжественная, и есть музыка разгульная. Мудрецу она бывает на пользу, дураку на погибель.

В глубокой древности миром правил Чжу Сян-ши. То было время сильных ветров, больших скоплений янци, все сущее развеивалось, плод и семя не вызревали. Тогда Ши Да сделал пятиструнные гусли, дабы вызвать иньци и укрепить жизнь.

Была в старину и музыка Гэ Тянь-ши, заключавшаяся в том, что трое тянули буйвола за хвост, притопывая ногами и распевая при этом восемь куплетов. В первом говорилось об обращении с народом, во втором — о вскармливании домашней птицы, в третьем — о взращивании трав и деревьев, в четвертом — о трудах над пятью злаками, в пятом — о почтении к постоянству небес, в шестом — об утверждении заслуг предков, в седьмом — об опоре на дэ земли, в восьмом — об употреблении всех птиц и зверей.

При появлении правителя Тао Тана стало собираться инь, накапливавшееся в глубинах. От этого русла рек оказались запертыми, и воды не могли следовать прежним путем. Ци народа было спертым и подавленным. Оттого сочленения и кости пришли у всех в скованное [115] состояние и не слушались. Посему он изобрел пляску, чтобы заставить народ двигаться.

Хуан-ди некогда повелел Лин Луню изготовить люй. Лин Лунь пустился в путь от западного склона, гор Дася и достиг северного склона горы Юаньюй. Взял бамбук из лощины Сеси, отобрав стебель с крупными и равными полостями, и разрубил его между коленцами. Его длина равнялась трем цуням и девяти фэням; когда в него дули, он издавал тон гун Желтого Колокола. Лин Лунь дунул в него и сказал: «Это и нужно!» Затем он сотворил двенадцать трубочек. А когда услышал у подножия горы Юаньюй пение пары фениксов, он стал различать двенадцать тонов-люй. Шесть он настроил по пению самца, шесть — по пению самки, приведя их в соответствие с тоном гун Желтого Колокола. Посему говорят: гун — корень мужским и женским тонам.

Хуан-ди повелел также Лин Луню отлить совместно с Юн Цзяном двенадцать колоколов, гармонировавших с пятью нотами, для исполнения торжественной музыки. В день и-мао второй луны весны, когда солнце было в Куй, впервые сыграли на них, и музыку назвали «Сянь чи».

Высокий предок Чжуансюй появился на свет из реки Жо, но жил всегда в Кунсане. Когда он поднялся до звания ди и пришел в гармоническое единство с небом, ветры стали дуть по его слову. Они звучали: си-си, ци-ци, цзян-цзян... Чжуансюй полюбил их и повелел Фэй Луну потрудиться над созданием нот восьми ветров. Их назвали чэнъюнь и исполняли при жертвах Шанди. Он также повелел саламандре создать музыкальные такты. Саламандра легла на спину и стала барабанить хвостом по брюху; звук получился: ян-ян...

Ди Ку повелел Сянь Хэю сделать песни. Тот создал девять шао, шесть ле и шесть ян. Шуи для него сделал барабаны пи и литавры гу, колокола чжун и литофоны цин, флейты чуй и гобои лин, трубы гуань, окарины сюань, флейты чи, барабанчики тао и колокольчики чуй-чжун. Тогда Ди Ку велел народу хлопать в ладоши, барабанить в барабаны пи и гу, ударять в колокола чжун и литофоны цин, дуть в гобои лин, трещать трещотками, трубить в трубы гуань, свистать на флейтах чи. От этого птица Фэн стала летать по небу в такт. Ди Ку был очень доволен, а музыка впоследствии послужила укреплению дэ предков-правителей.

Когда на трон взошел высокий предок Яо, он повелел Чжи изготовить музыку. Чжи взял для песни шум [116] горного леса и журчание горного ручья, натянул на глиняный горшок оленью шкуру и стал отбивать такт. Потом он ударил камнем по камню так, что тот зазвучал как нефритовый литофон Шанди, и все звери заплясали в такт. Затем Гу Соу разделил пятиструнные гусли так, что получились гусли пятнадцатиструнные. Он нарек их дачжан и играл на них при жертвоприношениях Шанди. Когда взошел на трон высокий предок Шунь, которому суждено было долгое правление, он добавил на гуслях, изготовленных Гу Соу, еще восемь струн, создав, таким образом, гусли двадцатитрехструнные. Затем властитель Шунь повелел Чжи исправить девять шао, шесть ле и шесть ян, дабы сделать свою дэ очевидной для всех.

Когда на престол взошел Юй, он стал трудиться и заботиться о мире, не зная отдыха ни днем, ни ночью. Он проложил русла великих рек, воздвиг дамбы и плотины, высек из камня Ворота Дракона и направил потоки вод вниз, проложив тем самым русло реки Хэ. Он расчистил ложа трех рек и пяти озер и отвел их воды в Восточное море на благо черноголовым. Затем он повелел Гао Яо сделать девять строф музыки «Ся юэ», дабы показать миру его заслуги.

Когда восходил на престол иньский Тан, правитель Ся утратил дао. Он свирепо обращался со своим народом, притеснял и обирал чжухоу, отбросил все правила и превзошел всякую меру. Мир страдал от его дел. Тогда Тан встал во главе войск шести областей, чтобы покарать Цзе за преступления. Он стяжал подвигами славу, свершил великое дело, и черноголовые обрели покой. Тогда Тан повелел И Иню создать музыку «Да ху» и гимн «Чэнь лу», привести в порядок девять шао и шесть ле, дабы явить миру свою доброту.

Когда чжоуский Вэнь-ван пребывал у подножия горы Ци, тогда чжухоу, отринув три порока дома Инь, встали на его сторону. Сань Ишэн сказал: «Можно выступать против Инь!» Однако Вэнь-ван не дал согласия. Чжоу-гун Дань сочинил тогда песню, в которой пелось:

Встанет Вэнь-ван высоко,
Дабы сиять перед небом.
Деяния древнего Чжоу
Затмит он подвигом новым.

Так восхвалял он дэ Вэнь-вана. Когда на трон взошел У-ван, он пошел на Инь во главе шести военачальников. Еще до подхода шести военачальников он разбил со своим авангардом иньцев при Муе. По возвращении он принес [117] в жертву отрезанные уши пленных в столичном храме предков и повелел Чжоу-гуну создать музыку «Да у».

Когда на престол взошел Чэн-ван, народ Инь поднял мятеж. Ван повелел Чжоу-гуну пойти на них походом. Шанцы держали слонов, которыми они наводили ужас на восточных и. Чжоу-гун преследовал их вместе со своими военачальниками и прогнал их на юг от реки Цзян. Затем он сочинил музыку «Сань сян», дабы воспеть свою дэ.

Так что истоки музыки в дали времен, и создана она отнюдь не одним поколением.

(пер. Г. А. Ткаченко)
Текст воспроизведен по изданию: Люйши Чуньцю. Весны и осени господина Люя. М. Мысль. 2001

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2019  All Rights Reserved.