Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ПОЛЕВОЙ, Н.

Хань-вынь-ци Мын. Китайская Грамматика, сочиненная монахом Иакинфом. Напечатанная по Высочайшему повелению. Спб. в литографии Гемильяна, 1838 г., в 4, XXII и 237 стр.

Почетное место занимает между литераторами Русскими почтенный о. Иакинф, и бесспорно, первое между ориенталистами Русскими по своим практическим и полезным трудам. Отнюдь не думаем мы унижать нашими словами других почтенных людей, занимающихся y нас Востоком и его языками и литературами, каковы г-да Френ, Шмидт, Ковалевский, Сенковский, и другие. Но никто из них доныне не показал однакож более трудолюбия по своему предмету, не приготовил столько материялов для других по своей части, не передал столько любопытного из того, что сделалось ему известно. Доныне издано о. Иакинфом около девяти переводов и сочинений, касательно Китайского востока. Сюда принадлежат его Записки о Монголии (путешествие из Пекина до Кяхты, описание и история Монголии); История первых четырех Ханов Монголии, начиная с Темудзина; История Тибета и Хухунора; Историческое обозрение Ойратов, или Калмыков; Описание Чжуньгарии (Зюнгории) и Восточного Туркистана; План и описание Пекина; наконец Троесловие, элементарная книга [2] Китайцев. Не говорим о полемических сочинениях нашего хинолога, по поводу споров с разными Европейскими учеными; не говорим и о приготовляемом, и уже конченном в рукописи обширном сочинении, которое надобно почесть самым лучшим и подробным, систематическим описанием Китая, и энциклопедиею, так сказать, всех знаний Китайцев. Это сочинение, когда будет оно издано, без сомнения, превзойдет все, что только было доныне известно в Европе касательно Китая.

Обращаясь к новому, только что изданному теперь о. Иакинфом труду, его Китайской Грамматике, скажем, что сочинение это не уступает важностью другим трудам нашего почтенного литератора, и проливает совершенно новый и ясный свет на предмет малоизвестный, и до сих пор ложно представляемый, отличаясь своею ясностью, краткостью, систематикою, и полным и совершенным познанием дела, от всего, что доныне было писано о Китайском языке и его грамматике.

Если с одной стороны, надобно изумляться многообеемлемости знаний человеческих, то с другой не менее изумительны ограниченность и односторонность нашего частного учения. Увлекаясь каким нибудь одним предметом, каким нибудь одним занятием, мы до того пренебрегаем все остальное, что ученое невежество наше становится иногда истинно смешным. Исключительность учения вашего производит гордое презрение к тому, чего мы не знаем, вредит общему просвещению и образованию нашему, и благодаря тому и другому, до сих пор поддерживается в свете несчастное поверье и присловье: наука долга, a жизнь коротка. Наука долга и коротка, смотря по тому, как мы глядим на нее; долга она, если каждое знание постараемся мы знать до возможных подробностей, и коротка, если звание наше ограничим мы главным, общим, [3] существенным. Нам возразят, что такое знание недостаточно, поверхностно, но достаточнее-ли его совершенное незнание? Что касается до обвинения в поверхности, то едва ли будет оно справедливо в сем случае. Возьмем в пример языкоучение: можно решительно выучиться всякому языку в год, так чтобы читать и понимать все, писанное на нем, и — жизни человеческой не достанет на изучение даже своего родного языка, которым говорим мы с малолетства! Но должно ли назвать «поверхностным» знание того или другого языка, если я, вполне понимая писанное на нем, умея передать сокровища его на свой язык, зная грамматические основания его, не могу писать на этом языке, не могу отдать отчета в его истории, филологических трудностях, палеографической летописи? Обратим наш пример к другому, и спросим: не должен-ли, например, поэт знать главных оснований естествознания, или филолог математики? Незнание самых главных оснований того м другого не сделает-ли идеи их неполными, мыслей сбивчивыми и ложными? Но так водится обыкновенно в свете, и наши поэты уверяют, что им для поэзии вовсе нет надобности ведать великие тайны природы, a филологи говорят, что математика есть наука, иссушающая душу. За то ученые мстят им совершенным презрением с своей стороны, хотя математик является не менее забавен, ограничиваясь только плюсами и минусами, a зоолог не восходя далее копыт и зубов четвероногого. Как будто нарочно, каждый путается после сего в мелкой дроби своего познания, клеит частные системы, загораживается от других ученою номенклатурою, и действительно, каждая наука, из ясного, чистого простого ведения делается схоластическою путаницею, говорит своим непонятным языком, становится каким-то Египетским гиерофантисмом.

Неужели не явен и не ощутителен вред, [4] происходящий от всего этого? если бы науки и знания дружески подавали одна другой руки, советовались взаимно, поясняли взаимно язык и идеи свои, истинная польза произошла-бы для учения вообще, приложилась к общественной практике, облегчила, упростила новые открытия, сняла с умов кандалы мелких понятий и превратных идей, происходящих от упрямой близорукости и ученого невежества. Изучение общих истин всякого знания полезно всякому, и поверьте, что оно совсем не трудно, если мы не затрудним его вздорною схоластикою и ложными системами.

Все сии мысли, неоднократно приходившие нам в голову, невольно пришли нам опять при чтении любопытного сочинения о. Иакинфа.

Есть y нас какие-то закоренелые особенно понятия о том, или о другом. Мы привыкли, например, считать Бакона реальным философом, Спинозу безбожником, и к таким предрассудкам принадлежат наши понятия о Китае вообще, и Китайском языке особенно. Мы смеемся над понятиями Китайцев об Европе, но не в праве ли Китайцы смеяться над нами, если бы слышали и понимали, что говорим и думаем мы об них? Ни один из чуждых нашего образования народов не представляется нам таким непонятным, таким странным, как Китайцы. Не постигая первобытной истории их, не умея разгадать будущности Великой Небесной Империи, мы видим в Китайцах что-то не человеческое, окаменелое, пестрое, растительное, не верим мудрости их философии, величию их политической самобытности, отчисляем их в антиподы рода человеческого. Нам не совестно кажется оставлять в забвении сотни миллионов самого крайнего Востока, царство, имеющее столь великое, политическое и нравственное влияние на Японию, Монголию, Среднюю Азию, восточный Индейский [5] полуостров, Малайский архипелаг, народ, обладавший великими тайнами искуства гораздо прежде нас, и один из древнейших в мире народов по образованию. Не спорим о пользе изучения Востока Санскритского, Арабского, Персидского, но почему забываем мы Китайский Восток? Почему не хотим мы даже заглянуть в Китайскую литературу? Изучение ее неужели не подарило бы нас новыми и важными истинами? Между тем, изучение Китая, познание языка его и литературы совершенно пренебрежены в Европе. Мы сохраняем еще доныне множество ошибочных известий, какие доставлены были нам старинными миссионерами, верим рассказам путешественников невежд, мимоходом глазевших на лаковые жилища и изразцовые башни Китайцев, известиям переданным через десятые руки, пустым компиляциям. Во Франции только в последнее время стали заниматься немного Китайским языком. Англия доныне оказывает удивительное хладнокровие к Китаю, в сравнении с тем, что она сделала для остального Востока. После трудов О. Иакинфа, нас, Русских, конечно, не упрекнут в подобном равнодушии, вспомня притом посильные наши прежние труды, и особенное попечение правительства нашего, которое учредило теперь практическую школу Китайского языка в Кяхте, и кафедру Китайского языка в Казанском Университете.

При непростительном небрежении к делу людей, от которых зависит наука, удивляться ли, что толпа с изумлением смотрит доныне на Китайские куклы и Китайские буквы равно, и в пестроте Китайских письмен видит какую-то тарабарскую грамату? С важностью повторяют нам, что y Китайцев 100,000 букв; что Китайские буквы суть затруднительные гиероглифы; что изучение [6] Китайского языка превосходит трудностью все, что только можно себе вообразить.

Не удивим ли мы наших читателей, сказавши им то, в чем убедили нас прилежное чтение Китайской грамматики О. Иакинфа, и беседа с сим почтенным хинологом нашим, не удивим ли, сказавши, что язык Китайский есть один из самых легких для изучения: что все говоренное нам о безчисленности Китайских букв и неопределенной символике их — сущий вздор?

Рады будем такому удивлению, ибо после того, конечно, каждому образованному читателю любопытно будет узнать дело несколько подробнее, и мы статьею нашею угодим многим. Порадуемся и тому, что этим воздадим мы должную справедливость труду нашего почтенного соотечественника.

Нет надобности восходить к изъяснениям о том, что такое язык, и что такое письмена, или буквы. Языком того или другого народа называется собрание известных, определенных звуков, коими тот или другой народ выражает свои идеи и понятия. Законы сих звуков непроизвольны, и всюду основаны они на непременных и однообразных правилах, изъясняемых всеобщею грамматикою, разнясь только в произведении самых звуков, и в подробностях развития, что определяется происхождением языка, местностью, историею его, и составляет предмет частных грамматик различных языков. Письмена совсем другое: это суть произвольные, придуманные человеком начертания, или заметки, которыми оставляет он для себя память звуков, как будто схватывая их на лету, переводя их, так сказать, из времени в пространство, изображая для глаз и зрения. Письмена, или начертания, будучи постепенным созданием человека, подвергаясь его воле и прихоти, [7] долженствовали быть повсюду разнообразны, несовершенные, неполны и произвольны.

Два рода понятий приходили в мысль человека при составлении письмен.

По одному из них, человек хотел заменить условными изображениями целые предметы вполне. Так звуки, означающие, например, понятия: солнце, человек, гром, Перуанец изображал какими-то узелками, Мексиканец картиною, разные народы нарезками. Неудобства таких начертаний состояли в том, что умножая число знаков до безконечности, не выражая ими отношений между предметами, и оставляя темноту в смысл, предметная азбука долженствовала быть затруднительна, многосложна и не точна.

Гораздо совершеннее был другой род понятий, состоявший в глубокой мысли, которую разгадал человек, что все слова состоят из немногих основных звуков, и образуются только различною расстановкою звуков и придыханиями, и что следовательно, если найти знаки для немногих основных звуков, то перестановкою их и знаками придыханий можно будет, при немногих знаках, выражать все безчисленное множество составных слов. На этом основана звуковая азбука, начало, и место изобретения которой неизвестны. Напрасно мудрому Кадму и Халдеям приписывали прежде первое начало азбучных письмен: в Индии, колыбели человеческих знаний, мы находим самую древнейшую, удивительно полную и самую совершеннейшую азбуку, Санскритскую. Впрочем, великое изобретение это могло совершиться во многих местах отдельно; так Бертольд Шварц мог изобресть порох, не зная употребления его Китайцами, и Европа могла ведать о компасе и без знакомства с отдаленным Востоком. По крайней мере, при основном одинаком начале, ибо оно повсюду [8] основалось на природе языка человеческого, мы ни как не можем отдать преимущества древности одной азбуки перед другою, находя только, что все они, даже употребляемые просвещенными Европейцами, недостаточнее и несовершеннее Санскритской.

Спрашивается, что же такое Китайские письмена: гиероглифы ли они, выражающие полные предметы, без грамматических подробностей, или буквы, выражающия только звуки, и все притом подробности грамматических отношений? Собственно, они и то и другое. Это покажется сначала непонятно, но дело объясняется общею идеею, которая служит разгадкою всего быта Китайцев.

Идея быта сего достопамятного народа состоит в том, что Китай представляет собою одно из громадных явлений Восточной жизни, образованное в следствие одного, предварительно философически и политически обдуманного, и неизменного, умственного понятия. Не знаем, когда переселилась на свое место, и как составилась эта отличная порода Азийцев, но переселение ее некогда было, произойти ей следовало; надобно было перенести ей и множество внутренних революции, тяжких войн, неприятельских нашествий, перетерпеть систему уделов и феодалисма, и наконец образоваться, не только в политическом единодержавии, но и в неизменном общественном порядке. Это мы видим отчасти в Индии, где порядок основан на разделении каст. Индия может быть покорена, завоевана, во ничто не изменит общественной конституции Индусов, основанной на религиозных разделениях. Еще выше конституция Китайцев. Она основана на умственных выводах великих мудрецов, которых потомство причло в боги. Они установили основную идею своей религии, своего правления, отношений подданных к государю, и постепенно из основных идей их образовался [9] религиозно-политический, общественный быт Китайцев. Положено, что основные идеи всего суть неизменны во веки. Но Китай не отвергал и не отвергает прибавления и раздробления частностей. Отделенный географически от мятежного мира западной Азии, он принимает совершенствования, новые идеи и понятия, но присоединяет их к своим основным идеям, оставляя сии идеи неприкосновенными, приноровляя все новое к системе древней и основной, и уподобляясь Океану, в который вливаются реки и источники. Основная идея облечена в Китае в закон и власть. Все исходит отсюда, но и закон и власть суть блюстители только истины и порядка, которые признаны единожды навсегда, и должны кончиться только с гибелью и истреблением всего, как основные законы природы должны кончиться только с разрушением мира. Изумительное, чудное, приводящее к великой думе явление человечества!

Так и язык Китайский. В отдаленнейшие времена, когда варварство тяготело над разделенным Китаем, несколько мудрецов определили число, ряд и порядок идей и предметов, и придумали для них знаки. Это были собственно гиероглифы, (принимая сие слово, как символ предметов, a не священное письмо, что означалось y Египтян словом гиероглиф), и все они грубо изображали даже подобие самых предметов, причем незримые идеи выражались подобием видимых. Начертания сии потом изменялись, принимали свой характер, и окончательно перешли в собрание черт. Прибавками знаков стали изображать грамматические отношения одного предмета к другому. Все новые идеи и предметы были приложением к первоначальным, и наконец составилась таким образом система письмен, которые не суть буквы, не суть гиероглифы. В них, в словаре этих начертании заключаются [10] все идеи, все прфдметы, все грамматические отношения, и они на веки неизменны образуют письменный язык, который употребляется литераторами и во всех общественных сношениях, и которого не поймет Китаец, если он ему не учился. Разумеется, и нашей азбуке надобно учиться, во разница в том, что выучившись ей, мы можем все читать и понимать, a учение Китайских письмен соединено с изучением самых идей, и потому при нем надобно изучать идеи, и тогда только Китаец будет уметь читать и понимать, когда он разумеет связь и сущность идей написанного. Изучение письмен составляет после сего изучение философского, или ученого, так сказать, языка, который совершенно разнится от простонародного, или разговорного. Самые знаки, или письмена, восходят к основным и труднейшим, по степени содержания сочинений, разделяясь на древнейшие, позднейшие, главные, сложные, прибавочные, и произношение их определено и неизменно в Китае, хотя письмена с их идеями составляют между тем всеобщий языке всего Китайского мира, так, что произнося их различно, ученый Кореец, Японец, Сианец, Кохинхинец, не зная произношения Китайского, поймут совершенно все, что им напишут. Это можно уразуметь отчасти из наших цыфр: напишите Арабскими цыфрами 22, и Русский скажет двадцать два, Француз vingldeux, Итальянец venti due, Англичанин twenty two; они не поймут звуков, но поймут идею. Таким образом Китайцы осуществили y себя вполне мысль всеобщего философического языка, которая приходила в голову столь многим Европейским ученым. Поясним еще примером сказанное нами, что только учение доводить Китайца до познания его языка письменного, или мандаринского, как назвали его миссионеры: простолюдин наш, читая [11] философскую книгу, не понимает ее; переводя с иностранного, мы иногда не знаем, какою формою Русских звуков должно выразить то, или другое слово; кто не учился математике, тот не поймет книги с математическими формулами. Но разница в подобном незнании y Китайцев с нами та, что там нет произвола: дают читать, научивши сперва понимать; ведут от нисшего к высшему; власть и закон установляют порядок учения; с ним соединяется общественная иерархия чинов и званий, так, что высший чиновник гражданский (от военных учения не требуется) непременно должен знать более нисшего, и рангу, примерно, маиора не дадут знать более полковника, a капитану более ранга маиора. Дарованию открыт полный путь; оно при учении ведет к чинам и величию, и министр Китайский есть ученейший Китаец, ибо ему известно то, чего не знает никто из стоящих ниже его, a простолюдин, кроме того, что если бы он взялся за книгу высшую, нс поймет ее, но и делается преступником, если не прошел порядком письменной, или лучше сказать, ученой иерархии, не выдерживал постоянно экзаменов, и не получал степеней, после чего, постепенно открывается ему доступ и на приличное по учению его звание в обществе. Отсюда религиозное благоговение Китайца к письменам, ученое уравнение, похожее на Индейские касты, неизменная письменная иерархия. Следственно, на Китайском письменном языке основан и держится весь политический и общественный быт Китая, и явна ошибка Европейцов, говорящих, будто вся Китайская мудрость состоит в изучении азбуки, и что эта азбука состоит из определенных, ничего более недопускающих знаков. Здесь ошибка в том, что в этой азбуке, если угодно, включена вся мудрость, все знания Китайца; выучивший ее вполне изучил всю [12] энциклопедию, а прибавки и идеи совершенно допускаются, во только идут от власти и закона, находящихся в руках самых ученейших людей Китая.

Надеемся, что теперь понятно будет основание Китайской письменности, и различие разговора письменного, всеобщего языка в Китае, состоящего из слияния начертаний и звуков, от простонародного, не имеющего начертаний, ограниченного в идеях и грубого. Этот нисший язык до того не обработан и груб, что изменяется в каждой области Китая, едва не в каждом городе, и даже иногда жители ближних селений с трудом понимают друг друга, составляя частные наречия сянь-дань (hiang tan), простонародного Китайского языка. Житель Пекина с трудом разумеет жителя Кантонского. Но если они образованы оба в известной степени, они поймут себя, по степени образования, в звуках и письменах приличного им языка, (гуань-хya, что похоже на наше наречие образованного общества, столь ложно называемое Московским), не понимая однакож высшего языка книг философских, когда напротив, высшей степени ученый Китаец будет понят равным ему по учению Сиамцем, хотя-бы заговорил о самых высших истинах мудрости, и не знал Сиамского языка: он будет беседовать с Сиамцом письменами, не произнося ни одного звука.

Излишне будет пояснять здесь, после всего, сказанного вами, что в Европе, следовательно, изучаем мы книжный, или высший Китайский язык, и писанное на нем, ибо все письменное и печатное Китайское касается этого языка, и все грамматики, до ныне изданные Европейцами, суть грамматики языка книжного. Так и грамматика О. Иакинфа поясняет и заключает в себе сей язык.

Весьма естественно было вообразить Европейцам, при сбивчивом понятии о сущности сего языка, и при усмотрении постепенности и продолжительности [13] учения его в Китае, в следствие строгого иерархического и ученого порядка, что Китайский язык составляет бездну трудностей безконечных. Странная фигура Китайских письмен, не различение их по степеням, забвение того, что для познания какого нибудь языка нет надобности изучать все слова его, и что всех слов не знаем мы даже и в родном нашем языке, если не изучаем их, следственно, нет надобности изучать на память все знаки Китайские, a надобно узнать главные из них, или ключи, узнать потом прибавочные вставки, и аналогическое произведение слов, все это вводило нас в заблуждение. Грамматика О. Иакинфа, освобождая язык Китайский от оков, в какие до сих пор заключали его Европейские грамматисты, показывает удивительную легкость, с какою можно выучиться читать, понимать по-Китайски, и переводить с Китайского. Он доказал это на практик в Кяхтинской школе Китайского языка, где ученики чрезвычайно легко и скоро стали разуметь по Китайски, a рассмотрением изданной им ныне грамматики Китайской, мы надеемся сделать это ясным для наших читателей. Наперед просим однакож извинения в некоторой сухости предмета, надеясь на любознательность образованных наших читателей, которые должны ведать, что каждое знание и каждая наука требуют внимания, и отчасти своего особенного языка. Не узнавши его, нельзя судить о науке и звании. Только для бедной поэзии, и вообще для суждения об изящных искуствах, позволяется ничего не изучать предварительно, и руководствоваться золотым правилом: «со вранья пошлин не берут.»

Как всякий другой человеческий язык, Китайский имеет восемь, если угодно девять частей речи. Так уж заведено говорить в грамматиках, хотя мы никогда не сказали бы этого, если бы нам [14] пришлось писать какую нибудь грамматику, ибо считаем частей речи гораздо менее. Но пусть будет покамест по старому. — Подобно многим другим Азиятским языкам, Китайские слова односложны, a еще более однозвучны, и всего чаще различаются только по месту и связи, a не по произношению. Произношение вообще не трудно, но только странно для Европейца. Приведем для примера полную Китайскую Фразу: Цзы сы мин дао чжы бэн юань юэ. Тьхянь ся цзе лнь син дао цзяо и. И чжи синь дао цзяо го хэ вэй ху. Это значит в Русском переводе: Цзысы, объясняя корень и источник естественного закона, сказал: «под небом все говорить о природе, естественном законе и учении.» И так надлежит знать, что такое в самой вещи сут природа, закон и учение.

Как во всех языках, y Китайцев имя выражает предмет (пространство), глагол бытие и действие (время); от первого производятся прилагательные (качество), и наречия (отношение предметов); от второго причастия (степени времени) и деепричастия (отношение бытия и действия).

Имена Китайские не склоняются; только для означения родительного падежа есть придаток, слово чжи, и есть отличие отчасти для падежа винительного. Чисел два, единственное и множественное, но окончания слов притом не изменяются; только прибавкою особых слов: все, толпа, много, несколько, и проч., означается множественное число. Родов вовсе нет; в необходимых случаях, мужеский и женский роды различаются отдельными словами (бык, корова; осел, ослица — ман-ню, жу-ню; цзяо-люй, цао-люй), или прибавкою слов: гунь (самец), му (самка) — селезень, гунъя, утка, муп.

Прилагательные выражаются отдельными словаив (кху, горек, хун, красен), но всего более [15] соединением разных существительных и глаголов: инь, серебро, цянь, деньги, значат вместе, почитаемое прилагательным, слово, серебряную монету; чен город, мын, ворота, означают вместе прилагательное, городские ворота. Рода, числа, падежа нет, как в существительном, и прилагательное узнается по отношению его к существительному. Сравнительная и превосходная степени производятся прибавкою частиц: более, несколько, очень, весьма, и проч. Имена числительные идут y Китайцев от одного до десяти; отдельно выражаются еще сто, тысяча, десять тысяч; все остальные слагаются из них. Число: 14,500, Китаец выразит сложными словами: И (1), вань (10,000), сы (4), цянь (1,000), ву (5), бай (100).

Местоимения личные и возвратные не склоняются, и отношения их объясняются прибавкою известных частиц. Кроме того, учтивость и этикет почти изгоняют личное местоимение y Китайца. Как Монтань, Китайцы думают, что «слово я, несносно,» не терпят и слова ты.— Для вопросительных и прилагательных местоимений есть несколько особых неизменных звуков.

Глаголы Китайские суть также неизменяемые звуки; ими выражаются основные идеи бытия и действия, в роде наших неопределенных наклонений, a залоги, времена, другия наклонения, и лица, образуются прибавкою частиц, или сложением известных глаголов. Частица сян (взаимно) делает, например, глагол взаимным: сян-цзянь, значит «видеться,» от цзянь, видеть; отсутствие местоимения означаеть глагол безличный; прибавки известных глаголов и наречий к другим означают страдательный залог, a также и времена (настоящее, прошедшее, будущее), причастия и деепричастия.

Наречия, предлоги, союзы и междометия ни в каком языке не составляют трудности. Изучение [16] того, как приложение их изменяет имена существительные, прилагательные, и в глаголах делает залоги, времена и числа, y Китайцев весьма легко, a кончивши это изучение, вы кончили всю этимологию, и конечно, согласитесь, что едва ли есть в мире другой язык, который представлял бы этимологических правил так мало, и в котором были бы они простое, нежели в Китайском.

Перейдем к самым Китайским звукам, из коих составляются слова. Китайский язык имеет их 20, поставляемых в начале (Русскими буквами выражаются они так: б, м, ф, д, н, л, ш, ж, ц, с, и, г, х, е, пх, тх, чж, кх), и 12 окончательных (которые Русскими буквами выражаются так: Аньян, инь-ынь-унь, инь-ынь-ун-юн, аньянь, ю-у, ао-яо, у, о, эе, а, ай, и), состоящих отчасти из предыханий. Китайцы делят их все вообще на девять разрядов, по произношению (зубные, губные, и пр., подразделяя каждый разряд на произношения ясное, глухое, и проч.). Странно для Европейца слышать, что все это приводится потом к 447 звукам. Это изъясним мы далее.

Здесь следовало бы нам обратиться к синтаксису Китайскому. Но язык Китайский так слит с его письменами, что необходимо должно прежде узнать графическую систему Китайцев, и тогда легко можно постигнуть систему синтаксиса.

Касательно графики Китайцев надобно сознаться, что в ней встречается несколько более запутанности, нежели в звуках, особливо от схоластических и условных законов, но так бывает во всем, что придумывает человек! Однакож, за всем тем, система Китайской письменности весьма легка и понятна, и с самою малою привычкою представит затруднений не более азбуки Европейской, при удивительной определительности и точности. [17]

Скажем прежде всего, что Китайские буквы выражают идеи и предметы, без различия их на имена; глаголы, и проч. Он суть, или простые, или сложные, и показывают, как идею, или предмет, так и произношение, и потому иногда три писанные буквы произносятся одним звуком, ибо одна и две буквы ставятся иногда для означения произношения.

Китайские письмена вообще делятся на шесть следующих разрядов: син-сянь (изобразительные; их считают 608), представляющие самые очерки предметов (например, дань, восхождение солнца, представляет самое солнце над небосклоном; тьхян, поле, изображает квадрат, разделенный на четыре размежеванные поля). Чжи-ши (указательные; их считают 107), представляют умственное приложение очерка предметов (например, фын, делить, составляется из письмен: дао, нож, и беа, разделять; чи, румяный, из да — большой, и хо — огонь). Хой-и, совокупительные; их считают до 740), представляют особенное соединение букв (например: чжу, бамбук, и мао, шерсть, вместе означают писальную кисть). Чжу-ань-чжу (обратные; их считают 372), представляют перемещением своих частей разные смыслы). Цзя-цзе (заимственные; их считают 598), представляют, при перемене ударения, или выговора, два разные смысла. Наконец, самый обширный отдел письмен именуется Се-шен (звукосогласительные); здесь считается до 21,810 очерков, и они составляются каждый из двух знаков, в коих поставляемый с права означает только выговор стоящего с левой стороны. Таким образов, число письмен Китайских состоит почти из 25,000 основных знаков (24,235), a всех очерков и начертаний полагается в Китайской письменности до 40,000.

Скажем здесь мимоходом о любопытных [18] подробностях, которые не относятся собственно к нашему предмету.

Китайцы составляют свои письмена из шести разнообразных черточек, и точки, с четырьмя крючками. Строки ведут они с правой стороны в низ; буквы ставят раздельно одну за другою, и потом в следующей строк одну против другой, так, чтобы каждая буква заняла свой квадрат, и собрание их походило на шахматную доску. Начало Китайских книг, следовательно, бывает там, где y нас находится конец. Китайцы имеют вообще шесть почерков: древнейший, ныне неупотребляемый гу-вынь; измененный за 900 лет до Р. X., чжеу-вынь; измененный за 300 л. до Р. X., сяо-чжуань, ныне употребляемый на печатях; измененный в І? м веке по Р. X., цяй-шу — это нынешний печатный; изменение его, синь-цяй — нынешний почетный рукописный, и цао-цзы — связная скоропись, или простой рукописный. Каждый почерк имеет свои каллиграфические законы. Китайцы допускают притом сокращение письмен; есть по два начертания на некоторые письмена; маленький кружок и черточка заменяют почти все знаки препинаний; кружок побольше и черта подлиннее делят периоды. Законом установлены притом полные и точные правила всех каллиграфических приличий, и исчислено и определено 92 правила, по которым пишутся все части Китайских письмен.

Но все это дело постороннее. Если только умели мы в кратком очерке нашем ясно пересказать существенные законы Китайской Грамматики, то, думаем, теперь понятно будет каждому все, что мы говорили в начале о простоте Китайского языка, связи в нем звуков с очерками, и о том, что Китайские письмена не суть собственно ни буквы, ни гиероглифы.

Из двадцати, или тридцати звуков, [19] односложных, с двумя, тремя ударениями, образуется несколько сот звуков предметных, или, если угодно, слов выражающих идеи, которые изображаются известными знаками. Каждое «слово-идея», или «звук предметный», как мы их назвали, облеченные в очерк, делаются основанием для составных очерков, произношение коих определяется уже составом сложных очерков, выражающих подробности идей, a связь между ними и основными звуками и очерками поясняется особыми знаками. Вот вся тайна Китайской письменности.

Звуки и слова, облеченные в очерки, составляют таким образом словарь Китайский. В нем отличаются прежде всего ключи. Их считается 214. Ключи состоят из одной, двух, трех, четырех пяти, шести, семи, и так далее, восходя до семнадцати черт. Число производных от ключей сложных очерков весьма неравно; некоторые ключи имеют их более 1000, a все они вместе составляют более 33,000.

Основание состоит прежде всего в изучении ключей, a потом в знании того, как по ним отыскивать производство, и в правилах, как писать знаки (при чем, само собою разумеется, нет никакой надобности изучать на память весь Китайский словарь). Глаз весьма скоро знакомится с Китайскими знаками письменными, и познание Китайского языка не представляет уже после сего никакой трудности при хорошем словаре, и самом даже небольшом навыке, ибо Китайский синтаксис чрезвычайно прост. Весьма любопытно изложевие его Китайскими филологами. Они делят все письмена на существенные, ши-цзы, и пустые, сюй-цзы. Первыми означаются существенные идеи имен и глаголов; вторыми все другия части речи, и связь и отношение слов. Пример пояснит дело лучше всяких изъяснений. Возьмем Китайскую фразу, [20] которую выставили мы выше сего, для показания Китайского произношения, и разберем грамматический склад ее.

Цэы-сы мин дао чжи бэнь юань юэ: «Тьхянь ся цзе янь синь даоцзяо н». И чжи син дао цзяо го хэ вэй ху?

Здесь представляется нам двадцать четыре звука, выражаемых 24-мя раздельными Китайскими письменами.

Из них шесть суть имена существительные: Дао, бэнь, юан, тьхянь, синь, цзяо, a пять суть глаголы: мин, юэ, янь, чжи, вей (все это по-Китайски существенные письмена). Пять суть дополнительные части речи: ся, й, го, цзе, хэ, и три буквы сут грамматические знаки: чжи, и, ху (Все это называют по-Китайски пустые письмена).

Разберем все сии слова по порядку, как они находятся в приведенной нами речи:

Цзы-сы, имя собственное Китайского мудреца.

Мин, глагол, объявлять, объяснять.

Дао, имя сущ., значащее: путь, закон естественный.

Чжи, частица, показывающая, что предшествующее ей имя поставлено в родительном падеж.

Бэнь, имя сущ., значащее: пень дерева, корень, начало вещи.

Юань, имя сущ., значащее источник.

Юэ, глагол, говорить, сказывать.

Точка показывает здесь конец первой части периода. Поставим слова рядом, помня, что имена y Китайцев не имеют изменений по падежам, a изменение глагола узнается по связи слов.

Цзысы минь (объяснять), дао чжи (естественного закона), бэнь (корень), юань (источник), юэ (говорить).

Явно, что смысл следующий: «Цзысы, обьясняя [21] естественного закона корень и источник, говорит (или говорил)

Пройдем вторую часть фразы.

Тьхян, имя сущ., значащее небо.

Ся, частица, означающая наречие, под (sous), поставляемая всегда после имен существительных.

Цзе, частица, значащая все, все.

Ян, глагол, повествовать, поведать, вещать.

Синь, имя сущ., значащее; природа, свойство.

Дао, имя сущ., значащее, как выше сказано, путь, закон естественный.

Цзяо, имя сущ., значащее учение.

И, протяжно произносимое, частица, показывающая окончание речи — род нашей точки. Здесь кончится вторая часть периода.

Тьхянь ся (небо, под), цзе (все), янь (повествовать), синь (природа), дао (естественный закон), цаяо (учение) и.

Явный смысл: «под небом все поведует природу, естественный закон, учение.»

Третья часть фразы:

Й, произносимое кратко, частица, значащая союз, и так, также (ainsi).

Чжи, глагол, знать, ведать.

Синь (см. выше).

Дао (см. выше).

Цзяо (см. выше).

Го, частица, значащая наречие, подлинно, действительно.

Хэ, частица, значащая вопросительное местоимение, кто? что?

Вэй, глагол, называть, нарицать.

Ху, частица, которая, находясь в конце речи, значит вопросительный знак.

И (и так), чжи (знать — отсутствие имени показывает безличное наклонение), синь (природа), дао (ест. [22] закон), цзяо (учение), го (подлинно), хэ (что?), вэй (называть), ху (как выше сказано, знак вопроса).

Явный смысл: «И так знать надлежит: природою, естественным законом, учением, что подлинно называть (называется)?

Составим полную фразу из трех ее частей: «Цзы-сы, объясняя естественного закона корень и источник, говорил:» Под небом все поведует природу, естественный закон, учение.» И так знать надлежит: «природою естественным законом, учением, что подлинно называть?»

Голословный, слово в слово сделанный, но совершенно понятный для нас перевод. Переложим его в нашу чистую Русскую форму, и он явится в следующем виде:

«Объясняя корень и источник естественного закона, Цзы-сы говорил: «Все под небесами поведает нам природу, естественный закон и учение.» И так надобно знать, что такое подлинно называть должно природою, естественным законом и учением?» —

Мы не выдумываем — берем и рассказываем сокращенно то, что подробно и вполне нашли мы в новом сочинении О. Иакинфа, и узнали из беседы его о предмете, столь занимательном. Где-же здесь неизобразимые трудности языка наших юговосточных соседей? Их жаждали только невнимание наше, и спутанная система, в какой передавали нам законы Китайского языка и Китайской графической системы. Честь и слава нашему Русскому хинологу, который рассек Гордиев узел, и оказал изданием грамматики своей Европейскую услугу, имевши случай многолетнею практикою на месте исследовать и узнать предмет, столь маловедомый до него!

Когда и как составилась эта система письменности, столь отличная от гиероглифической и [23] азбучной? Весьма естественно раждается такой вопрос при ее соображении.

Китайцы сохранили предание, смешанное с мифическим рассказом о начале своих письменных знаков. Выписываем его из предисловия к грамматике О. Иакинфа.

Что касается до изобретения Китайских письмен, Китаец Шен-си-мин представляет нам одно из древнейших свидетельств по сему предмету. Некогда, пишет он, читая Индейские уложения, я нашел в них, что изобретателей письмен было трое: Фань, Цзялу, Цан-цзе. Первый сообщил свое открытие Индии. Его буквы пишутся от левой руки к правой. Второй жил в Западных странах. Его буквы пишутся от правой руки к левой. Последний был в Китае (Чжун-ся). Его буквы пишутся сверху вниз. Очевидно, что Шен-си-мин под первыми разумеет Санскритские, под вторыми Арабские, под третьим Китайские письмена.

Предоставляя гг. ориенталистам исследование начала букв Санскритских и Арабских, мы обратим внимание на одно Китайское письмо.

Цан-цзе, которому Китайцы приписывают изобретение своих букв, имел пребывание в нынешней Китайской губернии Шаньси. Повествование об нем любопытно. В одно время, спустившись с Сюань-ху на северный берег реки Ло, увидел он черепаху, спина которой имела по красной земле темные черты. Рассматривая сии черты, и вместе с тем наблюдая следы разных животных и птиц, он падал на счастливую мысль изображать условными знаками самые понятия о вещах. Сей Цан-цзе, по древним преданиям, жил в такие времена, когда первобытные обитатели Китая находились еще в полудиком состоянии, укрывались в берлогах и норах, не знали ни одеяния, ни огня, питались сырым мясом и растениями. В след за ним, некто Суй-жинь-шы открыл употребление огня, и первый ввел способ замечать общественные дела узелками на веревочке. Из сих преданий с полною вероятностию можно заключить, что Цан-цзе первый открыл способ чертить на нем либо изображения видимых вещей, и не более как в сем самом состояло его изобретение Китайского [24] письма. По прошествии некоторого времени, государь Фу-си-шы выдумал восемь Гуа, из коих каждый состоит из шести черт, трех цельных и трех ломаных (Из различного соединения целых черт с ломаными произошло 64 разных Гуа, или фигур, из коих каждая содержит в себе нравственную истину, и сие самое составляет содержание книги И-цзинь, первой из древнейших Китайских книг). Сии самые черты привели Фу-си-шы к изобретению Китайского письма, т. е. условных знаков, которые он ввел для замечавия общественных дел, вместо веревочных узелков. Сей Фу-си-шы, по счислению, основанному на предположении вероятности, жил в конце 39, или в начал 38 столетия до Р. X. Следовавший за ним государь Ю-сюн-шы уже в состоянии был положить прочное основание гражданскому образованию в народе. Он разделил Китай на области, и учредил шесть министерств, доселе удержанных в Китайском управлении; изобрел ноты для музыки, и написал первую врачебную книгу, доныне существующую под названием Нэй цзин; сделал небесную сферу, и сочинил месяцеслов (Сему государю предания еще приписывают изобретение разной домашней посуды и оружия, телег, компаса, мер, весов, строения домов и водоходных судов, добывание медной руды, плавление медной монеты, открытие шелководства и введение царского одеяния). Шунь, первый законодатель Китая, в 3385 году по Р. X., предписал своим астрономам поверить прежние астрономические выкладки, и сделал новую небесную сферу. Все сие ведет вас к заключению, что хотя точное начало Китайского письма неизвестно, но весьма достоверно, что оно существовало до государя Шунь, и совершенствовалось на ряду с постепенным возвышением гражданского устройства в Китае.

В древности, пока еще не были изобретены в Китае кисть, тушь и бумага, (Писчую кисть изобрел Мын-тьхянь, полководец, построивший Великую Стену, за 800 с небольшим лет до Р. X., a евнух Цай-дунь, вскоре по Р. X., открыл способ делать из древесной коры и ветошек, или тряпок, писчую бумагу) писали вырезывая буквы на бамбуковых досках, или рисуя оные на шелковых тканях. Трудности и вместе с тем медленность такого письма, поставляли писателей в необходимость выражать свои мысли с чрезвычайною краткостию и силою. Так писали от династии Ся до династии Цинь (2205-202 до Р. X.), и [25] государственные люди и частные ученые. И как в сочинениях первых сохранились значение письмен, и первые уложения Китая, в последствии принятые за основание словесности и законодательства, то оные уже и во время славного мудреца Кхун-фу-цзы (Конфуция) почитались основными, Цзин, т. е. классическими, или священными. Со времен династии Хань до династии Юань (с 202 года до Р. X. до 1264-го по Р. X.), Китайская словесность поощряемая правительством, беспрерывно шла к совершенству. Но как сей период следовал непосредственно за древними временами, то писатели, увлекаемые подражанием, более руководствовались духом древности. В лучших их творениях господствует та же краткость в словах, та же выразительность в мыслях, и хотя сии творения, по мнению новейших Китайских критиков, уступают древним, как в красноречии, так в правильности и силе мыслей, но за всем тем считаются образцовыми, и на ряду с ними составляют, так называемую, древнюю словесность, Гу-вынь. С падением дома Сун начинается третий период Китайской словесности. В сие время потомки Чингис-Хановы, овладев престолом Китая, окружили себя смесью народов целой Азии. Гордый Китаец, изнемогший под тяжестью железного ига, наконец преклонился к раболепству. С сего времени, вместо прежней простоты и краткости в слоге, появилась пышность в наборе слов, роскошь в описательных выражениях, и словесность, одетая блеском пустого красноречия, утратила тайну управлять волею и действовать на чувство. Таков был ход Китайской словесности в продолжение минувших сорока веков. Но между тем, как ход ее изменялся с ходом политических перемен, язык, поддерживаемый законами, оставался неизменным, ибо в Китае издревле существует закон, которым запрещено вводить новые условные знаки (буквы), без утверждения оных верховною властию.

В настоящее время (что долженствовало быть и прежде), Китайский язык делится на книжный и разговорный, из коих последний отличается от первого оборотами, ему одному свойственными. Первым пишут все вообще, a последним только романы, повести и песни народные.

Почитаем любопытным выписать еще [26] критическое обозрение изданных доныне Европейцами Китайских грамматик, тем более, что при малоизвестности предмета, о котором идет речь, книга О. Иакинфа не поступит в продажу, следовательно, останется в руках весьма немногих читателей, будучи напечатана в небольшом числе экземпляров.

Европа еще недавно познакомилась с языком и письменами Китайскими. В половине XVI столетия, Католические веропроповедники первые проникли в сие государство, с благочестивым намерением, посеять там семяна Евангельского учения. Изучение Китайского языка было необходимо для достижения сей цели, и многие из них с успехом упражнялись в нем. В последствии, некоторые из ученых, по страсти к наукам, начали заниматься Китайским языком в самой Европе, и также приобрели, хотя не полные, но довольно основательные сведения в оном. И те и другие занимались между прочим изложением самых правил Китайского языка, и составили грамматические системы. К первым из них преимущественно причисляются Варо, Маршман, Премар, Морриссон и Гонзальв, a к последним Байер, Фурмон и Абель Ремюза.

Первую Китайскую грамматику написал, сколько нам известно, О. Варо на Испанском языке, и расположил оную по порядку частей речи, применяясь к правилам Латинской грамматики. Он старался объяснить, каким образом, при неизменяемости слов в Китайском языке, можно выразить на нем изменения, свойственные Европейским языкам, a сие самое воспрепятствовало ему раскрыть подлинные свойства Китайского языка. Сверх сего Грамматика О. Варо написана только для общенародного, a не для ученого языка, да и Китайские слова в примерах писаны Латинскими же буквами, почему может она служит только для тех, которые желают обучаться разговорному Китайскому языку, и при том в самом Китае (Франциск Варо, миссионер Доминиканского ордена, напечатал свою Грамматику в Кантоне в 1703 году (8), под названием: Arte de la lengva mandarina, в одной книжке, состоящей из 64 листов. Буквы подлинника были писаны кистью, и в сем виде вырезаны на деревянных досках, на которых производилось тиснение по способу Китайского книгопечатания. Сия Грамматика стол редка, что по уверению Абель-Ремюза, даже в Парижской Королевской Библиотеке нет ни одного экземпляра оной. Я получил сию книгу для пересмотра из музеума Азиятских книг, принадлежащего барону Павлу Львовичу Шиллингу фон-Канштат). [27]

Вторая Китайская Грамматика, появившаяся в свет после Варовой, есть творение Байера, который обучался Китайскому языку в Европе, в такое время, когда Европейцы имели очень недостаточные сведения о самом Китае, не говоря уже о Китайском языке. К чести Байера должно сказать, что он получил, хотя очень неполное, но довольно правильное понятие о механизме языка. Сей ученый написал свою Грамматику на Латинском языке, и даже Китайский текст в примерах писан Латинскими же буквами. Нет сомнения, что Байер материалы для сей книги получил от Европейцов, долго живших в Китае, по совсем тем, его Китайская Грамматика также содержит в себе правила только для одного разговорного языка, и, как первое в Европе произведение в сем роде, носит на себе тяжелый отпечаток несовершенства, по недостатку правил, и по неисправности букв Китайских (Феофил Зигфрид Байер, профессор истории и древностей при С. Петербургской Академии Наук, издал свою Китайскую Грамматику под названием: Museum Sinicum, в двух томах, из коих в первом помещена Grammatica Sinica, во втором Lexicon Sinarum latine explicatum. Сия книга посвящена Феофану, архиепископу Новгородскому, и напечатана в типографии С. Петербургской Академии Наук в 1750 году (8). И так первая Китайская Грамматика в Европе напечатана была в России — членом С. Петербургской Академии Наук).

В след за Байеровою Грамматикою показалась третья Китайская Грамматика, изданная Фурмоном, под названием: Чжун-ю-гуань-хуа, что от слова в слово значит: «Китайский разговорный язык высшего сословия». Из самого названия книги можно видеть, что Фурмон написал свою Грамматику для одного разговорного языка, которым Европейские веропроповедники, проникшие в Китай, занимались преимущественно перед книжным, и который, как мы выше сказали, отличен от книжного. Сия Грамматика разделена на две части. В первой из них, кроме нескольких правил Китайского языка, помещены склонения имен и спряжение глаголов, по формам Европейских грамматик составленные, a во второй изложено словосочинение, которого самую большую часть составляют не правила, a [28] учтивые выражения, употребляемые при свидании. В конце книги приложен любопытный реэстр Китайских книг, находившихся в то время в Парижской Королевской Библиотеке. Это была первая Грамматика, в которой Китайский текст в примерах писан Китайскими буквами. Некоторые правила в оной изложены довольно хорошо, но вообще не полны; в примерах встречаются выражения нетерпимые в чистом разговорном языке, и самый перевод местами ошибочен. Все сие достаточно показывает, что сочинитель учился Китайскому языку не в Китае, a во Франции, по Грамматике О. Варо, и написав собственную Грамматику, не имел средств поверить оной с людьми, основательно знавшими Китайский язык (Стефан Фурмон, профессор Арабского языка в Париже, издал Китайскую Грамматику на Латинском языке, присовокупив к Китайскому и Латинское название: Linguae Sinarum Mandarinier hieroglyficae Grammatica duplex, latine et cum characteribus Sinensiuna. Сия книга посвящена Лудовику XV, и напечатана в Париже в 1742 году, в лист. Китайские буквы грубовато вырезаны).

В тоже самое время, когда Фурмон в Европе трудился над сочинением Китайской Грамматики, О. Премар, находясь в Китае, писал свою, под названием: Notitia linguae Sinicae. Сей миссионер, много занимавшийся Китайским языком в самом Китае, совершенно постиг свойства сего языка, и с большою точностию показал оные в своей Грамматике, не привязываясь к грамматическому порядку Европейских языков, как неимеющих никакого сходства с Китайским языком. В первой части своего творения, О. Премар кратко излагает основные понятия о языке и письменах Китайских; во второй изображает обороты разговорного, в третьей обороты книжного, или ученого языка. В обеих последних преимущественное дает место словам, имеющим многообразное употребление, и употребление оных объясняет многими прекрасными примерами, из которых, впрочем, самая большая часть суть выражения, принадлежащие в словарю, и не составляющия существенных правил языка. Примеры вообще писаны Китайскими буквами средственного шрифта. Жаль только, что в Notitia linguae Sinicae, творение единственном в сем роде по чистоте слога, находится общий высшим Грамматикам недостатков в правилах, на которых [29] основывается управление слов в разговоре и письме, свойственное Китайскому языку. По сей, кажется, причине, сам О. Премар не назвал своего сочинения Грамматикою, хотя в оном изобильно находятся материалы, потребные к составлению полной Грамматики (Иосиф Генрих Премар, иезуит, написал Notitia lingnae Siniсае, на Латинском языке, a примеры в ней изложил Китайскими буквами. Сия книга долго находилась в разных Европейских библиотеках в рукописи; наконец Англичане напечатали ее в Малакке под названием, Notitia linguae Sinicae Auctore P. Premare, Malacae, Cura Academiae Anglosinensis, 1831, in 4, 962 стр. Показание (index) 28 стр.).

Английские миссионеры, жившие в Кантоне, также издавна упражнялись в Китайском языке, но поздно начали обнаруживать свои сведения в оном. Г-н Маршман издал Claris Sinica (Ключ к Китайскому языку), в 1814 году. Я не имел случая видеть сей книги, и потому не могу произнести суждения ни о расположении, ни о внутреннем достоинстве оной. Абель-Ремюза, в Введении к своей Китайской Грамматик пишет, что Clavis Sinica не есть грамматика, но длинное рассуждение о слоге, которым писан Лунь юи, составляющий третие отделение Четырекнижия (Маршман, Английский миссионер в Кантоне, напечатал Claris Sinica, на Латинском языке, в Серампуре, в 1814 году, 600 стран. Потом он издал Лунь-юй, переведенный им на Английский язык).

Через год по напечатании Claris Sinica, Мориссон издал Китайскую Грамматику на Английском языке, в которой примеры писаны Китайскими буквами. При долговременном пребывании в Кантоне, он приобрел хорошее знание в Китайском языке, но при сочинении своей Грамматики, приспособляя употребление оной для своих соотечественников, старался изложить правила более для разговорного слога, и выразить на Китайском языке все грамматические изменения, свойственные Английскому языку, a сие самое заставляло его иногда составлять примеры из выражений мало употребительных в Китайском языке. Отсюда каждый может заключить, что такая учебная книга недостаточна к прямому познанию даже самого общенародного Китайского языка, ибо она не в точности показывает отличительные свойства сего языка (Морриссон, Английский миссионер в Кантоне, напечатал свою Грамматику Китайского языка в Серампуре, в 1815 году, под Китайским названием: Тхунь-юнь-янь-чжи-фа, с присовокуплением Английского перевода: A Grammar of the chinese language, 8, 280. стр. Китайские буквы в сей грамматике чисто вырезаны). [30]

Абель-Ремюза написал Китайскую Грамматику на Француском языке, в которой также примеры писаны Китайскими буквами. Он, как Байер и Фурмон, не имел случая быть в Китае, a обучался Китайскому языку в Париже, самоучкою, но справедливость обязывает меня сказать, что средства, дарования и труд доставили ему хорошее сведение в оном. Расположение его Грамматики не многосложно, и, должно сказать, правильно. В предисловии, с большою основательностию предлагает он свое мнение о грамматиках Китайского языка, изданных, или сочиненных до появления в свет его собственной, a в Введении помещены основные понятия о языке и письменах Китайцев. За ними следует самая грамматика, разделенная на две части, из коих в первой изложены правила, по которым Китайцы в книжном языке, без изменения слов, выражают грамматические изменения свойственные Европейским языкам; во второй содержатся такие же правила для общенародного языка. Первую часть он назвал Гу вынь, ou style antique, вторую Гуан-хуа, ou style moderne. Мы тотчас увидим, что Абель-Ремюза, по недостатку практических сведений в Китайском языке, ошибся в названии частей своей Грамматики. Гу-вынь, как мы выше уже сказали, от слова в слово значит: «древняя словесность». Под сим названием в Китае издано несколько книг, в которых помещены образцовые места из сочинений древних. Гуань-хуа значит «разговорный язык высшего сословия». Оба сия выражения суть употребительные, и первому из них противополагается выражение шы-вынь, то есть, «нынешняя словесность», a второму выражение су-хуа, то есть, «простонародный» или «деревенский язык». Из сего объяснения открывается, что в Китае находится, как выше уже было сказано, два языка, книжный и разговорный.

Не смотря на все это, о грамматике Абель-Ремюза должно сказать, что ошибочное название частей нимало не вредит внутреннему достоинству самой книги, потому, что правила, изложенные в первой части для древнего слога, можно применять ко всем родам других ученых слогов, [31] употребляемых ныне в Китае, a вторая часть содержит правила для нынешнего общенародного языка (Абель Ремюза, член Французской Академии, издал Китайскую Грамматику в Париже, в 1833 году, под названием: Хань-вынь-ци-мынь, Elemens de la grammaire Chinoise. Она напечатана in 4, и отличается от прочих грамматик чисто вырезанными Китайскими буквами).

Последнюю грамматику Китайского языка написал Гонзальв на Португальском языке, он начал сию книгу кратким ключевым словарем, в котором при каждом знаке показаны ключ его, ударение, выговор, двоякий способ начертания, и употребительнейшие выражения. Далее следуют 20 глав выражений, употребляемых в книжном и общенародном языках. В след за сим изложено словосочинение, в котором, без означения правил, приведено множество примеров, показывающих, каким образом одна и та же мысль выражается, и книжным и разговорным слогом, и сии выражения применены к формам изменения частей речи, употребляемым в грамматиках Европейских языков; далее 46 разговоров на общенародном языке, пословицы, краткая биография славных мужей, начиная с Фу-си-шы, до настоящего времени; к биографии приобщено баснословие (Китайская мифология). Наконец Гонзальв заключает свою Грамматику примерными образцами различных родов Китайской словесности. Слог разговоров и примеров, как на ученом, так и на простонародном языке вообще, чист и правилен (Сия грамматика напечатана в Макао, в 1829 году, in 4, под названием Хань-цзы-вынь-фа, Arte China constante de alpnabeto e grammatica comprehendendo modelas las differentes composiciones. К ней приобщен второй том, содержащий в себе Словарь Португало-Китайский, расположенный по Латинскому алфавиту. Шрифт Китайских букв не очень ясен, что могло зависеть и от бумаги, которая несколько сера).

Из восьми исчисленных Грамматик только три заслуживают внимание наше: это суть Грамматики Премара, Абель-Ремюэа и Гонзальва, по которым можно обучаться и общенародному и книжному Китайскому языку. Но если сии три Грамматики сравнить между собою, то Премар и Гонзальв берут большее преимущество перед Абель-Ремюза набором примеров, a последний превосходить обоих, хотя недостаточным, но ясным изложением самых правил Китайского языка. По первым двум легко обучаться [32] Китайскому языку, находясь в Китае, a по грамматике Абель-Ремюза можно и в Европе приобресть в нем достаточное сведение.

Вот что говорит О. Иакинф о собственном труде своем, с скромностию, столь приличною истинному знанию:

Россия по сопредельности с Китаем давно уже находятся в непосредственной связи с сею державою, и Российская Духовная Миссия с 1715 года имеет постоянное пребывание в Пекине, для образования переводчиков в Китайском и Маньчжурском языках, но как письменные сношения более производятся на Маньчжурском языке, то члены Миссии до сего времени преимущественно занимались последним, не обращая должного внимания на язык Китайский. В Кяхте, напротив, где Китайский язык необходим для торговых сношений с Китайцами, с самого открытия торговли на сем месте, еще ни один из Русских не занимался постоянным изучением оного, не смотря на то, что Китайцы ежедневно имеют обращение с нами по торговым делам. Причина сему заключалась в том, что Китайцы, употребляя при обращении с Русскими исковерканное Русское наречие, не в состоянии объяснить на оном и первых начал своего языка. К чести Кяхтинского купечества должно сказать, что оно давно чувствовало необходимость иметь в Кяхте училище Китайского языка, но главное препятствие к тому состояло в недостатке учителей.

Из членов Миссии, возвращавшихся из Китая в отечество, лучшие оставались переводчиками при Министерстве Иностранных Дел, a средственные не в состоянии были принять на себя должности классического учителя. Наконец сие препятствие миновалось с прибытием последней Миссии, возвратившейся из Пекина в 1831 году, и Высокий Покровитель наук Николай I, по представлению Азиятского Комитета, исполнил желание Кяхтинского купечества, утвердив в Кяхте существование училища Китайского языка.

Сие обстоятельство было поводом к тому, что Азиятский Департамент Министерства Иностранных Дел, ревностно споспешествующий распространению в нашем отечестве [33] Восточной Словесности и полезных сведений об Азии, препоручил мне написать Китайскую грамматику, для употребления в Кяхтинском училище, и испросил Высочайшее соизволение напечатать оную иждивением казны. Это уже седьмая моя книга, на которую Азиятский Департамент обращает всемилостивейшее Монаршее внимание, поощрительное для занимающихся науками. Записки о Монголии, также Описание Чжуньгарии и Восточного Туркистана, История четырех Ханов, Троесловие, История Тибета и Хухунора, Историческое обозрение Ойратов, или Калмыков, не были бы изданы в свет, без пособия со стороны правительства.

Касательно самого состава сочинения О. Иакинфа, можно видеть из рассмотрения его прежде изданных Европейцами Китайских грамматик, что они не во многом могли быть ему полезны. Он брал материялы из практики и элементарных Китайских сочинений, грамматик и словарей, a система изложения принадлежит решительно ему самому. Вот расположение, принятое почтенным хинологом нашим:

Часть L Китайский язык и письмена. Идея языка; деление звуков; состав, начертание, виды, правописание, знаки препинания Китайцев; произношение письмен, ударения, деления на классы. Китайская каллиграфия. Правописание иностранных слов. — Часть II. Китайская Грамматика. Части речи, каждая отдельно, и Китайское разделение частей речи (синтаксис собственно).

За тем следуют любопытные и необходимые приложения :

1. Состав Китайских букв.

2. Образцы всех шести Китайских почерков.

3. Неправильные письмена.

4. Измененные письмена.

5. Сличение древних и новых письмен.

6. Китайские звуки Русскими, Французскими, Португальскими и Английскими буквами.

7. Ключевые письмена и измененные ключи. [34]

8. Цыфры Китайские.

9. Китайский цикл.

10. Замены Китайцами местоимений.

Назначая книгу свою для употребления в Кяхтинской школ Китайского языка, О. Иакинф присовокупил, в окончании, Китайские названия Русских товаров, Китайских товаров, и номенклатуру чаев.

Особенное внимание всякого, даже и незанимающегося Китайским языком, должно обратить прибавление шестое, где объясняется правильное произношение Китайских имен. Каждый народ пишет их по своему, не потому, чтобы ошибался, но потому, что в начале принял по своему условные буквы своего языка для выражения, стараясь показать ими Китайское произношение. Так нашу Москву, Француз привык писать Моску, Немец Moскау, другие народы Москова, Мосха. Так Француз пишет: гуан, kouang; цю, khieou; пхын, pheng; Англичанин — хун, hwang; цзин, tsing; Португалец — нянь, niam, чо, cho, и проч. — От этого происходит совершенная сбивчивость при переводах известий о Китае с разных языков, и имена Китайские кажутся совершенно различны, когда они в сущности одни и те же, и разнятся только потому, с какого языка Европейского мы берем их.

У нас, в России, как y частных людей, так и в казенных библиотеках находится не мало Китайских книг. Богатые собрания их есть в Париже, Лондоне, и даже в Германии. Но если чрезвычайно мало доныне издано Европейцами переводов с Китайского, то еще менее издано Китайских текстов. Может быть, этому отчасти причиною неудобство иметь подвижные Китайские буквы для печатания, при многочисленности Китайских знаков. Впрочем, y Французов и Англичан есть [35] такие буквы. Мы предоставляем себе удовольствие поговорить вообще о литературе Китайцев и трудах по сей части Европейцов, в особенных статьях.

Не можем не изъявить здесь желания нашего, чтобы за изданием Грамматики Китайской на нашем языке следовало издание Китайской учебной хрестоматии, могущей послужить пособием к изучению Китайского языка в России. Знаем, что подобные труды решительно можно назвать неблагодарными. Их ценят не многие, и тяжкий труд делателя едва ли награждается, в каком бы то ни было отношении. Но здесь должна руководствовать мысль общего добра, и беcкорыстие подвига для пользы просвещения. Конечно, не это может останавливать ревность нашего почтенного хинолога, но трудность издания в свет его трудов. Все, чем доныне обогатил он нашу литературу, могло явиться только с пособием просвещенного нашего правительства. Так правительством изданы y нас труды гг. Шмидта и Ковалевского, касательно Монгольского языка и Монгольской литературы. Видно, что не настало еще время для пожертвований на подобные подвиги частных людей, имеющих к тому средства. Так важные, обширный, новый труд нашего почтенного хинолога, (отрывок из которого читатели наши видели в С. О., книжка IV, отд. III, стр. 97-137, и о котором надеемся мы поговорить подробнее) ожидает благодетельного внимания правительства, н тогда только может явиться в свет, будучи со всем окончен в рукописи.— Так надеемся мы, что России суждено, может быть, подарить Европу, и необходимым пособием для изучения Китайского языка и литературы — словарем Китайским. Вообще недостаток Восточных словарей составляет великое и главное препятствие для Европейцов в изучении Восточных [36] языков. Они редки, дороги, недостаточны. Всего ощутительнее это в отношении Китая. Наполеону обязаны хинологи изданием первого Китайско-Французско-Латинского Словаря (Dictionnaire chinois, franсais et latin, Париж, 1813 г. ), с старинной рукописи О. Василия Глемонского (хотя ее и приписывали Дегиню). Издание было роскошно, но книга недостойна великолепного издания. Клапрот издал прибавление к этому словарю (Supplement au dictionnaire chinoislatin du P. Basile de Glemona, par J. Klaproth, Париж, 1819 г.). У Англичан есть недостаточный словарь Морриссона (Dictionary of the chinese language, 1815 r. 6 t. in 4). Недавно изданы еще в Макао маленькие словари Китайско-Португальский и Португальско-Китайский, Гонсальва (Diccionario portuguezchina, no estilo vulgar e classico gerai, 1831 г. в 4, и Diccionario china portuguez, composto por I. A. Goncalvas, 1835 r. in 4). Этим, кажется, ограничивается все, что сделано до ныне Европейцами для Китайской лексикографии. Будем надеяться, что России предоставлено показать что нибудь более совершенное. О. Иакинф имеет для такого важного предприятия богатые материялы, кроме собрания подлинных Китайских словарей, каковы новейший Китайский Словарь, в 6-ти томах, Кхан-си-цзы-дянь, и проч.

Скажем в заключение, что издание Китайской грамматики О. Иакинфа весьма красиво. Литография г-на Гемильяна так хорошо умела подделаться под каллиграфию Китайскую, что Китайцы, видевшие листы грамматики в Кяхте, любовались ими, как неуступающими тщательностью и красотою стереотипам Пекинской Дворцовой типографии.

Н. Полевой.

Текст воспроизведен по изданию: Критика // Сын отечества, № 1. 1838

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.