Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ФЕДОР КОРФ

ВОСПОМИНАНИЯ О ПЕРСИИ

ГЛАВА I.

Отъезд из Петербурга. — Георгиевск. — Екатериноград. — Владикавказ.

Девятнадцатое Августа 1834 года памятный для меня день. Я простился с матерью, с родными, с друзьями. Тяжело было для меня это прощание; сколько разнородных мыслей тревожило мой ум, сколько чувств теснилось в сердце. У меня, как то может быть у многих подобных мне, расставание и мысль о вечной разлуке соединены теснейшими узами, и потому пожатие руки другу, взгляд на знакомые предметы и с ними слово прости, наводят на [2] меня необыкновенную тоску. Но что же делать? Dеr Mаnn mus hinaus, говорит Шиллер, и придерживаясь этого-то правила я собрался ехать в Персию. В порядке вещей было бы долго не решаться покинуть берега Невы и шагнут через всю Россию в Азию, однако пренебрегая этим порядком, я не долго призадумался: подорожную в карман, шинель на плечи, сам сел в бричку, будущего посадил на козлы, и ухорская почтовая четверка промчала меня по всему Петербургу, мимо шлагбаума, на Московскую дорогу.

Теперь я прощусь с вами, любезный читатель, я поеду с станции на станцию по России, не стану вам говорить о ней: Московский тракт так известен, Тула, Воронеж, Новочеркасск также, мы свидимся с вами у подножия Кавказа. Пока я буду ехать, спать в экипаже, глотать пыль, освежаться дождем, браниться с станционными смотрителями, чинить бричку, скучать, изнемогать от усталости одним словом, наслаждаться всеми прелестями езды, чем бы занять мне вас? Решительно не знаю. Хотя на бумаге едется гораздо скорее чем по самой изящной чугунной дороге, чем по самому отличному шоссе, не говоря уже о натуральной земле [3] доставшейся в удел нашим отечественным путям сухопутного сообщения, но тем не менее все таки пройдет время. Что же делатъ? — Приложить по примеру предшественников моих краткую историю Персии! — Нет, я не хочу этого по двум весьма уважительным причинам: во-первых потому что вы обучались этому в детстве, а во-вторых потому что я вообще не терплю ничего краткого, считая слово это синонимом пустого или никуда не годного. Говорить вам о том, что я чувствовал., что л думал во время пути? — Для вас скучно, а для меня неприятно. Что же делать, что же делать? — Лучше всего поставить точку и провести тире Pundtum und Gedantenftrich, каковые знаки могут изображать все что угодно, даже краткую историю Персии. Итак, почтеннейший читатель, отложите книгу на час или на полчаса в сторону, и займитесь в это время чем вам заблагорассудится, я ставлю точку и тире. —

Я в Георгиевске, здесь уже пахнет Кавказом.

— Здравствуйте почтенная хозяюшка, нет ли у вас в трактире чего-нибудь поесть? [4]

— Не знаю, батюшка, ничего, у меня страшная лихорадка, измучила проклятая.

— Благодарю за это угощение, у меня в бричке нет места для такой поклажи. Нельзя ли накормить?

— А вот спросите сына. Ваня! Ваня! Явился Ваня в сером сюртуке с прилизанными на голове волосами.

— Почтеннейший, дайте мне поесть и отпустите поскорее.

— Чего прикажете? есть рыба под желеем, есть жареные фазаны.

— Давайте рыбы под желеем, давайте жареных фазанов, давайте чего-нибудь, только давайте; ваша медленность может погубить вас, у меня и на вас зубы подымутся.

Подано, съедено.

— Нет ли напиться, вина, какое у вас есть?

— Есть прекрасное Сантуринское.

— Покорно благодарю, я не нуждаюсь в лекарствах, я пробовал в Ставрополе прекрасное Сантуринское и до сих пор с ним еще не разделался.

— Другого вина нет-с, а есть Нарзан.

— Давайте, давайте! [5] Как не выпить Нарзану, этой живительной влаги от которой говорят только что мертвецы не воскресают.

— Хорошо, однако же должно быть не первый сорт, что-то слабенько.

— Помилуйте, и в Пятигорске лучше нет.

— Положим так, велите-ка подавать мою бричку.

Подана.

— Ох, какие у вас скверные лошади. — Гоньба большая , все едут с теплых вод.

— Прощайте, пошел! стой, стой! Хозяин, хозяин! что это там виднеется черноватое и беловатое?

— Это-с называют Ассесорское кладбище.

— А! понимаю, прощайте, кланяйтесь вашей матушке, дай Бог ей поскорее избавиться от лихорадки.

Пошел!

Боже мой! какая грязь, какая большая деревня! Что это такое? — Екатериноград.

Не красив, нечего сказать, грех бы похвалить его. [6]

Кто бывал на Кавказе, тот знает что такое Екатериноград, тот знает какие ужасные слова нераздельны с этим собственным именем, слова: «конвой, почта и.... и наконец самое убийственное оказия». Хуже этого слова не существует никакого выражения ни на каком языке в мире. Оказия значит: живите в Екатеринограде несколько дней в дурной избе, питайтесь чем угодно; выходите если это вас забавляет на грязную улицу поглядывать не едет ли запоздалая почта или какой-нибудь курьер, который вытащит вас из вашего жалкого местопребывания, живите надеждою, забудьте настоящее, вычеркните его из числа дней жизни вашей, предавайтесь сколько угодно скуке, унынию, отчаянию, на ваши вопли не будет отголоска, никто не подаст вам руку помощи кроме слепого случая, а на него, как известно, иногда плохо надеяться. Одно с чем бы можно сравнить пребывание в Екатерннограде в ожидании оказии, это карантины на Араксе, но об них еще не время говорить.

Я полагаю однако, что из всего сказанного мною вы не можете иметь точного понятия о том, что есть оказия; пора сказать вам это как следует толково. [7]

Всем и каждому известно, что дорога между Екатериноградом и Владикавказом пролегает через Кабарду, место не совсем безопасное от набегов Черкесов, которые иногда изволят нападать на путешественников. В отвращение подобных случаев все едущие но этой дороге отправляются из Екатеринограда с конвоем, а так как недостало бы никакого гарнизона для провожания каждого путешественника особенно, то и есть назначенные дни, в которые, вместе с приходящею из Петербурга почтою, отправляются целые караваны. Вся штука расчетливого путешественника состоит в том, чтобы поспеть в Екатериноград именно в тот самый день, когда отходит почта. Но эта штука по известной пословице, что «человек предполагает, а Бог располагает» не всегда удается: дурные дороги, недостаток лошадей, и тому подобные путевые приключения замедляют иногда езду так, что вместо того чтобы поспеть к сроку, приедешь несколькими часами позже и тогда, все пропало, надобно ждать оказии, т. е. прихода другой почты, экстренного курьера или случайной пересылки солдат с одного поста на другой. Теперь вы постигаете смысл гибельного слова оказия, вы понимаете все [8] муки претерпеваемые человеком, ожидающим оказии.

К счастью моему прибыл я в Екатериноград вечером накануне отхода почты, так что мне оставалось прожить в этом эдеме только одну ночь. Нашествие на мою особу вражих сил в течение этой ночи не произвело на меня решительно никакого впечатления, потому что я только и делал что благословлял судьбу спасшую меня от явной погибели, в случае если бы я приехал не впопад на проживание в Екатериноград. В 8 часов утра барабанный бой, возвещающий сбор на назначенное место, воззвал от сна всех чающих отправления. Всех возможных видов экипажи потянулись с разных концов Екатеринограда к карантину. Разного рода брички, коляски, кибитки, телеги набитые Русскими, Армянами, Грузинами, огромная стая Татар с не мазанными арбами (род телег на двух больших колесах), стадо баранов, несколько быков, — все это очутилось вдруг как бы посредством волшебства на сборном месте; военные, статские, купцы, мещане, мужики, казаки, конвойные пешие солдаты, все явилось на этом базаре, суета страшная; один забыл узелок, просит подождать, другой [9] сердится что задерживают, третьему все равно где спать на месте стоя или дорогой; конвойные ворчат, курят трубки и верно проклинают в душе и Армян и Русских, и Грузин и быков и Татар и баранов. Наконец вторичный барабанный бой установил всех по местам; пушка важно выступила вперед, за нею следовали несколько пехотных солдат, потом потянулась вся путешествующая ватага, по бокам ехали казаки, а в заключение этого торжественного поезда шла остальная часть пешего конвоя. Это церемонное шествие шаг за шагом необыкновенно скучно, но несмотря на все это верно ни один человек, ехавший по этой дороге, при всей овладевающей им тоске не забыл в душе поблагодарить мудрое Правительство, пекущееся с таким тщанием о частной пользе каждого человека.

Дорога от Екатеринограда до Владикавказа напоминает времена баснословные. Природа так роскошно усыпала равнины Кабарды разными растениями, что глядя на пестрые луга являющиеся глазу с правой и с левой стороны, я уже заранее сравнивал их в воображении с теми богатыми коврами, которыми должны быть устланы палаты [10] Персидского Шаха, к которому я ехал в гости. Из уважения к истине всякий добросовестный человек, бывший в Кабарде, должен сознаться что нельзя вообразить ничего богаче этих великолепных равнин. Сила растительная является тут во всем своем блеске. Тучная трава превосходящая в иных местах рост человека, перемешана с прелестными цветами, аромат издаваемый пахучими травами удивительный. Глядя на все эти чудеса природы сожалеешь только о том, что такие благословенные места достались в удел грубому народу , который не пользуясь ими сам, не позволяет Русским заниматься никакого рода обрабатыванием земли. Чудесные растения взойдут и завянут не принесши никому никакой пользы и рассердив не одного быка и не одну лошадь, проходивших мимо них во время летней поры и смотревших с жадностью на чудесный обед, который им удавалось только что понюхать. Правда, что около укрепленных постов, расположенных в известных расстояниях по дороге высылают солдат с ружьями и в полной аммуниции косить траву, но все это ничто в сравнении с теми неисчисленными выгодами, которые бы можно было иметь, если бы [11] Кабарда была населена благоразумными земледельцами, а не бестолковыми Черкесами, которые кроме грабежей не умеют заняться ничем.

Надобно дать маленькое понятие о том, что называют постами по этой дороге. Небольшие, довольно невзрачные редуты; из-за бруствера их торчат два или три пушечные дула, которые, воинственным видом своим удерживают в должном повиновении буйных Черкесов. Население этих редутов состоит из Коменданта, роты пеших солдат, нескольких казаков, все это с супругами и чадами, духанщика (Духанщиком называют содержателя полу-трактира, полу-кабака) с компанией, да вот и все. Съестные припасы заключаются в изрядном количестве кур, баранов, коров и всего от них происходящего, хлеб пшеничный, вино, кислое Кахетинское выброшенное из Грузии за негодностью, водка виноградная вонючая и т. д. все в таком же роде.

Путешествие от Екатеринограда до Владикавказа, составляющее расстояние ста пяти верст, совершается, с помощью Божией, в четверо суток, из чего можно заключить, что ежедневный переход ограничивается двадцатью пятью верстами или иногда с прибавкою двух [12] верст или нескольких сажен. В течение этого времени можно иметь удовольствие (не весьма забавное) ночевать три ночи на казенной квартире в упомянутых выше постах. На половинном расстоянии этих постов друг от друга находятся другие, второклассные, укрепления, в которых обыкновенно делается привал и путешественники восстановляют силы свои утолением голода и жажды для претерпевания дальнейшей скуки. Ручаюсь, что четыре дня этого медлительного путешествия покажутся каждому целым веком тоски, целою бездною горести и сокрушения. По мере приближения к Владикавказу овладевало мною какое-то незнаемое мне дотоле чувство, — природа являла мне чудеса, которые я прежде видал только на картинах, все росло впереди меня, я сам только чувствовал себя таким ничтожным, незаметным, каким до того времени не думал быть. Передо мною лежала возвышаясь до небес громада Кавказских гор! Величественные горы, вы возносили дух мой превыше всего земного, вы научали меня познавать премудрость создавшей вас руки, бросившей вас тут в свидетельство человеку о безграничном могуществе недоступном его слабым силам. Есть ли в мире сердце [13] довольно холодное, которое бы встретило вас на пути своем, не почувствовав сотрясения, есть ли ум, есть ли воображение довольно сонные, которые бы не встрепенулись, увидев ваши недоступные вершины осененные облаками как бы венцами славы. Нет, это решительно не возможно, приведите человека самого прозаического к подножью Кавказа и ручаюсь, что он заговорит если не поэтическим языком, то по крайней мере не обыкновенною своею прозою, хоть на минуту, но он непременно выйдет из своей роли, переродится. Не удивляюсь восторженным мыслям поэтов, воспевавших чудесные виды гор, они понятны для человека видевшего их хоть издали.

После Екатеринограда и военных постов виденных на дороге Владикавказ играет презначительную роль в глазах путешественника. Город и крепость хоть куда, хорошие дома, опрятные улицы, возможность утолить голод хорошею пищею и жажду хорошим Кахетинским вином, все это внушает к Владикавказу изрядное почтение. Тут сводите вы знакомство с Тереком, который выскочив из своего ущелья течет поскромнее и пошире, но несмотря на это вода в нем [14] все-таки премутная. Вид из Владикавказа чудесный. Он лежит на равнине. В шести верстах от него стоит Кавказская стена. Этот переход от совершенной плоскости к неприступным скалам так резок, так мгновенен, что должно удивляться игре природы, соединившей в одной точке две такие разительные противоположности. [15]

ГЛАВА II.

Дорога от Владикавказа до Тифлиса. — Тифлис.

Эту главу должно бы по настоящему вовсе выкинуть из моих записок. Что могу я сказать о дороге от Владикавказа до Тифлиса после Марлинского? Что я могу сказать о Тифлисе после Пушкина? Что могу я сказать о Тереке, описанном такими живыми красками, такими смелыми размахами мастерской кисти автором Амалат Бека? Что могу я сказать о Тифлисе после того, как творец Кавказского Пленника в своей поездке в Арзерум отметил резким пером своим почти все достопримечательности столицы Грузии? [16] Спрашиваю вас, держащего в руках мою книгу, могу ли я соваться туда, где были две такие знаменитости, могу ли я ... Но что же делать, я еду в Персию, моя ли вина что в Иран нет никакой объездной дороги, по которой бы я мог пробраться, минуя ущелье Терека, минуя Тифлис; меня везет ямщик на мою погибель прямо к Ларсу, и я сидя в бричке с карандашом в руке малюю как школьник гигантские виды и утешаюсь Французским изречением: «fais ce que doit, advienne que pourra».

Выехав из Владикавказа едешь как я уже сказал выше, равниною верст с шесть и потом разом без всяких предуготовительных пригорков въезжаешь в Терекское ущелье. Чтобы дать читателю понятие о тех великолепных видах, которые поражают глаз путешественника в этом волшебном ущелье, должно взять все прелести рая и все ужасы ада, какими рисует нам их наше воображение, смешать их вместе в самом поэтическом беспорядке и перенести на землю. Стремление, с каким Терек рвется между неприступных скал, унося с собою обломки огромных камней, его ужасный рев, потрясающий твердые берега, его пена, вздымающаяся [17] искристыми брызгами, все это вместе приводит душу в какой-то благоговейный трепет. И возле этой картины осуществляющей, так сказать, идею о беспрерывных муках и неистовстве буйных страстей, стоят недвижные, бесстрастные, равнодушные ко всем переворотам громады гор. Им нет дела до того что Терек мечется как бешеный, как преступник силящийся сбросить с себя оковы и вырваться из темницы, они не сжалятся над его бесплодными усилиями; ставя ему в иных местах преграды, они как бы насмехаются его беснованию, он с яростью бросается к ногам их, кидает в них камнями, он думает сбить сильного противника, — но тщетно, — надменный враг с высоты своего величия указует ему путь, и могучий Терек, нетерпящий над собою никакого владычества, видя напрасными все свои усилия, оглашает всю окрестность воплем проклятий своих, и бросается с отчаянием по стезе ему предначертанной. Ветер, воющий в перерезывающих горы ущельях, как адский хохот демонов радующихся мучениям претерпеваемым на земле, дополняет эту картину. И что ж венчает ее? Безмятежное небо с яркими светилами. Утешительное зрелище для [18] смертного, милосердие Предвечного обещающего тишину и спокойствие. конец всем мучениям, не ложную пристань после самого бурного плавания. Вот истинная поэзия очищенная от всех людских мелочей и предрассудков. Тут человек стоит глазу на глаз с природой, с вечностью, не имея никаких других свидетелей кроме своей совести, этой частицы божества вложенной в него Тем, кто держит в Своей могучей деснице и лучезарный свод неба, и верхи гор, и мрачные недра земли. Повторяю, что тот, кто не почувствует перемены в нравственном существе своем при виде этих величественных картин, тот смело может вычеркнуть имя свое из книги рода человеческого, он должен прирасти к бесчувственным скалам; но нет, и камни не примут его, они бросят его в пучину Терека, который превратит в прах его кости, как слишком неявное одеяние для железной души!

Прошу читателя извинить меня, если он найдет мои восторги слишком пылкими и что еще хуже, слишком продолжительными. За все это конечно я должен отвечать, но впрочем начало этой главы кажется несколько оградило меня от обвинений, я сознался в своей [19] немощи и этим самым приобрел некоторое право на снисхождение. Я писал, пишу и буду писать всегда то, что чувствую и думаю. Счастлив был бы я если бы строки писанные мною нашли отголосок в чьем-нибудь сердце, в чьем-нибудь уме и заставили бы сказать: «он угадал мои мысли, он вынул их у меня из головы»! Безделицы хочу, не правда ли? На это могут возразить мне что всякий Автор находит своих читателей, что до сих пор не существовало ни одного человека, которой бы не нашел каких-нибудь людей, восхищающихся произведениями его пера. Для этого возражения есть у меня ответ; вот он: глупцы и невежи, по принятому мною раз навсегда мнению, не входят в состав рода человеческого, а составляют особенную касту, которую называю я говорящими животными: а потому когда я изъявляю желание понравиться кому-нибудь, то конечно об них нет речи.

И от чего же и как же мне не восхищаться, зачем не дать мне свободу лучшему моему качеству, лучшему украшению человека? И что был бы человек если бы отнять у него восторги, что был бы самый умный, самый ученый человек, если бы ни что не могло [20] привести его в одушевление? Вялый сброд всякой всячины без жизни, книга, в которой листы не сшиты, нельзя добраться толку!

Довольно, довольно! Вот Ларс, первая станция в горах. Не знаю с чем бы сравнить вид Ларса. Окруженный со всех сторон горами он представляет вид какого-то исполинского колодца, спущенного с неба, надобно почти лечь на спину, чтобы увидеть клочок неба, остальное все горы, покрытые кустарником или деревьями. Мрачность и таинственность этого места напоминает романы покойницы г-жи Радклиф. От Ларса, дорога идет вверх по Тереку в Казбек через Даргель; тут надобно остановиться. Надобно призвать на помощь всю дикую поэзию, чтобы дать понятие о том, что такое Даргель. Ущелье в этом месте суживается так, что остается место только для Терека и с одной стороны его место для проезда экипажа. Крутые повороты, которые Терек должен делать, будучи сжат в узких берегах, ужасные громады скал, которые висят над дорогой как бы выжидая доброй минуты, чтобы ринуться на дорогу и на реку, оглушающий шум валов Терека и падающих с него с горних вершин источников, все это слишком сильно [21] действует на воображение. Если бы придумав какой-нибудь сильный оркестр, который бы мог быть слышан при всем этом шуме, разыграть тут музыку волчьей долины из Волшебного Стрелка бессмертного Вебера, то конечно и слушатели и музыканты поступили бы после этого или в сумасшедший дом или на какое-нибудь кладбище. Надобно бы посоветовать г. де Бальзаку съездить на Кавказ и посетить Даргель для того, чтобы он мог перенести ужасные истории свои в эту ужасную природу. Одна только при этом случае беда: никто не поверит ужасам природы если упомянутый г. Бальзак перенесет туда ужасные приключения своих героев; подумают что это написано одно для другого и вспомнят известную басню о пастухе и о волке. Бедный г. де Бальзак как он выбивается из веры у своих читателей, хоть побожись так никто не поверит. В Казбеке путешественник отовсюду видит в разных видах разные Казбеки. Величавая гора Казбек возносит снежную вершину свою выше всех других гор, станция именуется Казбеком, деревня Казбеком, владетели ее суть Казбеки. Грузинские князья очень хорошие люди, которые исправно пьют Кахетинское вино. [22] Старик кн. Казбек, к которому я счел обязанностью .зайти с визитом, уверял меня, что я принадлежу к числу счастливейших людей в мире, потому что мне удалось видеть дедушку его без колпака, то есть, что в день моего приезда вершина горы Казбек не была окружена облаками и ярко и резко рисовалась на голубом своде неба, что по его же словам случается очень редко. Весь наш разговор происходил под открытым небом и несмотря на то, что я остался в Казбеке только нужное время для перепряжки лошадей, старый Грузин успел поподчивать меня отечественным вином своим, которое заставил меня пить из большой серебряной суповой ложки. От Казбека до Коби виды все тaкиe же поэтические, тут надобно переправляться через реку называемую Бешеная Балка, это имя дано ей по делам, потому что весной и даже летом она надувается до невероятности, когда часть снега растает на горах, то переправа через нее делается чрезвычайно затруднительною, к тому же в этом месте бывают частые завалы; камни, снег и грязь валятся с гор и загромождают иногда всю дорогу. Всех этих чудес избавил меня Бог потому, что я проезжал по этой [23] дороге в начале Сентября, когда уже горы давно сбросили с себя излишнюю тягость, так что рассказываемое мною здесь известно мне, слава Аллаху, только по рассказам. Но я могу себе представить высокую поэзию падения камней и грязи с неба на голову путешественнику. Вообще должно сказать, что поэзия Кавказских гор была бы гораздо привлекательнее, если бы восхищаясь прелестями природы путешественник не чувствовал иногда невольного трепета при виде камней, которые не сочтут за грех придавить его к земле, и пропастей, которые так гостеприимно манят его в свои бездны. Сидя теперь в моем кабинете и видя Кавказ в перспективе на расстоянии 2500 верст, я могу забыть дурную и вижу только хорошую его сторону, но признаюсь, на местах, на все это глядишь как-то иначе.

Дорога от Коби до Кайшаура самая трудная, тут надобно перевалиться через Крестовую и Гуд горы, а это право не безделица. Кстати о Крестовой горе надобно рассказать то, что написал об ней один Французский путешественник кавалер Гамба (chevalier Ganrba). Для этого должно знать, что Крестовая гора получила свое название от каменного [24] креста водруженного на ее вершине. Помянутый кавалер Гамба проезжая через хребет Кавказа говорит между прочим, «что одна из достопримечательнейших гор через которые пролегает дорога, есть гора Св. Христофора (le mont St Christophe)». Из этого можно заключить, что путешествуя по чужой земле и не зная туземного языка, должно с большею осмотрительностью описывать то, что видишь, если не хочешь крестить православную Крестовую гору в гору Св. Христофора, каковой на всем земном Шаре, сколько мне известно, не существует. В следствие этого если бы я знал, где находится кавалер Гамба; я бы непременно уведомил его письменно об этом промахе, и сказал бы ему, чтобы он в следующем издании своей книги (если таковое потребуется, что сомнительно), вымарал слова «le mont St Christophe» и заменил бы их следующими, за правильность коих я ему поручусь: «la montagne de la Croix». Впрочем, кавалеру Гамба пришло бы еще сверх этого многое кое-что и поважнее поправить да переменить в своей книге, остальное не мое дело, о Крестовой горе пришлось к слову, так что я нехотя сделал доброе дело. [25]

Вид с Гуда восхитительный: с правой стороны дороги обрыв идет на несколько сот сажень; внизу течет река Арагва, по берегам ее разбросаны селения. Река представляет сверху вид узкой серебристой ленты, а дома кажутся ростом не более как с порядочную муху; зеленые луга и деревья оживляют эту картину, которая поистине заслуживает то название которое имеет она по Грузински и совсем не похожа на то, как Православные Pyccкие перевели его на свой отечественный язык. По Грузински эта долина называется Чертелъ, а Чертелъ значит Ангел, от чего и должно бы выдти Ангельская долина. В Русском переводе слово Чертелъ означает Чорта, а потому и долина носит название Чортовой: созвучие двух слов погубило прекрасное место, столкнуло чудесную долину с неба в ад. Это напоминает кавалера Гамбу. С появлением на сцену Арагвы все окружающие путешественника картины изменяют виды и колорит. Мрачность, дикость вся чертовщина Терекского ущелья исчезает, над головою не висят более скалы, голый, серый камень пропал, вместо него горы красуются кудрявыми деревьями которые без всякого страха, не подвергаясь головокружениям [26] растут себе на самых возвышенных вершинах. Арагва, светла как хрусталь, течет правда не лениво, но и не мечется как сумасшедшая подобно Тереку, не ставя ни в грош никого и ничего. Впрочем довольно понятно почему она вежливее Терека обходится с своими берегами: ей не зачем торопиться, ей очень весело катиться по прекрасным местам которые природа раскинула по ее дороге, зелень, горы, ущелья, аулы, стада, все это очень красиво, мило, куда ей спешитъ? Двадцать верст не доезжая до Тифлиса находится древний город Мцхет, бывший в старину местопребыванием Царей Грузинских. Теперь, в виде остатков прежней славы, существует большой сборный храм Мцхетский, возле него развалины древнего дворца Царей и их домовой церкви весьма похожей наружностью своею на собор. Прямо против собора на противоположном берегу Куры возвышенности покрыты роскошною зеленью и кустарником, а в лево за Арагвой стоит покинутый монастырь Креста, построенный тоже на подобие собора.

Основание Мцхета относится к временам баснословным Грузинской истории, предание гласит, что город построен Мцхетосом, [27] сыном Картлоса Царя Грузинского, правнука Ноева. Что же касается до построения собора, то оно восходит до III века по Р. X. и это может казаться достоверным, потому что известно что в V веке Мцхет перестал уже быть столицею Грузии. Об этом будет говорено здесь ниже. Мцхет стоит в том самом месте, гдe Арагва впадает в Куру, и это соединение двух рек омывающих берега Мцхета обманывает глаз до того, что город кажется как бы построенным на острове. Мальтебрун уверяет, что мост, по которому в этом месте переезжают через Куру приписывают Помпею. Не знаю, откуда ученый географ заимствовал это предание. При всех улучшениях являющихся вместе с Арагвой, при всей поэзии гор, рек, деревьев etc., etc., должно по совести признаться, что все эти прелести и чудеса никак не могут противостоять ползущей в человеческую душу, от утомительной и медленной езды, скуке. В продолжении ста восьмидесяти верст, которые тащишься как ай горами, успеешь практически пройти вcе возможные формы и виды поэзии, которая так прискучит, что начинаешь наконец помышлять в виду громад Кавказа, о сраме! о ужас! о самом прозаическом [28] куске говядины, о самом прозаическом тюфяке и тому подобных самых прозаических предметах, которые воображение, подстрекаемое не удовлетворяемым аппетитом и ломом в костях, от спокойных ночлегов, рисует нам вместе с картиною города Тифлиса. И признаюсь, когда я таким образом усталый и голодный скитался по ущельям и вершинам гор, то помышление о Тифлисе поражало во мне всегда одни и те же мысли. Я смотрел на Тифлис не как на бывшую столицу Грузии, не как на полу-Азиатский и полу-Европейский город, а просто как на место где я наемся и высплюсь. Тифлис был для меня ни что иное как гостеприимный дом, на воротах которого я жадным глазом читал надпись крупными золотыми буквами:

«ВХОД В ТРАКТИР»

О слабость человеческая! воскликнут поэты. Действительно слабость, да что же делать, сытый голодного не разумеет.

По этим причинам, читатель не удивится моей необычайной радости при виде Тифлиса. От Гартискара, последней станции к городу, дорога довольно ровная, и отвыкнув от скорой езды, удивляешься, едва веришь глазам своим, когда увидишь Тифлис и вспомнишь что проехал 29 верст. [29] Ямщик спросил меня куда ехать? Имев на то время родственника в Тифлисе и зная что он живет в доме Комиссариатской Комиссии, я приказал направить путь к этому счастливому пункту. К великому сокрушению моему, пункт этот оказался очень отдаленным, т. е. находился в трех верстах по ту сторону города. Несносный жар, усталость от дороги, ворчанье ямщика, тихий бет лошадей, все это бесило меня до крайности, так что проехав весь Тифлис я его вовсе не видел, и сидя в коляске, наморщив лоб не мог понять как, почему и зачем Комиссариатская Комиссия выбежала за город. — Все эти умственные изыскания разлетались в прах в ту минуту, как я вошел в комнату моего родственника и после того, признаться, мне никогда и в ум не приходило думать о Комиссариaтскoй Комиссии.

Избавляю читателя от описания моего обеда, туалета и тому подобного, а ограничусь желанием всякому из моих ближних такого хорошего аппетита и крепкого сна, какими имел я счастье пользоваться в этот день. На другой день отправился я ранехонько по утру в баню: это обстоятельство, которое с первого взгляда кажется таким ничтожным [30] в сущности довольно важно, потому что Тифлисские бани принадлежат к числу самых замечательных вещей в городе.

На улицах было довольно еще пусто. Сонные Грузинки выползали на плоские крыши своих домов, купцы шли на базар открывать свои лавки. Нанятый мною извозчик в парных дрожках с необыкновенною ловкостью стремглав летел по узким и кривым улицам и переулкам, идущим то в гору, то под гору, и привез меня к Бебутовским баням. За рубль серебром отвели мне отдельную баню с принадлежащим к ней парильщиком. Чистота в банях замечательная. Горячая вода добывается из имеющегося тут серного источника, по чему и не нуждается в искусственном нагревании. Обширная мраморная ванна так мне понравилась, что, не говоря доброго слова, я с быстротою бросился в нее, но еще скорее выскочил оттуда испугавшись температуры воды: мне казалось что я сунулся в кипяток. Эта эволюция моя не понравилась парильщику, который довольно повелительным знаком вразумил меня, что надобно отправляться в ванну. Я было призадумался, но видя что он приближается ко мне и думая что он хочет силою посадить меня, [31] я счел приличнее сделать это как бы по доброй волe и потихоньку начал спускаться в горячую воду; на этот раз она показалась мне сноснее и но мере того, как тело мое ознакамливалось с нею, я начал сомневаться в истине первого моего предположения и наконец дошел до того, что с трудом мог расстаться с ванной, так мне было в ней приятно. Вышед из нее я попался в руки моего парильщика, который принялся тереть меня шерстяной рукавицей, слегка намоченной водою. По окончании этой церемонии он отправил меня не надолго в ванну, после чего начал меня намыливать посредством полотняного мешка, в который кладется кусок мыла, который трут намачивая водою, потом в отверстие, сделанное в мешке дунут, мешок надуется как пузырь и из паров полотна выступит наружу легкая и белая пена. Все это описывается очень длинно, а делается так скоро, что едва заметишь движения парильщика и только видишь, как эта легкая, прозрачная пена показывается на поверхности мешка и как теплый снег падает на тело производя чрезвычайно приятное ощущение. После этого снова идешь в ванну и тут уже начинается главная существенная [32] работа, полный курс банной гимнастики. Парилыцик берет вас и обращается с вами совершенно как с вещью, ворочая во все стороны по своему произволу, вытягивает вам руки и ноги, ломает их в составах, трет, жмет, колотит по спине, по груди, по бокам, заставляет вас принимать самые странные положения; шум и треск ужасный; кажется не остается ни одной целой косточки; а между тем ничего не бывало. Вы не только не почувствуете ни малейшей боли, но напротив рады бы попросить его начать снова всю эту комедию. Надобно признаться, что статья бань доведена здесь до величайшей степени совершенства, и тот, кто побывал в Тифлисе, долго будет вздыхать по этом Азиатском наслаждении.

Местоположение Тифлиса самое поэтическое. Он лежит частью на горе, частью же в долине и вид с долины на гору восхитительный: дома Грузин с низкими крышами кажутся приросшими к горе. Эриванская площадь и несколько улиц отстроены на Европейский лад; остальное же все Азия; пестрота костюмов удивительная: на одной и той же улице встречаете Русского, Грузина, Армянина, Татарина и эта [33]

« .... смесь одежд и лиц, Племен, наречий, состояний» бросается в глаза так, что сначала не понимаешь в какую попал землю и каким образом в одном и том же городе стоишь одной ногою в Европе, а другой в Азии. Дом Главноуправляющего Грузией очень красив снаружи и отделан с большим вкусом внутри; я имел честь быть у барона Розена и никогда не забуду его ласкового приема. Общество Европейцев в Тифлисе довольно велико, и привыкнуть к тамошнему климату, довольно утомительному от сильного зноя и к образу жизни, можно проводить время очень весело, хотя и нет никаких публичных удовольствий. — Поговорим теперь о том что был Тифлис в старину и что он ныне.

Три или четыре деревушки, ничтожные, ничего не значащие — вот что было прежде на том месте, где стоит теперь Тифлис. Основание города относят к V веку по Р. X. Грузинский Царь Вагтанг Гюрг-Аслан перенес в это время столицу свою из Мцхета к теплым серным ключам, которые и сообщили новому местопребыванию Царей название Тепелиса, превратившегося в последствии в Тифлис. Это обстоятельство оправдывает [34] подробность и важность, с которою я сейчас рассматривал бани Тифлисские, построенные на тех самых серных источниках, которым город обязан своим существованием. Следовательно парясь в Бебутовских банях, вы собственно поверяете исторический факт, не моетесь, а изыскиваете историю.

Тифлис, по времени построения своего, разделяется на Старый и Новый. Старый город расположен на быстром скате склоняющемся к Куре; он был защищен от нападений хищных соседей каменною стеною, которая начинаясь от крепости построенной на самой горе (за нею ныне находится ботанический сад), огибала город по всей длине нынешней Эриванской площади, оттуда шла вправо и оканчивалась у самой Куры возле дома князей Мухранских. Остатки этой стены и доселе существуют. За стеною находились Царские сады. Теперь же на всем этом месте, по протяжению гор, ограничивающих город с Запада до речки Веры построен новый Русский город, который в последнее время украсился многими хорошими зданиями, могущими по величине и красивому наружному виду, стоять в лучших улицах Европейских городов. [35]

В Старом городе есть три площади очень небольшие: Татарская, где производится ежедневно продажа съестных припасов, Вельяминовская и Базарная. В Новом также три: Эриванская, обширная, хотя неправильная, на ней стоят большие строения, Штаб, Полиция и Гимназия; Мадатовская площадь правильная но мало застроенная, и наконец площадь перед домом Корпусного Командира довольно большая, но не ровная, и также мало обстроенная. К числу достопримечательностей Тифлиса принадлежат три церкви, построенные Царем Вахтангом, о котором было говорено выше: Сионская, Петхаин и церковь в Мерахской крепости. Сионский собор главная церковь в городе, построена как говорят слишком 500 лет тому назад. Она стоит на Базарной улице близ караван-сарая г. Арзруни (одного из лучших караван-сараев в Тифлисе). Близость домов окружающих церковь скрывает наружную архитектуру ее от глаз. Внутренность же ее может поистине почесться великолепною: она светла и очень обширна, высокие колонны симметрически расположенные поддерживают потолок. Образа украшающие иконостас и стены, принадлежат глубокой древности. Службу по праздникам [36] отправляет Экзарх Грузии с большою церемониею. В этой церкви покоятся остатки многих известных людей, служивших с пользою отечеству, и теперь предполагается воздвигнуть в ней памятник бессмертному в Грузии князю Цицианову. Этот памятник будет сделан из Казбекского гранита, и для отделки выписывают мастеров из Сибирских горных заводов.

Церковь Петхаинская воздвигнутая в воспоминание Вифлеема стоит на весьма высоком месте горы, ограждающей город с Юго-запада. Она перешла в ведение Армянского духовенства и пользуется необыкновенным почтением: каждую субботу вечером огромные массы поклонников отправляются туда, взбираясь с трудом по крутой горе. В это время церковь бывает освещена и представляет удивительный вид.

Церковь в Мерахской крепости построена за Курою на горе. Теперешний Экзарх Грузии Евгений предполагает исправить и поддержать этот достопочтенный памятник древности.

Кроме этих трех церквей заслуживают внимание еще две, Анчисхати и церковь Св. Давида. Анчисхати или Нерукотворенного [37] Образа Господа нашего Иисуса Христа, чрезвычайно уважается Грузинами. Во время богослужения стекается туда множество народа.

Церковь Св. Давида построена на весьма высоком утесе горы к западу от города. Каждый четверг собирается туда народ на богомолье и многие усердные люди, в особенности женщины, совершают путь босыми ногами. Св. Давид был один из проповедников прибывших в VI столетии в Грузию, дабы сохранить в ней теплоту веры, начинавшей страдать от расколов Цареградских. В церкви Св. Давида погребены тела многих замечательных людей; в ней покоится прах Грибоедова.

Можно указать также на Армянский монастырь Ванки. Патриарх всех Армян при посещении Тифлиса совершает в нем священнодействие.

За исключением церквей, о которых я говорил остается немного замечательных зданий, к тому же в Тифлисе пробыл я очень короткое время и все был занят делами так, что не успел войти в подробное рассмотрение его достопримечательностей, почему и прошу читателя извинить меня, если он найдет нескладным и может быть [38] слишком поверхностным то, что я скажу о городе, заслуживающим большого внимания во всех отношениях. Другой на моем месте, может быть, и не затруднился бы, и за неимением точных сведений пустился бы фантазировать, но признаюсь, я не умею этого, и пишу только такие вещи, за верность которых готов поручиться. Я не стану говорить об исторических воспоминаниях, прикованных к Тифлису вместе с воинскою славою Русских. Имена героев прославивших здесь наше отечество принадлежат Истории, а не памятным запискам путешественника, забежавшего в Тифлис на минуту. То что сказал я о Цицианове пришлось кстати, иначе бы я не коснулся великого мужа. Его подвиги, его слава должны быть обширным полем для историка, для биографа, а не для меня.

В Тифлисе есть много хороших Караван-Сараев, самый примечательный из них принадлежит Шадинову, он стоит на Куре в точном смысле этого слова, потому что мутные и быстрые воды Куры омывают основание этого огромного здания. Церкви старинной архитектуры могут казаться очень красивыми, но признаюсь они не по моему вкусу. Частъ Тифлиса, стоящая на пологости горы, [39] отличается множеством прекрасных садов, в которых Грузины тешат свою Азиатскую лень и веселят сердца свои Кахетинским вином, которое тянут из турьих рогов. К числу лучших садов в городе принадлежат сад Царевны Феклы Ираклиевны и сад г. Главноуправляющего Грузиею, последний к сожалению не открыт для публики. Меня уверяли что Грузины, во время пьянства, ставят ноги в холодную воду, чтобы вино нс так скоро действовало на них и чтобы через это продолжить удовольствие. Из уважения к истинне должен я сказать, что мне не удалось ни разу поверить это на деле, от чего и остается для меня это сведение изустным преданием. В Тифлисе путешественник встречает первый раз верблюдов, это полезное, безобразное, почтенное и отвратительное животное. В самом деле нельзя вообразить ничего гаже верблюда как для глаза, так и для обоняния. Ездить на них верхом можно почесть за истинное наказание, спина верблюда качается хуже корабля во время сильнейшей бури. Что же касается до их пользы, об ней кажется нечего говорить даже и в Европе. Верблюдов кормят, между прочим, большими лепешками, сделанными из мучного теста и рубленой соломы, [40] эта пища, по уверению туземцов, дает им необыкновенную силу и очень им нравится. К несчастно должен я сознаться, что здесь кончаются воспоминания мои о Тифлисе, которые бы я мог передать читателю. В памяти моей осталось много приятных минут, которыми я обязан гостеприимству и ласковости тех, с которыми был знаком, я бы мог написать целый том о доброй и умной княгине М., которая жила в Тифлисе постоянно при жизни мужа своего, грозы Персиян, храброго Русского воина украсившего именем своим страницы Истории Русской во время Персидской войны, и которая теперь, наездами посещает Грузию; но это может быть занимательно только для меня одного. И так простившись с Тифлисом, я сажусь в почтовую тележку с курьером, который дан мне в виде переводчика и отправляюсь в путь. Угодно ли за мною? — Милости просим. [41]

ГЛАВА III.

Дорога от Тифлиса до Эривани. — Эчмиадзин. — Эривань.

Из Тифлиса в Эривань ведут три дороги: одна на крепость Гумры, другая через Дилиджанское ущелье и наконец третья, полупроселочная, на Абаранполь. Вожатый мой курьер, который пользуясь неведением края, деспотически заставлял меня исполнять его волю, избрал третий путь сообщения, считая его кратчайшим и удобнейшим. Две станции проехали мы на телеге, на третьей же господин курьер, родом из Грузин, объявил мне, что далее ехать в повозке решительно невозможно, что хотя обыкновенно [42] путешественники ездят в этом экипаже и далее, но что нынешний год дороги ранними дождями испортились до того, что проезд не только труден, но даже не возможен, и что по этому, благословясь, надобно садиться на коней. Любя верховую езду я с радостью принял это предложение. Я воображал что сяду на хорошую лошадь и что вместо того, чтобы ломать кости свои в Русской телеге, я совершу путешествие в виде приятной прогулки. Воображение мое было настроено повестями о быстроте и высоких добродетелях восточных лошадей, которые едят только ветер и пьют только призрак воды, являемый миражем. Мой проводник, своим красноречием, еще более усилил во мне северный энтузиазм к баснословным коням волшебной Земли Солнца. Я почти был уверен, что перенесусь с вершин Кавказа в Тебриз также легко, отрадно и скоро, как некогда Мухаммед перенесся в одну ночь из Мекки в седьмое небо на крылатой кобыле Эльборак. Не долго однако ж оставался я в приятном заблуждении: в то время, как я догрызывал кусок взятого с собою из Тифлиса Швейцарского сыру, Егор (так звался курьер) вошел в комнату и доложил мне, что [43] лошади оседланы. Я спросил у него хороши ли лошади? Очень хороши, отвечал он. Закурив трубку, препоясав по бедре меч, выхожу и вижу что ж, о ужас! Самую отчаянную клячу. Это-то хорошая лошадь спросил я Егора. — Да-с, очень хороший лошадь, ерга (По-Персидски и Татарски — иноходь) прекрасни имеет. Посмотрим какова ёрга думал я, и скрепив сердце сел на эту олицетворенную лень и немощь.

Чемоданы мои перекинули в виде вьюков на не менее гадкого коня, человек мой уселся на какую-то кривую кобылу, а курьер, при всей своей видимой готовности служить мне по мере силы и возможности, взял себе не только самую лучшую, но даже порядочную лошадь. Между моими чемоданами наподобие третьего узла торчал чапар с почтовой станции. Курьер вез деньги для нашей Миссии в Тавриз, а потому для охранения казны брал себе конвой, состоявший из пяти человек Кенгорли. Таким образом в числе девяти душ мы двинулись в поход на девяти россинантах. С помощью плотной казачьей нагайки, купленной мною еще в Аксае, я довел коня моего до того, что он, с отчаяния побежал небольшою рысью, давая мне с [44] каждым шагом такие немилосердные толчки, что я всякий раз думал лишиться от этого сотрясения головы, руки или ноги. Проехав с полверсты я обернулся назад, чтобы спросить у курьера, сколько верст до следующей станции. Каково же было мое удивление, когда я кроме своего слуги не увидел никого. Остальные виднелись вдали. Дождавшись, их я спросил Егора, от чего он так тихо подвигается.

Помилуйте, здесь на Востоке всегда в доpoге ездят шагом, да к тому же посмотрите у меня целых два мешка с червонцами перекинуты через седло, где мне ехать рысью, отвечал хладнокровный курьер. Не бойтесь, не бойтесь, тише едешь, дальше будешь. — Эта предательская философия пословиц, поразила меня как громом. Шагом!I Тут только я понял весь ужас моего положения: ехать шагом более семисот верст в компании курьера Егора, понимаете ли вы чего это стоит? Будучи уверен что все возражения мои не поведут ни к чему, я покорился своей судьбе и, бросив повода моей лошади, пустил ее идти по собственному ее произволу. Чапар затянул какую-то Татарскую песню, похожую на мяуканье влюбленного кота, Егор закурил трубку, а я сидел не помышляя более ни о [45] чем, как только о человеческой лени, о дурных лошадях и о ночлеге. Переход был всего в восемнадцать верст, кажется не много, не смотря на это дотащившись до станции я едва, едва выбрался из седла и насилу добрел до лачужки, где расположился ночевать, до такой степени эта езда на прекрасном иноходце исковеркала мне члены.

На следующий день такая же кляча перетащила меня через Безобдал. На вершине Безобдала дорога пролегает через так называемые волчьи ворота; каменные скалы лежащие по обе стороны дороги образуют действительно род ворот. Безобдал отделяет Грузию от Армении, и если бы Географии и не гласили об этом, описывая Грузию и Армению, то стоило бы поглядеть на самые места, чтобы убедиться в том, что природа сама назначила этот хребет границею двух царств. Цветущие сады Грузии, ее роскошная природа дышащая повсюду свежестью блестящая, нежная исчезает, чтобы дать место голым равнинам, покрытым в некоторых местах едва заметною, вялою, бесцветною зеленью и усеянным каменьями. На Безобдале путешественник в последний раз должен насладиться видом величественных деревьев, пышных [46] растений, и это прощание с восхитительною природою тем тягостнее что должен покинуть ее в ту минуту, когда она наиболее привлекательна для глаза, когда она является в одежде брачной, во всем блеске девственной красоты своей. В самом деле трудно вообразить себе место более украшенное растениями нежели Безобдал. Деревья как будто согласились расположиться в самых живописных положениях, и хотя можно поручиться, что рука человека не проходила по этим местам, но замечательно что лес на этой горе так чист, как будто искусный садовник тщательно занимается содержанием его в порядке. Я уверен что никакая лесная дача при всех усилиях человека, не может быть доведена до такой великолепной степени совершенства, до какой природа своею материнскою попечительностью вознесла это место. Сады Магометова рая не могут быть красивее.

Спустившись с Безобдала, выехал я на огромную равнину, голую как ладонь, где глаз утомляется от губительного единообразия. Кое-где отдаленные горы, песчаные холмики, камни, бурьян. Дорога тянулась лениво, как вялый, скучный период жизни без энергии, без страстей, без радости и без горя. Хотя [47] дело шло к концу Сентября, не смотря на то солнце пекло без милосердия. Все вокруг меня было до такой степени безжизненно, что мною овладела ужасная тоска; прибавьте к этому лом в костях от непривычной езды, равнодушную пресную рожу Егора, ворчанье чапара, заспанные глаза конвойных Кенгорли, вздохи моего слуги, и вы поймете, что всякому человеку может сделаться тошно в эдаком положении. Я бы дал Бог знает что за кустик, за ручеек на дороге или за облачко, нет ничего ни на земле, ни на небе. Признаюсь, когда пишешь об этом, так делается отдышка, всякое терпение лопнет. Чтобы рассеять себя хоть чем-нибудь, спрашиваю у Егора какова будет дальше дорога.

«Все до самой Эривани такой прекрасни дорог гладка как здесь».

О варвар, подумал я, это называешь ты прекрасной дорогой, бесчувственная тварь, сухая душа, тебе кроме говядины да хлеба не нужно никакой пищи для существования. Мне стало так досадно, что я даже не сказал ни слова в возражение на эту фразу, взбесившую меня свыше всякого описания.

Таким образом добрался я до Эчмиадзина. Этот Армянский монастырь [48] заслуживает большого внимания во многих отношениях, по чему я и постараюсь сказать об нем с наибольшею точностью все, что мне известно. Он стоит на равнине в 15-ти верстах от Эривани и на расстоянии около 60 или 70 верст от подошвы Арарата. Из этого читатель может заключить, что пункт этот довольно важен. Гора служившая некогда пристанью Ноева ковчега, свидетельница торжественной минуты примирения неба с землею, главный Армянский монастырь в мире и знаменитая крепость прославившая оружие Русских, вот три предмета соединенные в одной точке, которые во всяком человеке пробудят способность мыслить.

Эчмиадзин окружен каменною стеною и издали представляет вид крепости, по углам находятся четыре круглые башни, не многим превосходящие вышину стены. Церковь старинной архитектуры величественно возвышается посреди одного из дворов внутри стены, четыре многоугольных купола, оканчивающиеся вверху пирамидами венчают этот храм. Внутренность церкви равно как и ее наружность чрезвычайно мрачны: свету мало и стены выкрашены какой-то сероватою краскою, все это придает ей не только какую-то таинственность [49] весьма приличную для места посвященного молитве, но и прохладу необходимую в этом кухонном климате.

Строения монастырские обширны; в них помещается Патриарх, несколько Apxиepeeв и Архимандритов и как мне сказывали, до трехсот монахов и прислужников. Комнаты назначенные для трапезы довольно велики и содержаны хотя очень просто, но чисто.

Квартира Патриарха и Синод занимают много места: я приехал в Эчмиадзин часа за два до заката солнца. Услужливая братия приняла меня с большою ласкою. В огромную комнату поставили большую кровать с занавесками, достойную по величине своей и по важному виду быть ложем самого патриарха всех Армян. Почтенный Apxиepeй Иосиф удостоил меня тотчас по моем приезде своего посещения и просидел со мною около двух часов. Признаюсь, это время показалось мне очень коротким, беседа отца Иосифа была чрезвычайно занимательна: в коротких словах ознакомил он меня со многим, касающимся знаменитого монастыря. Тогдашний Патриарх Ефрем старец, которому преклонные лета не позволяли уже исполнять обязанностей, возложенных на него его саном, был болен. [50] Место его заступал, по управлению монастырем и паствой, Иоаннес (теперешний Патриарх). Отец Иосиф, сообщивший мне это присовокупил, что Иоаннес узнав о прибытии в их монастырь Русского, имеет желание меня видеть, но что на сей день отслушав вечерню он будет отдыхать, почему и не может принять меня, а просит пожаловать к нему на другой день после заутрени. Когда отец Иосиф удалился, то мне принесли от имени Патриарха хороший ужин, состоявший из разных рыб, икры, баранины, сыру, винограду, дынь и других плодов: все это было приправлено бутылкой отличного Ширазского вина, которое Патриарх получает вероятно от единоверца своего Армянского Apxиepeя, живущего в Джульфе, по близости Испагана, и который славится своим хорошим погребом. Утолив таким образом голод и жажду, я возлег на приготовленное для меня Патриархальное ложе. Оно однако не совершенно соответствовало своему наружному виду: внутреннее достоинство его заключалось в через-чур мягкой перине, при которой, как известно по закону тяготения, скоро, очутишься на голых досках прикрытых легким слоем пуху, и в бесчисленном множестве тех [51] животных, который находятся в вечной непримиримой вражде с человеком, имеющим намерение спать. По этим уважительным причинам, я предпочел зажечь свечу и принялся за чтение путешествия г. Шардена, чтобы посмотреть, что говорит он об Эчмиадзине и лучше ли меня удалось ему тут спать. Первое что мне попалось, были невинные жалобы почтенного путешественника, который говорит: «что он едва дотащился до Эривани, умирая от холода, страдая жестокою болезнью, очень неудобною во время дороги, и что в Эчмиадзине чуть не заели его блохи». Эти строки меня как-то утешили, я вообразил себе бедного Шардена больного, озябшего, мучимого подобно мне, и мне стало легче. Как верны все его описания! Благодаря неизменности Востока и верности описаний смышленого купца, путешествие его, еще через два столетия будет «новейшим путешествием по Персии».

Поутру пошел я к заутрене. Церковь была освещена множеством лампад, повешенных симметрически групами в середине потолка и по бокам так, что каждая група образовала род люстры. Монахов было множество в черных рясах и в остроконечных клобуках, несколько похожих на те, [52] которые носят наши монахини. Армянское богослужение имеет как известно много общего с Греческим. Заутреня продолжалась более двух часов. Пение Армян очень нескладно и даже отчасти неприятно, потому что они все поют в нос, или, если угодно, носом, как будто не раскрывая рта. Можете себе вообразить что это не очень благозвучно. Как бы то ни было, несмотря на то, что я ничего не понимал, мне было очень приятно постоять в Христианской церкви посреди Азии. Образа, Распятие, каждение, все это также как и у нас. По окончании заутрени пошел я к Патриарху Иоаннееу. Я нашел в нем седого старца лет за 60, довольно бодрого. Он сидел по Персидски на ковре; для меня был поставлен стул. Квартира занимаемая Иоаннесом велика и убрана в Азиатском вкусе т. е. устлана хорошими коврами, на стенах много позолоты. Разговор наш шел через переводчика, Секретаря Синода. — Расспросы о Европе вообще и о России в особенности, не имели конца. Иоаннес с восторгом говорил о счастии, которым монастырь и вообще все Армяне наслаждаются с тех пор как Эривань и Нахичевань подчинены владычеству России. «Прежде мы никогда не были спокойны, [53] Персияне всегда старались притеснять нас, а теперь никто нас не тревожит, а напротив того мы пользуемся необыкновенными милостями Государя. — Императору угодно было даже пожаловать нам ордена». С этим словом Иоаннес указал на спящую на его груди Александровскую звезду и на нескольких Apxиpeев украшенных Владимирскими и Анненскими звездами. Нам подали кофе в маленьких филиграновых чашечках и после того кальян. С непривычки я очень не ловко принялся курить, так, что часть воды вместе с дымом вливалась мне в рот и в горло; этого никто не заметил кроме меня. За незнание свое, курительной гидравлики, заплатил я несколькими часами тошноты, произведенной водою напитанной табачным дымом. После этого я распростился с Иоаннесом, который пригласил меня осмотреть все то чего я не успел разглядеть вчера в монастыре. Это бы я сделал и без его просьбы. Вот результат моего путешествия по монастырю и забранных мною от достоверных людей справок:

Эчмиадзин значит по Армянски «Сошествие Единородного Сына». Турки называют его Юч-Клис, т. е. три церкви. Время [54] основания монастыря относят к царствованию Тиридата в 300-м году по Р. X. Строителем его был великомученик Григорий, который просветил Армению (На этот счет согласны как История Армянского Царства, так равно и путешественники, посещавшие Эчмиадзин) светом веры Христианской. Нельзя думать, однако же, чтобы все здания, составляющие теперешнюю обитель, существовали с тех пор; некоторые из них носят на себе отпечаток времен гораздо позднейших, да к тому же нет сомнения, что число монахов в начале было очень невелико, почему и не было нужды в столь большом помещении. В прежние времена к Эчмиадзину принадлежало множество окружных селений, число их теперь весьма уменьшилось, несмотря на это монастырь богат, как от пожертвований благочестивых людей, так и от обрабатываемых в его пользу полей. Монахи не сознаются в этом и грешат, прикидываясь бедняками. Я думаю, что эта дурная привычка осталась в святых отцах с недавнего, всем им памятного времени владычества Персиян, когда они должны были стараться скрывать свое имение, чтобы оно не блеснуло в глаза Правителям Эривани. Как бы то ни было, я убежден в том, и многие разделяют мое [55] мнение, что Эчмиадзин далек от того, чтобы нуждаться в средствах к своему содержанию, как то утверждают некоторые легковерные люди.

В Эчмиадзине, по свидетельству Шардена, хранились некогда два гвоздя, которыми Спаситель был пригвожден ко кресту. Об этих гвоздях теперь никто не знает, а показывают, между прочим, конец копия, которым был прободен Иисус Христос на кресте. Церковь богата мощами святых, претерпевших за веру; я не помню на память каких именно святых, но знаю, что между прочими там есть мощи Св. Георгия, основателя обители.

Неподалеку от монастыря находится колодец с чудотворною водою. Эта вода, по словам Армян предохраняет от саранчи. Вера в благотворную силу воды так велика, что за нею приезжают из отдаленных стран Армении, и в тех местах, где показывается саранча окрапливают ею поля, после чего саранча улетает.

Поверья Армян довольно странны и не знаешь в какой степени можно верить некоторым из них, потому что ни для одного из них нет никаких доказательств, иные же даже опровергаются фактами самыми [56] положительными. К числу последних принадлежит мнение Армян, что доселе никто не всходил и не может взойти на Арарат, что многие пытались привести в действие это богопротивное намерение, но что Провидению не угодно было допустить до этого ни одного смертного; что многие, поднявшись на известную высоту, были одолеваемы сном и просыпались на том же самом месте, откуда начали свое восхождение, будучи во сне чудесным образом перенесены вниз. Они убеждены также в том, что Ноев ковчег и доселе находится на вершине Арарата и полагают это обстоятельство одною из главных причин, почему Всевышнему не угодно дозволить людям всходить на священную гору. Это поверье кажется достаточно опровергнуто восхождением на Арарат г. Паррота, который был на вершине горы и не видел там ковчега. Несмотря на это во всей Грузии и Армении дело решенное что г. Паррот не бывал на вершине Арарата: правда, он взобрался до известной высоты, но тут явился ему дух-хранитель горы с огненным мечем и рассек его на две половины, которые с громом были сброшены к подошве горы. Это собственными глазами видел один старик, [57] живущий по близости горы, муж добродетельный, который никогда не лжет, а гром слышали многие Армяне, стоявшие в то время у подошвы горы. Были здесь, после того, коварные посланцы ученого профессора, какие-то ученики Apия, Паны и Валтура (Вольтера), которые подъезжали за тем, чтобы взять от старосты Эчмиадзинской деревни и его товарищей письменное свидетельство в действительности восхождения г. Паррота на вершину заветной горы, но — Армяне не поддались! — Староста не дурак! он отказал наотрез, не смотря на миллион целковых, который предлагали ему за выдачу ложного аттестата посланцы Дерптского Профессора, и твердостью своей спас Арарат от поругания фей-лусуфов (ученых). — Принимая в соображение этот миллион целковых, можно было бы сомневаться в справедливости всего этого рассказа, но почтенный Армянский купец, рассказывавший мне, на возвратном пути моем из Персии, эти подробности в Эривани, совершенно устранил все сомнения критики, присовокуплением одного обстоятельства, которое было мне неизвестно, но известно всем Армянам. Оно состоит в том, что г. Паррот открыл алъ-кимия (философский [58] камень), делает золото, а целковые растут у него под кроватью как шампиньоны. Эчмиадзинский староста, который любит Pyccкиe рубли, быть может и соблазнился бы миллионом Дерптского фейлусуфа, но он, очень основательно, побоялся чорта. Многие обстоятельства пребывания г. Паррота и его спутников в окрестностях Эчмиадзина убедили тамошних жителей, что ученый Профессор астролог, волхв и опасный колдун, который смотрит на солнце как на оловянную тарелку, нисколько не жмуря глаз, всякую ночь считает звезды, и умеет по своему произволению производить дождь и хорошую погоду. По уверению почтенного Армянского негоцианта, все видели у него какой-то волшебный инструмент, состояний из длинного тонкого ящика, в котором заключалась стеклянная трубка, наполненная нечистою силою, белою, удивительно беспокойною и чрезвычайно могущественною. Г. Паррот беспрерывно имел с ней совещание. Однажды, в самую ясную и сухую погоду, когда на небе не было ни одного облачка, г. Паррот, недовольный за что-то своими провожатыми Армянами, бросился с гневом к своему волшебному ящику, шепнул что-то нечистой силе, [59] заключенной в трубочке, и, поспешно закрыв коварный инструмент, сказал своим товарищам: «Поедем отсюда; часа чрез два здесь будет проливной дождь». Потом, обращаясь к Армянам, он примолвил: «Аллах ысмарладык! с Богом! Прощайте! Вы мне не нужны. Оставайтесь здесь». — Они уехали; Армяне остались. Эти добрые люди уселись в кружок у подошвы горы, и от всей души закурили трубки, куря, смеялись между собою над гневом и предсказанием профессора. Откуда тут быть дождю! Слава Богу, такой хорошей погоды еще у нас не бывало в нынешнем году! Но что ж вы думаете! Армяне уснули все на том месте, не подозревая никакой хианет, никакой «измены», как вдруг обрушилась на них ужасная гроза, — дождь, град величиною с страусово яйцо, — гром, — молния, — ветер, — да такой ветер, что по словам моего историка, у несчастных Армян разметало бороды по волоску во все четыре стороны света. Они с величайшим трудом спаслись домой, промокшие до нитки, усталые и до смерти напуганные беспримерною в тех странах бурею, которую произвел ящик мстительного профессора. «Как после того старость» воскликнул мой собеседник, [60] «полакомиться на его миллион! Староста — человек благоразумный, — знает свет, — борода у него убелена, слава Богу, не мукой в мельнице, а опытностью: он никак не согласился покривить душою за деньги, Бог знает какие..... Нет, сударь, Армян не надуешь!...

А что касается до восхождения г. Паррота на Арарат, то это — бош! бош! — пустяки! — пустяки!...» Напрасно вы будете говорить Армянам, что восхождение г. Паррота точно, истинно, что об этом напечатано в Петербурге, они отвечают вам, что это бош — пустяки! известно, что в печати все врут. — Вообще, путешествуя по Армении вы встречаете на каждом шагу какое-нибудь место, ознаменованное великим историческим событием. Здесь Армяне побеждали Бела, там Семирамида торжествовала свою свадьбу вышедши замуж за Армянского царя. Тут то, там другое, хвастовство страшное.

Армяне утверждают, что место на котором построена Эчмиадзинская церковь, есть то самое, на котором Ной, сошед с ковчега, приносил первую жертву Богу. Доказать это не легко, а потому и верить преданию довольно трудно. Так же показывают место где Ной посадил виноградную лозу и приписывают этому [61] доброту винограда, растущего в Эривани, в Эчмиадзине и в окрестностях. Это предание кажется также не имеет права на место в истории. Конечно близость Эчмиадзина и Эривани от Арарата дает повод к сохранению этих поверьев, а желание Армян приписывать важные исторические воспоминания своему отечеству, заставляет их всеми мерами укоренять их в умах. Впрочем, превратившись из славной, великой Армении в ничто, этой земле остается жить одними воспоминаниями, и можно дозволить ей, в виде утешения, в виде возмездия за утраченную славу добавлять истину вымыслом, безвредным для просвещенного человека, умеющего положить границу между историей и басней. К тому же эти поверья имеют свою прелесть: рассказываемые на местах они переносят нас в века отдаленные; великие перевороты земного шара, славные дела давно минувших лет воскресают в нашем воображении. Холодный рассудок придет, разрушит фантастическое здание, разберет все это, разложит систематически, выведет заключения, но минутное очарование было, минутный трепет сердца согрел разно» цветную мечту — и этого довольно. И что такое поэзия если не минутное поверье души? А [62] поэзия несравненно лучше всякой истории. Это давно уже доказано. И я, признаюсь, глядя на Арарат, прислушиваясь к рассказам старца-монаха, был на время отторгнут от настоящего, оно затмилось перед моими глазами, чтобы дать место восхитительной фантасмагории таинственного прошедшего, вековой старине!

Эчмиадзин достопримечателен еще по одному случаю. Каждые семь лет в нем варится с большею церемониею миро, которое рассылается по всем Армянским церквам и монастырям. Вне стен Эчмиадзинского монастыря находятся две церкви. Архитектура их не представляет ничего особенно привлекательного, кроме древности, которой они носят на себе отпечатки.

Пробыв в Эчмиадзине не с большим сутки, я отправился оттуда в Эривань, где также должен был остановиться на некоторое время, чтобы осмотреть достопримечательности города. По правде сказать, их не много. Время основания Эривани покрыто густым туманом неизвестности, многие ученые старались определить это с точностью, но труды их не увенчались желанным успехом. Догадки, предположения, вот что доселе было писано и говорено о построении Эривани. [63] Некоторые писатели говорят, что Эривань есть тот самый город, который Птоломей называет Терва. Не знаю на чем может быть основано это мнение: созвучие двух имен не есть достаточная причина для подкрепления какого бы то ни было предложения. Нельзя думать также чтобы Эривань была древний Вагаршанат (Chardin Voyage de Paris a Ispahan T. I, page 213), (мысль изъясненная в Географии г. Мальтебрюна), потому что Эчмиадзин, если верить истории Армянского Царства Гг. Арзановых и свидетельству г. S. Martin (Истор. Арм. Царства Арзановых стр. 170. St. Martin, memoires Historiques et geographiques), был построен в Вагаршапате. Эчмиадзин отстоит от Эривани, как сказано было выше, на расстоянии 15 верст, — трудно предположить такое огромное протяжение Вагаршапата. Не знаешь также что думать о мнении, что Эривань есть древняя Артаксата или Артаксиазата, построенная Аннибалом, где Армянские Цари имели свое местопребывание. об этом городе упоминает Страбон (Strabon, T. IV ch. XIX p. 325, 528). Как бы то ни было, Эривань признана всеми писателями одним из древнейших городов Азии. Довольно о древностях, посмотрим настоящее. [64]

Город лежит в какой-то яме, окруженной почти отовсюду более или менее значительными возвышенностями. Улицы узки, и кривы, дома рассеяны .между множеством садов, занимающих большую часть города. Крепость довольно велика, она обнесена рвом и высокою стеною, сложенною из камня и глины; укрепления в иных местах имеют вид довольно правильный. В продолжении нескольких столетий Эривань пользовалась блестящею воинскою славою: она долгое время считалась неприступною и теперь взята силою Русского оружия. Должно надеяться что под благотворным влиянием нашего Правительства, с его предусмотрительною попечительностью, крепость придет в лучшее еще состояние, и тем оправдает и в позднейшие времена свою знаменитость.

К числу достопримечательных зданий в Эривани принадлежит дом Сардаря. Он построен в крепости, на краю обрыва идущего на несколько десятков сажень к протекающей внизу реке Занге. Вид из окон этого дома удивительный! Под вами шумит и пенится Занга, через нее перекинут каменный мост, за рекою цветет огромный сад, принадлежащий Сардарю, далее вправо [65] виднеются главы Эчмиадзинских церквей и наконец влево величественный Арарат, седовласый старец, носивший некогда на снежной вершине своей вместилище избранных рассадников всего живущего на земле. Я душевно сожалел, что в то время, когда я смотрел на Арарат небо было со всех сторон совершенно чисто, ни одного облака, ни малейшей надежды на дождь и на радугу. Мне хотелось бы в виду этой Древней горы видеть «сие знамение завета, его же положих между мною и между всякою плотию, яже есть на земли» (Kн. Moис. Бытия Гл. 9).

B доме Сардаря есть известная зеркальная зала, об ней говорят гораздо более, нежели сколько она заслуживает. Стены и потолок покрыты, приклеенными к ним разных форм, кусочками зеркал; оно недурно, но не представляет ничего изящного. Впрочем в этом доме не осталось, кроме этой залы, почти ничего Азиатского, пышное восточное безвкусие заменено простотою и чистотою Европейскою, которые введены туда живущим там начальником Армянской области.

В Эривани поразил меня бледножелтый цвет жителей, почти все они ходили как [66] тени, как выходцы с того света причина этому оказалась, злодейка лихорадка, которая полюбила Эривань, до того, что летом живет там безвыездно и трясет все население; К осени действие ее утихает. По прибытии моем, в Эривань я застал только следствия ее царствования. Климат Эривани убийственный. Летом жар нестерпим, воздух непомерно тяжел и напитан лихорадочными частицами. В добавок к злокачественному климату, в Эривани есть еще сильное вспомогательное средство для порождения болезней, это вкусные соевые плоды разных родов, в особенности дыни, которые там в изобилии и неимоверно вредны. Я уверен что в Эривани можно бы выделывать прекрасные вина, потому что виноград тамошний чрезвычайно хорош, но туземцы не искусны в виноделии и произведения их не могут похвалиться приятным вкусом, поэтому-то люди зажиточные выписывают Кахетинское вино из Тифлиса. В Эривани живет много Татар и Армян, число Русских ограничивается крепостным гарнизоном. Русские вообще жалуются на климат, туземцы, же сносят его с большим равнодушием. Эривань не щеголяет красивыми строениями, за исключением двух мечетей я [67] не заметил там ничего, что бы хоть не много кидалось в глаза; Армянская церковь не красива и не велика; базары довольно обширны, но не знаю почему, может быть от влияния лихорадки они показались мне мало оживленными. Вообще я должен сознаться что Эривань показалась мне ужасно сонною, и признаки жизни в ней до того слабыми, что мне мнилось будто я нахожусь в городе, изнуренном продолжительною блокадою. И теперь признаюсь, всякой раз, когда я вспомню об Эривани, мне делается ужасно душно, я чувствую тягость лучей Эриванского солнца. По этим причинам читатель поймет, что я очень обрадовался, когда почтовый конь вынес меня на заслуженном хребте своем из Эривани. Признаюсь в настоящем я тогда выигрывал не много потому что из душного города выехал в знойную степь, но такова природа человека, что он наскучив настоящим, во всякой перемене надеется найти лучшее. Так и я утешал себя мыслью, что подвигаясь вперед, достигну наконец приятного местопребывания. Эти мысли поддерживали меня в продолжении скучной дороги от Эривани до Нахичевани, я говорю скучной дороги, потому что она действительно такова, — голая степь [68] ни когда не забавна, а как ею придется ехать дни и дни, то признаюсь она приглянется хуже ... уж не знаю даже какое придумать сравнение. Что же касается до медленной езды, то я уже свыкался с философией моего чанара, который так удачно исправил нашу пословицу тише едешь, скорый будешь, и скорая езда действительно казалась мне самою медлительною на свете. Есть какая-то роскошь качаться, ровно как маятник, на тощей кляче, передвигающейся шагом между пылающим небом и накаленною землею, — роскошь, которую должно также ощущать в жаркое на механическом вертеле, когда оно лениво оборачивается на своей железной оси. Тут только почувствовал я, что на Востоке лень разлита в воздухе вместе с кислородом, началом огня, и что я счел бы себя не в шутку несчастливым, если бы меня принудили пройти шагов двести так скоро и суетливо, как люди ходят в просвещенной Европе. [69]

ГЛАВА IV.

Нахичевань. Эксан-Хан. — Аббас-Абад. — Карантин. — Аракс. — Гергер. — Маранд. — Софиян. — Приезд в Тебриз.

Нахичевань... Тут опять сомнение: когда и кем был построен этот город? Hекоторые писатели видят в нем древнюю Наксуану (Ptolomee Geogr, livre V, chap. 13), о которой упоминает Птоломей. Мальтебрюн в своей Географии принимает некоторым образом это предположение (Maltebrun, precis de la geographie T. VIII, livre 122, p. 89). Оно кажется имеет основаниe, но несмотря на это, конечно никто не поручится за его [70] достоверность, и эта мысль, равно как и все другие по этому предмету, останется все-таки предположением.

Вообще должно сказать что мы доселе не имеем ничего удовлетворительного как на счет географии, так еще более и на счет истории Армении. Эта страна забыта совершенно, ученые изыскания не касаются ее почти вовсе, как будто бы все согласились оставить во мраке все что касается до этого, чрезвычайно занимательного края. Те, которые волею или неволею принуждены были говорить об Армении, или отыгрывались шутками, или отделывались общими местами, не объясняющими ничего и не дающими никакого точного понятия как о прежнем, так и о нынешнем состоянии страны. Мальтебрюн, написавший множество томов Географии, посвятил для целой Армянской области только 42 строки!!! Воля ваша, а это уже так мало, что почти превращается в ничто. Он очень подробно рассказывает вам о том, что древние обитатели Дзунгарии отличались голубыми глазами и рыжими бородами (Maltebrun precis de la geographie universelle T. IX, L. 136, p. 200), упоминает о годе, в котором изобретена розовая эссенция (Maltebrun precis de la geogr. uuiv. T. VIII, L. 128, p. 401), а даже и не заикнется о том, когда построены [71] Эривань, Эчмиадзин, не скажет вам ни слова об исторических воспоминаниях Армении. Жаль, очень жаль находить такие важные недостатки в книге известной, что ж делать, в мире нет совершенства: Причины по которым Армения забыта писателями весьма просты. Источники из которых можно бы почерпнуть нужное для описания этого края не собраны, не приведены в порядок и вообще чрезвычайно расбросаны. Труд ожидающий будущего историка Армении безмерен и потребует, кроме прилежания и неутомимости, необыкновенную верность взгляда, потому что это лабиринт, в котором самому просвещенному человеку не трудно заблудиться. История Армянского царства Арзановых конечно похвальный труд, за который не один человек поблагодарит их, но она чрезвычайно сокращенна и скорее может почесться оглавлением истории, нежели самою истopией. Сверху того писанная Армянами она во многих местах может быть обвинена в пристрастии, простительном для сына отечества и достойном осуждения для историка. Довольно сказать в подтверждение моих слов, что до сих пор осталось в Страбоне, на счет Армении, множество необъясненных мест, и которых кажется никто не [72] принимался объяснять. Будем надеяться, что этот недостаток со временем пополнится и что потомки наши, путешествуя по Армении, будут в состоянии говорить об ней с большею точностью и подробностью, нежели мы, грешные путешественники девятнадцатого столетия. Будем надеяться что дети наши, путешествуя шагом по: Армении, будут иметь возможность с точностью рассказывать своим чапарам историю каждого места.; Приятная усладительная надежда. — Обратимся к Нахичевани.

Приехав в город, я остановился у Эксан-Хана, к которому имел письмо от Начальника Армянской Области. Эксан-Хан пользуется чином Полковника Русской службы и имеет в ведении своем внутреннее управление Нахичеванского округа. Он был на соколиной охоте когда я к нему приехал. Люди его, распознав во мне Русского, отвели мне тотчас комнату во флигеле дома назначенном для приема гостей. Комната была убрана хорошо, В ней заметны были некоторые отступления от Азиатского вкуса. Через несколько времени явился хозяин. Ломанным Русским языком изьявил он мне удовольствие видеть меня у себя. Он объявил, что [73] на вечер зван к Полицеймейстеру города, к которому соберется все Нахичеванское общество и приглашал меня с ними туда, уверяя, что г. Полицеймейстер будет очень рад моему посещению. Желая видеть, как проводить время Нахичеванское общество, я признал слова Эксан-Хана убедительными и согласился c радостью на его предложение.

Когда смерклось, к крыльцу подвели двух коней, одного для Хана, другого для меня, многочисленная дворня стояла в ожидании нашего отбытия. Когда мы сели на лошадей и двинулись в путь, то часть Ханских нукеров отправилась с нами, некоторые из них шли впереди неся наши трубки, другие с боков, иные же сзади. От дома Эксан-Хана едешь между развалинами и полем довольно далеко, самым же городом не много, потому что он очень не велик. На дворе дома Полицеймейстера играла нескладная Азиатская музыка, до которой Хан большой охотник. Когда, вошед в комнаты, мы уселись по местам и закурили трубки, явился какой-то плясун, который начал забавлять публику разными кривляньями. В заключении пляски некоторые из присутствовавших Ханов приказали ему стать по середи комнаты и нагнуть спину. Лишь [74] только он это сделал, как на него, посыпались удары хлыстами. Ужимки, которые он делал: от боли, смешили до крайности господ Ханов. Когда эта потеха кончилась, то каждый из зрителей дал плясуну от щедрот своих сколько-нибудь денег. Признаюсь, эта зверская: забава производит очень неприятное впечатление на человека не привыкшего к увеселениям такого отвратительного рода, и я очень был рад, когда, по окончании этой церемонии, хозяин попросил нас в другую комнату заняться карточною игрою. Эксан-Хан любит играть в карты, но знает только одну игру, самую простую и довольно скучную, употребительную у Татар и Персиян, это Аснас. Не стану рассказывать в чем состоит эта игра, скажу только, что меня посадили за дело и что я за урок заплатил довольно дешево. После карточной игры угостили нас ужином политым хорошим Кахетинским вином и за тем распустили по домам.

Эксан-Хан, пользующийся милостями Государя Императора, старается приноровляться к Европейскому просвещению. У него в доме введено употребление ножей и вилок, кушанье приготовляется также не совсем Азиатское. [75] Пробыв в Нахичевани весьма короткое время, я не успел вовсе осмотреть города, от чего, как говорят добрые люди, не понес, большой потери, потому что Нахичевань не представляет ровно ничего занимательного. Город мал, некрасив, развалин множество, да вот и все. На южной стороне города, как говорили мне, показывают какую-то допотопную гробницу. Признаюсь я не возымел желания идти на это место, потому что даже те, которые мне об этом рассказывали, казалось, крепко не доверяли преданию о памятнике давно минувших лет. Сверх того Я поленился идти. Зачем ходить, когда можно лежать? Зачем тревожить свои члены, когда и без того можно быть счастливым на свете, сидя полуразвалившись на мягкой софе и делая кейф, то есть, ничего не делая? Жизнь так коротка! Стоит ли тратить ее на ходьбу? Каждое движение ноги скрадывает секунду времени у лени, которая и есть счастье.

О, когда брошусь я на восхитительные ковры Тебриза? Когда утону в неописуемой пышности мягких пуховых подушек? Когда зажмурю глаза для того, чтобы ветерок навевал на мои веки свежесть напитанную запахом роз и пением соловьев [76] Ирана? Когда, сидя на ковре бездействия, подожму под себя ноги наслаждения, и закурив кальян восточной неги, длинною струею стану пускать в голубой воздух Персидских ночей дым земного счастья?

Нахичеванский округ, составлявший до трактата 1828 года Ханство, теперь вошел в состав Армянской области. Непосредственный его начальник есть Эксан-Хан, о котором было говорено выше и при котором находится приставом Штаб-офицер Русской службы. Здесь, как и в Эривани благословляют Русское Правительство избавившее землю от тягостного владычества Персиян. Об этом впрочем по настоящему и говорить бы не следовало, потому что всякий благомыслящий человек поймет без особых доказательств и убеждений, что выиграла Армянская область с переменою Персидского правления на Русское. Впрочем о Персидском правлении будет у меня говорено далее с довольно большою подробностью, и всякий рассудит тогда, еще лучше и не верующие (синоним незнающих) вероятно убедятся в истине моих слов.

Из Нахичевани отправился я опять скитаться по тем же степям к переправе [77] через Аракс. Не доезжая дотуда видел я в стороне крепость Аббас-Абад, построенную Аббас-Мирзою лет 25 тому назад. Она строена по плану одного Французского инженера, находившегося в службе Аббаса-Мирзы.

Первого Октября а шесть часов вечера я стоял на берегу Аракса в Джульфинском карантине. Прощай мать родная Россия! Бог даст свидимся! А если нет, то я твой и в бусурманской земле, коли не иначе так пошлю тебе с ветром восточным сердечный вздох сына вскормленного твоею грудью! Прощай! Прощай!

Скрепившись духом, перекрестившись, я ступил в большую уродливую лодку, где уже были разложены мои пожитки. Несколько Татар, Русских подданных, взялись за весла и мы отчалили от Русского берега. Аракс вообще не очень широк, но чрезвычайно быстр и подвержен весною и осенью, в особенности же весною, сильным разливам; вода в нем мутна по причине глинистого русла реки. Должно сознаться что Джульфннский карантин, последняя точка на Русской земле, для человека едущего в Персию, играет довольно плачевную роль: несколько строений сложенных из булыжника, [78] назначенных для помещения и окурки проезжающих с их вещами, и подобная же лачужка, жилище смотрителя, фельдшера, исправляющего должность доктора, и нескольких солдат, употребляемых на службу в карантине, вот и все. Ближайшее селение, Джульфа, лежит в семи верстах от карантина, а вокруг него голая однообразная степь, усеянная мелким камнем, песком и бурьяном. Картина самая прозаическая!

Толчек! Лодка ударилась о берег! А, здравствуй Персия, к тебе едет в гости Русский человек, ты знаешь Русских людей? — Да, да, ты знаешь их. Персидский берег Аракса не занимательнее нашего. По близости реки нет никаких строений. Когда я ступил на границу Ирана, у меня никто не спросил моего паспорта, ни кому не было дела до того, кто я таков, откуда, куда еду и зачем, это здесь не в моде. Должно признаться, что это первое беспорядочное впечатление, получаемое в то время, когда сводишь знакомство с Персией, не очень-то говорит в ее пользу. Беспорядок! Может ли быть что-нибудь хуже беспорядка?

Первая станция на которую я прибыл, была деревня Гергер, отстоящая от Аракса [79] на 15 верст, Солнце уже село, когда я прибыл туда, а потому я и расположился тут ночлегом в доме кедхуды (Кедхуда, деревенский староста). Прием был самый ласковый, радушный. Лишь только я вошел в комнату, явились пилавы, яичницы, дыни, арбузы, виноград и кальяны. Хозяин суетился, бегал из угла в угол и не смотрел на уверения мои что я сыт, приносил новые подносы с кушаньем. Квартира моя была довольно чиста, пол устлан коврами, в камине трещал сухой бурьян.

Деревня не имеет ничего достопримечательного.

На следующее утро отправился я далее, и сделав переход в 5 агаджей (Агадж равняется 6 или 7 верстам нашим), (около 35 верст), остановился в местечке Маранде (ученые видят в нем древний город Морунду). (Ptolomee geogr, livre VI chap. 2). Дорога ровная, но за то и незанимательная, изредка вправо и влево небольшие деревушки, а за тем все степь, ограниченная более или менеe отдаленными горами. В Маранд прибыл я довольно рано и несмотря на усталость пошел знакомиться с кривыми и неопрятными улицами этого местечка. Маранд лежит на равнине. С юго-восточной [80] стороны его тянется небольшая цепь гор, которую я полагаю боковым отпрыском Эльбурса. Местечко; довольно велико и изобилует множеством садов. Стройные тополи, кудрявые карагачи, непостоянная виноградная лоза то обнимающая персиковое дерево, то как бы невзначай обвивающаяся около абрикоса, то, как бы устыдясь своей неверности, таящаяся между высокими земляными грядами, эта вольная природа, не закованная в цепи садовником, прельщала даже меня, хотя я ехал вовсе не с тем, чтобы восхищаться прелестями Персии. На меня, признаюсь, всегда имеет очень дурное действие излишняя похвала воздаваемая кому или чему бы-то ни было, и это может быть было причиною, почему я смотрел на Персию дурным глазам, с предубеждением. Надобно сказать правду, что многие господа (путешественники сделали из нее что-то вроде земного рая. На следующий день за два часа до восхождения солнца я ехал уже, полусонный, по дороге в Тебриз. Одиннадцать агаджей! Это не безделица! Дай Бог терпения! Дорога идет сначала версты три паралельно виденным мною из Маранди горам, потом поворачивает к ним [81] перпендикулярно, и тянется около четырех часов езды ущельем в котором бежит небольшая речка, вливающаяся в гостеприимный Аракс. Виды хороши. Небрежно разбросанные по горам деревни, представляют глазу живописные картины. При выезде из ущелья находится, на правой стороне, большая деревня Софиян. Название ее было поводом к разным предположениям о том, что она была прежде; но признаюсь, довольно говорить о древности городов, оставим генеалогию деревень в покое, по правде оно немного скучновато.

Софиян достопримечателен для меня потому, что я оттуда увидел Тебриз. Он представился мне в виде темной полосы растянутой на большом пространстве. Мне оставалось до него около 25 верст. Солнце пекло немилосердно, мне было жарко. Верховые лошади устали, вьюки, несмотря на деятельность чапара, погонявшего усердно тощих кляч, отставали. Я сказал, что мне было жарко, но как понять северному жителю закутанному три четверти года в шубу, что значит солнце Персии! Возьмите самый жаркий Июльский день в Петербурге и вы получите один из самых прохладнейших дней Персидского Октября. [82]

Медленно тянулась наша процессия. Тебриз давно уже виден, а до него еще очень далеко! Показания встречающихся по дороге мужиков очень различны, спросишь у одного, сколько до Тебриза? — Два небольших агаджа. Встретишь другого, тот шлет вам в ответ что до города хороших три с половиной агаджа. Чапар утверждал, что лучше его никто в мире не знает расстояния, и что от того-то кургана, который виден из-за того-то пригорка, останется до Тебриза ровнехонько полтора агаджа, то есть около одиннадцати верст. Это разногласие на счет расстояний не есть впрочем отличительная черта Персиян, оно принадлежит почти всему миру по проселочным дорогам, не имеющим верстовых столбов.

Bсе эти рассуждения и утешения недостаточны для меня, потому что мне хочется пить, а воды ни капли. Тут вспомнил я моего старого учителя чистописания, который бывало ни к селу, ни к городу, ежеминутно толковал мне о терпении. Если бы у меня нашлось его в ту минуту поболее, то было бы очень не дурно. Жажда, которую нет возможности удовлетворить, это мучительная пытка. Судьба однако не совершенно меня покинула. С правой стороны около дороги увидел я [83] бегущего опрометью по полю Персиянина, навьюченного двумя огромными арбузами. Поравнявшись со мною он низко поклонился и с униженным видом провозгласив пешкешь (Подарок, приношение), представил мне свои арбузы. Можно себе вообразить, что я с жадностью схватил один из них, что бы освежить душу. Таковые приношения в большой моде в Персии. В Русском переводе слово пешкешь собственно значит: «вот вам мои арбузы или другое что, дайте мне за них ваших денег». Проехав несколько сажень, я получил новый подарок: другой Персиянин, ободренный первым примером, сунул под ноги моей лошади огромного рогатого барана. Этого рода сцены повторялись часто, сначала это меня развлекало, я смеялся от души, а потом надоело до крайности так, что я начал сердиться.

Таким образом, добрался я до речки, протекающей верстах в трех от Тебриза. Через нее перекинут большой каменный мост, но несмотря на это, все предпочитают миновать его и переправляются в брод, потому что он завален огромными камнями, и что можно рисковать сломать подчас шею себе, или лошади, или обеим вместе. В этой [84] речке утолил я свою жажду самою отвратительною водою. Спасибо и за ту!

Приехав в предместье Тебриза, я был поражен ужасным смрадом, охватившим меня: — я ехал мимо бойни.

По кривым и узким закоулкам столицы Аббаса-Мирзы, главного города Адербайджана, древней Атропатены, я приехал в Армянский квартал в дом Русской Миссии. Я обнялся с людьми, которых сроду не видывал, как будто с родными кровными, я понял вполне смысл слова «отечество», — я понял магическую силу его, которая тянет друг к другу единоземцев, встречающихся на чужой стороне. Пожатие руки одного из членов того великого семейства, к которому и я принадлежу, так согрело мне душу, что я забыл Персию, я думал быть под небом нашей родной России.

Текст воспроизведен по изданию: Воспоминания о Персии 1834-1835. Барона Феодора Корфа. СПб. 1838

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.