Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГУНАРОПУЛО С. А.

В ТУРКМЕНСКОЙ СТЕПИ

(Окончание. См. “Исторический Вестник”, т. LXXXII. стр. 565)

(Из записок черноморского офицера).

III.

Неожиданное нападение туркмен на Михайловск. — Измена хана Дундура. — Смена шхуны “Персиянин” шхуною “Бухарец”. — Остров Амураде и его южная флора. — Начальник морской станции, капитан 1-го ранга Петриченко, и его гостеприимство. — Лихорадки и смертность солдат. — Морские разбои туркмен. — Торговля пленными персами. — Глава разбойников хан Эргельд. — Выручка пленного перса.

В последствии я узнал, чем кончилась погоня; штабс-капитан Якубовский догнал этих туркмен, и армянин получил обратно своих верблюдов и товар; но виновники были ужасно наказаны. Начальник отряда Столетов, возвращавшийся в Ташер-Ват-Кала, через Мула-Кари, велел при себе повесить на арбе этих несчастных, и таким поступком сразу изменил к худшему наши отношения к туркменам (туркмены говорили: “лучше бы начальник отряда велел отрубить головы преступникам. Это не было бы для них так обидно. Аллах никогда им не простит, если они не отомстят за такую похорную, нанесенную им обиду”). Спустя некоторое время, на Михайловск сделано было нападение в числе двух тысяч человек туркмен, преимущественно племени Теке: это было осенью 1870 года. На рассвете стоял [1034] непроницаемый туман, никаких слухов не было о готовящемся нападении, только предварительный, дикий, неистовый гик дал знать об опасности, а испытанная храбрость воинского начальника, капитана Мочевельяне, который с удивительным присутствием духа успел собрать свою роту и открыть по неприятелю быстрый непрерывающийся огонь, да метание ядер из парового барказа под командой лейтенанта Угриновича (получил орден св. Владимира с мечами) спасли наши войска от неминуемой гибели. Некоторые туркмены, после нападения на Михайловск, за достоверное передавали, что в нападающей шайке принимал участие известный Кашут-хан, глава текинцев, a также хан Дундур, который, за несколько дней до нападения, уехал из Ташер-Ват-Кала под предлогом посетить свой аул. Нужно знать туркмен, их мстительный, не прощающий обиды характер, чтобы объяснить такое внезапное нападение; они хотели отомстить начальнику отряда за нанесенное им неслыханное бесчестие. Чтобы привести в исполнение созревший план, они выжидали только удобного случая. Нет сомнения, что в этой шайке участвовали лица, хорошо знакомые с заведенными порядками в отряде. Почти каждый месяц начальник отряда ездил из Ташер-Ват-Кала в Красноводск. Время нападения совпадало с днем, когда полковник Столетов, прибывший накануне из Красноводска в Михайловск, должен был на рассвете отправиться в штаб-квартиру. Они и ожидали его встретить на дороге в Мула-Кари; удайся им это, нечего и говорить, что гибель Столетова и сопровождавшего его малочисленного конвоя была бы неизбежна; но густой туман, не позволявший туркменам в точности следить за местностью, сбил их с дороги. Заехав слишком далеко, они наткнулись на пикет и напали на лагерь. Передовые из них успели окружить кибитку воинского начальника, вероятно, рассчитывая найти в ней полковника Столетова, но она была пуста, начальник отряда отдыхал на стоявшей у пристани барже; не успел он еще полуодетый сойти на пристань, как туркмены отретировались назад, потеряв около 40 человек, при самых незначительных с нашей стороны потерях, сколько я помню: двух убитых и трех раненых. После нападения на Михайловск, лазутчики часто давали знать, что на Красноводск готовятся напасть значительные скопища туркменов. Воинский начальник при первом донесении о нападении поспешил приехать к нам на шхуну, чтоб условиться с капитаном, какие места занять военным судам (в Красноводске в это время стояли на посту: паровая шхуна “Персиянин”, паровой барказ и парусная баржа “Баклан”) для обстреливания берега на случай нападения. Несколько дней прошли в [1035] тревожном ожидании, но туркмены, вероятно, имея хороших лазутчиков, не решились напасть на Красноводск, гарнизон которого был предупрежден об этом и каждую минуту находился в готовности встретить неприятеля.

Станционеры держали свои посты на двух станциях: Красноводской и Астрабадской, по 6-ти месяцев. Срок этот для шхуны “Персиянин” истекал, и мы с каждым днем с большим нетерпением ожидали себе смену с Астрабадской станции. Часто в кают-компании упоминалось об Амураде. Офицеры, начиная о капитана, беспрестанно только и говорили о тамошнем большом радушном обществе и веселой жизни на станции. Понятно, как тщательно осматривали мы дугу горизонта, на которой должен был показаться рангоут шхуны, идущей к нам на смену; то и дело посылался на салинг матрос: не увидит ли он по направлению к Астрабаду дымок. Шхуне “Персиянин” оставалось только развести пар, и она готова была сейчас же сняться с якоря; ни у кого уже не являлось желания съехать на берег, так уже сильно надоел Красноводск, и так не желательно было, хотя бы на несколько минут отдалить время отхода. Наконец, показался дымок, все яснее и яснее вырисовывается рангоут приближающегося судна. Вот подымаются флаги вымпела: это шхуна “Бухарец”! — раздаются кругом голоса; по подъеме у нас ответного красного флага, вымпела на “Бухарце” спускаются, и вслед за этим подымается на нем сигнал: “Иду к вам на смену!”. “Бухарец” входит на рейд, бросает якорь: капитаны обмениваются визитами. На “Персиянине” разводятся пары, убираются гребные суда, подымается якорь, и шхуна двинулась по направлению к Астрабадской станции.

Под 36° северной широты, в юго-восточном углу Каспийского моря, в Астрабадском заливе, омывающем берега персидской провинции того же имени, находится маленький, низменный островок, не более полторы версты в окружности, называемый Амураде. Этот изолированный мирок, существование которого объясняется необходимостью иметь несколько вымпелов на водах Каспийского моря, находясь на границе туркменских и персидских земель, способствует нашему политическому влиянию на Персию и имеет культивирующее значение для прикасающихся со станцией туркменских племен.

От Красноводска до Астрабадской станции 340 миль. Шкуна “Персиянин” была плохой ходок; но погода нам благоприятствовала, на третий день мы приближались к месту своего назначения. Остров Амураде открывается в 6 — 7 милях. Подходя ближе, вы видите очень красивую, густо покрытую летом и зимой зеленью и населенную без немецкой симметрии, как бы плавающую в воде, ферму. Между офицерскими и матросскими [1036] домами, выстроенными большею частью из камыша и обмазанными глиною, заметно выделяются деревянные бараки, а над всем этим господствует деревянная, небольшая, но довольно красивая церковь. Несмотря на неблагоприятную почву, потому что грунт тверд только снаружи, а аршина чрез два уже вода, или жидкий ил, здесь растут пальмовые и померанцевые деревья, олеандры, кактусы и алоэ.

Берег материка, огибающего залив, покрыт густым лесом. По нем разбросаны персидские деревни Астрабадской и Мазандеранской провинции; но при выходе из залива, пройдя устье Черной речки (Караеу), образующейся из горных ручьев, растительность сразу прекращается, и дальше к северу, по выходе из залива, только песок и камень по всему протяжению берега. На этих необозримых степях кочуют свободные племена туркмен. Сама природа как бы рубежом отделила два разноплеменные народа. По берегу залива — дома оседлых персиян, вне его кибитки кочевников, которые, кроме торговли с персами и рыболовства, занимались также и даже преимущественно морскими разбоями и грабежем прибрежных персидских деревень.

Едва мы отдали якорь, как к нам уже беспрестанно начали приезжать с судов и с берега с поздравлениями благополучного прихода. В первый же день мы получили несколько приглашений: нас звали и обедать и вечером и т. д. Капитан, возвратившийся с берега, от начальника станции, капитана 1-го ранга Петриченко, к которому он ездил со строевым рапортом, привез от него так же приглашение, прийти к нему в этот вечер. В 8 часов, кроме вахтенного начальника, все мы, в первый раз после долгой отшельнической жизни, собирались войти в семейный дом, где, как нам передавали, соберется большое общество.

От деревянной пристани, устроенной на восточной оконечности острова, проложена каменная панель, чрез все протяжение острова, — к западу, к дому начальника станции. Дом едва виден из-за густой зелени. По дороге к нему хорошенькая церковь, тоже вся в зелени, против церкви деревянная ротонда, в которой помещается офицерская библиотека; возле находятся камышовый дом — зал для общественных собраний, где под час бывают даже танцевальные вечера и спектакли.

Самое лучшее время это осень, начиная с октября месяца. Погода тогда устанавливается, ветры дуют совершенно правильно: с восходом солнца ост, в полдень норд; к закату солнца он стихает, делается мертвый штиль, и потом часов с 9-ти вечера надувает зюйд. Вечно синее безоблачное небо, томительной жары нет, 20? по R, и воздух такой чистый, [1037] что бывает виден даже не освященный диск луны. К югу от острова синие силуэты мазандеранского хребта гор, со снежными вершинами и облаками у подошвы некоторых возвышенностей, обрисовываются совершенно ясно, приближенные рефракцией. Часто виднеется даже конусообразный Демавенд, с его снежною вершиной, отстоящий от острова верст на 300.

Астрабадская станция слывет гнездом лихорадок. Даже туркмены в летнее время всегда избегают ее. Быть может, тому причиной вечная сырость; быть может, туда доходят миазмы, которыми так богат астрабадский и мазандеранский берег с его непроходимыми девственными лесами, куда редко проникает даже луч солнца. Лихорадки эти иногда принимают характер эпидемический. Жизнь на Амураде во время эпидемии, появляющейся периодически, чрез известное число лет, очень печальна. Процент смертности бывает очень велик. Одна из самых страшных лихорадочных эпидемий посетила остров в конце шестидесятых годов, в бытность начальником станции капитана 2-го ранга князя Ухтомского (бывшего потом командиром Архангельского порта); в то время, совершенно здоровый человек, заболевавший лихорадкой, часто на другой или третий день умирал; на берегу и на судах с каждым днем прогрессивно увеличивалось число больных; наконец дошло до того, что на судах не находилось и одной трети здоровой команды; посылаемые в объезд гребные суда должны были беспрестанно возвращаться назад, привозя с собой почти умирающих людей. Князь Ухтомский в самое непродолжительное время потерял на станции жену, мать жены и всех детей; но для грудных больных климат Амураде весьма полезен, и такие больные по совету докторов нарочно приезжают сюда на жительство.

По туркманчайскому трактату, заключенному Россией с Персией в 1829 году, Персия лишена права иметь военные суда на Каспийском море, но зато Россия обязалась охранять берега ее от нападений морских разбойников туркмен.

При укоренившейся у туркмен страсти к разбою, грабежам и захвату пленных и при ловкости, с которою все это они совершали, чему много способствовали густые камыши и мелко сидящие в воде кулазы (узенькая, совершенно плоскодонная корытообразная шлюпка), наконец невинный предлог, что они занимаются только рыбной ловлей у этих берегов, весьма затрудняли наших крейсеров ловить туркмен-грабителей на месте преступления. Между тем, от персидского правительства на станции получались беспрестанно жалобы, что туркмены нападают на прибрежные персидские деревни и грабят их. Разбой и торговля шла у них рука об руку, и ареною всегда был [1038] астрабадский залив. Туркмены и персияне, живя в близком соседстве, несмотря на вековую религиозную фанатическую вражду, так как персияне шииты (мусульманская секта, признающая только Алия истинным наследником Магомета. Али — высокий властелин), а туркмены сунниты (истолкование Корана, составленное тремя калифами: Алу-Бекром, Омаром и Османом), не могли, однако же, не войти издавна и торговые сношения. Вечно ленивые, усталые персы совершенно привыкли к игу, которое налагали на них воинственные дети степей. Туркмены врасплох нападали на деревни, забирали пленных, уводили скот, увозили все это на лодках в свои аулы и оттуда договаривались о выкупе. Убийства случались редко, потому что добыча доставалась легко; робкие полуголодные жители прибрежных деревень и не пробовали защищаться, — хотя иной из них бывал вооружен двумя ружьями. Случалось, что один туркмен брал в плен несколько персов; туркмен гикнет — персияне остановятся, сдадутся и даже сами перевяжут друг друга. Торговля пленными персами вошла у туркмен в обычай и держалась веками. Туркмен-разбойник возьмет пленника, туркмен-торговец купит его у него и везет в ту деревню, откуда он родом, прося от родных выкупа: “что же тут дурного? — говорит он: — я сам купил и должен выручить свои деньги”. Чтобы лишить возможности туркмен соединять торговлю с разбоем, прислан был из Петербурга капитан 1-горанга Путятин, который, переговорив предварительно об устройстве дел в Астрабадском заливе в Тегеране, в 1842 году, утвердил астрабадскую морскую станцию Амураде. Путятин первый разбил застарелую мысль о неприкосновенности Каспийского моря для пароходных плаваний и навел панический страх на туркмен, появившись с пароходом в виду их аула Гаоан-Гули. Когда, оставив пароход, по мелководью, вдали, он подошел с несколькими десятками матросов на вооруженных шлюпках к этому аулу, в котором считалось до 300 кибиток, он не встретил никакого сопротивления. Под влиянием такого терроризирования, гроза персиян, храбрые жители аула безмолвно смотрели, как Путятин жег их лодки, выдали ему своего хана, Якши-Махиеда, самого заклятого разбойника, и по приказу Путятина заключили с персиянами мир, заплатив за все прежние грабежи по персидскому прибрежью. Туркмены были уверены, что стоило Дарья-Беги (Дарья-Беги — царь морей) только захотеть, и пароход пойдет разгуливать по аулу. О силе пара они не имели понятия и убеждены были, что судно движется против ветра и выпускает клубы черного дыма потому, что там орудует шайтан. [1039]

К северу от персидской границы, на расстоянии нескольких десятков миль, раскинуты у устьев небольших реченок: Гасан-Гули, Хаджи-Нефес и других, большие аулы. Как находившиеся в полной зависимости от Астрабадской станции, они играли очень важную роль; через посредство их мы влияли в некоторой степени на всю Туркмению. Аулы эти, уже несколько лет, как и все те, которые находились у берегов, считались мирными и совершенно свободно вели со станцией торговлю, преимущественно рыбой. Туркмены эти прежде занимались грабежем, и этот промысел доставлял им значительную выгоду; но впоследствии разбои почти прекратились. Способствовали этому много те гуманные меры, которые были приняты со стороны начальника станции, капитана 1-го ранга Петриченко. Предоставленная туркменам полная свобода сношений со станцией, часто оказываемая помощь беднейшим из них, удачный выбор хана, поощрение подарками достойнейших из старшин, наконец, полное понимание их духа и нравов привели к тому, чего не в состоянии были достигнуть одним оружием. Обеды и крейсерство, в виду часто повторявшихся разбоев, для охранения персидских берегов, в 1870 году были почти совершенно прекращены. Всякие недоразумения, возникавшие между станцией и туркменами, разрешались, и вообще все переговоры велись при участии одного из туркменских старшин, который и титуловался ханом. Право избрания хана предоставлялось мирным туркменам; но выбор утверждался начальником станции. Такой выбор натурально падал на одного из влиятельнейших туркмен. Хан на станции пользовался известными льготами, получал жалованье от русского правительства, богатые подарки, вообще старались его положение улучшить, чтобы заставить дорожить своим местом и употреблять свое влияние в нашу пользу. Если бывали случаи, что разбои совершались, а виновных не удавалось поймать на месте преступления, и пленные ими не возвращались, тогда вина падала на ближайшие аулы, которым оставалось или выдать преступника, если он им известен, или употребить всевозможные средства, чтобы его найти; в противном случае, они строго наказывались, так как большей частью преступник этот был им известен. Ответственность в таком случае исключительно несли старшины аула. Сознавая свою выгоду в миролюбивых сношениях со станцией, старшины эти наконец сами начали стараться о прекращении разбоев и просили начальника станции утвердить ханом одного из отчаяннейших разбойников, служившего гордостью своего племени, который стоял во главе туркменов, занимавшихся этим промыслом, и имел на них огромное влияние своей храбростью и мужеством, — качества, очень уважаемые туркменами. После переговоров, продолжавшихся довольно [1040] долгое время, обеспечивших его в материальном отношении, хан Эргельд приехал на станцию. Это была довольно замечательная личность, как по своему наружному виду, так и по своей жизни, полной разнообразными приключениями. Высокого роста, с величественной осанкой, выразительными чертами лица, с умным и проницательным взглядом, весь израненный, человек этот своей симпатичной внешностью не производил впечатления разбойника. Ему было не более 40 лет; его имя наводило ужас на персидское жилое побережье; но он редко прибегал к кинжалу — только лишь для спасения своей жизни. Эргельд, ради пользы своих соотечественников и предстоящих ему личных выгод, приехал на станцию и принял титул хана посредника.

Во время моего пребывания на Астрабадской станции, один персиянин был уведен туркменами в плен. Так как мне приходилось лично принимать участие в его освобождении, то я расскажу этот случай, характеризующий наши отношения с туркменами. Хан Эргельд сообщил начальнику станции, что попавший в плен персиянин находится в отдаленном от берега ауле, и что в ауле Гасан-Гули живут родственники туркмена, взявшего в плен персиянина. У туркмен в обычае мстить за оскорбление их родных, но также и отвечать за их поступки.

По предписанию начальника станции, шхуна, на которой он и сам находился, в сопровождении хана Эргельда, снялась с якоря, имея на буксире две туркменские кочермы. Через три часа мы бросили якорь на расстоянии около 4-х миль от берега; шхуна не могла подойти ближе по мелководью. Взявши с собой 10 человек вооруженных матросов, в сопровождении хана Эргельда и переводчика, на двух кочермах, мы отправились к аулу. Можно бы было обойтись без вооруженной силы, но это делалось более для представительности.

Благодаря попутному ветру, мы через полчаса вошли в устье речки Гасан-Гули, по обеим сторонам которой разбросано было бесчисленное множество кибиток. Появление наше видимо возбудило сильное любопытство и удивление туркмен; казалось, все население аула высыпало к нам на встречу, оба берега реки представляли как бы две пестрые волнующиеся ленты, из которых слышался неопределенный гул, сопровождавший нас во все время нашего движения по речке. Я не хотел останавливаться в самом ауле, чтобы избежать назойливости этой массы людей; мы оставили его позади; проплыв от него около полуверсты расстояния, пристали к берегу. Спустя несколько минут, к нам прибыли старшины аула узнать о причине нашего визита. Я предложил хану переговорить с ними. В этих случаях, по заведенному уже порядку, предварительно предлагается угощение. Прислуга хана разостлала ковры, достала из лодки самовар, [1041] погребец, сушеные фрукты и проч.; старшины, присев на корточки в круговую, принялись за чаепитие. Хан просил и меня принять участие в этой трапезе. “Эстек”, сказал он своему слуге, и мне принесли подушку: по обычаю туркмен, в сходках их, садятся на подушку только почетные лица. Я просил переводчика передать мне точно предстоящий разговор хана со старшинами. После обыденных расспросов Эргельд объяснил им, что Дарья-беги очень недоволен старшинами, которые знают, где находится пленный, но не стараются его освободить. В виду предоставленных им льгот и тех хороших отношений, которые установились между ними и станцией, он просил их не нарушать дружбы и общими силами принять меры к освобождению пленного.

Старшины клялись Аллахом, что сами не принимали никакого участия в постигшей персиянина судьбе, и что им неизвестно, действительно ли он находится в указанном ханом ауле; они продолжали настаивать в справедливости своих показаний, даже несмотря на упорное неверие Эргельда. Очень может быть, что старшины говорили чистосердечно; но хану, по подавляющим уликам, доставленным его верными, не изменявшими ему, лазутчиками, положительно было известно о месте нахождения пленного. Видно было, что Эргельд хотел настоять на своем; сделав мне и переводчику знак следовать за ним, он, отойдя от старшин несколько шагов, сказал мне, что нужно пригласить старшин на шхуну и одного из них арестовать в виде залога до возвращения плененного персиянина. Когда я предложил старшинам отправиться со мной на шхуну для личного объяснения с Дарья-беги, они не противоречили, а в знак согласия, низко кланяясь, делали известное приветственное движение рукой.

Удаление наше от аула нисколько не избавило нас от любопытных, особенно женщин; нас окружили плотным разноцветным кольцом, которое, постепенно смыкаясь, сдавило бы нас, если бы хан и все старшины своими увещаниями и просьбами не умерили интенсивности толпы.

Когда мы двинулись со старшинами к лодке, ко мне с пугливо вопрошающими взглядами подбежали несколько туркменок и, хватая меня за рукава и фалды кителя, указывая на старшин, неистово кричали: “Сибар! Сибар!” (туркменам было известию, что серьезных преступников в России отсылают в Сибирь) В это время усердствующий не в меру к своему долгу матросик прикладом ружья не ударил, но отпихнул от меня одну туркменку на столько сильно, что она упала. Нужно было видеть зверское выражение лиц, появившееся у большей части обоего пола туркмен; [1042] боясь появления с их стороны грозной демонстрации, чтобы хотя несколько ослабить видимо охватившее их чувство глубокого негодования, я в ту же минуту, для виду, как бы ударил матросика, а на самом деле только сбросил с его головы фуражку. Один момент, и произошла метаморфоза: мрачные озлобленные лица просияли, и мы, хотя и не без некоторых затруднений, по возможности деликатно устраняя препятствия, делаемые нам туркменками, удерживавшими старшин, и уверяя их, что старшины эти сегодня же возвратятся обратно в аул, спустились в лодку. Когда мы плыли по речке, направляясь к шхуне, то озлобленные туркменки унизав собою берег, бежали за нами, вопия и издавая дикие, гортанные, какие-то неестественные звуки, грозя при этом кулаками и отплевываясь по нашему направлению. По прибытии нашем на шхуну, после обычных приветствий и переговоров на известную тему, начальник станции, указывая на одного старшину, предварительно рекомендованного ему ханом, именно родственника туркмена, взявшего в плен персиянина, объявил, что, к сожалению, до возвращения пленного, он должен его арестовать. Старшины, никак не ожидавшие такого результата переговоров, видимо были не довольны этим решением и, как ни топорщились и ни изъявляли своего неудовольствия, должны были покориться, и шхуна снялась с якоря, имея у себя заложника.

Когда мы приближались к станции, то арестованный старшина, пристально, не отрывая глаз, смотря на стоящее в 4-х или 5-ти саженях от берега довольно больших размеров судно и указывая на него, обращаясь и матросам, не без некоторого страха, спрашивал: “Калмык? Калмык?” Судно это, бывший трехмачтовый транспорт, по негодности к плаванию, стояло на мертвых якорях. Кроме своего специального назначения — на нем помешался пороховой склад — оно служило также карцером: для нижних чинов и провинившихся туркмен, о чем им было хорошо известно. Через несколько дней старшины приехали просить начальника станции освободить товарища, коллективно ручаясь, что пленный будет возвращен; действительно, в скором времени персиянин был доставлен на станцию. [1043]

IV.

История двух пленных матросов. — Нападение туркмен на станцию в ночь на светлую заутреню. — Жестокость капитана 2-го ранга Сидорова. — Стоянка у персидского берега. — Прибытие на шхуну Кадыр-хана и туркменки Саалы. — Возвращение в Красноводск. — Семейство Сильванских. — Постановка памятника на русских могилах. — Смена полковника Столетова полковником Маркозовыми. — Избрание новой станции. — Чигишляр — и ее неудобства. — Изменившиеся к худшему наши отношения к туркменам. — Отплытие шхуны “Персиянин” к Чигишляру. — Приготовления к хивинскому походу 1873 года. — Причины последовавшей неудачи Красноводского отряда.

Еще в 1860-х годах, в бытность начальником станции капитана 1-го ранга Ратькова-Рожнова, освобождение пленных персиян сопровождалось довольно тяжелой процедурой; тем более стоил больших трудов и больших денег выкуп русского пленного. На станции для выкупа пленных имелась особенная сумма, образовывавшаяся из добровольных взносов служащих офицеров; с каждого не менее 3-х голландских червонцев в год; в экстренном же случае, когда сумма эта оказывалась недостаточною, устраивалась отдельная подписка. Как-то в начале 1860 года туркмены захватили на персидском берегу двух наших матросов: Потакеева и Иванова, и они сделались достоянием трех туркменских семейств; каждое из них старалось как можно более получить за них на свою долю; несколько раз переговоры о выкупе оканчивались соглашением сторон, и требуемая сумма привозилась; но оказывалось, что туркмены снова значительно увеличивали выкупную плату; таким образом, матросы наши находились в плену до 1867 года, исполняя при этом самые тяжелые работы. Бывший в это время ханом на станции Ана-Сан-Хан (Белая борода) предложил начальнику станции следующий способ для освобождения пленных: послать в аул, где они находятся, доверенного туркмена, которому поручить приобрести лучшую лошадь породы “аргамак”, отличающейся своей крепостью и быстротой бега, и, улучив удобный момент, предоставить ее для побега пленным, что и было приведено в исполнение, накануне того дня, когда Потакеева и Иванова решено уже было отправить со снаряжавшимся караваном в Хиву. Лошадь эта, на которой спаслись пленные, сделалась достоянием постовой, на станции, команды. В 1850 году, туркмены, осмелились даже сделать нападение на станцию. В ночь на Воскресение Христово, во время заутрени, они подошли к острову с моря на 40 больших лодках. Выскочив на берег, туркмены бросились к ярко освещенной церкви, как к единственному месту, [1044] обрисовывающемуся на фоне тихой ночи. Публика, молившаяся с наружной стороны церкви, в прилегающем к ней садике, увидя приближающихся вооруженных туркмен, с отчаянным криком, бросилась в церковь; туркмены в эту минуту, услышав перестрелку, быстро собравшейся постовой команды, бежали, оставив 4-х человек убитыми; но все-таки захватили с собой трех женщин.

Последствием этого нападения был упадок русского влияния, и в 1854 году решено было на общем собрании чинов станции сделать десант к аулу Гассан-Гули. Высадившийся десант сжег 28 туркменских лодок, забрал в плен несколько влиятельных туркмен, выкуп которых дорого обошелся туркменам. С тех пор пираты присмирели и никогда уже не осмеливались нападать на станцию. Бестактность, необдуманность в своих действиях, а также жестокость нрава некоторых лиц, случайно по делам службы соприкасавшихся с туркменами, — лиц, бывших не на высоте своего долга, а на низине грубого произвола, часто парализировали гуманные и корректные приемы других; вследствие этого получались нежелательные результаты в отношениях наших с племенем, видимо клонившимся к более тесному с нами сближению. Капитан 2-го ранга Сидоров, командуя пароходом “Урал”, в конце 1860 годов догнал туркменскую лодку, в которой находились 10 человек туркмен с тремя взятыми ими в плен персиянами. Сделав холостой выстрел из орудия, лодка в ту же минуту спустила парус и по знаку, сделанному на пароходе, подошла к его трапу. По приказанию Сидорова, туркмены с персиянами поднялись на палубу. На пароходе все служащие предполагали, что Сидоров, взявши на буксир лодку, отправится на станцию, где и предоставит на усмотрение начальства провинившихся туркмен: но немало были удивлены, когда он, оставив персиян на шхуне, приказал туркменам садиться на свою лодку; обрадованные таким благополучным исходом их поступка, туркмены, низко кланяясь Сидорову и лобызая его плечо, спешили спуститься на свою лодку. Сидоров в это время, сжимая губы и злорадно смотря на спускавшихся туркмен, загадочно улыбался; а когда лодка отошла несколько сажен от шхуны, скомандовал “полный ход” и, нагнав лодку, рассек ее килем парохода, при этом, к общему негодованию офицеров и команды, одних туркмен убил, а других, прежде чел исчезнуть под водой, долго еще заставил барахтаться и издавать отчаянные вопли. Сидоров впоследствии, даже не стесняясь, высказывал с некоторым еще неудовольствием, что за свой подвиг не получил награды... He георгия ли за храбрость думал он получить? — также не стесняясь, не без иронии, высказывали многие из служащих на станции офицеров... [1045]

Время пребывания шхуны на станции, к общему нашему сожалению, оканчивалось; перед отправлением нашим снова в Красноводск мы должны были около двух недель простоять на посту у персидского берега (постовые военные суда поочередно отправлялись на Астрабадской станции к персидскому берегу для непосредственного наблюдения за туркменами), на так называемом перевале, в 6-ти — 7-ми милях от Амураде. Во время нашего пребывания здесь никакого инцидента не произошло, всё было спокойно. Помню, было около 6-ти часов вечера. Наступил сентябрь, в воздухе уже не чувствовалось прежней духоты, легкий ветерок слегка рябил морскую поверхность, колыхая стоящий над палубой тент, под которым мы попивали чаек. Вдали на горизонте, по направлению к станции, показался парус; через несколько минут было ясно видно, что к нам подвигается туркменская лодка; сначала никто из нас не обращал на нее особенного внимания; но вот на лодке обрисовалась фигура женщины; такое непривычное здесь для глаз явление заинтересовало нас, тем более, что кочерма явно направлялась к шхуне и, подойдя к ее трапу, спустила парус. К большому нашему удивлению и к немалому удовольствию, мы увидели в ней, обложенного подушками, видимо больного Кадыр-хана и сидящую возле него Саалу. В глазах измученного долгим путешествием старца засветилась радость. Саала быстро вскочила на площадку трапа шхуны и, улыбаясь, вся сияющая, протягивая своему дяде руки, осторожно помогала ему вступить на трап. Кадыр-хан заходил сперва на станцию, но, не встретив там шхуны, прибыл на перевал; он не забывал случившегося несчастия с мальчиком на Челекене и оказанной ему помощи нашим доктором; нуждаясь в нем теперь сам, приехал к нему за советом. Кадыр-хан пробыл на шхуне трое суток, и заметно сделался бодрее; ему и Саале мы уступили отдельные каюты. Весь день Кадыр-хан и Саала оставались на верхней палубе шхуны, где им было отгорожено парусом помещение. В первый день Саала держала себя особняком, как бы стесняясь нас, а на второй и третий день пила с нами чай, обедала и даже решилась поехать вместе осмотреть персидский берег. С неподдельной грустью спускаясь в лодку, чтобы возвратиться на Челекень, она видимо неохотно расставалась со шхуной. В удалявшейся от нас кочерме мы еще долго наблюдали стоявшую возле мачты и смотревшую по нашему направлению фигуру девушки.

По прибытии нашел в Красноводск, в октябре 1871 года, наружный вид его заметно изменился к лучшему. Возведено было несколько деревянных строений, где нашли себе приют семейства служащих. На берегу заметно было непривычное для [1046] глаз оживление. В одно время я встретил здесь караван из нескольких верблюдов, пришедший с товарами из Хивы.

На Красноводском мысе, в пятнадцати милях на юг от Красноводского форта, до сих пор еще можно видеть среди ровной поверхности глубоких песков, небольшую возвышенность, которая своей формой походит на редут. Укрепление это, как по преданиям, оставшимся у туркмен, так и по некоторым описаниям (Этнографические и исторические материалы по Средней Азии — М, И. Галкина), было построено отрядом Бековича в 1717 году. В то время отсюда производились рекогносцировки по туркменской степи. Несколько могил свидетельствуют о похороненных здесь русских воинах. Г. Сильванский (Сильванский был прислан от министерства финансов для собирачия торговых статистических сведений), семейство которого оставило по себе самую прекрасную память в Красноводске, предложил офицерами гарнизона почтить память своих товарищей по оружию, составить подписку и на собранные деньги воздвигнуть на редуте памятник к дню 200-летняго юбилея Петра Великого. Нечего и говорить, с какой охотой и сочувствием каждый отнесся к этой прекрасной мысли, которая вскоре была и осуществлена. 30-го мая, в 7 часов утра, паровой барказ, имея на буксире две туркменские лодки, стоя на рейде, выпуская из своей трубки белыми клубками пары, своим резким, пронзительным свистом сзывал желающих отправиться на Красноводский мыс, чтоб принять участие в праздновании открытия памятника.

После 3-х-часового плавания мы увидели берег Красноводского мыса, на котором там и сям группировались туркменские кибитки. Мы обошли мыс и вошли в бухту Бековича, глубина которой позволила вам войти на довольно близкое расстояние от берегу. He успели мы стать на якорь, как к нам подошли туркменские лодки, предлагая свои услуги. На берегу толпа туркмен окружила нас и провожала к памятнику, который был воздвигнут в расстоянии одной версты от берега. Памятник был закрыт полотном, и только по окончании панихиды, при нескольких залпах одного взвода солдат, открылся взорам публики. Он высечен из белого местного камня, имеет пирамидальную форму, вышиной 3 аршина, с прямоугольным основанием, на каменном пьедестале; на каждой стороне его вделаны гипсовые доски, на одной из них вырезана надпись следующего содержания: “Красноводский отряд сподвижникам Петра 1-го”, a на другой вырезаны стихи:

В степи дикой и безмолвной

Вас, братья, мы нашли

И теплой молитвой

Ваш прах почли. [1047]

Во время богослужения туркмены толпились кругом нас; лица их, с простодушным и дружественным выражением, обличали вопросительное недоумение; изумленно подталкивая друг друга, с настойчивым вниманием слушали они священное пение; глаза их неподвижно были устремлены на происходившее перед ними невиданное ими еще зрелище. По окончании панихиды один старик туркмен, выделившись из толпы, подошел к одному из офицеров: “Скажи нам, — спрашивал он, — зачем вы молились Аллаху и поставили памятник, ведь вы никого здесь не похоронили?” Слова его перевели, а затем объяснили ему смысл этого дня, и имя Петра перешло в уста туркмен. “Петро! Петро!” — повторяли они и густой массой двинулись за нами по направлению к аулу.

В ауле для вас была устроена палатка, возле которой пылали костры; матросы жарили баранину, варили рис. Госпожа Сильванская подарила трем старшинам по суконному халату, они были в восторге и низко склоняли свои головы. Старшин этих мы просили пригласить туркмен на плов и кибав. Через полчаса чуть ли не весь аул утолял свой голод лакомыми блюдами; а по окончании своей трапезы гурьбой провожали нас до барказа, чередуясь с нашими песельниками-матросами, издавая какие-то гортанные и гнусливые звуки.

По возвращении отряда из рекогносцировки по туркменской степи, в декабре 1872 года, полковник генерального штаба Маркозов, по неизвестным мне причинам, сменивший полковника Столетова, нашел необходимым покинуть прежние пункты (такой, не обусловленный никакими выгодами, скорее крайне неудобный переход порицался многими в отряде, преимущественно людьми компетентными в этом деле) расположения войск и перешел всем отрядом на юг, к правому берегу реки Атрек, в 62 милях на северо-запад от Астрабадской морской станции. Местность эта называлась Чигишляр; находившийся здесь аул, по прибытии наших войск, удалился внутрь степи. He вдаваясь в рассуждение, насколько эта низменная песчаная местность удовлетворяла условиями, хорошей стоянки, я сказку только, что при подвозке морем всего необходимого войскам здесь ощущались значительные неудобства: по причине отмели, суда, сидевшие в воде 8 футов, могли только в совершенно тихую погоду, не прекращая пара, останавливаться в 3 милях от берега, в случае же зыби они должны были уходить в море на расстояние от 6-ти до 8-ли миль. Сообщение с берегом ложно было поддерживать только посредством туркменских лодок, которые, несмотря на плоскодонное устройство, не могли подходить к самому берегу и останавливались в [1048] расстоянии 10 — 15 сажен. Лодки выгружались солдатами, которые иногда в самую холодную погоду должны были таскать в воде разные грузы. На скорую руку устроенные пристани при волнении разрушались. Чигишлярский рейд защищен от ветра только с восточной стороны; при незначительной зыби сообщение с берегом делалось невозможным. Приходившим сюда с грузом судам случалось часто останавливаться на рейде около двух недель, в ожидании благоприятной погоды, с наступлением которой успешность выгрузки совершенно зависела от количества туркменских лодок.

По прибытии отряда в Чигишляр, отношения наши к туркменам изменились к худшему; не говоря уже об отдаленных племенах, даже ближайшие прибрежные аулы, находившиеся с нами в самых миролюбивых отношениях, старались уклоняться от исполнения требований отряда. Казалось бы, что туркмены, не имеющие возможности зарабатывать себе дневное пропитание, должны были бы радоваться представившемуся случаю продать свой труд; но на самом деле было не так: приходилось предпринимать самые репрессивные меры, чтобы заставить их оказать необходимую с их стороны помощь. В туркменских лодках постоянно ощущался недостаток (туркмены жаловались, что им мало платят за лодки), а между тем нам часто приходилось довольно таки поизрасходовать пороху, чтобы заставить возвратиться ту или другую лодку, которая, при малейшей возможности, старалась скрыться. Непривычно было видеть подобные к нам отношения туркмен.

Когда полковник Маркозов прибыл в Чигишляр, то, как человек, незнакомый с этим краем, в виду предстоящей спешной необходимости в значительном количестве верблюдов, он обращался за советом к начальнику Астрабадской станции, капитану 1-го ранга Петриченко, который, как я уже говорил, обеспечив за собой нравственное влияние над туркменами, изъявил готовность воспользоваться им в настоящем случае, чтобы достать требуемое число верблюдов. Несомненно, что начальник станции имел бы возможность исполнить свое обещание, если бы действия начальника отряда относительно туркмен согласовались с системой, принятой капитаном 1-го ранга Петриченко.

В половине марта 1873 года, шхуна получила предписание немедленно отправиться в Чигишляр, для отвоза туда некоторого груза, а потом остаться в распоряжении начальника отряда. Отряд должен был выступить в поход в последних числах марта месяца; к 1-му мая ему нужно было соединиться под стенами Хивы с отрядом генерала фон-Кауфмана. Время [1049] выступления приближалось, но верблюдов не было, при отряде не находилось их и 1.000 штук, а требовалось до 4.500; предлагались, наконец, вполне выгодные условия атрекским туркменам за верблюдов, но они, не вполне уже доверяя безукоризненности обещаемого, не соглашались доставлять их. У начальника отряда, находившегося в критическом положении, явилась в это время мысль — перевезти верблюдов из Мангишлака, и для этого зафрахтованы были почти все морские грузовые суда общества “Кавказ и Меркурий”, которые ожидали только приказания отправиться в Мангишлак, но вспыхнувшее там восстание сделало невозможным исполнение этой меры. Полагаю, что если б и достали в то время верблюдов в Мангишлаке, то по прибытии их на судах в Чигишляр они никуда бы не годились, большая часть из них наверно была бы искалечена после такого продолжительного и неспокойного плавания (в то время свирепствовали сильные ветры). Начальник отряда решился с частью отряда двинуться к Атреку. Двумя переходами за эту речку, ему удалось таки отбить 2.000 верблюдов, что составило с прежними около 3.000, но все они были большей частью слабы и без вожаков, что представляло также значительное неудобство, так как наши солдаты решительно не умели с ними обращаться. Не имея в достаточном количестве перевозочных средств, Красноводский отряд не мог уже быть двинут в полном своем составе; оставшиеся войска были перевезены из Чигишляра в Мадгишлак, во-первых, для усмирения мятежа, а, во-вторых, для снаряжения оттуда другого отряда к Хиве. С первого же дня похода верблюды стали падать в большом количестве. На пути 16-го апреля близ колодца Игды отряд, имея стычку с туркменами, отбил у них еще 1.000 верблюдов и множество овец; случайная удача эта как бы подкрепила надежду достигнуть Хивы; но все-таки отряд, не имея возможности, по временам отыскивая колодцы, поднять необходимый запас воды, находился часто в критическом положении. Как я уже упоминал выше, туркмены начали избегать всякого соприкосновения с отрядом. Если некоторые из них и нанимались проводниками, то это были несчастные пролетарии, совершенно незнакомые с делом, которому брались служить; последствием этого было то, что отряд, лишенный воды, при ужасном зное, доходившем до 40°, продолжая идти вперед, подвергался бы бесполезной гибели. Благоразумие взяло верх, пришлось отказаться от дорогих надежд, и войска, поворотив, двинулись обратно к Красноводску.

Возвратился отряд в половине мая. Когда первые его ряды спускались с гор, пикетом, стоящим на посту, дано было [1050] знать об этом воинскому начальнику. Весть эта электрическим током разнеслась по Красноводску, и все выбежали удостовериться в справедливости этого слуха; глаза всех были обращены по одному направлению и пристально всматривались в черную движущуюся массу, медленно спускавшуюся к подножию Красноводских гор. Скоро невеселая действительность предстала пред глазами жителей: оборванные, истомленные солдаты едва передвигали ноги. Но что значили эти физические страдания отряда перед страданиями нравственными: люди эти полтора месяца тому назад, с таким нетерпением ожидавшие своего выступления, после того, как прошли уже более половины пути, когда уже им казалось, что они близки к тому, чтобы пожать плоды своего мучительного томления, должны были возвратиться, не достигнув своей дели.

С. А. Гунаропуло.

Текст воспроизведен по изданию:  В туркменской степи. (Из записок черноморского офицера).  // Исторический вестник. № 12, 1900

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.