Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

МЕЖДУ ВОДОЙ И ДЕВСТВЕННЫМ ЛЕСОМ

VIII

Рождество 1914

Рождество в девственном лесу в дни войны! Когда на маленькой пальме, заменившей нам елку, свечи наполовину догорели, я погасил их.

— Что ты делаешь! — спросила жена.

— Свечей у нас больше пет, — ответил я, — и надо сберечь их к будущему году.

— К будущему году?.. — она покачала головой.

4 августа, через два дня после нашего возвращения из Мыса Лопес, я приготовил лекарства для жившей там больной и послал Жозефа в факторию узнать, не пойдет ли туда в ближайшие дни пароход и не захватит ли он мою посылку. Он привез мне записку: «В Европе идет мобилизация и, может быть, уже началась война. Мы должны отдать наш пароход в распоряжение властей и не знаем, когда он отправится в Мыс Лопес».

Понадобилось несколько дней, прежде чем мы смогли свыкнуться с мыслью, что в Европе война. С начала июля мы не получали оттуда никаких известий и не знали обо всех осложнениях, которые привели к этой роковой катастрофе.

Вначале негры плохо представляли себе, что происходит. Негров-католиков этой осенью больше интересовали выборы папы, а не война.

— Доктор, — спросил меня Жозеф, когда мы как-то ехали с ним на лодке, — а как это кардиналы выбирают папу? Они что, берут самого строгого, или самого благочестивого, или самого умного?

— В зависимости от обстоятельств, когда одного, когда другого, — ответил я.

Первое время работники-негры не воспринимали войну как бедствие. Долгие недели от них ничего не требовали. Белые сидели все время кучками и обсуждали известия и слухи, приходившие из Европы. Теперь, однако, туземцы узнают, что событие это имеет свои последствия и для них. Из-за недостатка пароходов нет возможности производить вывоз леса, и фактории распустили нанятых из далеких деревень рабочих. А так как нет и речных пароходов, на которых те могли бы вернуться к себе домой, последние объединяются по нескольку человек и стараются добраться пешком до берега Лоанго, откуда большинство из них родом.

Внезапное вздорожание табака, сахара, риса, керосина и спиртных напитков также доводит до сознания негров тот факт, что идет война. Эта сторона заботит их пока больше всего остального. Недавно, когда мы вместе с ним занимались перевязкой больных, Жозеф уже не в первый раз стал жаловаться на войну, приведшую к тому, что все вздорожало.

— Жозеф, — заметил я, — ты не должен так говорить. Не видишь ты что ли, какие печальные лица у всех миссионеров, и у жены доктора, и у него самого? Для нас война несет куда большее горе, чем повышение [88] цен. Каждый из нас скорбит о жизни многих любимых людей, и мы слышим, как там, далеко, стонут раненые и хрипят умирающие.

Он изумленно на меня посмотрел. С тех пор я замечаю, что кое-что начинает для него проясняться.

Мы все понимаем, что многих туземцев волнует вопрос, как это возможно, что белые, которые учат их завету любви, сейчас убивают друг друга и тем самым нарушают заповеди господа нашего Иисуса Христа. Когда они задают нам этот вопрос, мы бессильны что-либо им ответить. Всякий раз, когда с этим вопросом ко мне обращаются, негры, способные размышлять, я не стараюсь ничего объяснить, ничего приукрасить, а просто говорю им, что происходит что-то непонятное и страшное. Много времени пройдет, пока мы поймем, как от этой войны страдает авторитет белых — как нравственный, так и религиозный. Боюсь, что вред этот будет велик.

У себя дома я стараюсь сделать так, чтобы негры как можно меньше узнавали об ужасах войны. Иллюстрированные журналы, которые я получаю, — почта снова начинает работать более или менее регулярно, — я стараюсь не держать на виду, чтобы умеющие читать бои не могли углубляться в текст и в иллюстрации и потом рассказывать о них другим.

Медицинская работа снова идет обычным порядком. Всякий раз, когда я утром иду в больницу, мне кажется величайшей милостью, что теперь, когда столько людей считают своим долгом нести другим горе и смерть, я могу делать людям добро и сохранять человеческие жизни. Чувство это преисполняет меня сил и помогает мне справиться с неимоверной усталостью.

Последний пароход, оставивший Европу еще до объявления войны, привез нам несколько ящиков лекарств и два ящика перевязочных материалов. Последние — подарок одной из покровительниц моего дела. Таким образом на несколько месяцев больница моя обеспечена всем необходимым. Предназначенные для Африки товары, которые не удалось отправить с этим рейсом, и теперь еще лежат на набережных Гавра и Антверпена. Кто знает, когда они прибудут и прибудут ли вообще.

* * *

Обеспокоен тем, как достать продукты для больных. Край этот почти что голодает... из-за слонов. В Европе обычно думают, что там, куда приходит «культура», дикие звери вымирают. Может быть, в некоторых случаях это и так, но в других имеет место, пожалуй, обратное явление. Почему? По трем причинам. Если население убывает, как то происходит во многих местах, то меньше и охотятся на зверей. К тому же охотятся хуже. Туземцы разучились примитивному, но вместе с тем зачастую такому утонченному искусству ловить зверей, которым владели их предки. Зато они научились охотиться с ружьем. Но для того чтобы избежать возможных восстаний, в течение ряда лет все торгующие с [89] Экваториальной Африкой страны стараются ввозить туда порох лишь в самом незначительном количестве. К тому же им не разрешается иметь современные охотничьи ружья, а одни лишь старые кремневые. В-третьих, охота на диких зверей ведется менее энергично еще и потому, что у туземцев не хватает на это времени. Заготовкой и сплавом леса они зарабатывают больше, чем охотой. Таким образом, слоны могут благоденствовать и множиться, и им ничто не грозит.

Сейчас мы начинаем это чувствовать на себе. Банановые плантации в деревнях, расположенных к северу от нас, откуда мы получаем продовольствие, постоянно посещаются слонами. Двух десятков их достаточно, чтобы за ночь опустошить большую плантацию. То, что они не съедают, они растаптывают.

Слоны представляют угрозу не только для плантаций, но и для телеграфа. Линии, которая ведет из Нджоле в глубинные районы, довелось кое-что от них испытать. Длинная прямая прогалина в лесу, по которой она проложена, сама по себе является соблазном для слонов. Что же касается прямых и гладких столбов, то они вызывают в слонах поистине непреодолимое влечение: можно даже подумать, что и ставят-то их специально для того, чтобы эти толстокожие могли об них тереться. Да и не всегда эти столбы бывают достаточно крепки. Стоит на них как следует надавить, и они валятся наземь. Поэтому всякий раз где-нибудь рядом приходится водружать еще один столб. Так вот, за одну ночь сильный слон может повалить целую телеграфную линию, и пройдет несколько дней, прежде чем ближайший сторожевой пункт обнаружит причиненные разрушения и восстановит порядок.

Несмотря на то что бродящие в окрестностях слоны причиняют мне столько хлопот, лишая моих больных пропитания, самому мне до сих пор не привелось видеть еще ни одного слона, да, может быть, и не придется. Днем они укрываются в недоступных болотах, а по ночам опустошают плантации, которые они заранее высматривают.

Один из туземцев, привезший сюда жену с болезнью сердца и умеющий вырезать из дерева, вырезал мне слона. Восхищаясь этим примитивным произведением искусства, я все же взял на себя смелость заметить, что пропорции туловища не совсем правильны. Обиженный умелец пожал плечами:

— Ты еще будешь меня учить, как выглядит слон? Я-то ведь лежал под ним, он меня чуть не раздавил.

Действительно, искусник этот оказался также и знаменитым охотником на слонов. Способ охоты таков: туземцы подползают к слону на расстояние десяти шагов и тогда стреляют в него из кремневого ружья. Если им не удастся убить его этим выстрелом и слон успеет навалиться на охотника, положение его не из приятных.

Прежде, когда не хватало бананов, я еще мог кормить моих больных рисом. Теперь я уже лишен возможности это делать. Оставшийся рис приходится беречь для нас самих. Большой вопрос, получим ли мы его еще из Европы. [90]

IX

Рождество 1915

Снова встречаем рождество в девственном лесу, и это снова рождество в дни войны! Оставшиеся от прошлого года огарки свечей догорели теперь на нашей рождественской пальме.

Это был трудный год. Первые месяцы пришлось не только выполнять обычную работу, но и заниматься делом для нас необычным. Сильными грозовыми ливнями размыло место, на котором стоит главное строение нашей больницы. Пришлось сооружать вокруг него стену и со всех сторон рыть канавы, по которым могла бы стекать вода с высящегося над нами холма. Для этого потребовалось много больших камней. Одни мы привозили на лодке, другие просто скатывали по склону. Мне пришлось все время присутствовать при этой работе, все время принимать в ней участие. Потом надо было перейти к сооружению стены, тут мне помогал один понимающий в строительном деле туземец. По счастью, на пункте нашлась еще бочка подпорченного цемента. За четыре месяца все было сделано.

Я думал, что смогу теперь хоть немного отдохнуть. Но тут я обнаружил, что, несмотря на все принятые меры предосторожности, термитам удалось проникнуть в ящики с медикаментами и перевязочными материалами. 1 Пришлось открывать и распаковывать множество ящиков. Это снова отняло у нас на целые недели все свободное время. Счастье еще, что я вовремя все заметил, иначе причиненный ущерб был бы намного больше. Тот особый тонкий запах, напоминающий запах гари, который испускают термиты, заставил меня насторожиться. Снаружи на ящиках не было никаких видимых признаков появления термитов. Они забирались туда снизу сквозь маленькую дырку в полу. Потом из одного ящика они прогрызали себе дорогу в те, что стояли на нем и рядом. Привлекла их, по всей вероятности, бутыль с медицинским сиропом, которая оказалась неплотно закупоренной.

О, сколько сил приходится затрачивать в Африке на борьбу с ползучими насекомыми! Сколько времени приходится терять на меры предосторожности! И какое бессильное отчаяние охватывает тебя, когда видишь, что они тебя еще раз перехитрили!

Моя жена научилась паять и теперь запаивает банки с мукой и маисом. Однако бывает, что даже в запаянных банках тысячами кишат опасные маленькие долгоносики (Calandra granaria). Заготовленный для. кур маис они за короткое время превращают в пыль.

Приходится также очень опасаться определенного вида маленьких скорпионов и других жалящих насекомых. Становишься настолько осторожным, что никогда не позволяешь себе, как в Европе, искать что-нибудь наощупь в ящике или шкафу. Сначала надо все хорошенько разглядеть и только потом совать туда руку. [91]

Другие наши враги — это знаменитые кочующие муравьи, принадлежащие к роду Dorylus. Они причиняют нам много неприятностей. Совершая свои большие переходы, они маршируют колоннами по пять или шесть особей в ряд в образцовом порядке. Мне довелось однажды наблюдать неподалеку от моего дома, как одна такая вот колонна совершала свой переход: длился он ни больше ни меньше как тридцать шесть часов! Если путь этих муравьев пролегает по открытой местности или пересекает тропу, то воины их, у которых особенно развиты челюсти, выстраиваются по обе стороны шпалерами и охраняют продвижение всех прочих муравьев, которые тащат за собой своих малышей. Построившись, воины эти поворачиваются спиной ко всему шествию, подобно казакам, которые охраняли царя. В таком положении они могут оставаться часами.

Обычно три или четыре колонны маршируют рядом, но совершенно самостоятельно, в расстоянии от пяти до пятидесяти метров одна от другой. Внезапно они расползаются по сторонам. Как им передается команда, мы не знаем. Но за одно мгновение обширное пространство оказывается покрытым колыхающеюся черною массой. Все живое на этом участке неминуемо гибнет. Даже большим паукам, что на деревьях, и тем не удается спастись: грозные хищники целыми полчищами ползут за ними по дереву вплоть до верхних его ветвей. Если же пауки с отчаянья спрыгивают на землю, они становятся добычей муравьев, что кишат внизу. Это поистине ужасное зрелище. В девственном лесу идет своя война, напоминающая ту, что потрясает сейчас Европу.

Дом наш расположен на одной из главных магистралей кочующих муравьев. Выползают они обычно ночью. О надвигающейся опасности мы узнаем по скрежету и какому-то особому кудахтанью кур. Тут уже нельзя терять ни минуты. Я соскакиваю с постели, бегу к курятнику и отпираю его. Не успеваю я открыть дверь, как куры высыпают оттуда; стоит только оставить их взаперти, как они становятся добычею муравьев. Те заползают им в нос и в клюв и душат их. Потом они пожирают их, так что вскоре остаются одни только белые кости. Цыплята обычно погибают сразу, куры же могут еще некоторое время защищаться в ожидании помощи.

В это время жена снимает со стены рожок и трубит в него три раза. По этому сигналу Нкенджу и с ним еще несколько сильных негров из больницы должны прибежать с ведрами воды из реки. Мы делаем раствор лизола и поливаем им землю — под домом и всюду вокруг. При этом «воины» не остаются в долгу. Они ползут по нам и нас кусают. Однажды я насчитал их у себя на теле около полусотни. Они так цепко впиваются в вас своими челюстями, что их просто не отодрать. Когда пытаешься это сделать, тельце отрывается, а клешни остаются под кожей, и их приходится удалять отдельно. Вся эта драма разыгрывается во мраке ночи, освещенном только фонарем, который держит моя жена.

Наконец муравьи снова пускаются в путь. Запаха лизола они не выносят. Целые тысячи их лежат теперь мертвые в лужах. [92]

На протяжении одной только недели на нас было совершено три таких нападения. Миссионеру Койару, чьи воспоминания я сейчас читаю, 2 в бытность его в Замбези также пришлось немало страдать от кочующих муравьев.

Большие передвижения муравьев совершаются обычно в начале и в конце периода дождей. В промежуточное время меньше оснований бояться этих нашествий. Величиной своей эти насекомые ненамного превосходят наших красных европейских муравьев. Однако челюсти у них значительно сильнее, и передвигаются они куда быстрее. Эта поразительная быстрота передвижения, насколько я могу судить, свойственна всем видам африканских муравьев.

* * *

Жозеф покинул меня. Оттого что я был отрезан от Страсбурга, лишен возможности получать оттуда деньги, как раньше, и мне пришлось залезть в долги, я был вынужден уменьшить его жалованье с семидесяти франков до тридцати пяти. Я объяснил ему, что прибегнуть к этой мере меня могла заставить лишь крайняя нужда. Несмотря на все мои заверения, он заявил, что уходит от меня, ибо «достоинство не позволяет ему служить за такую ничтожную плату». Он открыл свою копилку с деньгами, предназначенными на покупку жены. В ней оказалось около двухсот франков. За несколько недель он их все растранжирил. Живет он у родителей на противоположном берегу реки.

Теперь мне приходится довольствоваться помощью только одного Нкенджу. Он услужлив, за исключением тех дней, когда бывает в дурном настроении. В такие дни к нему не подступиться. Многое из того, что делал Жозеф, приходится делать теперь самому.

Для лечения нагноений оказался очень полезен чистый метилвиолет; в продаже он известен под названием «пиоктанин»; выпускает его завод красителей Мерка. Заслуга проведения решающих опытов над дезинфицирующим действием концентрата этой краски принадлежит страсбургскому профессору-окулисту Штиллингу. 3 Он прислал мне изготовленный под его непосредственным наблюдением пиоктанин, для того чтобы я мог его испытать в местных условиях. Это было незадолго до начала войны. Я не очень-то верил в успех. Однако результаты оказались настолько ободряющими, что я без труда примирился с его неприятным синим цветом. Метилвиолет обладает свойством убивать бактерии, не затрагивая и не раздражая тканей, и он ни в малейшей степени не ядовит. В этом отношении он обладает значительными преимуществами перед сулемой, карболовой кислотой, а также перед настойкой йода. Для врача, работающего в девственном лесу, он просто незаменим. По моим наблюдениям, пиоктанин в сильной степени способствует также заживлению язв. [93]

Перед войной я начал взимать плату за лекарства с больных; исключение делалось только для самых бедных. Эти двести или триста франков в месяц, которые я получал, только частично окупали мои затраты на лекарства, однако это все же было существенно. Сейчас в стране больше нет денег. Мне приходится лечить почти всех даром.

Среди белых есть такие, кому война помешала вернуться на родину и кто находится в Экваториальной Африке уже четыре или пять лет. Иные из них совершенно обессилели, и им приходится обращаться к доктору, чтобы «починиться», как говорят на Огове. Такие пациенты иногда по неделям лежат у нас в больнице. Случается, что они приходят по двое или по трое. Тогда я укладываю их у себя в спальне, а сам переселяюсь на затянутую проволочного сеткой и недоступную для москитов веранду. Надо сказать, что это не столь уже большая жертва с моей стороны. На веранде больше воздуха, чем в комнате. Выздоровлению этих больных способствуют порой не столько лекарства, сколько хорошее питание, которым их обеспечивает моя жена. Мне приходится уже противиться тому, чтобы больные прибывали сюда из Мыса Лопес подкрепляться здесь хорошим питанием, вместо того чтобы лечиться у тамошнего врача, если есть таковой. По счастью, у меня есть еще большой запас сгущенного молока для больных. С иными из моих белых пациентов я очень подружился. Из разговоров с теми из них, которые живут здесь уже давно, я все время узнаю что-то новое относительно Африки и вопросов колонизации.

* * *

Здоровье наше не блестяще, однако нельзя сказать, что оно совсем плохо. Налицо, правда, тропическая анемия. Проявляется она в быстрой утомляемости. Достаточно мне подняться из больницы на холм, где расположен мой дом, как я уже совершенно выбиваюсь из сил, а ведь подъем этот длится всего-навсего четыре минуты. Мы замечаем в себе также и ту необыкновенную нервозность, которая обычно сопровождает тропическую анемию. Вдобавок и зубы у нас в плохом состоянии. Мы с женой ставим друг другу временные пломбы. Ей я могу в какой-то степени помочь. Но самому мне никто не может сделать то, что действительно нужно: удалить два негодных кариозных зуба.

Зубная боль в девственном лесу. Каких только не наслушаешься об этом рассказов! Один белый, которого я знаю, несколько лет назад страдал от невыносимой зубной боли.

— Жена, — вскричал он, — достань из ящика с инструментами маленькие кусачки.

После этого он улегся на пол. Жена уперлась коленом ему в грудь и зажала как смогла кусачками зуб. Тогда муж обхватил ее руки, и вдвоем они выдернули зуб, который случайно оказался податливым и не стал противиться этой хитроумной затее. [94]

Несмотря на всю мою усталость и малокровие, мне каким-то чудом удается сохранить почти полную душевную свежесть. Если день был не очень напряженным, то после ужина я провожу два часа за работой, посвященной роли этики и культуры в истории человеческой мысли. Нужными книгами, помимо тех, что я привез с собой, меня снабжает профессор Цюрихского университета Штроль. Работаю я в совершенно удивительных условиях. Стол мой стоит возле выходящей на веранду решетчатой двери, дабы, сидя за ним, можно было вволю испить освежающего вечернего ветерка. Легким шелестом. своим пальмы вторят звучащей вокруг шумной музыке — стрекотанью сверчков и жерлянок. Из леса доносятся пронзительные зловещие крики. Карамба, мой верный пес, тихонько ворчит, чтобы напомнить мне о своем присутствии. Под столом у моих ног лежит маленькая карликовая антилопа. В этом уединении я пытаюсь привести в порядок мысли, которые волнуют меня с 1900 года, — о том, как содействовать восстановлению нашей культуры. Уединение в девственном лесу, как мне отблагодарить тебя за то, чем ты для меня было!..

Время между вторым завтраком и возобновлением работы в больнице посвящено музыке, равно как и воскресные дневные часы. И тут замечаю я, как благословенна работа, творимая вдали от суеты. Многие пьесы Баха для органа я научаюсь здесь играть и проще, и проникновеннее, чем раньше. 4

Для того чтобы не потерять мужества в Африке, надо заниматься умственною работой. Как это ни удивительно, человеку образованному переносить жизнь в девственном лесу легче, чем необразованному, ибо у него есть отдохновение, которое тому недоступно. Читая серьезную книгу, перестаешь быть автоматом, который проводит целые дни в борьбе с ненадежными туземцами и с назойливыми мухами и жуками, и снова становишься человеком. Горе тому, кто не умеет здесь постоянно возвращаться к себе и набираться новых сил! Ужасающая проза африканской повседневности его губит.

Недавно меня посетил один белый лесоторговец. Когда он уезжал и я пошел проводить его до лодки, я спросил, не хочет ли он взять у меня что-нибудь почитать на те два дня, которые ему придется провести в пути.

— Благодарю вас, — ответил он, — у меня есть что читать.

И он показал мне книгу, лежавшую в лодке на шезлонге. Это была «Аврора» Якоба Бёме. 5 Это произведение немецкого сапожника и мистика начала XVII века сопровождает его во всех поездках. Как известно, почти все великие путешественники по Африке возили «серьезное чтение» в своем багаже.

Чтение газет просто непереносимо. Печатное слово, имеющее отношение к одному скоропреходящему дню, кажется здесь, где время как бы остановилось, какой-то нелепостью. Хотим мы этого или нет, мы подпадаем под действие убеждения, которое все больше в нас утверждается с каждым днем: .природа — это все, а человек — ничто. От этого и во [95] взгляды на жизнь — даже у людей менее образованных — проникает нечто такое, что позволяет ощутить всю напряженность и всю суету европейского образа жизни. Воспринимаешь как нечто противоестественное, что на каком-то участке земли природа уже ничто, а человек — все.

* * *

Известия о войне стали приходить теперь сюда довольно регулярно. Из Нджоле, через который проходит главная телеграфная линия, идущая из Либревиля в отдаленные районы, или из Мыса Лопес раз в две недели прибывают телеграммы, содержащие выборку из ежедневных сводок. Комендант округа посылает их с солдатом-негром в фактории и на оба миссионерских пункта. Мы их прочитываем, а потом возвращаем посыльному, который все это время нас ждет. После этого мы в течение двух недель снова думаем о войне только в общих чертах. Нам трудно представить себе душевное состояние тех, кому приходится волноваться каждый день, читая военные сводки. Во всяком случае, мы им не завидуем.

За последние дни здесь стало известно, что из числа белых, отправившихся из района Огове в Европу, чтобы исполнить свой воинский долг, десять человек уже убиты. Это производит сильное впечатление на туземцев.

— На этой войне убили уже десять человек, — сказал мне один старый пангве. — Так почему же эти племена не соберутся вместе и не устроят палавры? Как же тогда они будут платить за этих убитых?

У туземцев существует закон, по которому противник, окажись он победителем или побежденным, все равно платит другой стороне за всех убитых.

Как только приходит почта, наш повар Алоис спрашивает меня: «Доктор, все еще воюют?» — «Да, Алоис, все еще воюют». Он печально качает головой и несколько раз повторяет: «О-ла-ла, о-ла-ла». Он принадлежит к тем неграм, которым мысль о войне причиняет страдания.

Приходится теперь очень бережно расходовать продукты, привезенные из Европы. Картофель сделался для нас редкостным блюдом. Недавно один белый прислал мне в подарок со своим боем несколько десятков картофелин. Я заключил из этого, что он заболел и что в скором времени ему понадобится моя помощь. Так оно и случилось.

За время войны мы привыкли к обезьяньему мясу. Один из миссионеров, у которого есть в услужении охотник-негр, регулярно делится с нами добычей. Охотник этот стреляет обычно одних только обезьян, ибо это легче всего.

Обезьянье мясо вкусом напоминает козлятину, только оно слаще. Какого бы вы ни были мнения о происхождении видов, от предубеждения против обезьяньего мяса избавиться не так-то легко.

— Доктор, — сказал мне недавно один белый, — стоит начать есть обезьянье мясо, а там недалеко и до людоедства. [96]

В конце лета нам удалось поехать вместе с миссионером Морелем из Самкиты и его женой в Мыс Лопес и провести там несколько недель. Торговая компания, служащие которой лечились у нас в больнице и пользовались нашим гостеприимством, предоставила в наше распоряжение три комнаты в одной из своих факторий. Морской воздух действует на нас целительно.

X

О миссионерах

Ламбарене, июль 1916 г.

Стоит сухое время года. Вечерами мы выходим погулять на большую песчаную отмель и наслаждаемся свежим ветерком, что стелется вниз по реке. В больнице в эти дни спокойнее, чем обычно. Население деревень ушло на большую рыбную ловлю. Когда она окончится, мне привезут больных. Пользуюсь досугом, чтобы записать те впечатления, которые сложились у меня от работы миссии.

Больше трех лет я живу на миссионерском пункте. На какие размышления о миссии наводит меня мой опыт?

Что воспринимает обитатель девственного леса в христианстве и как он его понимает? В Европе мне постоянно твердили, что христианство слишком высоко для примитивных народов. Вопрос этот волновал меня и раньше. Теперь на основании собственного опыта я отвечаю: «Нет». Прежде всего следует сказать, что дитя природы в гораздо большей степени мыслящее существо, чем это принято думать. Несмотря на то что туземец не умеет ни читать ни писать, он способен размышлять о таких вещах, которые мы считаем для него недоступными. Разговоры, которые я вел у себя в больнице со стариками-неграми о кардинальных вопросах жизни и смерти, глубоко меня потрясли. Когда начинаешь говорить с обитателями девственного леса о вопросах, затрагивающих наше отношение к самим себе, к людям, к миру, к вечности, различие между белыми и цветными, между образованными и необразованными начисто исчезает.

— Негры глубже, чем мы, — сказал мне недавно один белый, — потому что они не читают газет. — В этом парадоксе есть доля правды. Сама природа делает человека восприимчивым к простым истинам, которым учит религия. Все относящееся к истории христианства туземцу, разумеется, чуждо. Мировоззрение его лишено всякого историзма. Он не в состоянии представить себе, как много времени отделяет Иисуса Христа от нас. Равным образом догматы веры, устанавливающие, что господь велит нам делать для искупления грехов, и диктующие, как люди должны исполнять заветы Христа, понять ему нелегко. Однако У него есть свое элементарное представление о том, что такое [97] искупление грехов. Христианство для него — это свет, который озаряет его полную страхов тьму. Оно убеждает его, что духи природы, духи предков и фетиши не властны над ним, что ни один человек не обладает зловещей силой, могущей подчинить другого, и что всем, что совершается в мире, управляет божья воля.

Я жил в оковах тяжких,

Ты мне несешь свободу.

Эти слова из предрождественской песни Пауля Герхардта 6 лучше всего выражают то, чем является для примитивного человека христианство. Когда я слушаю мессу на миссионерском пункте, мысли мои невольно возвращаются к этому вновь и вновь. Известно, что надежды на загробную жизнь и страхи перед ней не играют в религии примитивного человека никакой роли. Дитя природы не боится смерти: в его представлении это нечто вполне естественное. С той формой христианства, которая, как средневековая, зиждется на страхе перед судом господним, у него меньше точек соприкосновения, чем с той, в основе которой лежит этическое начало. Христианство для него — это открытый Иисусом нравственный взгляд на жизнь и на мир, это учение о царстве божьем и о божьей милости.

В первобытном человеке таится этический рационалист. От природы он восприимчив к пониманию добра и всего, что созвучно ему в религии. Разумеется, Руссо и другие философы-просветители идеализировали дитя природы. Однако в их убеждении, что в нем заложено доброе и разумное начало, есть доля правды.

Не следует думать, что, собрав воедино все владеющие негром суеверия и все его традиционные понятия о праве, вы приобщитесь к его духовному миру. Мир этот не раскрывается через них, он просто ими порабощен. У негра есть смутное предчувствие, что для того, чтобы определить, что хорошо, надо размышлять. Знакомясь с высокими нравственными идеями христианской религии, он научается выражать то, что до этого в нем молчало, и в какой-то мере развязывать то, что было дотоле связано. Чем дольше я живу среди негров Огове, тем больше я в этом убеждаюсь.

Таким образом, через учение Христа туземец обретает как бы двойное освобождение: мировоззрение его из исполненного страхов превращается в свободное от страха и из безнравственного становится нравственным.

Никогда я так не ощущал живительную силу воздействия мысли Иисуса, как в большом школьном зале в Ламбарене, помещении, служащем также церковью, в день, когда я излагал неграм нагорную проповедь и притчи, а также слова апостола Павла о новой жизни, которую мы обретаем. [98]

* * *

Но можно ли сказать, что, сделавшись христианином, негр становится другим человеком? Приняв крещение, он действительно отрекается от всех суеверий. Однако суеверия эти так глубоко вплелись и в его личную жизнь, и в жизнь общественную, что сразу ему от них не избавиться. И он все равно продолжает придерживаться их — и в большом, и в малом. Но я считаю, что нет ничего страшного в том, что он пока еще не может окончательно избавиться от самих обычаев. Важно всеми способами убедить его, что за укоренившимися обычаями не стоит ничего другого, никакого враждебного ему злого духа.

Когда в больнице появляется на свет ребенок, то и ему, и матери его все тело и лицо до такой степени измазывают белой краской, что на них страшно бывает смотреть. Процедура эта распространена едва ли не среди всех примитивных народов. Считается, что этим можно отогнать или обмануть злых духов, особенно опасных в эти дни и для матери, и для ребенка. Подчас даже и сам я, как только приму роды, говорю себе: «Не забыть бы только их обоих покрасить!». Бывают минуты, когда дружеская ирония оказывается для злых духов и фетишей страшнее, чем направленное на борьбу с ними рвение. Позволю себе напомнить, что у самих нас, у европейцев, существует немало обычаев, которые мы соблюдаем, не думая о том, что в основе их лежат языческие представления о мире.

Да и нравственное обращение негров, разумеется, никогда не бывает полным. Для того чтобы справедливо судить о неграх-христианах, необходимо видеть разницу между нравственным чувством, идущим от сердца, и соблюдением принятых в обществе нравственных устоев. Что касается первого, то тут оно нередко поднимается до высоких пределов. Надо жить среди туземцев, чтобы понять, как это много значит, когда один из них, сделавшись христианином, отказывается от мести, которую ему надлежит учинить, или даже от кровной мести, к которой его принуждают обычаи страны! Вообще я нахожу, что примитивный человек гораздо добродушнее, чем мы, европейцы. От соприкосновения с христианством из добрых по природе туземцев могут сформироваться натуры исключительно благородные. Думаю, что я не единственный среди белых, кто уже сейчас испытывает перед туземцами чувство стыда.

Но исповедовать религию любви — это одно, а искоренить в себе привычку лгать, равно как и склонность к воровству, и сделаться человеком надежным в нашем понимании этого слова — это совсем другое. Как это ни парадоксально, я позволю себе сказать, что обращенный в нашу веру туземец чаще становится человеком благородным, нежели порядочным. Однако, осуждая туземцев за их проступки, мы в сущности мало чего можем добиться. Мы должны следить за тем, чтобы как можно меньше вводить принявших христианство негров в соблазн.

Но бывают туземцы-христиане, которые сделались во всех отношениях личностями высоконравственными. С одним из таких я общаюсь каждый [99] день. Это Ойембо, учитель-негр в нашей школе для мальчиков. 7 Это один из самых славных людей, каких я когда-либо знал. Ойембо в переводе означает «песня».

* * *

Как это случается, что купцы и чиновники часто с таким презрением говорят о принявших христианство неграх? Уже по дороге сюда я слышал от двоих моих спутников по пароходу, что они принципиально не берут себе в услужение крестившихся негров. Получается так, что ответственность за все неприятные проявления эмансипации хотят возложить на христианство. Более молодые из крещеных негров учились в миссионерской школе, и им много раз приходится переживать теперь трудное положение, которое влечет за собой образованность.

Многие виды работ они считают для себя унизительными и больше не хотят, чтобы с ними обращались как с «обыкновенными» неграми. Мне пришлось испытать это самому на примере нанятых мною боев. Один из них, Атомбогунджо, ученик старшего класса школы в Нгомо, нанялся поработать у меня во время каникул. В первый же день, продолжая мыть на веранде посуду, он раскрыл какой-то учебник и положил его рядом с собой.

— Какой славный мальчик, как он старателен в ученье! — воскликнула моя жена. В дальнейшем мы, однако, увидели, что раскрытый учебник он положил рядом с собой отнюдь не из одной только приверженности к учению, а из желания прихвастнуть. Пятнадцатилетний мальчик хотел нам этим показать, что он слишком благороден для черной работы и что он не хочет, чтобы на него смотрели как на обыкновенного боя. В конце концов я уже дольше не мог вынести этой спеси и без всяких церемоний его рассчитал.

Оттого что в настоящее время во многих колониях почти все школы — миссионерские, а колониальные управления своих школ почти не строят, предпочитая полагаться в этом отношении на миссии, нездоровые проявления эмансипации сказываются прежде всего на воспитанниках миссионерских школ; вот почему принято думать, что виновато в этом христианство. Вместе с тем белые нередко забывают, чем они обязаны миссиям. Однажды, когда директор крупной торговой компании, ехавший со мною на речном пароходе, принялся бранить миссии, я спросил его: «А кто же, по-вашему, обучил всех тех негров, которые работают у вас теперь секретарями и занимают разные должности в факториях? ..». Ему ничего не оставалось, как замолчать.

* * *

Но из чего, собственно, складывается деятельность миссии? Что включает в себя миссионерский пункт и как он работает?

В Европе существует представление о миссионерском пункте как о стоящем в девственном лесу сельском церковном доме. В [100] действительности же это нечто гораздо более обширное и сложное: это резиденция епископа, школьный центр, сельскохозяйственное предприятие и — рынок! Как правило, на каждом миссионерском пункте есть настоятель миссии, миссионер, разъезжающий по округе, миссионер-учитель в школе для мальчиков, учительница школы для девочек, один или два миссионера-ремесленника и, если это возможно, врач. Только в таком составе пункт способен что-то сделать. Если пункт не укомплектован людьми, то происходит только напрасная трата человеческих сил и средств: он бывает не в состоянии осуществить стоящую перед ним задачу.

Приведу один пример. В начале моего пребывания здесь в Талагуге был выдающийся миссионер-протестант, американец, г-н Форд. Однако на пункте не было миссионера-ремесленника. Наступил момент, когда понадобилось срочно починить пол стоявшего на сваях дома, где жил г-н Форд с женой и детьми, ибо сквозь образовавшиеся щели туда стали проникать москиты, переносчики лихорадки, и здоровье обитателей дома подверглось опасности. В итоге г-н Форд проделал всю работу сам. Ему понадобилось на это два месяца. В течение этого времени его непосредственная работа приостановилась. Миссионер-ремесленник управился бы с этой работой за три недели, и это была бы не только временная починка. Вот только один пример бедственного положения и нерентабельности не укомплектованного людьми миссионерского пункта, а их сотни.

В тропиках человек может сделать не больше половины того, на что он способен в условиях умеренного климата. Если же с одной работы его кидают на другую, то силы его настолько быстро истощаются, что он ужо перестает быть полноценным работником. Поэтому необходимо строгое разделение труда, хотя, с другой стороны, когда обстоятельства этого потребуют, каждый человек должен быть в состоянии выполнить любую работу. Миссионер, не владеющий никаким ремеслом и не умеющий возделывать плантации и ухаживать за больными, — сущее бедствие для миссионерского пункта.

Миссионер, который приезжает для того, чтобы проповедовать евангельское учение, не должен иметь никакого касательства к хозяйственной жизни пункта. Он должен быть свободен и совершать каждый день как короткие, так и более продолжительные поездки по деревням. Он не должен также быть связан необходимостью в такой-то день непременно вернуться на пункт. Может статься, что во время поездки его пригласят в ту или иную деревню, посещение которой не входило в его первоначальный план и где люди захотят его послушать. Он не вправе отвечать тогда, что ему некогда, а должен посвятить этому два или три дня, а может быть и целую неделю. Вернувшись из поездки, он должен иметь возможность отдохнуть. Проведя две недели на реке или на лесных тропах, человек выбивается из сил.

Миссионерских поездок слишком мало, и они совершаются чересчур поспешно: обстоятельство это наносит вред работе едва ли не всех пунктов. И причина этого всегда заключается в том, что из-за недостатка персонала и нецелесообразной расстановки людей [101] миссионеру-проповеднику приходится принимать участие в управлении пунктом, а настоятелю миссии — разъезжать по округе.

Настоятелю миссии приходится совершать богослужения на пункте и в ближайших деревнях и наряду с этим осуществлять надзор за школами и плантациями пункта. Он не вправе оставить пункт даже на один день. Он должен за всем следить и иметь возможность в любую минуту поговорить с каждым. Самое прозаическое его занятие — это торговля. Продукты питания, необходимые для школ, для рабочих и гребцов, обслуживающих пункт, и для нас самих, приобретаются отнюдь не за деньги. Туземцы только тогда регулярно привозят нам маниок, бананы и вяленую рыбу, когда знают, что найдут у нас нужные им товары. Поэтому при миссионерском пункте должна быть лавка. Два, а то и три раза в неделю туземцы приезжают к нам, привозя плоды со своих плантаций, и обменивают их на соль, керосин, гвозди, рыболовные сети, табак, пилы, ножи, топоры и ткани. Спиртных напитков у нас не бывает. У настоятеля миссии обычно уходит на это целое утро. А сколько времени отнимает у него составление подробных заказов и своевременная отправка их в Европу, ведение отчетности, расчеты с гребцами и, рабочими, наблюдение за плантациями! Какие потери может повлечь за собой неполучение вовремя чего-то необходимого! Надо покрывать крышу, и вдруг оказывается — нет высушенных и скрепленных листьев рафии! Надо строить — и нет бревен и досок или пропущено удобное время года для заготовки кирпича. Или он не успел вовремя провести второе копчение вяленой рыбы для школьников и обнаруживает, что рыба эта уже кишит червями и никуда не годится. От настоятеля миссии зависит, работает ли пункт успешно и экономно или неупорядоченно и расточительно.

Вот пример. Один из наших пунктов в течение долгих лет подряд возглавляли люди, не очень разбиравшиеся в насаждениях, и все это время кофейные деревья не подрезались так, как положено. Они неимоверно выросли и стали приносить меньше плодов, а для того чтобы собирать урожай, понадобилась приставная лестница. В результате пришлось обрубать их у самой земли. И вот теперь придется ждать годы, пока обрубки дадут побеги и будут нормально плодоносить.

Мало того, настоятелю миссии приходится также вести следствие по поводу столь частых здесь случаев кражи; ему представляется больше поводов, чем ему бы хотелось, развивать в себе способности сыщика. Приходится также улаживать все палавры между живущими на пункте неграми. В этих случаях ему надо бывает запастись терпением. В течение нескольких часов он должен внимательно выслушивать их пустые пререкания, ибо без этого не может их рассудить справедливо. Когда приходят каноэ из других пунктов, он обязан разместить и накормить гребцов. Услыхав гудок парохода, он должен отправляться с лодками к месту причала, чтобы принять почту и ящики с товарами.

Иногда в базарные дни продуктов подвозят недостаточно. Это значит, что надо посылать каноэ в дальние деревни и привозить все необходимое оттуда. Поездка эта может длиться два или даже три дня. Сколько же [102] работы останется в эти дни несделанной? А может статься, что лодка вернется пустой, и тогда придется предпринять еще одну поездку, но уже в другом направлении...

Какая страшная проза жизни для человека, приехавшего сюда проповедовать слово божие! Если бы ему не приходилось утром и вечером совершать богослужения в школе, а по воскресеньям говорить проповеди, настоятель миссии мог бы, пожалуй, и вообще-то позабыть, что он является миссионером. Но самое большое влияние на окружающих он оказывает именно тем, что в этой повседневной суете проявляет христианское дружелюбие и христианскую кротость. Миссионерский пункт становится в духовном отношении тем, чем он должен быть, через эту его проповедь без слов.

* * *

Немного о школе. Такая школа, куда бы дети приходили на уроки, а сами жили у родителей, здесь немыслима из-за дальности расстояний. Деревни, которые обслуживает миссионерский пункт в Ламбарене, отстоят от него иногда на расстояние ста километров, а то и больше. Поэтому, чтобы иметь возможность учиться, дети должны жить на самом пункте. Родители привозят их сюда в октябре и увозят обратно в июле, когда начинается пора большой рыбной ловли. И вот в возмещение стоимости крова и питания, которые они здесь получают, детям, как мальчикам, так и девочкам, приходится выполнять известную работу.

День их распределяется следующим образом: утром, от семи до девяти часов, они косят траву и подрезают кусты. Защита строений пункта от надвигающегося на него девственного леса ведется главным образом ими. Закончив косьбу на одном конце территории, они могут сразу переходить на другой, где за это время трава успевает вырасти снова. От девяти до десяти — час отдыха. Под большим навесом дети особым, принятым у негров способом варят бананы. Они разделяются на кучки по пять, по шесть человек, и у каждой такой кучки есть свой горшок и свой очаг. После завтрака, от десяти до двенадцати, идут уроки в школе. Во время перемены, которая продолжается от двенадцати до часу, дети обычно купаются и ловят рыбу. От двух до пяти — снова уроки в школе, а по окончании их снова около полутора часов проводится за работой. Дети помогают ухаживать за какаовыми плантациями, мальчики нередко принимают участие в строительных работах: изготовляют кирпичи, доставляют строительные материалы или копают землю. Потом им выдается питание на следующий день. В седьмом часу начинается вечерняя месса. Потом они готовят себе еду и ужинают. В девять часов они укладываются в постель, вернее — на деревянные топчаны, на которых они спят под москитником. По воскресеньям после полудня для них устраиваются поездки на лодке вместе с учительницей, и все девочки садятся на весла. В сухое время года они устраивают игры на песчаном берегу.

Обучение в школе для мальчиков страдает оттого, что, когда миссионер объезжает свою округу или когда вообще бывает нужно ехать куда-то на [103] каноэ, мальчикам приходится быть гребцами и отлучаться с пункта на неделю, а то и больше. Когда же мы наконец добьемся того, что в распоряжении каждого миссионерского пункта будет хороший катер!

* * *

Надо ли миссионеру иметь солидное образование? Чем выше духовное развитие и духовные интересы человека, тем легче ему справиться с трудностями жизни в Африке. В противном случае ему грозит опасность «негризироваться», как здесь принято говорить. Это выражается в том, что он теряет из виду главное, его духовные силы оскудевают, и он начинает, как то бывает с неграми, придавать большое значение мелочам и вступать из-за них в пререкания. Важно также иметь и основательное теологическое образование.

То, что при известных обстоятельствах можно быть хорошим миссионером, вовсе не зная богословия, доказывает пример г-на Феликса Фора, который в настоящее время возглавляет наш пункт.

По образованию он инженер-агроном и приехал на Огове главным образом для того, чтобы наладить работу на принадлежащих миссии плантациях. Наряду с этим он показал себя таким умелым проповедником Евангелия, что с течением времени сделался больше миссионером, чем плантатором.

Я не совсем согласен с тем способом, каким здесь совершают крещение. Крестят главным образом взрослых. В христианскую общину принимают только тех, кто уже испытан. Это совершенно правильно. Но создаем ли мы этим церковь на надежной широкой основе? Так ли уж это важно, чтобы община состояла непременно из самых безупречных людей? Мне кажется, что следует также продумать вопрос о том, как обеспечить естественное увеличение общины. Если же мы будем крестить детей христианских родителей, то у нас будут подрастать туземцы, с малых лет принадлежащие к христианской церкви и находящиеся под ее влиянием. Разумеется, среди них окажутся и люди, не достойные носить христианское имя, которым их нарекли в детстве. Но будет много и таких, которые как раз потому, что они с юных лет были приняты в эту общину, устоят перед опасностями, которые готовит им окружающая жизнь, и станут верными сынами этой общины. Таким образом, вопрос о крещении детей, который так волновал церковь в первые века ее существования, сегодня снова стоит перед миссией. Если бы мы решили объявить себя на Огове сторонниками крещения детей, мы этим самым восстановили бы против себя всех туземцев-протестантов и всех старейшин.

Самая трудная проблема, возникающая в связи с христианской миссией, — то обстоятельство, что она внешне предстает в двух ипостасях: как церковь католическая и протестантская. Насколько выше было бы все творимое именем Христа, если бы различия этого не существовало вовсе и обе церкви не соперничали бы друг с другом! На Огове миссионеры обоих вероисповеданий поддерживают между собой вполне [104] корректные, а иногда даже и дружеские отношения. Но это никак не может устранить из мира их соперничество, которое так смущает туземцев и вредит распространению христианского учения.

Как врачу, мне приходится часто бывать на католических миссионерских пунктах, и поэтому я могу составить себе довольно ясное представление о том, как там проповедуется Евангелие и как проходят уроки в школе. Мне думается, что по части организации католическая миссия во многих отношениях превосходит протестантскую. Если бы мне надо было определить различие целей, которые ставит себе та и другая, то я бы сказал, что протестантская миссия старается сформировать христианскую личность, в то время как католическая прежде всего озабочена созданием церкви на твердой основе. Протестантская миссия ставит себе более высокие цели, однако она меньше считается с существующей действительностью, нежели католическая. Для того чтобы вести воспитательную работу в течение длительного времени, нужна прочно установившаяся церковь, которая бы естественным путем росла вместе с увеличением численности христианских семей. Но не заключается ли и величие и слабость протестантизма в том, что это религия очень личная и ее мало трогают вопросы церкви?

Я испытываю искреннее и глубокое уважение к работе, которую здесь начали американские миссионеры и которую затем продолжили миссионеры французские. Благодаря им иные туземцы поднялись до такой высоты человечности и христианской доброты, что пример их может убедить даже непримиримых противников миссионерства в том, сколь значительным может быть учение Христа для примитивного человека. Надо только, чтобы у них было достаточно средств и достаточно людей, чтобы и впредь основывать новые пункты в отдаленных районах и успеть воспитать туземцев, прежде чем туда доберутся белые со своей торговлей, влекущей за собой столько опасностей и трудностей для сынов природы.

Но- осуществимо ли это в ближайшем будущем? Что станется с миссией после войны? Каким путем удастся разоренным народам Европы и впредь изыскивать средства для духовного преобразования мира? К этому надо еще добавить, что миссионерство, как и само христианство, международно. Война же на долгое время исключила возможность что-либо делать в международном масштабе. Равным образом то обстоятельство, что из-за войны белые в такой степени потеряли свой авторитет среди негров, не могло не отразиться на работе миссий. [105]

XI

Заключение

Четыре с половиной года проработали мы в Ламбарене.

Последний год мы имели возможность провести жаркие дождливые месяцы между осенью и весной у моря. Один из белых, преисполнившись жалости к моей совершенно измученной жене, предоставил в наше распоряжение свой дом, расположенный в устье Огове в двух часах езды от Мыса Лопес. В мирное время там жили сторожа, которые караулили стоявшие на якоре плоты, но после того как торговля совсем прекратилась дом этот пустовал. Никогда не забыть нам этого благодеяния. Питались мы тогда преимущественно сельдью, которую я ловил в море. Трудно даже представить себе, до какой степени бухта мыса Лопес богата рыбой.

Вокруг дома были разбросаны хижины, в которых, когда торговля лесом еще процветала, жили нанятые белыми сплавщики. Теперь же, наполовину развалившиеся, хижины эти служили прибежищем для проезжих негров. На второй день после нашего прибытия я пошел посмотреть есть ли там люди. Никто не откликнулся на мой зов. Тогда я стал открывать одну дверь за другой. В последней хижине на полу лежал человек, головою почти зарывшийся в песок. По телу его сновали муравьи Это был больной сонной болезнью, которого его спутники не могли везти с собой и оставили там несколько дней назад. Несчастный еще дышал, и спасти его уже было нельзя. Стараясь оказать ему помощь, я вдруг увидел сквозь открытую дверь хижины окруженную зелеными лесами лазурную бухту волшебной красоты — вечернее солнце заливало ее своими лучами. Одним взглядом я обнимал и земной рай, и безнадежное горе, и это потрясало…

Когда я вернулся в Ламбарене, меня ожидало там много дел. Но работа меня не пугала. Я снова был бодр. Много хлопот в ту пору причиняли мне больные дизентерией. Из нашего района набирали носильщиков для военных колонн в Камеруне. Многие из них заразились дизентерией. Подкожное введение эметина оказалось очень действенным средством даже в застарелых случаях.

Во время этого набора носильщиков один из моих больных по имени Базиль, страдавший далеко зашедшей язвой стопы, решил добровольно завербоваться, лишь бы не покидать своего брата, который подлежал на бору. Я пытался убедить его, что через три-четыре дня его бросят где нибудь на дороге и он умрет в лесу. Но он все равно ни за что не хотел отставать от брата. Почти что насильно я его удержал.

Я случайно оказался в Нгомо как раз в то время, когда там сажали на речной пароход партию завербованных носильщиков, которых должны были везти потом морем в Камерун. [106]

Теперь туземцам пришлось уже почувствовать на себе, что такое война. Стенания женщин оглашали воздух. Дымок парохода скрылся вдали. Толпа рассеялась. У самой набережной на камне сидела и беззвучно плакала старуха, у которой забрали сына. Я взял ее за руку: мне хотелось сказать ей какие-то слова утешения. Она продолжала плакать и, казалось, не слышала того, что я говорил. И вдруг я почувствовал, что в этих закатных лучах плачу сам — беззвучно, как и она.

В те дни в одном из журналов я прочел статью, автор которой утверждал, что войны будут существовать всегда, ибо в человеческом сердце есть тяготение к славе и искоренить его невозможно. Эти поборники войны идеализируют ее: они видят в ней не то порыв воодушевления, не то средство необходимой самозащиты. Что если бы в течение одного только дня эти люди проехали глухою лесной тропой одного из африканских театров военных действий, усеянной трупами носильщиков, которые падают там под тяжестью своей ноши и умирают поодиночке, и посмотрели бы на эти невинные и не воодушевленные никакими идеями жертвы, окутанные мраком и безмолвием девственного леса. Может быть, тогда они взглянули бы на войну другими глазами!

* * *

Каковы же итоги всего, что я узнал ва эти четыре с половиною года?

Они полностью подтвердили те доводы, которые привели к тому, что я оставил науку и искусство и уехал в девственный лес. «Туземцы живут на лоне природы, они болеют не столько, сколько мы, и переносят боль не так тяжело, как мы», — говорили мне мои друзья, стараясь удержать меня в Европе. Но я видел, что дело обстоит не так. В тропиках свирепствуют едва ли не все болезни, от которых мы страдаем в Европе, а иные из них, самые омерзительные и занесенные туда нами, причиняют там, может быть, еще больше горя, чем у нас. Что же касается боли, то сыны природы ощущают ее так же, как и мы, ибо быть человеком означает быть отданным во власть страшного тирана, имя которому страдание.

Муки, которые людям приходится здесь испытывать, поистине неимоверны. Имеем ли мы право закрывать на это глаза и проходить мимо них только потому, что европейские газеты обходят этот вопрос молчанием? Все мы баловни. Стоит только кому-нибудь из нас заболеть, как тотчас же к нам является врач. Когда кому-то нужна операция, перед ним сразу же распахиваются двери клиники. Но пусть каждый представит себе, что это значит, когда в глуши миллионы и миллионы людей живут, не получая никакой медицинской помощи, и даже без надежды когда-либо ее получить. День ото дня тысячам тысяч людей приходится терпеть ужасающую боль, от которой врачебное искусство их могло бы избавить. День ото дня в стенах множества далеких хижин властвует отчаяние, которое мы могли бы оттуда изгнать. Пусть же каждый из нас представит себе, во что превратилась бы жизнь его семьи, хотя бы за истекшие десять лет, [107] если бы ей пришлось все это время обходиться без помощи врачей! Пора нам пробудиться от сна и увидеть, как велика наша ответственность.

Когда я смотрю на избавление от страданий больных в этом далеком краю как на задачу всей моей жизни, я исхожу из чувства милосердия, к которому призывает Иисус Христос и религия вообще. Но вместе с тем я взываю и к разуму человека. На то, что нам следует совершить во имя облегчения участи негров, нельзя смотреть, как на простое «доброе дело». Это наш неотъемлемый долг перед ними.

* * *

Что же сотворили белые разных национальностей с цветными после того, как были открыты заморские страны? Как много означает один только факт, что с появлением европейцев, прикрывавшихся высоким именем Иисуса, немало племен и народов было стерто с лица земли, а другие начали вымирать или же влачат самое жалкое существование! Кто опишет все несправедливости и жестокости, которые племена эти претерпели за несколько столетий от народов Европы! Кто отважится измерить те бедствия, которые мы им причинили, завезя в колонии спиртные напитки и отвратительные болезни!

Если бы была написана история всего того, что происходило между белыми и туземцами, то в этой книге оказалось бы немало страниц, относящихся как к далеким временам, так и к нашим дням, которые нам пришлось бы перевернуть не читая, — до такой степени ужасно было бы их содержание.

Великая вина лежит на нас и на нашей культуре. У нас нет права раздумывать, хотим мы делать этим людям добро или нет, — это наш долг. Все то хорошее, что мы можем сделать для них, никак не благодеяние, а только искупление того ела, которое мы же ем причинили. На место каждого, кто умножал их страдания, должен прийти другой, несущий им помощь. Но если мы даже сделаем для них все, что будет в наших силах, то мы все равно не искупим и тысячной доли нашей вины. Это и есть тот фундамент, на котором должны быть воздвигнуты все доводы «милосердия».

Итак, владеющие колониями народы должны знать, что они несут огромную нравственную ответственность перед населением этих колоний.

Разумеется, и сами государства должны всячески содействовать искуплению этой вины. Но делать это они смогут только тогда, когда все общество в целом проникнется убеждением, что это необходимо. К тому же государству одному никогда не решить задачу человеколюбия, ибо в основе ее лежат отношения между обществом и индивидом.

Государство может послать в колонию лишь то количество врачей, каким оно располагает и какое бюджет этой колонии позволяет принять. Известно, что есть большие колониальные государства, где не хватает врачей, чтобы занять даже предусмотренные штатами места, хотя тех [108] вообще-то говоря, далеко не достаточно. Итак, главную задачу, которую ставит нам человеколюбие, призваны решить как общество в целом, так и отдельная личность.

У нас должны быть врачи, которые бы по доброй воле соглашались работать среди негров в самых глухих районах, в опасных климатических условиях, и принимали на себя все тяготы жизни вдали от родины и цивилизации. На основании собственного опыта могу заверить их, что за все, от чего они откажутся в Европе, им будет великой наградой то благо, которое они принесут там.

Но, оказавшись в глухом краю, среди местного населения, которое живет в бедности, врачи эти подчас не смогут заработать даже себе на пропитание, не говоря уже о том, чтобы полностью окупить свое пребывание там. Значит, на родине у них должны найтись люди, которые бы обеспечили их самым необходимым. И этими людьми должны стать мы все. Но кто же, еще до того как это будет понято и признано всеми, — кто должен сделать в этом направлении первые шаги?

Братский союз, тех, кто сам отмечен печатью страдания. Кто же эти братья?

Те, кто испытал на себе, что такое страх и физическое страдание, сплочены воедино во всем мире. Между ними существует некая незримая связь. Вместе ощущают они тот ужас, который несет им жизнь, вместе хотят избавиться от боли. Пусть тот, кто избавлен от мук, не думает, что теперь он снова свободен, что он может преспокойно вернуться в жизнь и занять в ней прежнее место. Однажды изведавши боль и страх, он должен теперь помогать другим противостоять боли и страху, насколько го и другое вообще в человеческих силах, и приносить избавление другим людям — так, как оно было принесено ему самому.

Тот, кого помощь врача спасла от тяжелого недуга, должен способствовать тому, чтобы помощь эту получили и те, кому ее вообще неоткуда ждать.

Тот, кого операция спасла от смерти или от мучительной боли, должен способствовать тому, чтобы там, где все еще неограниченно господствуют смерть и боль, милосердная анестезия и спасительный скальпель скорее могли начать свое дело.

Мать, которая обязана помощи врача тем, что ее ребенок остался с ней и не лежит в холодной земле, должна помочь, чтобы к несчастной матери, живущей там, где вообще нет никакой медицинской помощи, пришел врач и пощадил ее так, как некогда пощадили ее самое.

Там, где человека ждал весь ужас предсмертных мук и где искусство врача сумело смягчить его, стоявшие возле его одра должны сделать все от них зависящее, чтобы и другим людям, теряющим своих близких, было даровано такое же утешение.

Вот оно, братство тех, кто отмечен печатью муки; это на них лежит обязанность добиваться, чтобы колонии были обеспечены необходимою медицинской помощью. Она должна составиться из их подношений, [109] принесенных в знак благодарности. Как их доверенные лица должны ехать туда врачи, чтобы для несчастных, страдающих в этой глуши, было сделано все, что должно быть сделано во имя человечности и культуры.

Мысль, которую я высказываю здесь, рано или поздно овладеет всем миром, ибо она неодолимо понуждает к действию и разум, и сердце.

Но настало ли время посылать ее сейчас в мир? Европа разорена и повержена в бедствия. Вокруг нас столько нужды и горя. Так можем ли мы еще думать о тех, кто так далеко?

У правды нет урочного часа. Ее время всякий раз наступает тогда и именно тогда, когда она кажется самой несвоевременной. Заботы о тех, кто в беде — у себя дома или на далекой чужбине, правомерны уже тем, что они пробуждают нас от бездумного равнодушия и вызывают к жизни дух человечности.

Пусть не говорят: «Если братство людей, испытавших боль, пошлет туда-то одного врача, туда-то другого, то что это значит в сравнении с бедствиями, которые терпит весь мир?». На основании моего собственного опыта и опыта всех колониальных врачей отвечаю, что и один-единственный врач с самыми скромными средствами может значить очень много и для многих. То добро, которое он может сделать, в сто раз ценнее и тех жизненных сил, которые он приносит в жертву, и тех денег, которые тратятся на его содержание. Уже с помощью одного только хинина и мышьяка в лечении малярии, новарсенбензола в лечении различных сопровождающихся язвами заболеваний, эметина в лечении дизентерии и надлежащих средств и познаний при неотложных операциях — за какой-нибудь год он может избавить от тяжких страданий и спасти от смерти сотни доведенных до отчаяния людей, которым иначе пришлось бы покориться своей жестокой участи. Ведь как раз успехи тропической медицины за последние пятнадцать лет дают нам в руки граничащую с чудом власть над множеством недугов, от которых изнемогают жители далеких стран. Не есть ли это некий обращенный к нам зов?

Что же касается меня самого, то после того, как мое пошатнувшееся с 1918 года — из-за двух перенесенных операций — здоровье теперь восстановлено, и после того, как благодаря органным концертам и прочитанным мною лекциям я получил необходимые средства, чтобы расплатиться с долгами, в которые мне пришлось войти, когда началось строительство больницы, я решил продолжать мою врачебную деятельность в глубинах Африки. И — невзирая на то, что война разрушила все, что я начал. Друзья мои, принадлежавшие к различным национальностям и объединившиеся для поддержки моего дела, были надолго разъединены разразившимися в мире событиями. Что же касается тех, кто мог бы помогать нам еще и теперь, то многих из них война разорила. Собрать необходимые средства будет нелегко. А ведь речь уже идет о гораздо большей сумме, ибо, как ни скромны мои планы, из-за возросших цен все обойдется мне теперь в три раза дороже. [110]

И все-таки я не падаю духом. Чужое страдание, которое я видел придает мне силу, а вера в человека наполняет меня мужеством. Хочется верить, что найдется достаточно людей, которые, избавившись от физических страданий, из одного только чувства благодарности откликнутся на призыв помочь тем, кто страждет еще и теперь … Хочется надеяться, что скоро в мире будет больше нас, врачей, которые из братских чувств к несчастным страдальцам ринутся им на помощь во все концы света …

Страсбург, дом при церкви св. Николая.

Август 1920 г.


Комментарии

1. ... термитам удалось проникнуть в ящики с медикаментами и перевязочными материалами* — Термиты в Тропической Африке представляют собой большую угрозу. Это было отмечено еще в прошлом столетии. Анри де Компьень (1846 — 1877) и Антуан Марш (1844 — 1898) — одни из первых исследователей-европейцев, испытавшие на себе губительный климат Габона и множество опасностей, подстерегающих там путешественника, — пишут об особой породе муравьев, которые, «не нападая ни на человека, ни на съестные припасы, тем не менее причиняют большие опустошения». «В Экваториальной Африке громадным бедствием являются термиты: ни одному дому, как бы прочен он ни был, если только из предосторожности его не построили на сваях, не выдержать их беспрерывного натиска. Стоит путешественнику оставить свой сундук на земле, как меньше чем за неделю и сундук этот, и находящиеся в нем платья и книги будут продырявлены термитами и превращены в решето. Стоит купцу уехать недели на две из своей фактории, как по возвращении он зачастую находит товары свои в самом плачевном состоянии. Помнится, мне довелось видеть в Адолинанго, как на глазах у охваченного ужасом купца Синклера были извлечены двадцать пять тюков такой материи, совершенно разъеденных этими насекомыми. В Габоне водится множество разновидностей термитов <...>, негры называют их всех ншелле; термитов здесь так боятся, что можно считать совершенно справедливым замечание г-на Дюшалью, что «одним из величайших благодеяний для этой части Африки было бы освобождение от этого бича»» (Компьень В. де. Экваториальная Африка. Габонцы. Пагуины. Галлуасы. Пер. с франц. СПб., 1879, с. 54 — 55).

По подсчетам энтомологов, всего в мире насчитывается 1633 вида термитов, из них в Африке южнее Сахары — 631, в Южной Америке — 354 и т.д. Таким образом, по разнообразию термитов Экваториальная Африка занимает первое место в мире: только в Камеруне и бывших Французском и Бельгийском Конго их насчитывается 311 видов (Tembrock G. Die geographische Verbreitung der afrikanischen Termiten. Berlin, 1944, S. 149 — 195).

2. Миссионеру Койару, чьи воспоминания я сейчас читаю... — Койар Франсуа (Coillard Francois; 1834 — 1904) — французский миссионер и исследователь Африки, неоднократно бывавший в различных африканских странах и оставивший путевые заметки. Имеется в виду его книга «В верховьях Замбези» (Sur le haut de Zambeze. Paris, 1898).

3. Заслуга проведения решающих опытов ... принадлежит страсбургскому профессору-окулисту Штиллингу. — Штиллинг Якоб (1842 — 1915) — глазной врач, учился в Германии и Франции. С 1880 г. работал в Страсбурге. С 1884 г. — профессор Страсбургского университета.

4. Многие пьесы Баха для органа я научаюсь здесь играть и проще, и проникновеннее, чем раньше. — Вот что пишет Швейцер об этой открывшейся перед ним возможности совершенствовать в тропиках свое исполнительское мастерство и о ее значении для всей его дальнейшей жизни и работы:

«Когда я в первый раз приехал в Африку, я приготовился принести три жертвы: расстаться с игрой на органе, отказаться от педагогической деятельности, которой я отдавался всей душой, и потерять материальную независимость, в результате чего мне до самой смерти пришлось бы полагаться на помощь друзей.

Эти три жертвы я и начал приносить, и только самые близкие мне люди знали, чего мне все это стоило.

Однако теперь со мной случилось то же самое, что с Авраамом, когда он приготовился принести в жертву своего сына. Пианино с рассчитанным на тропики органным педальным устройством, подаренное мне парижским Баховским обществом, и здоровье мое, одержавшее верх над тропическим климатом, дали мне возможность постоянно упражняться в игре на органе. Долгие тихие часы, которые ва эти четыре с половиной года уединенной жизни среди девственного леса мне довелось провести в обществе Баха, позволили мне глубже проникнуть в дух его творчества. И вот я вернулся в Европу, отнюдь не превратившись в дилетанта, а в полной мере владея техникою игры, и мой исполнительский талант стали ценить еще больше, чем прежде.

За оставленное преподавание в Страсбургском университете я был вознагражден тем, что получил возможность читать лекции в ряде других университетов.

А если я на какое-то время и утратил материальную независимость, то теперь я снова обрел ее все тою же игрой на органе и литературным трудом.

Избавление от этой тройной жертвы, которую я уже стал приносить, меня воодушевило. Среди выпавших на мою долю трудностей и еще стольких новых, которые обрушились на меня в тяжелые послевоенные годы, я нашел в себе силы бороться ва свое дело и терпеть любые лишения» (Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken. — Ausgewahlte Werke, Bd 1. Berlin, S. 207).

5. Это была «Аврора» Якоба Бёме. — Бёме Якоб (1575 — 1624) — немецкий философ-мистик; был пастухом, потом — сапожником; подвергался частым преследованиям. Его трактат «Аврора, или Утренняя заря в восхождении» (1612) был издан лишь после его смерти в 1634 г. (рус. пер. Алексея Петровского. М., 1914).

6. ...слова из предрождественской песни Пауля Герхардта... — Герхардт Пауль (1607 — 1676) — немецкий духовный поэт.

7. Это Ойембо, учитель-негр в нашей школе для мальчиков. — Об Ойембо (1886 — 1977) см. отдельный, посвященный ему очерк — с. 294.

(пер. А. М. Шадрина)
Текст воспроизведен по изданию: Альберт Швейцер. Письма из Ламбарене. Л. Наука. 1978

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.