Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГЕНРИ МОРГАН СТЕНЛИ

В ДЕБРЯХ АФРИКИ

IN THE DARKEST AFRICA

13

ОТПРАВЛЯЕМСЯ ВЫРУЧАТЬ АРЬЕРГАРД

Двадцать четвертое мая. Выступили к селению Бадзуа; за четыре часа прошли 16 км.

Эмин-паша выступил еще раньше нас по нашей новой дороге и стал со своим отрядом в 3 км от озера. Поставив новых носильщиков из племени мади по местам в колонне, наш авангард выступил из лагеря в 6 часов 15 минут утра и пошел на запад. Через полчаса мы поравнялись с суданскими солдатами паши, выстроенными в линию по одной стороне дороги. Они отдали нам честь, паша еще раз выразил свою горячую благодарность и простился с нами.

В конце новой дороги двадцать один носильщик-мади вдруг вышел из рядов и, быстро убегая от колонны, скрылись к северу. Я отделил четырнадцать человек своих и послал их уведомить пашу о случившемся, между тем как мы сами продолжали путь к Бадзуа. Не доходя одного километра до деревни, опять произошло замешательство — восемьдесят девять мади убежали целой толпой, да еще убегая, осыпали наш арьергард своими стрелами. Доктор, полагая что начинается нападение на его маленький отряд, выстрелил из ружья и убил наповал одного из мади, что заставило остальных дезертиров бежать еще сильнее. Остальных девятнадцать человек — из ста тридцати — удалось удержать.

Пришлось посылать к паше еще гонца с дополнительными известиями о событиях в походе. [212]

Отойдя километров восемь от лагеря при Нсабэ и размышляя обо всем случившемся в течение последнего месяца, я остановился взглянуть на юго-восток, как вдруг бывший при мне мальчик обратил мое внимание на гору, будто бы покрытую солью. Тогда я в первый раз заметил на горизонте нечто вроде великолепного облака совершенно серебряного цвета, очертаниями и размерами похожего на громадную гору, покрытую снегом. Разглядывая его форму, я был поражен темносиним цветом его основания и тут же подумал, что с этой стороны опять будет буря. Но так как это облако приходилось как раз в промежутке между восточным и западным плоскогорьями, мне пришло в голову, что это вовсе не подобие горы, а настоящая огромная гора, вершина которой увенчана снегами.

Я велел сделать привал, внимательно рассмотрел гору в подзорную трубу, вымерил ее направление по компасу и нашел, что она находится под 215° по магниту. Тут только я догадался, что это должна быть Рубензори, та гора, о которой два невольника Кавалли рассказывали, будто она покрыта каким-то белым металлом или веществом, твердым, как камень.

Эта великая гора очень явственно была нам видна в течение двух часов, по мере того как мы подходили ближе к Бадзуа, расположенной у подошвы плато; высокие стены западного плоскогорья заслонили ее от нас.

Об этом открытии я тоже написал Эмину, посылая ему второго гонца с дороги. Чем больше я об этом думаю, тем удивительнее мне кажется, что до сих пор ни Беккер, ни Джесси, ни Мэзон, ни Эмин-паша не видели этой горы.

Джесси-паша первый плавал кругом всего озера Альберта: он спустился на пароходе вдоль западного берега к югу и, обогнув южный берег, продолжал плавание вдоль восточного берега к северу. Следующий, затем исследователь был Мэзон-бей. Он отправился в 1877 г. по следам своего предшественника с целью произвести астрономические съемки местности, чего Джесси-паша не был в состоянии сделать. Одиннадцать лет спустя Эмин-паша опять ходил на пароходе до самой южной оконечности озера, осведомляясь о белых людях, которые должны были появиться у этих южных берегов.

Если эта снеговая гора так хорошо видна с приозерной равнины, не может быть, чтобы с самого озера она не была видна еще лучше, и нужно только удивляться тому, что ни один из упомянутых людей не видал ее. Беккер даже упоминает, что когда смотришь в эту сторону в «самую ясную погоду», глазу только и представляется необъятная даль самого озера.

Джефсон и Пэрк во время перенесения вельбота от Кавалли к озеру доносили, что видели снег на горе; Пэрк спрашивал меня, указывая на небольшую горную цепь [213] Уния-Кавалли, возможно ли, чтобы на подобных холмах встречался снег. Так как высшая вершина этой цепи никак не больше полутора тысяч метров над уровнем моря, я отвечал отрицательно, но доктор положительно утверждал, что сам видел снег. Тогда я ему объяснил, что в экваториальном поясе потребна высота не менее 5 000 м, для того чтобы дождевая вода могла обратиться в постоянный снег; что в тропических странах даже и на умеренных высотах случаются бури с градом и снежные метели, наносимые холодным ветром, но подобные явления в этих широтах до крайности скоротечны, и тропические воды, равно как и тропическая почва, настолько нагреты, что ни град, ни снег на них не может продержаться более нескольких минут. Когда мы стояли лагерем в Бунди на самом гребне плоскогорья, в виду Уния-Кавалли и всех остальных вершин, нигде кругом не видно было ни одной горы выше 2 000 м над уровнем моря.

Принимая во внимание эти обстоятельства, становится очевидно, что только при совершенно особом состоянии атмосферы возможно рассмотреть эту гору, которая отсюда должна быть, по-моему, в 110 км. При обыкновенном состоянии воздуха хорошо видны ближайшие предметы, т. е. на расстоянии 15, 20 и 30 км, но при чрезвычайной влажности здешних мест в солнечный день из нагретой земли поднимается такая масса паров, что за 50 км все уже окутано туманом, сквозь который не может проникнуть человеческое зрение. По временам, однакоже, сильные течения ветров разгоняют туманы, и тогда глазам нашим представляются такие предметы, которые мы до тех пор не видели, и очень удивляемся этому. А между тем в декабре, возвращаясь с Ньянцы в форт Бодо, я производил съемку высокой горы с раздвоенной вершиной, будучи в то время на плоском холме близ реки Восточной Итури. Я записал тогда место, с которого видел эту гору с раздвоенной вершиной, и показывал ее Джефсону. И с тех пор, как это ни странно, мне ни разу не удалось больше увидеть ее, хотя я уже два раза был там.

Под вечер мимо нашего лагеря прошел Кавалли с четырьмя сотнями воинов: они идут на помощь Эмину-паше, который намеревается посчитаться с Каба-Реги. Катонза и Мпигва из Ньямсасси также присоединяются к ним и приведут с собой, вероятно, столько же народу.

25 и 26 мая. Дневали в Бадзуа.

Паша отказался от своего плана сделать демонстрацию против Униоро и всех союзников отправил по домам, хотя им и есть за что отомстить Каба-Реги.

После полудня вождь балеггов пришел из своей резиденции с вершин холма Бунди и по секрету сообщил нам, что Кадонго и Музири (последний очень воинственный и могущественный вождь) собрали значительные силы и намерены [214] сообща напасть на нас на дороге между Гавирой и Мазам-бони. Ни тому ни другому мы не подали ни малейшего повода враждовать с нами, если не считать нашей дружбы с их соперниками, что, пожалуй, с их точки зрения, может считаться законным поводом. У меня в наличности только 111 ружей и на каждое из них всего по десяти патронов, — и с этим мне нужно пройти 200 км вплоть до форта Бодо. Если нас атакуют в открытом поле и мы станем отстреливаться, то в несколько минут придем в самое беспомощное положение. Поэтому нужно придумать иные меры. Недаром Томас Карлейль говорил, что как бы ни было тяжело решение, принимаемое нами в минуту крайности, но высшая мудрость состоит в том, чтобы считать его на ту пору наиболее разумным, наилучшим и даже единственно возможным в данную минуту. Поэтому я сам пойду сперва на Кадонго, потом на Музири и, коли понадобится, с честью растрачу свои последние боевые припасы. А может быть, моя смелая выходка перевернет все их планы.

Однако паша не теряет времени: сегодня в полдень явились восемьдесят два новых носильщика под сильным конвоем и трое солдат, специально назначенных служить мне телохранителями. Когда мы принимали людей, каждому занзибарцу поручен был надзор за одним из мади.

В половине третьего часа мы начали взбираться по крутым уступам на вершину плоскогорья; солнце немилосердно жгло нас прямо в лицо, и мы достигли деревни Бунди на краю обрыва только в 6 часов 30 минут вечера, т. е. через полчаса после заката солнца.

Расставив вокруг всего лагеря надежную стражу, я отобрал отряд наилучших стрелков, всего сорок человек, под начальством двух занзибарских старшин, и велел им готовиться к ночному нападению на лагерь Кадонго. Несколько туземных союзников взялись привести наш отряд в ту самую горную деревню, где он теперь находился.

В час пополуночи партия выступила в поход.

27 мая. В 8 часов утра отряд, высланный против Кадонго, возвратился, отлично исполнив свое дело; но сам Кадонго успел убежать, громко крича, что он друг «Була Матари». Ни коз, ни рогатого скота не нашли: деревня, очевидно, случайно была занята шайкою Кадонго, на самом же деле стояла уже пустая.

Мы снова взвалили на плечи свои вьюки и отправились дальше к Гавире. Едва мы успели выступить, как увидели идущую нам навстречу большую толпу людей и впереди всех человека с красным флагом, который издали можно было принять за египетское или занзибарское знамя. Мы остановились, стараясь угадать, кто бы это мог быть, но вскоре узнали Катто, брата Мазамбони, высланного своим вождем приветствовать нас и осведомиться о наших планах. Мы искренно [215] подивились смышлености этих людей, так быстро усваивающих некоторые новые обычаи; не будь у них этого красного флага, мы могли бы принять их за передовой отряд Музири и встретить их очень неласково.

Пригласив некоторых из них остаться и идти вместе с нами, я велел Катто как можно скорее идти назад к его брату Мазамбони и по секрету уведомить его, что так как Музири намеревается напасть на нас по дороге, я сам хочу на него напасть послезавтра на рассвете и ожидаю, что Мазамбони в качестве моего союзника тоже придет мне на помощь и приведет с собою столько народу, сколько будет возможно набрать в течение завтрашнего дня. Катто сказал, что все это можно сделать, хотя времени немного, а расстояния большие. В настоящую минуту мы находились в 10 км от Гавиры, оттуда до Мазамбони еще 20 км, да назад столько же и кроме того нужно же сколько-нибудь времени на то, чтобы втайне собрать воинов в количестве, достаточном для поддержания достоинства Мазамбони, и набрать на несколько дней для всех провианту.

Около полудня пришли в селение Гавира. Я предложил вождю вместе с нами ополчиться против Музири, и он охотно согласился.

28 мая. Дневали. Получаем обильные приношения съестных припасов для наших ратных сил, состоящих теперь из 111 занзибарцев, трех белых, шести поваров и мальчиков, 101 мади и трех солдат Эмина-паши, всего 224 человек, помимо нескольких дюжин туземцев, следующих за нами в виде добровольцев.

Через час после солнечного заката явился Мазамбони и при нем до тысячи воинов, вооруженных луками и копьями. Он расположил свое войско в бататовых полях, на рубеже между округами Гавира и Музири.

29 мая. В три часа пополуночи вы выступили к северо-западу по дороге к Узири; яркая луна освещала наш путь. Впереди шла отборная сотня молодцов Мазамбони, за ней в полном порядке, рядами, следовали остальные; шествие замыкалось людьми из племени Гавиры, которое выставило 500 человек. Согласно требованиям минуты все хранили молчание.

К 6 часам утра подошли к Узири и каждый из начальников отдельных частей получил свои инструкции: доктор Пэрк во главе шестидесяти ружейных стрелков занял центр, Катто с воинами своего брата образовал левый фланг, Мпинга и Гавира со своими людьми стали на правом фланге, и атака началась.

Результат оказался в высшей степени комический. Все пастухи в этом краю вахумы, поэтому пастухи Мпинги дали знать о наших приготовлениях пастухам Музири, пастухи Мазамбони, с своей стороны, поступили точно так же, [216] относительно своих сородичей, состоящих на службе у неприятеля; и вот все пастухи догнали свои стада другими окольными путями подальше от Узири. Одни очутились на землях Гавиры, другие в округе Мазамбони в то самое утро, когда вражеские войска вступили в предел Узири; а сам вождь Музири, прослышавший о поражении Кадонго и о том, что на него самого лезет такая страшная сила, позаботился вовремя убрать всех своих так, чтобы они не могли пострадать от нашего нашествия. Во всем краю не осталось не только ни одной души человеческой, но даже ни овцы ни курицы; одни кладовые стояли битком набитые зерном, да на полях повсюду виднелись обильные плантации бананов, бобов, молодой кукурузы, овощей и табаку. Я втайне очень радовался тому, что дело обошлось без кровопролития: цель моя достигнута как нельзя лучше, мы не истратили ни одного заряда из своих скудных боевых запасов, дорога впереди очищена, — чего же лучше? Я думаю, что и Мазамбони с Гавирой тоже очень довольны, хотя и уверяют, что для них это очень досадная и прискорбная развязка.

В одной из хижин найден ствол карабина с подвижным курком, и на нем выжжено клеймо: «Джон Клеив III, 350». Это, очевидно, осталось тут с тех пор, как побывал Каба-Реги, людей которого Музири порядком поколотил в прошлом году.

Под вечер все воины Мазамбони, числом до тысячи человек, собрались праздновать бескровную победу над Музири и затеяли воинственную пляску. Африканские танцы состоят большею частью из грубых движений, необыкновенных поз и жестов, прыжков и различных странных телодвижений под такт музыки, состоящей из одного или нескольких барабанов. Присутствующие при этом обыкновенно страшно шумят и хохочут, так что это для дикарей такая же веселая забава, как наши безумные вальсы и быстрые пируэты для цивилизованной публики. Иногда хор становится полукругом, и двое выступают вперед и поют дуэтом с аккомпанементом барабана или рожка, а окружающие в такт хлопают в ладоши; или же вперед выступает солист, фантастически наряженный в петушиные перья, с целыми рядами нанизанных на бечевку пустых тыкв, в которых трещат насыпанные камешки; украшениями служат также мелкие бубенчики и множество нанизанных зубов, человеческих, обезьяньих и крокодильих, заменяющих собою драгоценные камни. Но непременным условием таких игр бывает поющий хор, и чем он многочисленнее, тем, конечно, лучше. Сознаюсь, когда мужчины, женщины и дети начинали петь, и голоса их заглушали барабанные удары и непрерывную болтовню и смех толпы, я испытывал живейшее удовольствие, особенно если певцами были люди из племени ваньямвези, бесспорно, наилучшие хористы африканского материка. [217]

Но вот Катто, брат Мазамбони, повел бандуссумских воинов на ровную площадку и начал строить их в каре. Десяток барабанов различной величины в руках искусных исполнителей стал мерно отбивать такт, производя такой гулкий звук, что его, наверное, было слышно на многие километры кругом. Катто и двоюродный брат его Каленгэ, украшенный великолепными пучками белых перьев, расставили тридцать три ряда по тридцать три человека, стараясь образовать из них как можно более правильный и плотный четырехугольник. У большинства воинов было по одному копью, у некоторых по два, и у всех, кроме того, щиты и колчаны, висевшие через плечо за спиною.

Вся фаланга стояла смирно, упершись копьями в землю, пока барабаны не подали знака. Тогда раздался звучный и низкий голос Катто, запевшего торжественную и дикую песню; дойдя до известного повышения тона, он поднял копье, и в ту же секунду целый лес копий поднялся над толпою; мощный хор подхватил песню и вся фаланга медленно стала подвигаться вперед. Я сидел на своем складном стуле в расстоянии 50 м от переднего ряда танцующих, но почувствовал, как вокруг меня земля задрожала, словно от землетрясения. Глядя на ноги воинов, я заметил, что они не просто переступают, а каждый раз сильно топают ногой, подвигаясь притом сразу никак не больше десятка сантиметров, так что в их поступательном движении было что-то медленное, но неотразимое. Голоса усиливались и ослабевали, подымаясь и опускаясь, как волны, и в то же время подымались и опускались копья, одновременно сверкнув в воздухе своими полированными железными наконечниками и так же единодушно падая обратно на землю при мерном и согласном бое барабанов. Все это производилось с такою поразительной точностью и силой, что от дружного топота семидесяти тонн живого мяса сухая и плотная почва глубоко, содрогалась. Тысяча голов то поднималась, испуская энергичный вопль, то опускалась вместе со стихавшею мелодией песни. Когда они, подняв голову кверху, с вдохновенными лицами давали волю своим голосам, в этих звуках слышалась такая буря страстей, такая неутолимая ярость, жажда кровопролитных битв, что и души присутствующих наполнялись теми же воинственными чувствами: глаза сверкали зловещим огнем, руки сжимались в кулаки и угрожающим движением поднимались вверх. Когда же звуки стихали, превращаясь в жалобное журчанье, и головы опускались на грудь, мне чудились все бедствия войны, все горе и тревоги, слезы вдов, стоны сирот, разрушенные жилища, опустошенные страны. И опять эта надвигавшаяся масса людей разом поднимала головы, копья сверкали, звенели, перья задорно развевались, песня снова звучала торжеством и угрозой, голоса сливались в бурный клик, и война опять вступала в свои права, [218] пробуждая в людских сердцах лишь инстинкты борьбы и жажду победы.

Сплошная толпа поющих воинов вплотную подступила к моему стулу, и передний ряд разом опустил передо мною копья, одновременно сверкнувшие в воздухе своими гладкими железками; трижды повторили они этот салют, затем все ряды обернулись и побежали, держа копья вверх и потрясая ими; древки дрожали, и воздух был потрясен боевыми возгласами. Быстрота движений все увеличивалась, вместо четырехугольника воины образовали три концентрических круга; трижды обежав кругом, принц Катто встал среди площадки, и вскоре ряды воинов, постепенно образуя вокруг него бегущую спираль, сомкнулись в плотный круг и снова встали квадратом. Затем они разделились пополам и устремились в противоположные стороны. Не переставая петь, они пошли навстречу друг другу, поменялись местами, потом опять быстро кружились с угрожающими жестами, так что у меня в глазах запестрело от постоянно меняющихся форм. Вдруг, совершенно неожиданно, они разошлись по своим шалашам и преспокойно стали шутить и смеяться с товарищами, не подозревая, какие мысли и чувства они расшевелили в нас своим пением и пляской. Бесспорно, это было одно из лучших, наиболее возбуждающих зрелищ из всех виденных мною в Африке.

30 мая. После трехчасового перехода пришли к холму Нзера-Кум в Ундуссуме.

В округе Мазамбони мы прошли прямо на место своего прежнего лагеря на Чонго, как мои занзибарцы прозвали холм Нзера-Кум, и тут только догадались, что в деле угона скота вахумскими пастухами не одни пастухи были замешаны, но также и сам Мазамбони; явными тому доказательствами могли служить многочисленные следы недавнего прогона стада. Вскоре мы увидели и самые стада, преспокойно пасущиеся на тучных пастбищах нашего друга, и занзибарцы подняли радостный крик, прося позволения присвоить этот скот себе. Наступило глубокое молчание, после которого я спросил Мазамбони, по какой причине могло случиться, что стада Музири пасутся на его лугах?

Но на это Мазамбони отвечал невозмутимо, что скот этот принадлежит племени вахума, которое убежало из его владений в прошедшем декабре, в ту пору, как мы с ним воевали; а теперь, во избежание таких же опасностей в Узири, они опять пришли на прежнее место и у него, Мазамбони, духу нахватает их прогнать. Нечего делать, пришлось удовольствоваться этим объяснением, и, не тронув ни одной коровы, мы пошли далее.

31 мая. Отряд дневал. Мазамбони подарил нам трех быков и доставил в лагерь двухдневный запас муки на всех людей и еще множество бананов и бататов. [219]

Из соседних округов перебывало у нас с визитом много вождей, и каждый принес подарки: коз, кур и муки. Селения Урумангуа, Буэсса и Гунда тоже заключили с нами дружественные союзы. Это те самые необыкновенно цветущие и богатые деревни, которые в прошлом году так поражали нас своим благосостоянием.

К вечеру я получил от Музири следующее извещение: так как все окрестные земли помирились со мною, он желает также быть причисленным к числу моих друзей и в следующий раз, когда мы придем в эти места, он приготовит для меня приличные дары.

1 июня мы выступили из Ундуссумы к западу в сопровождении двадцати человек Мазамбони. Через полтора часа дошли до Урумангуа. Из этого округа пошли провожать нас сто человек, а люди Мазамбони ушли домой. Два часа спустя пришли в Униабонго, и тут люди из Урумангуа тоже ушли, предоставив честь сопровождения нас местному населению. Эти в свою очередь шли с нами полтора часа, доставили до Муканги и оставались до тех пор, пока не удостоверились, что все мы прилично расквартированы и сытно накормлены. Однако неподалеку от Муканги они чуть не перессорились с нашими людьми, и мы уже стали в оборонительную позицию, но, к счастью, смелость и здравый смысл их старшины одержали верх, и нам не пришлось затевать драку, по меньшей мере бесполезную для обеих сторон.

Хороший пример не меньше дурного вызывает подражание. Вожди племен вомбола и каметтэ прослышали, как мы охотно приняли дружелюбное посредничество вождя Муканги, и на другой день, когда мы пошли их землями, не было ни одного враждебного окрика, ни одного разгневанного лица. Из Каметтэ, правда, закричали нам, чтобы мы шли своей дорогой, но это было не обидно, во-первых, потому, что в Каметтэ нам нечего было делать, а во-вторых, потому, что день только начинался. Но, придя через пять часов в следующую деревню Укуба, мы притомились и захотели отдохнуть. Жители Укубы в округе Бессэ один раз уже испытали, что значат наши ружья (это было 12 апреля), и потому дозволили нам преспокойно расставить палатки. Перед закатом солнца мы были приятно удивлены появлением в лагере туземцев, пришедших без всякого оружия, а наутро они пришли опять и принесли в дар дойную козу, кур и столько бананов, что хватило на всех.

3 июня мы шли очень быстро; захватили несколько челноков для переправы через Итури. Хотя в последние дни дождей было немного, но мы застали реку такой многоводной, какой она бывает во время апрельских дождей.

Переправившись через Итури, мы поймали женщину из Мандэ и, отпуская ее домой, поручили ей сказать своим сородичам, что если нас не тронут, то и мы никого не обидим. Это [220] все-таки может способствовать распространению наших мирных сношений с туземцами.

5-го мы стояли лагерем в Бабуру, 6-го в западном Индендуру; 7 июня после семичасового перехода достигли речки Миулэ, названной так по причине необыкновенного обилия на ее берегах пальм из рода рафия, а 8 июня вступили в форт Бодо, приведя с собою шесть коров, целое стадо овец и коз, несколько тюков местного табаку, четыре галлона водки, подаренной пашой, некоторые другие мелочи, пригодные для увеселения гарнизона.

В лесу царствует такая глушь и тишина, что мы взаимно находились в полной неизвестности насчет того, что с нами было в эти шестьдесят семь дней разлуки. Мы были уже за двести сажен от форта Бодо и все-таки не знали, что сталось с лейтенантом Стэрсом, который 16 февраля ушел к Угарруэ за нашими выздоравливающими и должен был привести их к нам, чтобы делить наши приключения и вместе идти по открытым лугам, один вид которых уже приносил здоровье и облегчение нашим людям. Гарнизон форта тоже ничего не знал о нашей удаче; но когда мы выстрелили из ружей, и лесное эхо повторило эти звуки, навстречу нам грянул такой же залп; тогда мы наверное узнали, что форт Бодо стоит на прежнем месте, а люди, жившие в пределах его расчисток, догадались, что это мы воротились с Ньянцы.

Первым показался лейтенант Стэрс, а за ним и капитан Нельсон, оба в отличном виде, но немного бледные. Потом высыпали навстречу все люди, и надо было видеть, каким счастьем и восторгом блестели их глаза и как загорелись их лица. Эти дети природы не умеют скрывать своих чувств и мыслей.

Но, увы, как я ошибся в своих расчетах! С тех пор как я вступил в лесную область, все мои выкладки оказались неверными. Мне казалось, что я до тонкости вычислил каждый километр пути Стэрса, каждый шанс промедления, каждое препятствие, могущее встретиться ему и его каравану, шедшему налегке, и рассчитывал, что через тридцать девять дней Стэрс непременно соединится с нами. Вместо того мы прождали его в форте сорок семь дней, думая, что нельзя же лишать его случая присутствовать при торжественной встрече с Эмином — конечной цели всех наших трудов и усилий. А он воротился в форт только на семьдесят второй день, когда мы давно уже свиделись с Эмином-пашой.

Я считал также, что из пятидесяти шести больных, оставленных в ставке Угарруэ и содержавшихся на наш счет, по крайней мере сорок человек окажутся уже здоровыми и годными выступить в поход, а вместо того Стэрс застал их большею частью в худшем виде, чем они были оставлены. Все сомали перемерли, кроме одного, который хотя и пошел со Стэрсом, но, дойдя до Ипото, умер на дороге. Из пятидесяти [221] шести только тридцать человек остались, в том числе Джума, у которого нога была отнята. Троих в ставке не застали, потому что они ушли за съестными припасами. Из тридцати печальных скелетов, которые Стэрс принял от Угарруэ, четырнадцать человек умерло в дороге, одного оставили в Ипото, и только пятнадцать дошли до форта, чтобы показать, до чего их жалкие обнаженные тела были изуродованы и испещрены всевозможными наростами и болячками отвратительного цвета и вида.

Я застал гарнизон форта Бодо в довольно приличном виде. Правда, страдавшие нарывами не избавились от них, но им было и не хуже; малокровные жертвы бесчеловечного обращения маньемов в Ипото, пожалуй, даже стали поплотнее; но хронически истощенные и хилые оставались все в том же положении, и их жалкий вид говорил только о том, до чего они неспособны совершать предстоящий нам длинный и отчаянно тяжелый поход. Всего этого я ожидал. Долгое странствование в Ямбуйю и обратно не следует предпринимать против желания людей; на это нужно набрать охотников, добровольцев, которые сами были бы заинтересованы делом и сознавали бы, что, когда эта задача будет выполнена, тогда прощай все лесные бедствия, прощай голод, проливные дожди, болотная сырость, грязь, потемки, растительная пища, отравленные стрелы, — все это будет раз и навсегда позади; а впереди все радости жизни в привольной луговой стране, свет божий, тепло и сияние ясного дня, свежие травы, волнуемые вольным ветром, утешительное сознание, что над головой небо, а под ногами земля, преисполненная жизни и силы, всегда благодетельная и щедрая.

Одну жатву кукурузы уже сняли и сложили в кладовые. Поля снова обрабатывали под посев; банановые рощи все еще доставляли столько плодов, что им и конца не предвиделось; сладкие бататы во многих местах разрослись дико, а бобов было насеяно довольно.

Сердитые карлики племени вамбутти по ночам наведывались в наши хлебные поля, и лейтенант Стэрс с несколькими охотниками уже давал отпор этим воришкам, сильно поколотил их, и хотя потерял при этом одного из людей, но зато действительно отвадил маленьких разбойников.

В форте было теперь 119 занзибарцев авангарда, четверо солдат Эмина-паши, девяносто восемь носильщиков-мади и трое белых с Альберта-Ньянцы, да, кроме того, гарнизон из 57 занзибарцев и суданцев и двух офицеров — всего 283 души. Из этого числа нам предстояло составить отряд волонтеров занзибарцев и партию носильщиков-мади, чтобы как можно скорее идти на выручку Бартлота и арьергарда.

Отдохнув два дня, я собрал людей и в точности изложил им наше затруднительное положение. [222]

— Наши белые братья терпят бог весть какие бедствия, несут такие труды, которые им кажутся тяжелее, чем нам, потому что мы-то через все это уже прошли и остались живы и можем теперь переносить это гораздо легче прежнего; мы умудрились опытом, узнали, что надо беречь провиант, надо рассчитывать, когда и как подкреплять свое измученное тело, стараться как можно скорее проходить через глухие пустыни и обращаться со своими припасами поосторожнее. Встреча с нами обрадует наших бедных товарищей, так давно тоскующих в разлуке с нами, а наши добрые вести и рассказы оживят наиболее слабых и развеселят скучающих. Всем известно, какие сокровища дорогих тканей и бус оставлены на попечение колонны арьергарда. Мы не могли унести с собой, да и нужды в том не было. Куда же девать все эти драгоценности, если не раздать их моим неутомимым сподвижникам, верным и добрым слугам, которые два раза уж ходили со своим начальником на Ньянцу и вот теперь опять пойдут выручать давно покинутых товарищей! Итак, прошу вас, друзья, кто хочет идти за мной, подойдите ко мне, а кто хочет оставаться в форте, те пусть не выходят из рядов.

В сознании своих сил, своего здоровья и всеми признанной отваги 107 человек с громким криком: «К майору! К майору!» бросились вперед и стали вокруг меня, — только шестеро бедняков не тронулись с места, но эти были в самом деле хворые, страдали нарывами и последствиями изнурительных болезней.

Кто знает толк в людях, тот, конечно, поймет, что в настоящем случае высказались некоторые из высших человеческих достоинств; но я знаю, что иные решительно не умеют различать тонкостей человеческой природы, так же как и Другие не видят в прекрасной картине тех штрихов, в которых скрывается рука истинного мастера.

Выбрав из гарнизона несколько человек на смену тех, которые не могли бы выдержать предстоящего похода, мне оставалось только раздать каждому из членов новой экспедиции по двадцати пяти суточных порций кукурузы и посоветовать им наготовить себе столько банановой муки, сколько они в состоянии унести с собой.

До вечера 15 июня все только и делали, что превращали твердые зерна кукурузы в муку, толкли, просевали или же делали из нее род крупы, которую называли маисовым рисом; очищали бананы, сдирали с них кожу, резали на ломтики, просушивали на деревянных лоточках над огнем, потом тоже толкли в муку. Я, со своей стороны, распорядившись всем, что было нужно на пользу общую, принялся исправлять собственные пожитки, клал заплаты на свои панталоны, чинил башмаки, походный стул, зонтик, дождевой плащ и т. д. [223]

Я решил вести этот вспомогательный отряд один, без помощи других офицеров, и на то было у меня много причин, но главная состояла в том, что за каждым европейцем следует увеличение багажа, а нам теперь нужно было стараться брать с собой как можно меньше вещей, насколько это было совместимо с общей безопасностью. Кроме того, лейтенанту Стэрсу, по-моему, нелишне было отдохнуть после двух походов кряду: сначала в Ипото за стальным вельботом, а потом к Угарруэ за больными и слабыми. Капитан Нельсон с конца сентября 1887 г. не переставал хворать то нарывами, то малокровием, от которого чуть не умер, то какими-то накожными болезнями, болью в пояснице, ломотой в ногах и пароксизмами несносной лихорадки. Для человека, настолько изнуренного недугами, поход этого рода, без сомнения, мог быть смертелен. Остается доктор Пэрк; но он необходим для фронта, так как, в сущности, почти весь гарнизон состоит из людей, которым надо лечиться.

С величайшим трудом удалось набрать из гарнизона четырнадцать человек, чтобы идти с капитаном Нельсоном до Ипото и взять оттуда двенадцать вьюков нашего багажа, которого до сих пор не успели захватить. Но только что мы хотели выступить, как несчастного капитана опять забила лихорадка и на руке у него появилась какая-то страшная опухоль, — пришлось на этот короткий поход заменить его доктором Пэрком.

Моя верная собачка Ренди, которая так бодро вынесла труды двойного похода на Ньянцу и оказала нам такую неожиданную услугу в трудную минуту жизни, сделалась всеобщей любимицей, хотя никогда не дозволяла ни одному занзибарцу подойти ко мне, не поворчав на него. Желая избавить ее от утомительного похода более чем в полторы тысячи километров, я поручил ее попечениям лейтенанта Стэрса и оставил в форте. Но бедная собака не поняла моих добрых намерений, — с той минуты, как я ушел, она не захотела принимать пищи и на третий день околела с горя.

Я тщательно обдумал состояние форта, численность гарнизона, смышленость коменданта, т. е. лейтенанта Стэрса, у которого помощниками состояли капитан Нельсон и доктор Пэрк. Зная, что у них остается шестьдесят ружей и громадное количество боевых припасов, я был убежден, что укрепление может выдержать нападение каких угодно дикарей, как бы ни была велика их численность. Две трети окружности форта были окопаны глубоким рвом. На каждом из углов выведен высокий помост, прочно загороженный, к которому нельзя подойти снаружи ближе как на ружейный выстрел, а помосты (или башни) соединены между собою крепким частоколом, извне окруженным земляною насыпью, а изнутри надежным приступком. Все главные пути к форту также [224] загорожены; гарнизон помещался в селении, расположенном со стороны форта не окопанной рвом, жилища расположены были треугольником, дабы маскировать подходы к форту. Днем неприятель не мог подойти незамеченным ближе как на 150 м от укрепления, по ночам довольно было десяти часовых, чтобы караулить от нечаянного нападения или от пожара.

Думая о защите, я имел в виду не одних туземцев, но главным образом — и всего вероятнее — маньемов в союзе с туземцами. Правдоподобность подобной комбинации можно было оспаривать, но предосторожность никогда не лишняя, и могу сказать, что из многих сотен лагерей и поселений, основанных мною в Африке, я не устроил ни одного без зрелого обдумывания всех возможных случайностей.

Я собирался покинуть форт Бодо, не опасаясь ни туземцев, ни маньемов, а также нисколько не беспокоился о взаимных отношениях офицеров и гарнизона. Офицеры успели научиться языку своих подчиненных, изучили их нравы, привычки, личные особенности и характеры; да и люди достаточно узнали теперь своих начальников. Притом и те и другие думали, что пребывание их в форте Бодо не будет продолжительным: месяца через два паша обещался навестить их, и они ожидали очень много удовольствия и выгод от посещения такого внимательного и любезного гостя. Когда же он соберется в обратный путь на Ньянцу, они могут уйти вместе с ним, а форт Бодо оставить на произвол судьбы.

О том, что занзибарцы останутся верны своему долгу, я тоже нимало не сомневался. Как бы ни притесняли их офицеры, как бы ни были несправедливы к ним (я умышленно впадаю в крайность), занзибарцам предстоит выбирать между ними и людоедами-вамбутти, с одной стороны, и жестокими маньемами — с другой.

Зато судьбы колонны арьергарда далеко не внушали мне такого спокойствия и доверия. С течением времени мои тревоги только усиливались. Проходили недели и месяцы, и я все меньше надеялся на их безопасность, утомлял свой ум постоянным изобретением различных хитрых теорий и комбинаций, а затем уничтожением их, так что до смерти устал и ради сохранения собственного здоровья старался не думать об этом, и уверял себя, что майор все еще в Ямбуйе, но только люди его бросили там. Следовательно, надо было скорее идти в Ямбуйю, выбрать из нашего багажа все, что нам под силу будет нести, и спешить обратно на Ньянцу.

В таких предположениях я составил примерный расчет времени, потребного на наше путешествие, и вместе с инструкциями передал его для сведения коменданту форта.

Рано утром 16 июня мы весело вышли из форта Бодо к Ямбуйе, напутствуемые громкими криками гарнизона и наилучшими пожеланиями офицеров. У меня было с собою [225] 113 занзибарцев, 95 носилыциков-мади, четверо солдат Эмина-паши и двое белых, — помимо доктора Пэрка и его отряда из четырнадцати человек, которые сопровождали нас только до Ипото. К вечеру 17 числа пришли под проливным дождем к Индекару. На следующий день дневали, чтобы собрать побольше бананов. 19-го стояли лагерем в Идугубише, 20-го в Нзалли. К этому времени начались уже затруднения лесного похода. Крики передового отряда напомнили нам, на наше горе, все то, что в течение семи месяцев мы успели уже почти перезабыть.

— Красные муравьи поперек дороги! На пенек не наткнись, эй! Колья! Направо яма! Налево канава! — Ползучий стебель, руби! — Крапива жжется, крапива! — Яма! — Скользко, скользко внизу! Не залезай в тину! Коренья! — Красные муравьи! Муравьи идут! На муравьев не наступать! — Колода! — Колья натыканы! — И так далее, от лагеря до лагеря.

Большая часть деревень по дороге еще уцелела, но они стояли пустыми: жилища покривились и упали, столбы подгнили, подставки повалились, полы внутри покрылись плесенью, в углублениях стояла грязь, по стенам росли грибы и повсюду проступали кристаллы селитры. На крышах появились ползучие растения, крапива, дикая тыква, — словом, это были настоящие гнезда лихорадки; но тем не менее нужда загоняла нас туда, во-первых, потому, что мы страшно уставали, а во-вторых, надо же было куда-нибудь укрыться от бури с проливным дождем.

21-го пришли в Мамбунгу, а на другой день стали лагерем на краю расчистки Бусинди. После сорока семи часов ходьбы из форта Бодо мы вступили в арабское поселение Ипото, то самое, где наши люди так страшно голодали и ради пропитания причинили мне такую значительную потерю ружей и боевых припасов. Но с тех пор они физически так поправились и бросали такие яростные и презрительные взгляды на своих мучителей, что Килонга-Лонги, вероятно, испугался отметки и вечером пришел со своими старшинами ко мне; он ужасно извинялся передо мною за своих маньемов, действовавших будто бы без его ведома и во время его отсутствия, сам ужасался учиненных ими преступлений и предлагал загладить их, насколько это в его власти. Они принесли и разложили передо мной девятнадцать наших ружей, тогда как я знал, что у них их целых тридцать. Из них шесть мною самим было оставлено им в обеспечение уплаты, два подарены от моего имени лейтенантом Стэрсом, одно продано капитаном Нельсоном, десять куплены у занзибарцев, да еще одиннадцать таких же недоставало. Но из трех тысяч патронов и двух целых ящиков, которые эти бессовестные грабители выманили у голодающих занзибарцев, только пятьдесят патронов было мне [226] возвращено. Как ни боялись нас маньемы и как ни легко было на этот раз с пятьюдесятью ружьями взять селение и разгромить его (большая часть людей Килонга-Лонги в то время разбрелась на разбой), но час расплаты еще не наступил. Нам предстояло дело поважнее разрушения Ипото, и притом наш небольшой гарнизон в форте Бодо был не настолько уж обеспечен от вторжения, чтобы я решился рисковать этим: несколько сотен людей, доведенных до отчаяния понесенными убытками, могли бы повести против него правильную осаду или просто ночью взять приступом.

Поэтому мы решились подождать с расправой, милостиво приняли в дар коз и рису и свои собственные ружья, а занзибарцам позволили выменять на слоновую кость сто пеков рису (около 600 кг), что было для них чрезвычайно кстати.

На другой день старшина представил еще два ружья, но так как все мои люди были и так отлично вооружены, я велел старшине держать эти ружья, равно как и те шесть, что прежде были ему оставлены, в залог того, что мы уплатим девяносто кусков сукна, обещанного им за скудное и скаредное пропитание Нельсона и Пэрка, когда они были невольными гостями этой злостной общины.

После полудня доктор Пэрк со своим отрядом из 14 человек выступил в обратный путь к форту Бодо, захватив с собою тринадцать вьюков и мои последние инструкции.

25 июня мы вышли из Ипото с проводником и конвоем из пятнадцати маньемов, которых почтительно приставили к нам с тем, чтобы они непременно доставили нас до следующего арабского поселения, т. е. до одного из крайних поселков Угарруэ. Мы пришли к реке Итури, и нам тотчас дали челнок, в котором могло помещаться девять человек. В 3 часа началась переправа, но так как каждая поездка на левый берег и обратно занимала средним числом двадцать три минуты, то и половины мы не успели перевезти засветло.

На другой день с рассветом мы возобновили переправу, которая продолжалась до двух часов. Перевезли всех, исключая маньемов, которые до такой степени боялись нашего мщения, что не решились выполнить возложенные на них поручения.

Мы находились теперь в той самой дикой глуши, где в октябре месяце прошлого года экспедиция боролась с голодною смертью. Мы ни за что не хотели бы снова посетить эти страшные места, если бы не сладкая надежда, что вскоре где-нибудь тут, на старой дороге, мы встретим своих гонцов с радостной вестью о майоре и об арьергарде. В уверенности, что, не застав их в Ипото, мы можем встретиться с ними именно тут, потому что других дорог они не знают, мы бодро шли от места переправы и через три четверти часа достигли лагеря, откуда 14 октября перешли на северный берег. Следы наши тут были еще очень свежи: на ободранных древесных [227] стволах чернели начертанные углем стрелы, и еще можно было различить написанное карандашом обращение к старшине Камису Парри.

28-го числа в 1 час 15 минут пополудни мы пришли к Нельсонову лагерю, напротив слияния реки Ихури с Итури; здесь в октябре прошлого года у нас перемерло много народу; тут бедный Нельсон с больными ногами ждал много дней помощи и спасения; тут его нашел друг и товарищ Моунтеней Джефсон, ужаснувшийся при виде того отчаянного изнурения, в которое тот впал от голода, беспомощности и постоянного созерцания умиравших вокруг него товарищей. Мы совершили этот переход в двадцать часов, или в четыре дня, считая с задержкой из-за продолжительной переправы через реку; а в октябре, невзирая на сверхъестественные усилия, тот же переход взял у нас тридцать девять часов ходу, а всего тринадцать дней, считая с остановкой! И все это единственно по милости наших пустых желудков.

Мы застали свой потайной подвал нетронутым, хоть и очень сомневались в его целости. Разрыв песок, которым Джефсон тогда засыпал лишнюю кладь, мы нашли боевые припасы почти совершенно годными к употреблению, несмотря на то, что они восемь месяцев пролежали в земле, подвергаясь вечной сырости тропического леса и проливным тропическим дождям. Средним числом около восьмидесяти патронов из сотни вполне сохранились, так что ни жестяные коробки их, ни медные колпачки нисколько не утратили своего блеска. Раздав одну тысячу патронов людям для пополнения их сумок и выбрав из склада несколько других полезных предметов, мы сделали из них еще восемь вьюков, а все остальное снова зарыли и поспешили убраться из этого зловещего места, решив стать лагерем подальше.

Придя на место ночлега, мы узнали, что четыре носильщика-мади бежали, унеся с собою сумки своих товарищей занзибарцев. Если бы они знали, они предпочли бы просто утопиться в пенистой реке, вместо того чтобы умереть голодной смертью в лесу.

На закате солнца мы с удивлением увидели снова наших конвойных маньемов: они прибежали к Килонга-Лонге, но этот господин строго приказал им догнать нас и не отставать до тех пор, пока я не дам им записку, что они в точности исполнили возложенное на них поручение.

29 июня мы покинули береговую тропинку и направились прямиком через лес, надеясь выйти на дорогу, по которой Стэрс шел из ставки Угарруэ. Так как в то время старшина Решид-бен-Омар был с ним, мы понадеялись — да и сам он уверял, — что он узнает эту дорогу, лишь бы его провели до нее. 29 и 30-го числа мы неуклонно шли на юго-запад, миновали несколько туземных тропинок, но так как Решид ни [228] одну из них не признал, шли дальше. Рано утром 1 июля очутились в бассейне реки Ленды, и так как Решид сам заявил, что, должно быть, пропустил поворот, мы пошли опять целиной по компасу на запад.

В полдень 2 июля пришли к реке Ленде, которая вообще течет (как мы замечали вечером 2 июля и до полудня 3-го) на северо-северо-запад. Дойдя до одного узкого места, где Ленда бешено крутит свои волны между высокими берегами, отстоящими друг от друга не более как на 30 м, мы рассудили, что нам выгоднее будет тут перебросить через нее мост и на авось искать на том берегу дорогу к ставке Угарруэ, чем идти еще бог знает сколько времени правым берегом и, пожалуй, совсем не найти переправы. Мы выбрали три высоких дерева, перекинули их через реку, укрепили деревянными, развилками, потом на подставках устроили перила, за которые могли бы держаться нагруженные носильщики, и мост вышел хоть куда. Рано утром 5-го числа он был готов, и к десяти часам караван благополучно перешел на левый берег.

Носилыцики-мади, нарочно разбросавшие по дороге свой провиант, чтобы не тащить лишней тяжести, теперь начали ощущать последствия своей расточительности. У нас было заведено, что по лагерю всякий день ходил глашатай и доводил до общего сведения, на сколько дней еще должно распределять наличную провизию, но невежественные дикари были настолько тупы, что и не подумали пользоваться этими указаниями, и потому в караване было уже человек двенадцать, которые спотыкались на каждом шагу и еле шли. У нас и так уже семерых недоставало, — из них четверо бежали.

Мы продолжали левым берегом идти на запад и видели несколько перекрестных тропинок, которые вели то к юго-востоку, то к северо-западу, но не встретили ни одной для нас годной.

6-го вышли на просеку, где была небольшая, но очень плодовитая плантация бананов. Голодные мади, как хищные волки, накинулись на еду и быстро уничтожили все плоды, но трое из них напороли себе ноги об острые колья, коварно натыканные в землю. Под проливным дождем скитались мы весь день 7 июля и остановились на ночлег среди нетронутой лесной трущобы. На другой день шли час до деревни Балия, а через пять часов стали лагерем в селении Бандейя.

Этот день прошел особенно тревожно и несчастно. По выходе из деревни Балия нас окатило холодным дождем, и три обнаженных мади один за другим упали на дороге мертвыми. Когда начался дождь, я сделал привал и, разостлав около пятнадцати квадратных метров брезента, пригласил весь караван забираться под него. Кончился дождь, мы опять скатали брезент и пошли дальше, но с деревьев на нас еще капала [229] холодная влага. Занзибарцы успели ко всему привыкнуть, да и санитарное состояние их было гораздо лучше; но эти несчастные мади, придавленные вьюками, упавшие духом, повалились, будто их подстрелили. Один солдат Эмина-паши из Ладо и один из занзибарцев наступили на заостренные палочки и так страдали от этих ран, что мы были вынуждены тащить их на руках. Подходя к Бандейе, еще один мади упал и умер от истощения, а одного из занзибарцев подстрелил из лука отважный и ловкий карлик; стрела засела между ребрами, но, к счастью, не повредила внутренностей. Когда мы пришли в деревню, повар мой Гассан как-то неловко потянул свое ружье, и оно, выстрелив, оторвало ему часть мускулов левой руки. Наконец около полуночи молодой занзибарец Амари, раздувая сторожевой костер, внезапно был ранен в голову пулей из ремингтоновского патрона, который кто-то уронил нечаянно около самого костра.

На другой день встретили туземных женщин, которые сказали, что знают дорогу к Угарруэ, и взялись нас проводить. Это был скучнейший переход через громадные уже заброшенные расчистки. Не помню другого перехода несноснее этого. С каждым шагом приходилось принимать самые странные, натянутые позы; то лепишься по скользкому бревну, рискуя с него свалиться в ров, наполненный колючими ветвями, острые концы которых торчат во все стороны и угрожают посадить на кол несчастных, кому бы случилось туда упасть, то балансируешь по шесту, перекинутому поперек быстрого ручья, то погружаешься в густейшую чащу ползучих и лазящих растений, которые того и гляди совсем задушат, то попадешь в жидкую тину подернутого зеленою плесенью болота, поверх которого плавают чужеядные растения, то опять в лабиринт наваленных в беспорядке гигантских бревен, остатков старого леса; наконец только к полудню мы выбрались из этой трущобы, называемой расчисткой Ужангва. Пот лил с нас градом. На опушке девственного леса мы стали лагерем и послали людей собирать бананы и приготовлять из них провиант на остающиеся дни странствия по голодным местам.

Измерял высоту солнца и определил наше положение: 1о0'1" северной широты.

10-го числа мне показалось, что если мы будем идти все тем же путем, то придем к месту неподалеку от нашей лагерной стоянки 8 июля. Но занзибарцы так твердо верили в то, что туземцы лучше нашего знают свои места, что мне надоело спорить, и я, измученный трудностями, уступил. И точно, утром 11-го числа мы пришли к небольшой просеке и деревне, из которой ушли утром 8 июля. Таким образом мы все кружили на одном месте, и люди до того разозлились, что просили позволения сейчас же убить женщин-проводниц. Бедняжки! Они следовали только своему инстинкту, и не они [230] виноваты, а мы, что вообразили, будто туземец может повести нас в сторону, противоположную его собственному жилищу. Если бы мы продолжали полагаться на их знания, они бы до тех пор кружились с нами по своим просекам, покуда не упали мертвыми на своей земле. Мы отослали проводниц домой, и с компасом в руках я повел людей к северо-западу, в надежде выйти на настоящую дорогу. Мы шли таким образом весь день 11 июля и на другой день ранним утром действительно вышли на тропинку, шедшую с востока.

13 июля в 9 часов достигли своего старого лагеря на берегу Итури, напротив ставки Угарруэ, но, глядя на селение с противоположного берега, мы ясно видели, что оно совершенно опустело и заброшено. Поэтому не было никакой надежды получить здесь сведения о наших пропавших гонцах или о майоре и его людях. Мы продолжали путь берегом реки, где каждая особенность, каждый мелкий приток, каждый изгиб были нам так хорошо знакомы по прежнему походу и лагерным стоянкам.

На другой день провианта больше не было, мади умирали на дороге по два и по три в день. Так пришли к водопадам Амари. Как только устроили лагерь, бросились искать съестного. В ближайших окрестностях совсем ничего не нашли, потому что перед нами тут уже прошел Угарруэ с шестью сотнями своих людей, и конечно, они поели все, что было, и даже им, очевидно, было слишком мало этого, судя по множеству человеческих скелетов, виденных нами на его старом становище. Но дальние расстояния не пугали наших молодцов, побывавших на Ньянце: они выбрали тропинку, пролегавшую к югу, шли по ней несколько часов и напали на холм, у подошвы которого разведена была обширная и великолепная плантация бананов. Позднею ночью они вернулись с этой доброй вестью и натащили с собой образцов громадных плодов; глядя на них жадными глазами, мы с восторгом мечтали о предстоящем пиршестве, главным элементом которого должны были служить ароматные плоды.

В такое голодное время, имея в виду соседство такой изобильной поживы, нечего и говорить, что мы решились туг дневать. С раннего утра в лагере остались только часовые да больные, а все остальные отправились за фуражом. К вечеру все вернулись нагруженные добычей: иные вдвоем несли гигантские гроздья бананов, напомнив мне старинную гравюру, изображающую Калеба и Иисуса Навина, несущих виноград Эшкольской долины. Более догадливые, впрочем, тащили еще большие запасы провизии, позаботившись на месте очистить и нарезать плоды ломтями, чтобы не перетаскивать лишних стеблей и шелухи, а прямо готовить материал для просушки. Покуда они ходили за бананами, слабосильные, оставшиеся в лагере, заготовили деревянные решетки и собрали топлива, [231] чтобы всю ночь сушить банановую мякоть над огнем. Сушеная мякоть употребляется для изготовления лепешек и очень вкусной густой или жиденькой каши. Самые лучшие экземпляры мы отобрали, чтобы дать им дозреть и после приготовлять из них сладкий пудинг или нечто вроде сладкого соуса к каше.

16 июля продолжали путь берегом реки, стараясь придерживаться нашей прежней дороги, и через семь часов пришли к быстринам выше водопадов Наваби. На другой день миновали эти водопады и, осмотрев место, где потонули наши челноки, убедились, что их оттуда вытащили. Через четыре часа пришли к своему прежнему лагерю у пристани Авембери. Тропинка наша значительно улучшилась вследствие того, что с тех пор, как мы прорубили ее через кусты с помощью своих сорока топоров, по ней прошла не одна тысяча ног. По дороге попадались опять скелеты, к числу которых вскоре должны были присоединиться и наши хилые носилыцики-мади: всякий день они падали, чтобы уже больше не вставать. Что мы ни говорили им, как ни толковали, ничем нельзя было их убедить запасаться едой на завтра: дашь ему десяток бананов, он в восторге и уверяет, что это неисчерпаемый запас, но съедает их тут же и к вечеру, смотришь, опять голоден. Единственным средством поддерживать их существование было почаще останавливаться и давать им наедаться досыта. Поэтому мы два дня стояли у пристани Авембери, чтобы дать отдохнуть и оправиться изнемогающим мади.

20-го шли семь с половиною часов и стали лагерем за несколько километров от порогов Бафиадо. На пути лишились одного занзибарца и четырех мади. Один из последних был их старшиною; он страдал от раны на ноге, наткнувшись на острый кол. Мы хотели выступать дальше, но он объявил, что намерен умереть тут, созвал своих соплеменников, роздал им свои браслеты, кольца, обручи, ожерелье и серьги из полированного железа, потом преспокойно лег и, нимало не меняя выражения лица, расположился умирать.

Это было, пожалуй, великолепно, но, по-моему, было бы гораздо лучше, если бы он бодро продолжал бороться с трудностями пути, чем так упрямо предаваться смерти.

Через три часа нам попался челнок, в который можно было поместить наиболее слабых. До вечера нашли еще три челнока и посадили в них почти всех хворых. Жестоко было бы останавливаться и посылать людей назад за умирающим старшиной, тем более, что вряд ли они застали бы его в живых: обыкновенно, как только наш караван окончательно выходил из лагеря, в него врывались толпы дикарей, которые, конечно, не задумались бы над тем, чтобы ударом копья прервать жизнь и так уже еле живого человека, покинутого ушедшим отрядом. [232]

21 июля переход был очень короткий, шли только два часа. Угарруэ также останавливался у водопада Бафиадо, и притом, должно быть, на несколько дней, судя по тщательному устройству лагеря, который издали можно было принять за большой город, занимавший берег реки до водопада.

На другой день мы завтракали в прежнем лагере у водопада, где зарыли тогда свои лопатки и некоторые другие вещи, которые нам не под силу было нести. Разыскали место, где все это было спрятано, и увидели, что десять слоновых клыков утащены беглыми из нашего отряда, а остальное разобрано туземцами. Поздно вечером дошли до водопадов Басопо. Между верхним и нижним водопадами занзибарцы нашли в мелких притоках, изливающихся в Итури, несколько запрятанных челноков и с радостью залезли в них, что было с их стороны крайне опрометчиво; они сами испытали уже, как опасно пускаться по протокам и рукавам у водопада Басопо, но все-таки отправились с веселыми криками по бешеным быстринам, при этом погибли один занзибарец и один мальчик, прислужник солдата Эмина-паши. В погибшем челноке находились также двое солдат паши, оба они потеряли свои ружья и сумки, а сами едва успели спастись.

Двое занзибарцев, по имени Джума и Нессиб, отлучились из отряда и не возвращались целый день. Поэтому мы вынуждены были 24-го числа сделать остановку и послали разыскивать их. К вечеру партия вернулась, не найдя их, но часом позже мы повскакали с мест, услышав над своими головами свист пули. Бросились искать виновного, и оказалось, что это Нессиб вместе с товарищем возвращался в лагерь. Он объяснил, что, заметив одного из наших людей, прятавшегося в кустах как раз перед самым лагерем, принял его за дикаря и потому выстрелил. Но мы еще больше удивились, когда узнали, зачем они отлучились: Нессиб и Джума завидели в стороне отличную банановую рощу, отправились туда, набрали плодов и уселись чистить их и сушить про запас. Эта операция взяла у них по крайне мере восемнадцать часов, а когда они ее кончили и пошли искать дорогу, то сначала никак не могли найти следов... двухсот человек. Трудно решить в этом случае, чему больше удивляться, — этим ли двум дуракам, которые залезли в чужую плантацию, принадлежавшую людоедам, и безмятежно сидели там, тогда как известно, что по уходе каравана дикари всегда выслеживают отсталых и непременно на них вымещают свою злобу, или тому, что дикари на этот раз так перетрусили и сплоховали.

25-го ночевали, не доходя до небольших порогов Бавикаи, а на другой день вступили в многолюдный округ Аведжили, против впадения Непоко в Итури, и стали лагерем в той самой деревне, где в прошлом году доктор Пэрк так искусно ампутировал ногу одному из несчастных занзибарцев. [233]

Никогда еще бедствия лесного похода не расстраивали меня так, как в этот день. Я сам до такой степени исхудал и ослабел благодаря исключительно плохой растительной пище, что сделался как-то особенно ко всему чувствителен. В ту пору в отряде было человек тридцать мади, совершенно обнаженных и едва живых. Первоначальный черный цвет их кожи перешел в пепельно-серый; все кости до того торчали, что даже удивительно было, как эти остовы могут еще передвигаться. Почти каждый из них страдал какою-нибудь безобразной болезнью, всевозможные наросты, стертые, расцарапанные спины, гнойные нарывы попадались беспрестанно; иные же одержимы хроническим кровавым поносом и от скудного питания достигли последней степени хилости.

Мне достаточно было взглянуть на них и услышать противный запах, который они распространяли, чтобы задохнуться и почувствовать судорогу в горле. Кроме того, почва под ногами была усеяна гниющими и преющими растительными остатками; жара, духота, раскаленный воздух наполнен миазмами от мириадов насекомых, листьев, веток и всякой дряни. На каждом шагу то головой ударишься о толстую лиану, то по затылку до крови царапнет пальмовая колючка, то руку занозишь о шипы встречного куста, то гигантский репейник заденет за платье и держит так, что насилу выдерешься. Насекомые бесчисленных пород и сортов также способствуют моему злополучию, в особенности эти гладкие черные муравьи, которые водятся на змеином дереве; когда идешь под тенью его листвы, они ухитряются непременно упасть на человека и жалят хуже всякой осы или красного муравья; укушенное место тотчас пухнет, кожа бледнеет, и вскакивает большой пузырь. Нечего говорить, что и других родов было довольно-черных, желтых, красных и всяких: они массами ползли поперек дороги или же облепляли каждое дерево, каждое малейшее растение. Все, что представлялось зрению, обонянию, осязанию изо дня в день, с часу на час, приносило с собою какую-нибудь досаду, неудобство или огорчение, что при настоящем моем изнурении и упадке духа было почти невыносимо. Ум был в постоянной и напряженной тревоге по поводу моих двадцати отборных молодцов, посланных гонцами к Бартлоту, да и по поводу самого майора с арьергардом. Уже месяц как я не ел ничего мясного, питаясь исключительно бананами, и как ни старался повар разнообразить их приготовление, но они мне просто опротивели. Мои мышцы стали совсем тонкие и вялые, точно во мне только и остались одни жилы и сухожилия; на ходу я весь дрожал, и мои внутренности взывали о кусочке мяса.

В лагере я услышал разговор своего слуги Сали с другим занзибарцем. Сали говорил, что «господин» недолго проживет, силы его быстро угасают, это видно. [234]

— Что ж, — отвечал тот, — бог даст на-днях будут козы и куры. Ведь ему мясной пищи нужно, и мы достанем непременно; авось не все сожрал этот Угарруэ.

— Эх, — сказал Сали, — если бы занзибарцы были люди, а не скоты, они бы поделились с господином теми местными кушаньями, которые добывают себе, покуда ходят за провизией. Небось, его же ружья и патроны они пускают в ход, да еще за это жалованье получают. Не могу понять, отчего они не дают ему часть того, что добывают его же оружием.

— Таких негодяев здесь немного, — заметил собеседник, — если бы им досталось что-нибудь стоящее, — поделились бы.

— Как бы не так! — возразил Сали. — Я-то лучше знаю. Иные из наших редкий день не добудут козы или птицы, а я никогда не вижу, чтобы они господину принесли хоть кусочек.

Услыхав такие речи, я позвал Сали и приказал сказать все, что ему известно. Из расспросов оказалось, что в его словах была доля правды. Двое занзибарских старшин, Мурабо и Уади Мабруки, добыли 25-го числа одну козу и трех кур и тайно съели их. Это был один из первых примеров неблагодарности, замеченной мною в этих двух людях. С того дня, впрочем, они стали делиться со мною своей добычей и принесли мне до вечера трех кур. Через несколько дней я пришел в свое обычное состояние, и силы мои возвратились. Такой счастливый оборот еще раз показал, что именно нужно для поправки несчастных голых мади.

В Аведжили наготовили громадный запас сушеных бананов, а число находимых челноков все прибывало, и образовалась целая флотилия, на которую мы посадили всех мади, водворили весь багаж и половину наличных занзибарцев.

На другой день расположились лагерем близ порогов Авугаду, а 27-го перетащили челноки через быстрину и ночевали на несколько миль далее.

30 июля полдничали на старом пепелище, где я столько времени дожидался и разыскивал заблудившийся отряд в августе прошлого года. Ночевали в деревне Мабенгу.

Перед закатом солнца наблюдали великое множество крупных нетопырей, называемых по-суахельски «попо», летевших через наши головы на ночлег по ту сторону реки. С того места, где я стоял, видна была лишь узкая полоса неба, и я успел насчитать, пока они пролетали мимо, 680 штук. Так как летевшая стая тянулась над лесом на протяжении многих километров, можно себе представить, что их тут были многие тысячи.

31 июля пришли в Ависиббу, где наш авангард встретил в прошлом году такое отчаянное сопротивление и потерпел такие мучительные потери от ядовитых стрел. В одной хижине найдена верхушка одной из подставок, употребляемых нами для поддержания палаток; она была тщательно [235] завернута в широкие листья вместе с обрывком бумажного патрона, кусочком зеленого бархата от обивки походной шкатулки с хирургическими инструментами и с жестяным футляром от ремингтоновского патрона. Этот удивительный сверток был привешен к одной из перекладин под кровлей и, вероятно, был посвящен какому-нибудь идолу.

В другой хижине нашли ожерелье из железных колец и десять вполне исправных патронов. Последние принадлежали, вероятно, одному из наших несчастных беглецов, которого, должно быть, тут же убили, сварили его в котелке и съели за семейной трапезой. Это предположение подтвердилось еще тем, что немного дальше найдена была его старая куртка.

Вскоре по прибытии в эту деревню мы были очень удивлены, увидя маленькую девочку лет восьми, совершенно голую, которая очень спокойно подошла к нам и сказала по-занзибарски:

— Так это правда. Я слышала, что стреляли из ружья, да и говорю себе, спрятавшись: ведь это, должно быть, мои земляки, потому что у язычников не бывает ружья.

Она сказала, что ее зовут Хатуна-Мгини, что ее и еще пять других взрослых женщин Угарруэ бросил тут, потому что они были больны; как только Угарруэ ушел со своей громадной флотилией челноков, прибежали дикари и всех женщин перерезали, а она убежала и спряталась и с тех пор все скрывалась, питаясь дикими ягодами, а ночью ей удалось набрать бананов, настолько спелых, что их можно было есть сырыми, так как нельзя было развести огня. Угарруэ имел столкновение с ависиббами и побил их изрядное количество. Здесь он стоял пять дней, заготовляя на дорогу провиант, и ушел давно, «больше десяти дней назад».

Четыре с половиною часа мы шли до Унгуэддэ и еще семь с половиною часов до лагеря напротив островка за несколько миль до порогов Неджамби, занятого рыбаками из племени бапайя. Ружья и платья из челноков выгрузили, и я велел матросам провести челноки левым протоком. Покуда пеший отряд занялся переноской вещей, большая часть прислуги при челноках предпочла идти через первый проток; последствием этого непослушания было то, что утонул занзибарский старшина и пятеро мади, один челнок погиб, да еще два перевернуло, но их после все-таки достали. Один занзибарец, Селим, так был избит и расшиблен, ударяясь в торчавшие из воды камни, что почти целый месяц после того не мог ходить.

В 3 часа пополудни пошли дальше и в 5 часов достигли водопадов Панга. Оставив часть отряда стеречь челноки, мы пешком отправились берегом и устроили лагерь пониже [236] водопадов. Сухопутному отряду посчастливилось найти немного кукурузы, и, смолов ее в муку, мне приготовили на ужин порридж.

Проливной дождь, начавшийся с полуночи и длившийся до часу пополудни 4 августа, сильно задерживал нас; но к вечеру вся флотилия из девятнадцати челноков собралась ниже водопада и стала против места стоянки.

Туземцы перебрались на островок близ правого берега и взяли с собою всех кур, коз и остальное имущество, но поблизости от нашего берега они оставили в протоках свои удочки и рыболовные сети, из которых мы вытащили превосходную, крупную рыбу. Туземцы находились в полной от нас безопасности, тем более, что нам было не до них и мы не помышляли с ними связываться. Но они разными знаками показывали свое желание завязать с нами дружеские отношения: лили воду себе на голову, обрызгивали ею свое тело, так что некоторые из наших предобродушно отправились поближе к их острову и начали делать то же. Тогда отважные туземцы пустились поперек водопада; один из них незаметно подкрался к нашему занзибарцу и убил его ударом копья в спину.

На другой день дневали. Сорок человек отправились в лес за провиантом; к ночи вернулись, нагруженные припасами, но один из них, мади, был тяжело ранен в спину стрелой.

7-го пришли в старый лагерь против слияния реки Нгулы с Итури; челноки совершили этот переход в 2 часа 30 минут, а пешие шли восемь часов. Расстояние должно быть около двадцати километров.

На другой день стали у селения Мамбанга на северном берегу, где нашли порядочный запас съестного; но занзибарец Джалиффи получил серьезную рану в грудь стрелою. Часть наконечника в 3 см длиною застряла в ране, что на два месяца сделало его ни к чему негодным. Когда наконечник вынули, рана зажила очень скоро.

В следующем селении, Мугуэй, или Май-Юй, мы застали большую перемену: все жилища уничтожены огнем, все банановые плантации вырублены, а на месте селения расположен громадный лагерь. Полагая, что тут стоит Угарруэ, мы выстрелили из ружья, чтобы подать сигнал, но никакого ответа не последовало, и мы направились к левому берегу в свой прежний лагерь, где на деревьях нашли пометку лейтенанта Стэрса: «31 июля 1887», сделанную им, очевидно, для майора Бартлота.

Придя в свой старый лагерь, мы увидели на берегу реки одну из женщин Угарруэ, только что убитую и обмытую; возле нее три кисти бананов, два горшка для приготовления пищи и челнок, вместимостью до пяти человек. Очевидно, тут были туземцы, которые собирались полакомиться, но, услыхав [237] наш сигнальный выстрел, разбежались оставив и свои съестные припасы.

Я послал несколько человек за реку посмотреть, что там творится, и они вскоре вернулись с известием, что Угарруэ, наверное, был тут не иначе как сегодня утром и отправился дальше, вниз по реке. Это мне было очень досадно, потому что я горел нетерпением узнать, не слыхал ли он чего о нашем арьергарде, а также хотел просить его не опустошать до такой степени страну, имея в виду другие караваны, идущие теми же местами; если же он будет продолжать свое дело разрушения, то все последующие путешественники будут серьезно страдать от этого.

10 августа я поручил старейшему из старшин, Решиду, с отрядом из тридцати пяти наиболее надежных людей идти нашей старой дорогой вдоль по берегу реки, а сам с челноками решился как можно скорее плыть близ берега реки до Осиных порогов, где, по всей вероятности, догоню Угарруэ и останусь с ним до тех пор, покуда подойдет Решид со своим отрядом.

В 6 часов 40 минут утра мы сели в челноки и к 11 часам, гребя из всех сил, подошли довольно близко к Осиным порогам. Но еще прежде, чем услышали рев и бушевание реки, скачущей через острые скалы, преграждающие ее в этом месте, мы увидели на правом берегу громаднейший лагерь и вскоре заметили людей в белых одеждах, мелькавших между кустами. Подойдя на ружейный выстрел, мы подали сигналы, подняли флаг, и немедленно тяжелый залп из мушкетов доказал, что нас узнали. Несколько больших челноков отчалили от правого берега и пошли нам навстречу; люди из них окликнули нас на суахельском наречии.

После обмена приветствиями я спросил, что нового, и, к великой радости, впрочем, не без примеси огорчения, узнал, что гонцы, посланные нами за шесть месяцев перед тем, находятся в лагере Угарруэ. Они расстались с лейтенантом Стэрсом 16 марта и, выйдя из ставки Угарруэ, через 17 дней, т. е. 1 апреля, пришли к Осиным порогам, но тут потеряли четверых товарищей и, видя, что им ни за что не пройти вражеские полчища, вернулись назад; 26 апреля они пришли обратно в ставку и стали под защиту Угарруэ. Месяц спустя Угарруэ собрал своих людей, рассеянных по различным селениям, и вместе с нашими гонцами начал спускаться вниз по реке. Они прибыли к Осиным порогам 9 августа, пробыв в пути семьдесят шесть дней. Мы употребили столько же времени на переход сюда от Ньянцы, а от прежней ставки Угарруэ до Осиных порогов пришли на двадцать девятый день.

Мы стали лагерем на левом берегу в опустевшем селении Бандейя, а лагерь Угарруэ был расположен на правом берегу, в бывшей деревне Бандекайя. Угарруэ в сопровождении [238] своих старшин и наших гонцов, оставшихся в живых, переплыл реку и явился к нам с визитом. Вот что поведал мне старший из гонцов посреди всеобщего молчания:

«Господин, когда ты вызывал охотников доставить от тебя письмо к майору, каждый из нас всей душой хотел сделать как можно лучше, зная, что большая награда и большой почет ожидают тех из нас, которые выполнят твое поручение. Мы сделали все, что могли, но поручение не исполнили. Стало быть, ни награды, ни почета нам не будет. Те, что ходили с тобою на Ньянцу и отыскали пашу и могут похвастаться что сами видели его лицо, — те перед тобой больше заслужили. Но хотя нам не довелось отыскать майора, не удалось порадовать его сердце добрыми вестями, бог знает, что это случилось не по нашей вине, а только потому, что на то была его воля. Мы потеряли четверых товарищей, и один я только из всех не могу показать тебе ни одной раны. Двое из нас хотя и живы, но вряд ли выздоровеют, так отравлена их кровь; у иных по пяти ран от стрел, они могут тебе показать свои раны. Мы шли довольно благополучно до Ависиббы, но тут начались наши беды. В Энгуэддэ двоих ранили, у водопадов Панга тяжело ранены стрелами трое. От водопадов Панга до здешнего места мы только и делали, что воевали изо дня в день и каждую ночь; должно быть, дикари везде наперед знали, сколько нас, какие наши силы, потому что нападали и среди белого дня, и среди темной ночи и непременно хотели истребить нас. Отчего они выказали перед нами такую отвагу, в то время как они же так трусили, когда мы шли с тобой, я того не знаю. Может быть, они испытали свою силу на наших беглецах, которые покидали нас вчетвером или вшестером, и, раз отведав занзибарской крови, эти язычники захотели и санами сделать то же. Как бы то ни было, когда мы дошли до той деревни, где ты теперь стоишь лагерем, из нас только одиннадцать человек были еще на что-нибудь годны: все остальные страдали от ран, а один был чуть жив. Но вскоре опять пришлось сражаться. Жители Бандейи соединились с жителями большого селения по ту сторону реки; они пришли в челноках, и их было столько, что вся- река кипела от них и все кусты вокруг деревни были ими набиты. Мы бились с ними час, должно быть, многих убили; потом они отстали. Мы воспользовались их отлучкой, чтобы укрепиться, выбрали несколько хижин для ночлега и в них по возможности оградили себя от нападения.

Пришла ночь, и мы поставили караульных, как нас учили вы, лейтенант Стзрс и Угарруэ. Но мы так измучились, так устали, что часовые, должно быть, уснули; мы очнулись только тогда, когда дикари повалили зерибу, ворвались в лагерь и одного из товарищей прокололи копьем, он страшно вскрикнул, мы проснулись и вскочили. Схватив ружья, мы [239] выстрелили, и шесть туземцев упали мертвыми к нашим ногам. Это на минуту задержало остальных; но я слышал, их старшина закричал: «Эти люди бежали от Була Матари, не оставим ни одного живым». И они полезли из кустов и с реки такими густыми толпами, что когда наши выстрелы на секунду осветили их, то и храбрейшим стало страшно. Однако Лекки, который бывает всего веселее в минуту опасности, закричал нам: «Чего вы смотрите, эти люди пришли за мясом, ну и дайте им мяса, только не нашего, а ихнего!» И все мы, здоровые и раненые, ухватили ружья и ну стрелять, точно на ученье. Не знаю, сколько мы их покончили, но когда у нас оставалось уже немного патронов, они разбежались и предоставили нам считать мертвецов. Двое из наших уже не ответили на наш призыв; третий, Джума, сын Нессибов, позвал меня, и когда я подошел, то увидел, что он истекает кровью. У него достало силы только сказать мне: «Иди назад, вот тебе мое последнее слово: иди назад. Не можете вы дойти до майора, ступайте к Угарруэ». Сказав это, он вздохнул еще раз и покатился мертвый.

Поутру мы похоронили своих. Мертвых противников внутри лагеря было шесть, да за зерибой девять; мы отрубили им головы, сложили в кучу и стали рассуждать, что теперь делать. Нас осталось семнадцать живых, но только четверо не раненых. Последние слова Джумы отдавались у нас в ушах, и мы решили возвратиться к Угарруэ. Но это легче было решить, нежели сделать; на каждом шагу встречала нас новая беда. Кто был уже ранен, того еще ранили, а кого до тех пор стрела миновала, также не спаслись; меня одного только бог миловал, я один остался невредим. У нас челнок затонул и мы потеряли пять ружей. У водопадов Панга убит наповал Измаили. Но к чему повторять сказанное? Через сорок три дня по уходе от Угарруэ мы вернулись к нему: нас оставалось всего 16 человек, из них 15 раненых. Пусть рубцы от этих ран доскажут остальное. Все мы в руках божьих и в твоих. Делай с нами, что сочтешь справедливым. Я все сказал».

В числе тех, кто в первый раз слышал этот рассказ, не нашлось ни одной пары сухих глаз. Обильные слезы текли по многим лицам, со всех сторон слышались глубокие вздохи и выражения горячего сочувствия. Когда он кончил речь, я не успел еще высказать своего приговора, как люди бросились к нему, протягивая ему руки, и, плача, приговаривали: «Слава богу! Слава богу! Вы отлично сделали, вы показали, чего вы стоите, храбрые честные люди!»

Так мы приветствовали пропавших гонцов, судьба которых не переставала тревожить нас с тех пор, как мы покинули форт Бодо. Они особенно неудачно выполнили свою обязанность, но едва ли их чествовали бы лучше, если бы [240] они пришли с письмами от майора. История их трудов и страданий была передана красноречиво, а вид многих ран, полученных членами отборного отряда, еще усиливал впечатление. Угарруэ также был искренно тронут рассказом, возбудившим его живейшее сочувствие, и его добрым попечениям обязаны мы тем, что вскоре все раненые вылечились, за исключением двух, которые продолжали хиреть. Здесь уместно будет сказать, что через два месяца один из них окончательно поправился, а другой тихо угасал и, наконец, умер.

В лагере Угарруэ оказались также трое наших беглых и двое из числа оставленных у него на поправку, но бывших в отлучке за провиантом, в то время как за ними приходил Стэрс. Один из беглецов ушел тогда, украв ящик с боевыми припасами, другой стащил сундук с сапогами Эмина-паши и с моими собственными. Они отправились в челноке, который, конечно, затопили и вообще испытали немало всяких опасностей, покуда добрались до Угарруэ. В качестве пленных дезертиров они были переданы Стэрсу, но через несколько дней опять убежали от него к Угарруэ и теперь снова были сданы на мои руки. Оба эти молодца с тех пор вели себя превосходно, третий же заболел через несколько недель оспой; товарищи не досмотрели за ним, он кинулся в водопад Неджамби и там утонул.

Угарруэ сильно нуждался в порохе, а потому был особенно ласков. Он сделал мне значительный подарок: четыре козы, четыре мешка рису, и, кроме того, в мое владение поступали три больших челнока. Козы и рис, как можно себе представить, были приняты с живейшей благодарностью, да и челноки далеко не лишние, так как с помощью их я мог втрое, скорее подвигаться вниз по реке; с присоединением этих челноков к нашим прежним образовалась флотилия, на которой умещалась вся экспедиция, т. е. не только 130 воинов, но и все носилыцики-мади, мальчики и багаж.

Ни от Угарруэ, ни от гонцов ничего мы не узнали об участи арьергарда. Все письма к майору, посланные через Угарруэ в сентябре прошлого года, а также и те, что были поручены нашим гонцам, были мне возвращены. Угарруэ посылал вниз по реке сорок семь человек, но они дошли только до Манджинни, на полдороге от Осиных порогов к Май-Юй, а оттуда должны были вернутся. Таким образом все усилия установить сообщение с майором Бартлотом не привели ни к чему и только усиливали предположение, что с его колонной случилось что-то неладное.

11 августа дневали. Главный старшина Решид с сухопутным отрядом пришел только к двум часам. Флотилия шла вниз по течению пять часов, а пешком на этот переход потребовалось бы пятнадцать часов. [241]

12 августа, благополучно проведя челноки через быстрину, погрузили весь караван и в полдень отплыли далее. Поравнявшись со старым лагерем против того места, где видели купающихся слонов, встретили челнок с разведчиками Угарруэ, которые наговорили нам удивительных вещей про необычайную силу, свирепость и отвагу туземцев племени батунда. Два часа спустя барабанный бой с берега доказал, что батунда завидели нас. Они тотчас сели в челноки и пошли нам навстречу, но, увидев, как нас много, повернули назад и скрылись. А мы преспокойно заняли главную их деревню, и всю ночь нас никто не беспокоил.

13-го пришли к южному Мупэ и остановились на один день для заготовки провизии. 15-го благополучно провели суда через многочисленные быстрины и пороги и стали лагерем за нижними порогами Марири.

16-го шли на веслах и на шестах, миновали три старых лагеря, где стояли при первом походе, и ночевали на большом острове, на котором было столько хижин, что в них удобно могли бы разместиться две тысячи народу. Оба берега реки были безлюдны, не у кого было даже спросить о причине такого поголовного выселения; сначала мы подумали, что жители разбежались, узнав о нашем приближении, но так как туземцы селились тут в виду арьергарда, то приходилось предположить, что у них была междоусобная война.

Наступил восемьдесят третий день с тех пор, как мы ушли с берегов Ньянцы, и шестидесятый, как покинули форт Бодо. Наше путешествие совершалось чрезвычайно удачно. Правда мы потеряли довольно много носильщиков — голых мади — почти половину того числа, что взяли с Ньянцы, но из своих привычных, закаленных занзибарцев лишились только троих: двое утонуло, а один бежал, должно быть с тоски. 900 км уж сделано, остается всего 150 от острова Бунгангета до Ямбуйи, и до сих пор мы ровно ничего не слыхали о судьбах наших друзей и товарищей, оставленных в арьергарде. Эта томительная забота, свинцом лежавшая на душе, в связи со скудной пищей, состоявшей из сушеных бананов, измучили меня телесно и душевно так, что я чувствовал себя хилым стариком. Вся моя самонадеянность и бодрость, так долго меня поддерживающие, почти исчезли.

Я сидел один у реки, наблюдая, как солнце садилось за лесом, черневшим на горизонте до Макубаны; смотрел, как потухали и серели облака перед наступлением тихой и темной ночи, и думал, что это верное изображение надвигавшейся на душу тоски, которую я не в силах был стряхнуть. Сегодня минул год с того дня, в который арьергарду надлежало выступить из Ямбуйи. В этот период времени можно было дойти хоть до Бунгангета, если у них было, положим, только [242] сто человек носильщиков и они семь раз ходили за вьюками взад и вперед. Что же такое случилось? Неужели поголовно бежали все люди из-за какого-нибудь недоразумения с начальством?

Была ночь. Я вошел в палатку, но нервы мои были так напряжены и беспокойство так сильно, что ни лечь, ни отдыхать я не мог.

17 августа в обычный час мы сели в челноки и пустились вниз по течению, лениво отталкиваясь шестами. Утро было пасмурно, тяжелые серые облака нависли низко, и на фоне их мрачно чернели верхушки бесконечного леса.

Выйдя из округа Бунгангета, мы заметили, что опустошение и безлюдье не ограничиваются его пределами и что округ Макубана постигла та же участь. Вскоре, дойдя до мощного изгиба реки, южный или левый берег которого был так густо населен и даже обработан племенем баналия, мы увидели, что и тут все опустело.

В половине десятого часа утра мы завидели далеко впереди в легком утреннем тумане деревню, по-видимому, еще обитаемую, и сочли, что тут, должно быть, конец разоренья. Приближаясь к селению, мы заметили, что оно обнесено частоколом. Когда мы проходили тут в июле 1887 г., деревня Баналия считалась настолько сильной и могущественной, что не нуждалась в ограде. Кое-где мелькнули белые одежды; я схватил подзорную трубу и рассмотрел поднятый красный флаг. Тут только я начал догадываться. Между тем легкий порыв ветра всколыхнул красный флаг, он на секунду развернулся, и я увидел белый полумесяц со звездой. Вскочив на ноги, я крикнул: «Ребята, майор тут! Греби дружнее!»

Грянуло оглушительное ура, и челноки помчались вперед, что было мочи.

За двести метров от селения мы подняли весла, и я, видя на берегу множество народу, закричал:

— Чьи вы люди?

— Мы люди Стенли, — отвечали нам по-суахельски.

Убедившись в этом и видя притом европейца у ворот ограды, мы причалили к берегу. Европеец при ближайшем рассмотрении оказался Уильямом Бонни, состоявшим при экспедиции в качестве помощника врача.

Пожимая его руку, я сказал:

— Здравствуйте, Бонни. Как поживаете? Где же майор? Нездоров?

— Майор скончался, сэр.

— Скончался! Боже милосердный... Отчего скончался? Горячка, что ли?

— Нет, сэр, его застрелили.

— Кто?

— Маньемы, люди Типпу-Тиба, [243]

— Господи! А Джемсон где?

— У водопадов Стенли.

— Что ему там понадобилось?

— Он отправился доставать носильщиков.

— Ну, где же Уард, Роз Трупп?

— Мистер Уард в Бангале.

— В Бангале? Что он там делает?

— Точно так, сэр, он в Бангале; а мистер Трупп несколько месяцев тому назад отправлен на родину лечиться.

Этот обмен вопросами и ответами, наскоро передаваемыми, в то время когда мы стояли у калитки на берегу, показывал, что мне предстоит выслушать печальную историю о целом ряде неудач и бедствий, породивших самую невообразимую путаницу, какую возможно придумать в человеческой среде.

Несмотря на то, что донесение мистера Бонни о происшедших событиях было очень хорошо написано, я долго не находил времени изучить его настолько, чтобы понять все подробности. Чужие люди, замеченные мною на берегу, все были от Типпу-Тиба; они поспешили окружить меня, принося поздравления с приездом; в то же время мои люди повалили через узкие ворота, таща поклажу; начались взаимные приветствия, одни здоровались, другие прыгали от радости, что увидели приятелей, третьи выли, узнав о смерти своих, словом, лагерь в Баналии пришел в неописуемое волнение.

Но вот, наконец, багаж сложен, вещи приведены в порядок, челноки крепко привязаны к кольям, укрепленным у берега, поздравления с приездом кончились. Занзибарцы, прибывшие со мною, разбрелись по квартирам, разыскивают давно невиданных приятелей и сообщают друг другу новости. Суданцы и занзибарцы арьергарда, оставшиеся в живых, горячо благодарят бога за то, что мы приехали. Я успел пробежать накопившиеся без меня письма и наскоро написать несколько других; одно послал тотчас к Стенлеевым порогам, другое к самому Типпу-Тибу, третье к Комитету по оказанию помощи.

(пер. И. И. Потехина)
Текст воспроизведен по изданию: Генри Стенли. В дебрях Африки. М. Географгиз. 1958

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.