Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ГЕНРИ МОРГАН СТЕНЛИ

В ДЕБРЯХ АФРИКИ

IN THE DARKEST AFRICA

4

ОТ ЯМБУЙИ ДО ВОДОПАДОВ ПАНГА

В африканских странах дорогой считается в большинстве случаев тропа, которая от длительного пользования становится гладкой и твердой, как асфальт. Вследствие туземного обычая ходить всегда «гуськом» эта тропа никогда не бывает шире тридцати сантиметров, и если она давно проложена, то похожа на извилистый и глубокий желоб; с накоплением пыли и назёма бока все больше приподнимаются, пешеходы накидывают по сторонам ветки и камешки, а в дождливое время года дождевые потоки еще глубже бороздят колею. Всякая проселочная дорога наших стран, в среднем выводе, бывает на треть короче этих тропинок, которые извиваются подобно ручью на равнине. Как бы то ни было, мы не теряем надежды тотчас по выступлении из лагеря напасть на такую тропу, так как во время моих четырех предыдущих экспедиций в Африке мне удавалось следовать подобными дорожками на протяжении нескольких сот километров. Отчего бы им не быть и здесь? Ямбуйя образует скопище маленьких деревушек, а у местных жителей могут быть соседи и с восточной стороны, так же как и с западной и южной.

Мы выступили из ограды. Отряды за отрядами по порядку вытянулись вдоль пути, по одному человеку в ряд. Впереди каждого отряда свой вожатый, свой барабанщик, свой трубач и пятьдесят человек передовых, обязанных действовать сечкой и топором, рубить прутья, срезать кору на древесных [43] стволах для обозначения пути, сшибать тростник, устранять или обрубать ветки, могущие мешать проходу наших сотен нагруженных носильщиков, валить целые деревья и накладывать их поперек ручьев, сооружать насыпи и бомы из ветвей и валежника вокруг каждой импровизированной стоянки, в которой мы ночуем после дневного перехода. Если не окажется тропинки, авангард сам прокладывает ее, выбирая места, где заросли менее густы, и поспешно врезываясь в них, так как ничего нет утомительнее, как стоять на месте под жгучим солнцем с тяжелою ношей на голове. Если кустарник неудобный, сплошной, непроницаемый сквозь него прорубают туннель. Проворнее! «Чап а чап!» — как у них говорится, иначе в рядах терпеливых носильщиков раздастся зловещий ропот.

Ловкий и смышленый народ должен у нас идти в дровосеки: в их рядах несдобровать ленивому или разине; лучше будет, если такой «гой-гой» бросит свою сечку и взвалит себе на плечи ящик или тюк. Да и то ему надо держать ухо востро: три сотни выжидающих тотчас выйдут из терпения, им некогда стоять и нужно притом каждый миг быть настороже, оглядываясь то вправо, то влево, потому что стрелы бывают отравленными, а удары копьем часто смертельны! Они глазами должны рыться в лесной мгле, всеми чувствами прислушиваться. Но мне нечего бояться ротозеев или «гой-гоев», — я выбрал людей все молодых, сильных; их члены гибки, тело подвижно. Мои триста молодцев питают величайшее презрение к старикам и толстякам; этим последним таки порядочно достается от насмешливых товарищей, языки которых пронзают, как шпаги; и, опасаясь таких насмешек, всякий норовит как можно бодрее взмахнуть наточенной сечкой; острый топор так и сверкает в воздухе, подрезая деревья или стесывая со ствола широкую полосу коры; дровосеки прорубаются через кустарник, косят тростник, и следом за ними поспешает караван, вьющийся на протяжении полутора километров.

— Ну, дорогой майор, расстанемся тут. Не забывайте нашего обещания, и мы скоро увидимся опять!

— Будьте спокойны; здесь не застряну! Только бы мне дождаться наших людей из Болобо, тогда ничто меня не задержит.

— Отлично! Да сохранит вас бог! Не падайте духом! Теперь с вами, друг Джемсон!

Капитан Нельсон также подходит и обнимается с ними на прощанье; после этого я иду на свое место впереди колонны, а капитан становится в арьергарде.

Колонна остановилась в конце поселений или, лучше сказать, на рубеже дороги, намеченной на днях Нельсоном. [44]

— Куда теперь пойдем, вожатый? — спрашиваю я у этого сановника, так как идущий впереди каравана у них всегда считается главным начальником. На нем костюм вроде древнегреческого и на голове каска легконогого Ахиллеса.

— Туда, прямо к восходящему солнцу.

— А сколько часов до ближайшего селения?

— Одному богу известно.

— Ты знаешь эти места? Бывал в других деревнях?

— Нет. Зачем мне бывать?

Вот и все, что известно наиболее сведущему из нас.

Трогаемся в путь. Будем идти — какой-нибудь тропинкой вдоль реки, покуда не нападем на настоящую дорогу.

«Бисмиллях!» — восклицают пионеры; нубийские трубачи играют «в поход», и через несколько минут голова колонны исчезает в чаще густой поросли за пределами последней лужайки ямбуйских поселений.

Это было 28 июня 1887 г. Вплоть до 5 декабря, т. е. в продолжение ста шестидесяти дней кряду, мы шли лесами, кустарниками, джунглями и не видели ни одного местечка, поросшего зеленой травой, хотя бы величиною с пол небольшой комнаты. Один километр за другим, в непроходимой чаще бесконечных лесов, с тою лишь переменой декорации, что местами кусты и деревья пониже, местами повыше и толще, смотря по возрасту деревьев, по силе и свойству подлеска и, наконец, смотря по степени отенения от гигантских шатров, превышающих своими размерами остальную растительность.

Я должен посвятить несколько глав описанию этого длинного похода и сопровождавших его событий, ибо он впервые представил взорам цивилизованного человека громадную страну, совершенно неизвестную с тех пор, как «воды собрались в одно место и образовалась суша». Обещаю читателю быть кратким, хотя до весны настоящего 1890 г. ни один папирус, ни одна рукопись, книга или брошюра не сообщали ни малейшей подробности об этой стране ужасов.

При температуре 30° в тени караван наш подвигался по тропе, едва заметной и часто терявшейся в густой тени кустарника. Мы шли очень медленно, через каждые три или четыре минуты останавливаясь из-за перепутанных лиан; сечки и топоры пятидесяти пионеров беспрерывно были в деле, постоянно то рубя, то срезывая. На каждые сто метров порядочной дороги приходилось средним числом сто метров затруднительного пути.

В полдень, миновав Ямбуйские пороги, мы пришли к тому изгибу реки Арувими, который виден был с нашей стоянки; отсюда, за 6 или за 7 км выше нас, виднеется другой порог, кипучие волны которого сверкают на солнце. Ниже их на реке показалась целая флотилия плывущих челноков. Жители Ямбуйи, очевидно, всполошили своих соседей. Когда около [45] четырех часов пополудни мы подошли ближе, то увидели, что на островках по эту сторону водопада теснятся женщины и дети племени янкондэ, которых мы видели в первый раз. Вооруженные туземцы почти на сотне лодок, расположенных по реке в определенном порядке, приблизились к нашему берегу и, следя за всеми движениями нашего каравана, по мере того как он мелькал в просеках или скрывался в чащах, стали издеваться над путниками, осыпая их насмешками и вызовами.

Вдруг передовой отряд вышел на широкую просеку или аллею, метров шесть в поперечнике и около 300 м длиной, в конце которой показались сотни три туземцев янкондэ; они что-то показывали жестами, кричали, и у всех в руках было по натянутому луку. Мне никогда еще не случалось в Африке встретить что-либо подобное. Пионеры остановились. Что это значит? Эти язычники прорубили нам прямую и широкую дорогу к своему поселку, а сами, очевидно, приготовились драться! Не зевать!

Хворостом и ветвями, срубленными для расчистки дороги, туземцы завалили с обеих сторон входы в лес так, чтобы принудить нас непременно проходить по этой аллее. Вскоре пятьдесят пар глаз рассмотрели, что эта великолепная дорога густо усажена палочками длиною в 15 см, заостренными с обоих концов и наполовину воткнутыми в землю, но так искусно прикрытыми зеленью, что мы приняли их сначала за обрезки веток, срезанных для расширения пути.

Я велел выстроить поперек дороги 24 человека в два ряда; переднему ряду приказал вырывать палочки, а заднему прикрывать работающих и стрелять, как только неприятель спустит свой первый заряд стрел. Затем еще 12 пионеров послали мы лесом, по обеим сторонам дороги, и велели им проникнуть в селение. Едва мы подвинулись на двадцать метров по очищенной от палочек дороге, как в деревне показались столбы дыма, а по направлению к нам посыпался дождь стрел, ни в кого, впрочем, не попавших. Наши стрелки ответили. Передовые поспешили повыдергать остальные палочки, мы пошли скорым шагом и вступили в деревню одновременно с фланговыми. Весь караван бросился в атаку, пробежал насквозь через всю деревню, объятую пламенем, и, продолжая отстреливаться, остановился в каком-то предместье, в восточном конце местечка, которое еще не успели поджечь.

У реки схватка была более ожесточенная. Одного залпа из наших ружей было бы достаточно для устрашения неприятеля, потому что дикари вообще очень чувствительны к шуму; к несчастью, на сей раз шум не только напугал их, но имел и роковые последствия, потому что несколько туземцев едва не поплатились жизнью за свои глупые насмешки. Я виню в этом ямбуйцев: наверное, они наговорили своим соседям: [46] какого-нибудь ужасного вздора, если эти несчастные решились задержать военную силу в 400 карабинов.

Было девять часов вечера, когда арьергард вошел, наконец, в лагерь. Дикари прибегли к своей обычной тактике и всю ночь старались тревожить нас на разные лады. То они закидывали к нам отравленные стрелы и копья, которые, вертикально падая, втыкались внутри нашей ограды, то раздавались внезапные крики, вой, рычание, угрозы: по временам с разных сторон трубили в рога, как бы собираясь учинить генеральную атаку.

Человек, незнакомый с хитростями лесных сатиров, мог бы подумать, что восходящее солнце озарит полную нашу погибель. Во время прежних моих путешествий я уже познакомился с некоторыми из их приемов, но эти язычники показали мне новые хитрости. Я окружил лагерь часовыми, приказав им хранить абсолютное молчание и смотреть в оба.

Утром оказалось, что один из наших людей едва не погиб. Его одеяло и цыновка с обеих сторон были насквозь пробиты копьями, которые, воткнувшись в землю, не задели его самого, но пригвоздили к постели. Двое других слегка ранены стрелами.

На утро, поискав минут десять, мы нашли тропинку, которая сначала вывела нас на широкую поляну, заключавшую по меньшей мере двести гектаров обработанной земли, засаженной маниоком, а потом к небольшой деревне Бахунга, расположенной в семи километрах к юго-востоку от Янкондэ; тут мы могли, наконец, отдохнуть. Мне не хотелось изнурять людей, они еще не привыкли к ходьбе, и после такого длинного переезда водою я предпочел исподволь приучить их к переходам, имея в виду, как много и долго еще им предстоит идти.

30 июня. Мы попали на дорожку, соединяющую четырнадцать отдельных селений, расположенных, однакоже, в ряд, Все они окружены плантациями маниока, превосходно обработанными; но, несмотря на это, легко было заметить следы недавнего бедствия. Жилища конической формы, вроде четырехугольной заостренной вверху колокольни. Обгорелые столбы, разрушенные жилища, а местами пометки на деревьях несомненно доказывали, что тут проходили арабы или маньемы 7, а может быть, брат Типпу-Тиба.

На следующий день мы прошли через другие деревни в том же роде, соединенные между собою очень хорошо проложенной дорогой. Между ними уцелели участки первобытного леса. Вдоль дороги видны были рытые ямы, употребляемые для ловли крупных зверей, ловушки и западни на разную мелкую дичь, на кроликов, белок, обезьян, крыс. В ближайших окрестностях каждой деревни натыканы были колышки, наподобие уже описанных мною, требовавшие величайшей [47] осторожности со стороны всех, кроме европейцев, обутых в длинные сапоги. Да и нам приходилось остерегаться, так как иногда эти колышки, воткнутые вкось, могут проткнуть самую прочную кожу и занозить ногу своими ужасными колючками, что очень опасно и чего следует всемерно избегать.

В тот день нам суждено было познакомиться с еще одним важным неудобством путешествия по лесам. Через каждые 50 м поперек пути валялись старые толстые деревья; так как диаметр такого дерева приходился нам по плечо, нам было чрезвычайно трудно переваливать через него наших ослов, и многие из людей тяготились этой новой церемонией, так что, повторив ее от двадцати до пятидесяти раз, люди, непривычные к лесным походам, начинали роптать.

В 3 часа пополудни мы сделали привал у небольших болотистых прудов, покрытых кувшинками; на этот раз мы расположились нарочно подальше от населенных мест, потому что трое из наших людей получили уже раны на ногах от вышеописанных ловушек.

На следующее утро за три часа до рассвета лагерь был разбужен зловещим воем; с разных сторон по лесу раздавались звуки рогов. Мало-помалу эти звуки смолкли и послышались голоса двух человек: они переговаривались между собою так явственно и громко, что многие — в том числе и я — старались вглядеться в окружавшую нас глубокую тьму и рассмотреть ночного оратора и того, другого, который изображал его отголосок.

Первый говорил: Чужеземцы, куда вы идете?

А наперсник подхватывал: Куда вы идете?

Первый: Эта страна не хочет принять вас,

Второй": Не хочет принять вас.

Первый: Все будут против вас.

Второй: Против вас.

Первый: И все будете убиты.

Второй: Будете убиты.

Первый: Ах — ах — ах — ах — а-а!

Второй: Ах — ах — а-а!

Первый: О-ох — о-ох — о-ох — о-ох — о-о!

Второй: О-ох — о-ох — о-о!

Это было выполнено так смешно и так удачно, что в лагере все разразились неудержимым хохотом, и притом таким дружным, что голоса в лесу сконфузились и замолчали. Все снова погрузилось в ночную тьму.

Вполне убедившись в том, что тропинка, ведущая к прудам, проложена вовсе не людьми, и зная при этом, что назавтра нашим людям нечего есть, я был сильно озабочен и тем и другим, а потому 2 июля с рассветом послал 200 человек пионеров за маниоком в те селения, в которых мы побывали третьего дня. Они исполнили это поручение так, что еще [48] раз убедили меня в своей совершенной умственной несостоятельности и что из 389 человек, меня сопровождавших, вряд ли половина вернется в Восточную Африку. Теперь они в полной силе молодости, владеют усовершенствованным оружием, экипированы заново, каждому дано по десяти патронов. Будь они хоть сколько-нибудь осторожны и осмотрительны, все почти могли бы живыми и здоровыми завершить кампанию; но они до такой степени ненадежны, безрассудны и легкомысленны, что не обращают ни малейшего внимания на приказы и распоряжения начальства, если за этим не присматривать постоянно, а для такого присмотра мне понадобилась бы сотня английских офицеров, не менее умных и преданных, чем мои четыре товарища. Эти дикари самым бессмысленным образом разбредаются по сторонам, рискуют жизнью из-за сущих пустяков, и пока какое-нибудь исключительное бедствие не проучит их, никакими доводами не убедишь их в том, что они поступают как безумные.

В одно время с фуражирами вернулся в лагерь отряд пионеров, посланных мною по тропинке с целью узнать ее общее направление; они пришли, захватив в лесу шестерых туземцев, расставлявших силки для дичи. Туземцы принадлежали к племени бабали; кожа их была светлошоколадного цвета.

Мы попытались выведать от них, куда собственно ведет тропинка; но они говорили: «У нас только одно сердце, пусть и у вас не будет по два», — что означало: не любезничайте с нами, коли вы намерены причинить нам недоброе. Как и все туземцы, они настоятельно уверяли нас, что не едят человеческого мяса, не то что племена бабанда, бабали, бабуква, занимающие берега Арувими выше Янкондэ и слывущие людоедами.

Вскоре после того доктор Пэрк, наблюдая летавших вокруг него пчел, рассказывал другому офицеру, что они здесь вполне безобидны; в эту самую минуту одна из них села к нему на шею и жестоко его ужалила в наказание за клевету. Он шутя стал рассказывать мне этот случай, но тут другая пчела ужалила его чуть ли не в то же самое место, так что он вскрикнул от боли.

— Клянусь Юпитером, кусаются, да еще как!

— Вот видите ли, — отвечал я, — и выходит, что век живи — век учись!

Раздав маниок и приказав отварить клубни непременно в трех водах, я назначил ровно в час дня снова выступить в поход. В четыре часа мы расположились на ночлег.

На другой день мы покинули тропинку и с помощью компаса пошли через кустарник под тенью исполинского леса. Я шел в колонне в третьем ряду, вслед за проводником, и таким образом имел возможность руководить людьми. Дабы идти по возможности ровнее, хотя бы и медленно, я приказал [49] своим саперам, чтобы каждый из них на ходу быстрым взмахом отрубал ту лиану или тот куст, который мешал ему пройти, и тотчас шел бы дальше; двое старших обязаны были делать пометки на деревьях, как можно явственнее; для этого они почти через каждые 10 м срезали кору на древесных стволах, притом всегда на одинаковой высоте; а так как, по всей вероятности, арьергард пойдет по нашим следам только через два месяца, я велел делать пометки по крайней мере в ладонь шириною.

Мы чуть не в такт погребального марша вступали впервые в неизведанные дебри этих дремучих лесов. По иным местам мы подвигались не более 400 м в час; в других, более или менее открытых, могли проходить до 1500 м. С 6 часов 30-минут утра до 4 часов пополудни, т. е. за шесть или семь часов ходьбы (так как нужно же было употребить хоть один час на полдник и отдых), мы сделали только 9 км; между тем, в других местностях Африки, по обыкновенным торным тропам, можно в этот срок пройти от 20 до 30 км. Поэтому для нас было очень важно по возможности придерживаться селений не только для того, чтобы запасаться съестным, но также и затем, чтобы воспользоваться местными тропами. Впоследствии увидим, насколько это удалось.

В 4 часа пополудни мы все еще шли, встречая на пути в течение дня болота и речные притоки, бухты и тинистые отмели, топи и трясины, лужи, подернутые зеленою плесенью, глубиной по колена и такие вонючие, что нас тошнило, узкие запруды, заросшие водорослями и длинные, как канавы.

Только что мы миновали эти вредоносные места, как в лесу внезапно так стемнело, что я с трудом мог различать буквы на своем компасе. Ветер, сначала издалека шуршавший в вершинах, перешел в глухой рев и, быстро приближаясь, разразился, наконец, громовыми раскатами бури, которая гнула, вертела и ломала сучья и потрясала гигантские стволы. Не желая останавливаться в болоте, мы спешили дальше, невзирая на возраставшую темноту; но когда хлынул дождь, поневоле пришлось остановиться, наскоро расставить палатки на колючем валежнике и поспешить, с помощью топоров и сечек, расчистить почву для ночлега. Холодный дождь падал тяжелыми каплями, и каждая капля расходилась по легкой бумажной одежде наших людей широким пятном величиною в пятифранковую монету. Они дрожали от холода, зубы их стучали. Гром гремел, молния пламенными зигзагами врезывалась в темноту.

Было уже с лишним 9 часов вечера, когда весь караван собрался на место ночлега, но развести огни невозможно было из-за дождя; мы жались друг к другу, сидя на корточках, озябшие, промокшие, брызги проливного дождя обдавали нас, и мы дышали ядовитыми испарениями, подымавшимися [50] из почвы. Наконец, в 3 часа ночи можно было зажечь несколько десятков костров, люди ожили от тепла и с радостью расположились вокруг пылающих пирамид, чтобы напечь горьких корней маниока и положить конец своему продолжительному посту.

4 июля. Мы направились к северо-востоку; через час ходьбы услышали вдалеке хор поющих туземцев. Передовые побежали разузнать, в чем дело; вскоре раздались ружейные выстрелы, и шум как будто приблизился. Я поспешно собрал людей первого отряда: они сложили в кучу свои вьюки и по строились в качестве стрелков. Прибежали гонцы от наших разведчиков и рассказали, что, придя на берег реки, они увидели подплывающую большую пирогу, а в ней толпу стоящих дикарей с натянутыми луками; дикари обдали их градом стрел, а наши отвечали залпом из ружей.

Мы снова пустились в путь; к 8 часам достигли берегов Арувими, в ту самую минуту, когда длинная цепь челноков обогнула мыс противоположного берега и скрылась за ним. Они второпях позабыли захватить одну маленькую пирогу, привязанную у берега, а в ней живую козу.

Река была спокойна, порогов не видать; желая хоть немного поберечь силы моих людей, я велел принести составные части нашего стального вельбота, и мистер Джефсон со своим отрядом, специально заведывавший им, тотчас приступили к работе. Через час «Аванс» был свинчен и спущен на воду. Кроме всего экипажа, он принял 10 человек больных и 50 вьюков. Разобранный по частям, он занимает 44 носильщика. Следовательно, таким образом у нас освободилось 94 человека на подмогу остальным, да еще четверо тех, которые должны были постоянно нести лейтенанта Стэрса, все еще очень больного. Джефсон со своими матросами переплыли реку, взяли козу и привезли ее к нам.

«Аванс» поплыл вверх по течению Арувими, а колонна должна была придерживаться берегов как для прикрытия вельбота, так и для сокращения работы. Отсутствие правильной и разнообразной пищи, малая питательность той, которая доставалась нам с таким трудом, крайняя необходимость подвигаться быстро, невзирая ни на какие препятствия, — все это неминуемо должно было подрывать силы даже наиболее крепких людей. Нужно было всемерно стараться избавлять их от излишнего труда и по возможности облегчать его.

5 июля. Двигаясь рядом с вельботом, мы прошли 10 1/2 км. Ширина реки в этой части от 500 до 600 м; побережье не сколько более открыто, но иногда приходилось пробираться сквозь непроходимые чащи джунглей и прорубать тоннели через лианы, перепутанные ветви, бамбуки и тростники.

В 2 часа 30 минут мы пришли к деревне Буканда. Никакой тропинки в нее не было: просто из лесу мы попали в молодую [51] рощу, в которой туземцы сделали просеку. Хижины построены по средине поля, близ реки, из чего я заключил, что, не имея дорог и не ведая еще воздушных шаров, здешние обитатели сообщаются друг с другом только водою.

Не удивительно, что мы так обрадовались этому селению: с самого 2-го числа караван питался исключительно маниоком, нарытым на соседних плантациях. Еще несколько дней такого воздержания, и нам пришлось бы совсем плохо.

Вельбот пришел только к вечеру. Он был задержан, во-первых, порогами, а во-вторых, встречей одиннадцати челноков; само собою разумеется, что хозяева их не остались победителями и бежали, оставив на месте несколько пирог, которые Джефсон озаботился привести к соседнему острову. "Он говорил, что одна из этих пирог, выдолбленная из громадного дерева, вместимостью не уступит нашему вельботу, что нам надо подражать туземцам и воспользоваться речным путем для перевозки возможно большого числа людей, вещей и съестных припасов, ибо что же как не трудность перетаскивания провизии подвергла нас вчера настоящей голодовке.

В этой чужой стране мы всем чужие и лишь ощупью пробираемся в этих дебрях. Поэтому Джефсон отправился с двойным числом матросов, из которых половина должна привести пирогу.

Нечего и говорить, что задолго до нашего прибытия жители покинули Буканду; их остроконечные хижины были к нашим услугам, равно как и поля маниока. Это не было похоже на то, что я испытал во времена прежних странствий по Африке: обыкновенно женщины скрывались под прикрытием нескольких мужчин, а воины оставались по местам, вооруженные копьями и щитами, которые служат эмблемою собственности. Здесь же и куры обратились в бегство. Очевидно, изучать этнологию в этом краю будет затруднительно.

6 июля. В полдень караван, обильно снабженный съестными припасами, выступил из Буканды, а через два часа мы снова приступили к устройству лагеря. Первая половина дня была посвящена чистке и починке ружей, так как у многих уже сломались курки.

Мы понемногу освоились с дремучим лесом. Знаем, что в туманные, сырые утра люди зябнут и потому бывают унылы; нужна нравственная бодрость, чтобы заставить их сняться с лагеря, преодолевать холод, сырость, идти в тумане по вязкой почве, погружаться по пояс то в тину, то в воду и пересиливать тоскливое чувство, возбуждаемое сумрачной мглой, отсутствием света, тепла и почти постоянным отсутствием солнца. Небо заволокло густыми облаками, река тускло-серая, печальная. Температура понижается до +22°, даже до +20Ц°, а если судить по общему впечатлению, можно думать, что она еще на 10° ниже. [52]

Нечистот в этих деревушках бывает очень много, и они сваливаются по берегу реки. В этих грудах скопляются и навоз, и разный сор, сметаемый с улиц и из жилищ, кожура, маниока, иногда кожа спелых бананов и целые кучи устричных раковин. Не будь у меня других, более важных, предметов для описания, я бы охотно написал главу об этих компостах, а также о нравах и обычаях туземцев. Подобно Суэну, который по нескольким костям мог нарисовать целого мамонта, жителя давно прошедших веков, я взялся бы рассказать историю данного племени, изучив его кухонные остатки. Вонючие кучи привлекали представителей многих семейств насекомых. Отряды муравьев сновали взад и вперед в стройном стратегическом порядке, которому могли бы позавидовать местные дикари; мухи жужжали мириадами; бесчисленные бабочки, при виде которых Джемсон пришел бы в умиление, гонялись одна за другой, восхищая взор своими чудными оттенками; над ними целыми тучами вились мотыльки.

7 июля. Колонна вступила в селение Бакути после семичасового медленного перехода и ценою беспрерывной работы пионеров. Я сел на вельбот; с обеих сторон берега возвышаются над водою на 2 м и выше; повсюду заметны следы прежних поселков, которые легко распознать, несмотря на пышную лесную растительность, заменившую деревни и нивы. Очевидно, что лет двадцать назад война или какие-нибудь повальные болезни истребили жителей. До сих пор мы встретили только одного крокодила и одного гиппопотама, из чего я сделал заключение, что в этой области нет пастбищ.

Наши гребцы с такою легкостью идут вверх по течению Арувими, что, слушая с реки, как наши дровосеки выбиваются из сил, медленно протаскивая наш караван сухим путем, я еще пуще сожалею о моих 15 вельботах! Скольких трудов, скольких мучений избегли бы мы с их помощью!

9 июля. После семи часов такого же изнурительного пути пришли к поселениям племени бакока. Люди имеют вид измученный и постаревший. У многих ноги поранены этими отвратительными колышками, и от заноз начинают образовываться гнойные нарывы, крайне мучительные; другие жалуются на странную ломоту в членах. Стэрс поправляется медленно.

Мы проходили через множество заброшенных полей. Экспедиция могла бы целые недели питаться маниоком, на который никакие хозяева не заявили бы претензий. Такие переселения вызваны, очевидно, междоусобными войнами. Деревни бакоков окружены заборами с очень низкими проходами.

На другой день прошли мимо четырех деревень, сильно укрепленных частоколом, а 10-го караван подошел к порогам Гуэнгуэрэ. Семь обширных селений тянутся вдоль уступов, захватывая некоторое пространство берега по эту и по ту сторону водопадов. Все население бежало внутрь страны, на [53] противоположный берег, или попряталось по островам, унеся с собою свои богатства, за исключением самой обыкновенной посуды, табуретов, скамеек, стульев со спинками и некоторых других предметов второстепенной важности. Ограды и хижины в исправном виде. Одно из этих поселений состоит из 210 остроконечных хижин и двух квадратных сараев, где происходят общественные сборища и помещаются кузницы. Поселок выстроен на высоком мысу, на двадцать метров возвышающемся над уровнем реки. Отсюда чудный вид на широкую реку, темное серебро которой выступает особенно рельефно между ярко-зелеными стенами высоких, лесистых берегов.

Лейтенант Стэрс почти выздоровел от своей желтухи; остальные товарищи совершенно здоровы, несмотря на то, что мы питаемся листьями маниока и некоторых овощей, более или менее дикорастущих, мелко изрубленных и превращенных в хлебцы или печенье. Но сегодня доктор угостил нас блюдом из мелких птичек, которые тысячами гнездятся по громадным деревьям вдоль селения.

11 июля. 10-го прошли всего полтора километра, чтобы дать время матросам протащить обе лодки через пороги до верхнего водопада и предоставить некоторый отдых колонне.
На другой день мы сделали 11 км и прошли благополучно несколько порогов; река повернула на восток, что было для меня особенно выгодно. Удаляясь от Гуэнгуэрэ, мы видели, как туземцы спешили по домам, снова занимая свои деревни. Такой способ действия был для меня во всех отношениях приятен: мы не потеряли времени на переговоры и бесполезные пререкания, туземцев мы побеспокоили всего на одни сутки. И если бы все караваны, идущие этими местами, вели себя так же миролюбиво, как мой, очень вероятно, что ту земцы, подстрекаемые между прочим и естественным любопытством, не бегали бы от чужеземцев, а спешили бы с ними познакомиться.

Наши люди нашли чем поживиться и с собою захватили порядочно. Обработанных земель здесь довольно много. Особенно хороши здесь рассаженные вдоль всех заборов бананы; близ деревень повсюду садики, наполненные огородными культурами. Наши люди натащили в лагерь курительного табаку, десертных тыкв и немного кукурузы. Но говядина, увы, продолжала блистать своим отсутствием.

Водяных птиц мало, только нырки, орлы-рыболовы да зимородки. Издали до нас доносился писк пары ибисов. Стаи попугаев свистели и кричали на все лады, точно желали пробудить дремучий лес от тяготеющего над ним безмолвия; в этом помогали им козодои, цапли и мелкие ткачики. Насекомых, мух и мотыльков было бесчисленное множество.

12 июля. Пустились в путь в 6 часов 30 минут утра; караван вышел по обыкновению раньше, чем вельбот и [54] конвоирующая его пирога; но как ни тихо мы шли водой (не более 3 км в час), мы все-таки вскоре перегнали его.

В 10 часов утра мы встретили молодого туземца, спускавшегося вниз по реке на каком-то обломке пироги. Он с большой легкостью перепрыгнул к нам на вельбот и начал болтать очень мило. Он сказал, что ему пятнадцать лет, а зовут его Бакуля.

Через час мы вступили в нижнюю оконечность длинного изгиба реки; по обоим берегам ее рассыпано множество деревень. Юный проводник, свалившийся точно с неба, мимоходом называл нам их поочередно: Банданги, — где мы остановились для полдника и отплыли дальше в 2 часа пополудни, Ндумба, затем длинный ряд деревень, населенных племенем баналийцев. Все хижины были пусты. В течение одного часа гребцы довезли нас до другого конца речного изгиба.

Мы вышли на берег в числе 40 человек, но все-таки чувствовали себя ничтожной горстью людей в этом пространном и безмолвном городке. Я насчитал тут до 13 селений, из которых в одном оказалось 180 хижин. Если положить на все протяжение речного изгиба 1300 хижин и в каждом жилище предположить только по 4 обитателя, то наберется 5 200 человек населения.

Авангард наших пешеходов пришел в 5 часов 30 минут, и вслед затем разразилась сильнейшая гроза с молнией и страшными раскатами грома, — как и следует ожидать в этой атмосфере, до того насыщенной парами, что даже солнца почти не видать из-за вечного сероватого тумана. И в небесах, и повсюду кругом, на леса, на деревни, на реку стремглав летели пламенные стрелы молнии, бороздившей густые, тяжелые, медлительные тучи, которые так давно скоплялись над нашими головами и вот, наконец, разразились дождем. Однако, этой бешеной энергии сосредоточенного электричества было недостаточно для того, чтобы очистить атмосферу и дать людям полюбоваться синевой небес и наслаждаться благодетельными лучами солнца. Мы четыре часа кряду были свидетелями этой ужасной суматохи, но мы сами были в безопасности в жилищах баналийцев и о судьбах каравана не беспокоились; наши люди занимали Банданги на другом конце изгиба и каждую минуту стреляли, чтобы дать нам знать, что все благополучно; мы же, более бережливые на средства, отвечали им только звуками рогов.

Такое многочисленное народонаселение, конечно, не может обойтись без обработанных полей; и точно, мы нашли маниок, бананы, кукурузу, сахарный тростник и огороды. Я велел стоять тут лагерем до 15-го, тем более, что грозовым ливнем слишком вымочило почву.

В 9 часов вечера я услышал голос Нельсона, который заказывал котлетку и кофе! Я заключил из этого, что арьергард [55] присоединился к нам. Котлетами на сей раз послужили нам лепешки из кассавы, пара печеных бананов, блюдо вареных овощей да чай или кофе. Невозможно было достать ни козы, ни курицы, никакой дичи, четвероногой или пернатой. Мы видели до сих пор двух крокодилов, одного гиппопотама, но ни слона, ни буйвола или антилопы, ни даже кабанов, хотя помет их встречается очень часто. Иначе и быть не могло при том шуме и гаме, которые производил караван: пионеры кричали, перекликались, топоры стучали, листва шелестела, сучья хрустели, падающие деревья ломались с треском и грохотом, а люди на ходу голосили на все лады, — разговоры, хохот, споры, жалобы и восклицания не прекращались ни на минуту. В густом подлеске шагу нельзя было ступить без борьбы с лианами и всякой растительной путаницей, которую подрезывали ножами, рубили топорами и сечками, так что если бы даже люди шли молча, одного шума, производимого истребительными инструментами, было бы достаточно, чтобы напугать и разогнать зверей. Впрочем, лесная чаща была так густа, что если бы они и были в нескольких шагах от нас, мы не могли бы разглядеть их в непроницаемой массе зелени.

Я воспользовался досугом, чтобы посетить острова поблизости от Банданги. На одном из островов оказались громадные кучи устричных раковин, из них одна имеет 18 м длины, 3 м ширины и 1 м высоты. Можно себе представить, какие здесь пикники задавали себе древние туземцы и сколько же времени прошло с тех пор, как тут вскрыли первую устрицу! На обратном пути я заметил в другом месте слой таких же раковин, уже на целый метр затянутый наносной землей.

Юный Бакуля поведал мне много интересного. Внутри материка к северу живут бабуру, резко отличающиеся от других племен. Вверх по реке, на расстоянии 30 дней ходьбы, обитают карлики высотой в 60 см и с длинными бородами. Бакуля побывал однажды у порогов Панга, где река образует водопады высотой с самые высокие деревья. Племена левого берега называют реку Арувими «Люи», между тем как у бабуру правого берега река известна под именем «Люали» и т. д. и т. д. Бакуля оказался необыкновенно хитрым мальчиком: он чистокровный людоед и с величайшим наслаждением поел бы человеческого мяса. Но он превосходно играл роль и по врожденному гаерству сумел вести себя вполне прилично в новой среде, куда попал совершенно случайно; если бы все туземцы придерживались политики этого мальчика, наше путешествие в этой стране могло бы быть очень легким и приятным. Я полагаю, что они все так же искусны и хитры, как Бакуля, но таких отважных мало.

Из деревни вождя Бамби, племени баналийцев, мы тронулись в путь водой и сухим путем 15-го числа и направились к селениям бунгангетов. Утро туманно и пасмурно, тяжелые [56] облака нависли низко. Я смотрел на темную реку, бесшумно, катившую свои воды между двух зеленых стен, служивших ей высокими и неприступными оградами, и думал, что эта местность благоговейно ожидает трубного гласа цивилизации, которая и ее призовет в свою очередь послужить общему делу человечества. Я сравнивал выжидательный характер этого момента с той глубокой тишиной, которая предшествует рассвету, когда вся природа спит, когда теряешь сознание времени, когда бурные страсти кажутся потухшими, а безмолвие так полно, что кажется, будто слышишь биение собственного сердца, и мысли самые сокровенные как будто слишком громко звучат в душе. Когда на востоке начинает сереть и белеть, заря занимается и в воздухе чуется дыхание невидимой жизни, — все тогда проникается светом, все пробуждается, дышит, поет и вся природа выходит из своего оцепенения. Но здесь еще ничто не шевелится: дремучий лес остается недвижим, и река все так же беззвучно протекает мимо. Подобно спящей красавице, африканская природа спит с незапамятных времен, но не стареет, она стара, невероятно стара, а все-таки она спящая красавица-дева.

Трудно себе представить, какие громадные пространства плодородной земли могла бы эта страна предоставить обработке. Правда, по берегам реки население довольно густое, но земля далеко не везде обработана. Лес немного расчищен в ближайших окрестностях поселков, насажено несколько гектаров маниока; иногда в лесу сделана просека в виде кратера, более или менее обширного, среди которого ютятся дрянные хижины, обитаемые дикарями, — и только.

Плывя на вельботе, я только и мог развлекаться нанесением на бумагу верхнего течения Арувими, направление которого до тех пор не было известно, а наводить об этом справки не было никакой возможности, так как туземцы при нашем приближении спасались бегством наподобие крыс, залезающих в норы.

До каких пор позволительно было отклоняться от намеченного пути? Следуя течению реки, удобно было перевозить больных и слабосильных и облегчать труд здоровых; можно было водой перевозить наши пожитки и съестные припасы, изобилующие по берегам; но вознаградят ли нас все эти выгоды за громадный крюк, обусловленный длинным изгибом реки? Делая многочисленные зигзаги, она отклоняется от 70 до 90 км к северу от нашей настоящей дороги. Это много; но, принимая во внимание количество заболевших людей и всеобщее изнурение, я подумал, что если бы даже река зашла до 2° северной широты, все же несравненно лучше идти ее извивами, чем опять углубляться в лес.

Температура воздуха в туманные утра была около +24Ц, а над поверхностью воды +25°. Какое счастье дышать чистым [57] воздухом реки после душной и спертой атмосферы наших лагерных стоянок по лесам!

16 июля. Наша флотилия, состоящая из «Аванса», большой пироги и четырех челноков, подобранных в разных местах по пути, приняла 74 человека и 120 вьюков: Теперь половина наших носильщиков избавлена от тяжестей, так как они освободились от таскания составных частей стального вельбота и служат носильщиками только через день, а в остальное время идут с пустыми руками. Мы прошли мимо устья одного большого притока и, пройдя еще два километра, остановились на ночлег.

Температура повысилась до +34,5°, вследствие чего вскоре пошел проливной дождь, по обыкновению предшествуемый громом и молнией. Хотелось бы мне знать, сколько сантиметров воды упало на землю в эти девятнадцать часов непрерывного ливня. Немногие из нас могли уснуть. Наконец, 17-го, в час пополудни, наши люди принялись выжимать одеяла и одежду для просушки, и веселое оживление снова вернулось к нам. Туземцы, зная, что мы от них так близко, видно, натерпелись страху; если бы они знали, какими мы обладаем сокровищами, как выгодно они могли бы сбыть своих коз и кур.

В 3 часа пополудни пешая колонна расположилась лагерем против поселения на низовьях Марири. Не довольствуясь своими огромными деревянными барабанами, распространявшими тревогу на 15 км, туземцы подняли такой крик, что мы расслышали их еще за два километра до стоянки. Отсутствие всяких других звуков придавало их голосам особую силу.

Сомали, исправные и полезные слуги в таких краях, как Массаи или выжженный солнцем Судан, никуда не годятся в сырых местностях. Пять человек отказались оставаться гарнизоном в Ямбуйе и настоятельно хотели идти со мной. С тех пор, как мы начали двигаться водой, я приказал им поступить в гребцы, если они сумеют владеть баграми и веслами; но в самом скором времени они начали быстро уставать и под конец плыли уже в качестве простых пассажиров. Высадившись на сушу, после двухчасового плавания вверх по течению, они до того устают, что неспособны даже устроить себе шалаш для защиты от сырости и дождя. А так как они отъявленные воры, то занзибарцы не подпускают их к своим хижинам. Всякий день приходится заботиться о том, чтобы им выдали порцию съестного, сами они так ленивы, что лучше будут голодать, чем потрудятся протянуть руки за бананами, которые растут над их головами.

18 июля. Мы остановились на 16 км выше устья верхнего Марири; суда прошли все расстояние в 4 часа 15 минут, а сухопутная колонна не пришла даже вечером.

19 июля. Наши матросы в течение 2 часов 30 минут прорубали дорогу до верхнего уступа порогов верхнего Марири. [58]

На возвращение в лагерь им понадобилось всего 45 минут. Расчищая дорогу, мы шли вдоль берега приблизительно тем же шагом, каким идет обыкновенно наш караван, из чего я заключил, что по лесу можно бы подвигаться почти по 10 км в день. Возвратясь к месту привала, я велел колонне построиться сызнова и провел ее до конца проложенной нами тропы. Вельбот и челноки благополучно проведены наверх порогов; разведчики добыли съестных припасов в деревне на три километра выше лагеря, а на другой день авангард ее занял.

Два часа спустя несколько туземцев Марири подплыли в челноке и предложили нам купить провизии. Бакуля служил переводчиком. Мы купили двух кур, а к вечеру они привезли еще трех; то была первая наша торговая сделка на Арувими, кончившаяся удачно. Марири, довольно важный пункт, богатый бананами, расположен напротив той деревни, где мы остановились. Двое из наших людей, Чарли № 1 и Муссабен Джума, не вернулись на ночевку. С самого выступления из Ямбуйи мы еще ни одного человека не теряли.

Никаких особенных событий не произошло, но с этого дня начался для нас ряд неудач. Полагая, что эти двое пропавших попали в руки к туземцам, утром, на перекличке, я обратился к людям с увещаниями и сказал им целую проповедь на этот счет. Через тринадцать месяцев мы узнали, что Чарли № 1 и Муссабен Джума просто бежали и им удалось добраться до Ямбуйи; там они сплели целую историю о претерпеваемых нами войнах и несчастиях, а офицеры передали эти слухи письменно Комитету, и наши друзья в Европе переполошились. Если бы я знал, что двум гонцам удастся такой контрмарш, я, конечно, поспешил бы доставить майору Бартлоту самые точные сведения, а также послал бы ему карту того маршрута, которым, как мы полагали, он должен был воспользоваться через месяц.

За порогами Марири первый переход привел нас к обширному поселению южного Мупэ, — нескольким деревням, расположенным среди живописных плантаций. Имена местных вождей — Мбаду, Алимба и Мангруди.

22 июля. Дежурный офицер доктор Пэрк имел несчастье отклониться от реки и направиться по лесу не в ту сторону. Напав на тропинку, он пошел по ней, и тут встретил женщину с девочкой, у которой были большие глаза и темная кожа. Женщина указала ему дорогу к реке, и, ее отпустили. Очевидно, под ее влиянием жители северного Мупэ, на правом берегу, согласились вступить в сношения с нами и продали нам два яйца и дюжину кур.

В этом месте речное русло состоит из сплошного твердого камня кирпичного цвета; порогов много, но они довольно мелки и не очень затрудняли передвижение, Берега иногда [59] возвышаются над водой на 12 м и выше, и на обнаженных обрывах резко были выражены горизонтальные пласты, местами похожие на обвалившиеся плиты.

У здешних прибрежных жителей, по-видимому, существует обычай в знак миролюбия лить на голову гостя воду пригоршнями. Подходя к лагерю, они издали начинали кричать: «О, мономопотэ (сын океана)! Мы голодаем, и нет у нас ничего съестного, но вы найдете много припасов, если пойдете дальше, вверх по реке». На это мы отвечали: «Мы тоже голодаем и не можем идти дальше, пока вы не накормите нас». После этого они кидали нам початки отличной кукурузы, бананов и сахарного тростника. Эта церемония послужила прологом к дальнейшим сношениям, во время которых эти невинные дикари оказались такими же ворами и мошенниками, как и самые плутоватые вайянзи на Конго, Туземцы Мупэ принадлежат к племени бабэ.

Мы очень легко выменивали сахарный тростник, кукурузу и табак на старые коробки от сардинок, патронов, сгущенного молока и варенья. За курицу мы давали бумажный платок. Они показывали нам коз, но продавать их отказывались; козы составляют здесь, кажется, исключительно собственность вождей племени. По части тканей им только и понравились бумажные материи ярко-красного цвета. Мы видели в их руках медные монеты, а на дне одного челнока заметили обломок шпаги длиной 22 см такого образца, какие носят пехотные офицеры. Интересно бы узнать историю этой шпаги и проследить, через сколько рук она прошла, с тех пор как вышла из оружейного завода в Бирмингаме. Нет сомнения, что так или иначе соседи здешних дикарей имели сношения с суданцами. Но наше незнание местного языка и крайняя пугливость наших новых приятелей ограничили наши разговоры несколькими знаками приветственного и торгового характера.

Нравы и одежда здешних жителей мало отличаются от таковых племен, населяющих область верхнего Конго. Головной убор состоит из сплетенных прутьев, украшенных перьями красного попугая, или представляет шапочку из обезьяньей шкурки серого или черного цвета с висящим позади хвостом. Украшения на шее, на руках и вокруг щиколотки большей частью из гладкого железа, реже медные, из латуни совсем не встречаются. «Сэнненэ» выражает у них дружелюбное приветствие, так же как в Маньема, Урегга и Уссонгора, за Стенлеевыми порогами. Очень изящны их весла, имеющие форму продолговатого листка и тонко отделанные.

Цвет кожи бабэ скорее желтый, нежели черный. Когда видишь толпу бабэ на противоположном берегу, то их трудно отличить от красноватой почвы, что зависит, впрочем, и от кампешевого порошка, который они мешают с маслом и употребляют для украшения своего тела; но отчасти этот светлый [60] оттенок определяется и тем, что они живут в тени. Бакуля никогда не натирался этим порошком, а кожа у него гораздо светлее, чем у большинства наших занзибарцев.

24-го авангард, под предводительством Джефсона, сделал великолепный переход в 14 км, на протяжении которых они прошли через 17 потоков и заливов.

В этот день с Джефсоном было два приключения. Шел он весело и бодро вперед, согласно побуждению своей прямолинейной натуры, и, направляя пионеров, шагал через колючие джунгли, не опасаясь уколоться или порвать свое платье, как вдруг провалился и исчез в слоновой яме, как могло бы случиться и с юным толстокожим, которое, резвясь и играя, пролагало бы себе путь через лес, давя, ломая и сокрушая на ходу бамбуки и древесные побеги, и вдруг исчезло бы из глаз своей заботливой мамаши. К счастью, Джефсон очень ловок; он так хорошо вывернулся и так быстро подоспели к нему на помощь, что это падение не причинило ему никакого вреда.

Это приключение только позабавило нас в лагере, и сам Джефсон охотно над ним смеялся.

Пустившись снова по лесу впереди всех, он внезапно очутился лицом к лицу с туземцем высокого роста и с копьем в руке. Они оба так были поражены неожиданностью своей встречи, что остановились и не произнесли ни звука; опомнившись, друг наш с воинственной отвагой древнего богатыря бросился на дикаря, но тот, вырвавшись из его рук, побежал прочь, как бы спасаясь от льва, и устремился с крутого обрыва к маленькой бухте, а Джефсон за ним. Глинистая почва тут мокрая и скользкая, и храбрый командир «Аванса» с разбега упал головой вниз; сила падения была так велика, что он в одно мгновение сполз в этом виде до самого края воды. Когда ему удалось вскочить на ноги, он увидел, что сын лесов — уже переплыл реку, на противоположном берегу остановился и с изумлением взирал на «белолицего», явившегося перед ним так неожиданно, когда он только о том и думал, чтобы забрать дичь из расставленных силков.

Место, выбранное нами для ночлега, с незапамятных времен должно было служить любимым местопребыванием слонов. Оно находится у поворота реки, где встреча быстрых течений производит сильнейший водоворот. Выше этого пункта река течет широко, спокойно, величаво; ниже — несколько островов делят ее на причудливую сеть протоков.

25-го капитан Нельсон повел караван. Я удержал Джефсона при себе, дабы он помог провести через эти опасные проливы длинные и узкие пироги, нагруженные нашими сокровищами, и присмотрел бы за увальнями, входящими в состав экипажа. «Аванс» пошел первым и стал на якоре выше водоворота; его матросы бросили с борта конец каната гребцам, [61] которые, ухватившись за него, понемногу притянулись к вельботу и таким образом привели пироги в более спокойные воды. После этого мы гребли изо всех сил, чтобы выбраться вверх по бурному течению.

В 11 часов утра «Аванс» стал рядом с авангардом каравана, поджидавшего нас на высоком берегу Ренди в широкой бухте с ленивыми и темными водами, которые как бы нехотя выступают из мрачной глубины леса.

В час дня перетаскивание волоком кончили и караван вновь пустили в путь; между тем мы приготовились к новой борьбе с утесами и с быстриной ужасных порогов, известных у нас под названием «Осиных порогов» со времени следующего происшествия. Эти пороги растянулись на протяжении более трех километров. Выше их расположены деревни, ставшие знаменитыми из-за трагических происшествий, о которых будет сказано ниже; в настоящее время мы стремились туда в надежде найти там приют и съестные припасы. В продолжение первых 30 минут все шло хорошо. Течение, быстрое и опасное, местами перебивалось крупными волнами. Я был на руле. С правого борта гребцы работали изо всех сил, с левого — часть матросов хваталась за нависшие ветви, двое отталкивались шестами, а двое других, стоя на передней палубе, держали наготове багры, чтобы хвататься за стволы молодых деревьев, мимо которых мы плыли. Мы подвигались медленно, пробираясь между берегом и островками по узкому рукаву, загроможденному громадным подводным утесом, выставлявшимся из воды множеством вершин около одного метра в поперечнике; но мы твердо решились переплыть его, будучи уверены, что в случае крушения тут меньше шансов утонуть. Горячо взявшись за дело, мы уже вступили в самый опасный проток, протянув руки к веткам, за которые была возможность ухватиться; но как только мы взялись за них, на нас накинулся целый рой обозленных ос, со всех сторон облепивших нас; они жалили нас в лицо, руки, шею, словом всюду, куда могли проникнуть. Вне себя от бешенства и боли, тщетно отбиваясь от этого легиона врагов, окруженные предательскими утесами, отбрасываемые бурными волнами, увлекаемые в водовороты, мы так работали руками и ногами, «когтями и зубами», что в несколько минут очутились за 100 м от ужасного места и прикрепили суда к деревьям; тут мы остановились отдохнуть, собраться с мыслями, пожаловаться на боль, порадоваться своему избавлению и обменяться воспоминаниями и мнениями об относительных достоинствах разных жалящих насекомых, пчел, слепней и ос. Один остряк, обращаясь к моему слуге-немцу, сказал: «Вы на днях уверяли, что в этих гнездах из серой бумаги должно быть много меда, ну, как же вам понравился сегодняшний мед? Горьковат, не правда ли?» Все рассмеялись; веселое [62] расположение духа снова вступило в свои права. Опять принялись за работу и через час приплыли к деревне, только что занятой караваном. Люди на челноках, следовавших за нами, издали видели баталию, происшедшую между нами и осами, и, из предосторожности переплыв реку поперек, пошли вдоль правого берега. Сомали и суданцы, поручив себя аллаху, вошли в проток и были страшно искусаны осами.

Они вознаградили себя тем, что потешались над занзибарцами, которыми командовал Уледи, — тот самый Уледи, о котором говорилось в моей книге «Таинственный материк».

— Что ж это, Уледи, — сказал я ему, — ты сегодня осрамился, разве достойно храброго быть побежденным осами?

— О господин, — отвечал он, — храбрость тут ни при чем. Осы злее самых жестоких людей.

Здешнее поселение на левом берегу называется Бандейя; напротив его живет племя буамбури. К северу от буамбури, на один день пути, обитают абабуа и мабодэ, у которых хижины строятся уже не конические, как у приречных племен, а квадратные, со шпицем на крыше; стены тщательно замазываются, а к переднему фасаду приделывают глиняные веранды.

26-го мы дневали, чтобы отдохнуть и оправиться от лихорадочного состояния, вызванного укусами ос; командир вельбота особенно пострадал от них. На следующий день нас посетил вождь племени буамбури. Он принес в дар цыпленка, которому от роду не минуло еще и одного месяца; мы отказались от такого подарка со стороны человека, который жаловался на свою бедность. На нем было ожерелье из трав, к которому подвешены два небольших клыка, тщательно сточенные и полированные, а головным убором служила шкурка обезьяны с длинной шерстью. Мы с ним обменялись дружелюбными приветствиями, и караван выступил дальше.

28-го стали лагерем против Мукупи, местечка, состоявшего из восьми деревень.

Мы захватили в плен двух туземных геркулесов, которые удивили нас следующими сообщениями: к востоку от места, называемого Панга, к которому мы скоро придем, есть большая вода, по имени Но-Ума, окружность которой равняется нескольким дням пути. Среди этой воды виднеется остров, населенный таким множеством змей, что туземцы боятся туда ходить. Из этого озера берет начало Непоко, приток реки Нуэлле, — как называют здесь Арувими. Через несколько дней пути мы установили, что озеро это фантастическое, а Непоко впадает в большую реку с западного, т. е. правого, берега.

29-го. Мы расположились лагерем на правом берегу, напротив Май-Юи, целого ряда селений, окруженных бананами. Жители не очень дичились нас. Должно быть, они получили о нас благоприятные сведения. Торговля началась самым [63] любезным образом; у наших людей было достаточное количество медной монеты, бус, медной проволоки и разной другой заморской дряни. Но с прибытием колонны цены поднялись, потому что спрос на местные товары был велик. Нас предупредили, что других поселений не будет вплоть до Панги, которая отсюда за девять дней пути по лесу.

На другой день у нас опять базар; для облегчения покупок мы роздали своим людям некоторое количество мелких вещей, служащих здесь вместо денег. Но ценность этих предметов значительно понизилась в течение ночи: за прут из желтой меди длиной в метр, а толщиной в телеграфную проволоку давали всего только три початка кукурузы. В Бангале за этот самый прут можно купить провианту на 5 дней. А здесь, в этой глуши, за четыре прута насилу уступали одного плохого цыпленка. Ни медных монет, ни бус совсем больше не принимали. Наши люди отощали, но, невзирая на перспективу девятидневного поста, никто и не думал вернуться через Осиные пороги для добывания провизии. Как мы ни уговаривали туземцев, они оставались глухи к нашим увещаниям. Тогда наши стали втихомолку сбывать свои патроны за бананы и пр. За один патрон им давали початок кукурузы, за жестяную коробку — два початка. Туда же пошли сечки, топорики, ножи. Нам угрожало полное разорение. Я погнал прочь всех туземцев и приказал одному из своих занзибарских великанов взять живьем из челнока вождя Мугвайс одного из главных его невольников; туземцам же объявил, что если они не хотят честно торговать, как в первый день нашего прибытия, мы уведем пленника с собой, а за провиантом сами отправимся за реку.

Прождав понапрасну ответа на этот ультиматум целый вечер, мы на рассвете 31-го числа сели на суда в сопровождении двух отрядов и высадились в Май-Юи; фуражиры, разосланные во все стороны, набрали съестных припасов на десять дней.

Вечером 1 августа авангард расположился против Мамбанги. Матросы претерпели несколько неудач. По неосторожности суданцев их пирога опрокинулась. Один из рулевых, занзибарец, вопреки моим формальным приказаниям, направил свой челнок под самый берег, намереваясь проскочить под громадными древесными ветвями, которые нависли над рекой на 15 м. Увлекаемый быстриной, он задел челноком за подводную ветку, и лодка перевернулась, погубив при этом много дорогих вещей и, между прочим, шесть ружей и целый тюк с ожерельями, из которых каждое обошлось нам в 5 франков.

2 августа у нас был смертный случай, — первый за 36 дней после выступления из Ямбуйи. Принимая во внимание все лишения и непосильные труды, доставшиеся нам на долю, [64] я еще дивился тому, что наше положение не хуже. Все мы давно нуждались в отдыхе, но караван спешил вперед, в надежде найти на том или другом берегу какой-нибудь поселок; достаточно снабженный съестными припасами, чтобы прокормить нас дней пять.

Достигнув большой деревни, по всем признакам заброшенной по крайней мере полгода назад, мы располагали тут переночевать, как вдруг я услышал какие-то крики и необычное движение. В одной из хижин нашли человеческий труп, уже? в значительной степени разложившийся; потом нашли другой; третий... Мы поспешили снова собрать свои пожитки и поскорее вышли из этого селения мертвецов, из боязни захватить ту страшную болезнь, которая, по-видимому, принудила жителей разбежаться из своих зачумленных жилищ.

Один из наших несчастных ослов, не находивший корма в этой стране деревьев и джунглей, лег на землю и околел. Остальные тоже очень страдают от недостатка трав в нескончаемых лесах.

Устье реки Нгоклы, северного притока Конго, который в этом месте оказался до 16 м шириной, приходилось как раз против нашей вечерней стоянки.

3-го на горизонте показались два холма: один на востоке-юго-востоке, другой еще немного восточнее. Мы остановились у нижней оконечности речного изгиба, внутри которого находятся два острова. На одном из них — о радость! — мы нашли двух коз и, конечно, тотчас же зарезали их, одну — для офицерского стола, а другую — на бульон для больных. Будь у меня сотня коз, сколько бы сохранилось человеческих жизней, которые постепенно погасали.

4-го достигли, наконец, водопадов Панга, или Нэпанга, о которых столько наслышались от юного туземца Бакули.

Эти водопады 10 м высоты, но они кажутся вдвое выше по причине чрезвычайно отлогой покатости, начинающейся далеко выше уступов. Весь водопад имеет до 1 1/2 км протяжения и представляет первое действительно серьезное препятствие на пути нашей флотилии; он низвергается по гнейсовым утесам четырьмя отдельными каскадами, из которых наибольший имеет 60 м ширины. Он служит естественной охраной для туземцев, населяющих большой остров Нэпанга, имеющий около полутора километров длины, 300 м ширины и расположенный в 600 м ниже водопадов.

На острове 3 деревни, заключающие до 250 хижин конического типа. Несколько деревень расположились по берегам реки. Туземцы здесь питаются почти исключительно бананами, хотя у них есть и маниоковые поля.

Один злополучный занзибарец, должно быть решивший как можно скорее разорить нас, приближаясь к Нэпанге, опрокинул свой челнок и потопил два ящика патронов к [65] пулемету, пять ящиков медной монеты, три ящика с белилами, один с бусами, один с тонкой медной проволокой, несколько патронташей и семь карабинов.

В этой местности все дико; одинокий гиппопотам, завидев нас, погнался за нами и чуть было не настиг, но получил тяжелую, смертельную рану. При нашем приближении куры разлетелись во все стороны и попрятались в джунглях. Козы также оказались крайне дикими. Впрочем, нам удалось-таки изловить двенадцать коз, что подало мне надежду спасти несколько больных. Невода и верши туземцев доставили нам немного рыбы.

Три дня сряду фуражиры шарили по островам и по деревням обоих берегов и в конце концов набрали по кг кукурузы, 18 коз, столько же кур и несколько бананов. И это все, что они могли достать на 383 человека! Они исходили множество поселков, но видно было, что и у самих туземцев немного запасов. По слухам, туземцы теперь воюют с другим племенем — энгуэддэ и, вместо того, чтобы обрабатывать свои поля, питаются грибами, корнями, травами, рыбой, улитками, гусеницами, стеблями бананов, изредка разнообразя эту странную диету кушаньем из человеческого мяса, когда удается поразить копьем врага.

Дальнейшее пребывание в таком месте не представляло никакого удовольствия, и потому, мы немедленно занялись переноской судов. Для этой цели отряду Стэрса поручено было проложить дорогу и для большого удобства наложить поперек пути круглых обрубков; отряды № 3 и № 4 тянули бечевой челноки; отряд № 4 перенес «Аванс» целиком, не разбирая его, и шествовал в такт под звуки дикой музыки и песен. Вечером 6 августа, после утомительной работы, мы стали лагерем по ту сторону больших водопадов Панга.


Комментарии

7 Маньема — многочисленное племя банту, населявшее среднее течение Луалабы. Судьба этого племени в середине XIX в. сложилась крайне оригинально. Они явились первой жертвой арабских работорговцев в бассейне нижнего Конго; Типпу-Тио основал на Луалабе свою ставку — Ньянгве. Арабы превращали маньемов в своих рабов, продавали их, принуждали их обрабатывать свои плантации; арабы истребили значительную часть маньемов. Мальчиков-маньемов они оставляли при себе, воспитывали, обучали и превращали в послушных себе воинов. Обычный состав шайки охотников за рабами и слоновой костью — это маньемы под руководством араба. Маньемы служили у Угарруэ, Килонга-Лонги и других работорговцев. Рабы сами, они — стали охотниками за рабами.

(пер. И. И. Потехина)
Текст воспроизведен по изданию: Генри Стенли. В дебрях Африки. М. Географгиз. 1958

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.