Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ПОХОДНАЯ ЖИЗНЬ В АФРИКЕ

(Записки французского офицера.)

I.

Франция легко завоевала Алжирию, но до сих пор еще не покорила ее. Религиозный фанатизм Арабов, любовь к кочующей независимости, совершенная противоположность нравов между победителями и побежденными, — все сделало борьбу упорною, сопротивление отчаянным, вражду непримиримою. Между тем, в нравах и образе жизни этих арабских племен столько оригинального и любопытного, что мы решились представить нашим читателям некоторые отрывки из записок французского офицера, участвовавшего во всех тамошних экспедициях, бывших с 1845 года.

Десять лет покоряли мы Алжирию тяжелыми колоннами и пушками большого калибра, — наконец догадались, что система наша дурна и не ведет к цели. Маршал Бюжо первый принялся за смелую систему легких, подвижных колонн, за оцепление всей Алжирии кордоном войск, — и с тех пор Арабы почувствовали, что рано ли, поздно ли — им надобно будет покориться.

Наступала осень 1845 года. Заметно было некоторое волнение [19] между Флиттасами. (Флиттасы составляют сильное племя на юг от Мостагенема. Они подразделяются на разные ветви. Шерифы, по фанатизму своему, наиболее имеют влияния над прочими.) По некоторым донесениям, шериф Бу-Маза начинал возмущать жителей; но все уверены были, что присутствие войск тотчас же приведет все в порядок. Генерал Буржоли отправлен был с отрядом в 1,200 человек пехоты и 140 конных, с двумя горными орудиями — в область Флиттасов. 19 сентября были мы уже у подошвы гор — и приготовились к битвам. Пехота двинулась вперед, рассыпав стрелков, а мы на рысях понеслись на высоты Дар-Бен-Абдаллаха. Тут открылось нам великолепное зрелище.

Колонна нашей пехоты шла твердо и спокойно посреди окружающих ее конных арабов, которые старались из-за кустов стрелять по отдельным людям. Мы присоединились к ней, сделали блистательную атаку, и расхолодили натиск неприятеля, — так что могли расположиться на биваках на берегах Менасфы. Прежде всего озаботились о раненых; прочие предалась беспечному отдыху я веселым разговорам.

Наше положение было однако же довольно сомнительно. Мы были снабжены съестными припасами только на несколько дней, вовсе не воображая, что встретим восстание всего народонаселения. По бесчисленным огням неприятелей видели мы, что нас обманули и что только мужество и твердость могут спасти нас. Решено было, что мы отступим, и пойдем в Бель-Ассельский лагерь за припасами. Но как небольшой колонне в батальон пехоты и 50 лошадей дано было приказание присоединиться к нам по дороге через Гербуссу, то половина всего отряда и осталась в лагере, а другая отправилась навстречу к ожидаемой колонне.

Мы стояли в 500 шагах от Менасфы, на продолговатом возвышении. Вокруг нас не было ни куста, ни дерева. Даже трава сгорела от летнего солнца. Только у самого берега росли лаврово-розовые деревья и составляли издали как бы цветной мост. Оставшись одни с небольшим отрядом, мы прислушивались к шуму, который слышен был в неприя-тельском стане. Он беспрестанно усиливался, и похож был на рев морских волн в час бури. — Уже слышны были звуки там-тама, — и мы готовились к битве, как вдруг на высотах показались наши войска. Они встретили отдельную колонну — и все вместе воротились к нам. [20]

Как обрадовались мы этому приращению сил в такую критическую минуту. Весело провели мы в виду неприятеля целый день. Но решено было с рассветом отступать. Два молодые араба взялись доставать в Мостагенем депешу генерала, с донесением обо всем. Это была едва заметная записка в складках толстого каика. Старый ага Джелул дал им надлежащие наставления. Они склонились перед ним на колени и с благородною скромностью сказали; «Отец! Это наше первое предприятие, мы жертвуем жизнью. Благослови нас. Это поможет нам и подкрепит нас.»

По утру на рассвете мы уже выступили, — и при первом нашем движении неприятельские пули приветствовали нас. По мере того, как рассветало, число арабов увеличивалось, — так что едва вступили мы в лес, как 6000 кабилов и 1,500 всадников окружили нас. Две сильные атаки обезохотили их сначала, — но вскоре нападения их сделались живее. Перед нами была возвышенность, поросшая лесом с трех сторон; потом дорога спускалась в лесистый овраг, а за ним находилось опять возвышение. Уже большая часть войска прошла овраг и взбиралась на высоту, вдруг на арьергард наш сделано было отчаянное нападение. Мы первые бросились на встречу; пехота последовала за нами,

Какое ужасное зрелище представилось нам! Рота Орлеанских егерей отбивалась в овраге от тысячей исступленных неприятелей. Сплотясь стеною, оставались они хладнокровны при диких криках врагов. Наша атака освободила их на время до прибытия пехоты. Полковник наш был ранен — и скончался на наших руках. Труп его понесли на носилках, чтобы не предать на оскорбление врагам.

Много потеряли и арабы. Наши солдаты производили чудеса. Один стрелок при мне убил четверых. Спрятавшись за куст, он караулил подкрадывающихся кабилов. Один проскользнул через кустарники и уже целился в кого-то из арьергарда, вдруг раздался выстрел, — и он пал. Подкрался другой, чтобы унести тело по обычаю арабов: новый выстрел поверг и этого, — и таким же образом еще двоих. Совершив свой подвиг, стрелок присоединился к колонне.

К вечеру дошли мы до Тулзы, откуда три дня тому назад выступили в таком веселом духе. Всякий нашел прежнее место своего бивака; но многих уже не было. Палатку полковника поставили на прежнем месте — и внесли туда тело, [21] которое набальзамировали душистыми травами, собранными по берегу ручья.

На другой день был растах, — и арабы только издали перестреливались с нами. Несколько рикошетных выстрелов брандскугелямн заставили их отступить далее; одни всадники преследовали нас. Мародеры наши зажгли с вечера оставшуюся на биваках солому — и иссохшая от четырехмесячных жаров трава вся вспыхнула в окрестности.

На другой день узнали мы, что восстание Флиттасов было не отдельное, а что все племена от западной границы до Керавша поднялись поголовно. Почти все союзники наши передались неприятелю.

Сильные подкрепления присоединились к нам. У нас уже были полные два эскадрона кавалерии, — и полковник Тартас отправлен был с нами, чтобы наблюдать за Бу-Маза. Мы смело двинулись вперед, — как вдруг в полумили от слияния Шелифа и Мины встретили отступающего Сиди-Эль-Ариби, оставшегося нам верным. Увидя нас, он тотчас же примкнул к нам и пошел опять вперед, желая сразиться с неприятелем. Он не долго ждал этого.

Едва въехали мы на высоту, как перед нами открылись бесчисленные толпы врагов, покрывающие всю равнину и ожидающие нас с неустрашимостью. Они стояли в виде полумесяца, которого рога как бы готовились нас обхватить. Отступать нам нельзя было: мы бы все погибли; одно отчаяние могло спасти нас. Наши два эскадрона и несколько верных Арабов смело двинулись вперед, шагом и не обнажая сабель. Потом полковник скомандовал рысью, — и неприятель с изумлением смотрел на приближающуюся горсть Французов. На расстоянии ружейного выстрела, полковник скомандовал: сабли наголо, — и двести пятьдесят сабель блеснули как молния. Еще сто шагов, — и вдруг скомандовано было: марш-марш! Как дружная стена понеслись мы вихрем вперед. Неприятели, видя этот несущийся ураган, зашумели как волны в мopе, столпились теснее, колебались несколько мгновений — и вдруг рассыпались во все стороны.

Через четверть часа мы остановились. Сто неприятелей лежало на песке, а верные Арабы забирали что могли, во время преследования. У нас не было ни одного раненого, — и отчаянный этот удар спас нас, — тогда как малейшая нерешимость погубила бы нас. Это была первая наша победа.

С наступлением ночи пустились мы в обратный путь к [22] Бель-Асселю, — и в десять часов ночи уже были там, Этот блистательный успех охладил на минуту жар возмущения. |Наша военная позиция была хороша, — и мы решились ожидать колонны из Орлеанвиля, чтобы снова двинуться в Флиттасам.

Тут иногда являлись к нам арабские наездники — и с ними происходили гомерические поединки. Это было тоже, что ученье стрельбы в цель. Более же всего занимались мы тут отысканием зерновых припасов, которые Арабы всегда закапывают в земле. Наши солдаты приобрели в этом деле такой навык, что почти ни один такой клад не укрывался от их поисков.

Наконец прибыла к нам и ожидаемая колонна. Вместе с прекрасною пехотою, привела она еще два эскадрона конных егерей и эскадрон спагов. Теперь силы наши были достаточны, и мы могли расплатиться с Флиттасами. Мы опять двинулись вперед, и расположились на биваках у Тулзы. Запасшись здесь соломою, пошли мы вперед, и заняли превосходную военную позицию при Дар-бен-А6даллахе. Но неприятелей нигде не было видно. Они скрылись в леса — и надобно было начинать против них наездническую войну, отбирая стада и хлеб. Только этим средством можно действительно принудить Араба к покорству.

Однажды, когда мы отыскивали и то и другое, проникли мы в ужасный овраг, не более двух футов шириною. Посредине этого оврага была какая-то подземная пещера, прорытая весенними потоками, но теперь совершенно сухая. Лазутчики донесли нам, что тут скрываются Арабы, с женами> детьми и стадами. Надобно было доискаться. Посланы были ползком несколько солдат по разным углублениям, вдруг два выстрела обнаружили иам убежище неприятелей. Послали им переговорщика, и требовали сдачи. Они отказались. Надобно было принудить силою, но не оружием, потому что они из пещеры могли целить верно и удобно. Мы вздумали выжить их дымом. Связали два фашинника, зажгли и бросив туда их, вступили вновь в переговоры. Последовал опять отказ. Тогда бросили туда такое множество пылающих фашин, что несчастные принуждены были сдаться. Люди, дети, жены, бараны и козы полезли из пещеры, и требовали аман.

Эти набеги занимали нас до наступления зимы. Восстание вспыхнуло в стороне Орлеанвиля, — но маршал Бюжо был там. Часть нашей кавалерии перешла в область Кераншей. [23] Oсень делалась более и более холодною на высотах, лежащих в 600 футах от морского уровня. Начиналась зима — и тяжелое время для нас, — воспоминание о котором всегда так приятно для солдата.

Маршал двинулся к истоку Pиy, — и мы сделали чрезвычайно трудный ночной переход, осыпаемые самою мелкою изморозью. К утру сменилась она проливным африканским дождем, — и мы принуждены были разбить палатки. Шесть дней лил он не уставая; шесть суток стучал в наши палатки, — и если кто осмеливался сделать шаг из них, тонул в грязи по колено. — Всех более страдали лошади, орошаемые этим ливнем и подставляя холодному ветру свой зад. Впрочем у нас уже оказывался недостаток в припасах. Водки уже не было; оставался один кофе.

Вдруг мы узнали, что неутомимый наш неприятель Абд-эль-Кадер находится в земле Фдиттасов. А как в это же время барометр стал подниматься, — то за полчаса до рассвета мы и выступили. Действительно, через два часа дождь перестал наконец, и западный ветер очистил горизонт. Но утомленные наши лошади с трудом подвигались вперед, увязая в грязи и теряя подковы, — и когда мы прибыли к Томде, то имели удовольствие только видеть, как Абд-эль-Кадер спокойно спускался уже с гор, на которые нам надобно было взбираться.

Мы не в состоянии были преследовать его; отдохнули с час, и отправились к Уед-Тегигесу.

24 декабря послал маршал небольшую легкую колонну в 600 человек пехоты и полу-эскадрон конницы нашей к Tиарету для отыскания фуража. Но когда мы прибыли туда, то найдя все нужное для лошадей, ничего не нашли для себя.

Через два дня, выступя из Tиapeтa, пошли мы по следам Абд-эль-Кадера. Но тут начались опять самые холодные дожди, — так что в день нового (1846) года, у нас решительно не было ничего, а 2-го января поднялась такая небывалая и ужасная буря, — что в Сетофе погибло в этот день под снегом четыреста человек. По неволе воротились мы в Tиарет — и только шесть человек отморозили себе ноги.

К февралю присоединились мы к корпусу маршала, — и тут отдохнули и поправились. С ним вместе двинулись мы к Медеа; но едва успели вступить туда и протанцевать последнюю ночь карнавала, как на рассвете должны были вдруг выступить к Журжуре. Абд-эль-Кадер не давал нам покоя, но [24] и мы ему платил и тем же, так что эта удивительная деятельность маршала заставила снова все племена Арабов просить его о помиловании. Только этого он и желал. Целый год трудов и бивачной жизни доставили нам наконец желаемый мир, — и когда мы пришли обратно в Алжир, то только тут узнали о всех прекрасных движениях и неутомимых подвигах маршала. Вся слава принадлежала ему.

II.

Если вы к Алжиру подъезжаете с моря, то вам представится спокойный и беззаботный город, уснувший у подножия холма, но когда вы войдете в него, то увидите, что это вполне европейский город со всею его деятельностью. Мусульманский Алжир ежедневно более и более исчезает, превращаясь во французский порт; где с Европейцами смешаны Бяскрисы, Арабы, Турки, Негры. — Всe это народонаселение живет здесь теперь дружно не заботясь о разности цвета, одежды, языков и вероисповеданий. Но при первых шагах ваших в провинцию, вы увидите, что вы в чужой земле, между враждебными племенами, которым никогда не будет нравиться владычество Европейцев, которые покорствуют только силе — и кроме ее другого закона не знают.

Военное народонаселение Французов весьма немногочисленно в Алжире. Оно все рассеяно по пространству завоеванной области, которая только там и повинуется, где есть достаточное число войск. По счастью для Французов, все эти полу-кочующие племена Арабов в беспрестанных между собою ссорах, начавшихся с древних времен и передаваемых из поколения в поколение. — Всего сильнее для Араба npeдание. Это его всегдашний закон и руководитель. Когда мы, например, были в Милиане, то тамошние племена все твердили с величайшим уважением об Уледе-Бен-Юсуфе и Эмбареке. Рассказы о них прекрасно характеризуют странное влияние предания на этих людей. Что же касается до истории Омара, то это очень любопытный эпизод турецкой политики и переворотов, которым подвергались те, которые до 1830 года владели здешнею страною.

Четыреста лет тому назад, Сн-Могамед-Бен-Юсеф поселился в Милиане, и прославился своею мудростью. Все [25] приходили просить его советов и молитв. Он давал наставления в стихах. Вот некоторые из них:

«Прими подарок от богача, который бывал голоден, но никогда от выскочки».

«Кто твой отец? спрашивали у осла. Конь — мой дядя! отвечал он.

«Молчание — золото; многоречивость — серебро». «В еде следуй своему вкусу, по в одежде следуй общему вкусу.

По смерти воздвигли поэту памятник, и потомки его пользуются в Mилиане всеобщим уважением. Она в нем властители, и кланяются только Си-Эмбарекам, Кошахским Марабутам, происходящим от Гашемского племени.

Над Си-Эмбареками носится также религиозное предание. В 1580 году некто Си-Эмбарек отделился от своего племени (Гашемов) и поселился в Милиане. А как он был беден, то и отпустил двоих своих служителей и отправился в Колеаг, где нанялся рамесом (земледельческим арендатором). Но вместо того, чтобы работать, Си-Эмбарек все спал, — а в это время пара волов, вверенных ему работала сама, так что каждый день работа его шла успешнее. Донесли об этом Исмаилу, который, чтобы удостовериться, спрятался однажды, и увидел сам своими глазами истину рассказов. Он бросился к ногам Эмбарека, и сказал ему: «Ты избранник Божий, отныне я твой раб, а ты мой властелин».

Слух о святости его распространился повсюду; он разбогател и приобрел величайшее влияние. — Все потомки его почитаются людьми, состоящими под особым покровительством неба.

Когда вспыхнула война против Французов, Абд-эль-Кадер назначил своим наместником в Милиане Бен-Алелла, главу Эмбареков, марабута всеми уважаемого и воинственного, — первым делом этого Бен-Алелла было низвержение Омара, который приобрел также большое влияние между племенами. О семействе Омаров предания еще любопытнее, нежели Бен-Юсефа и Эмбарека. Оно составило себе имя силою оружия, — и в последнее время героизм женщин два раза возвышал падшее это семейство.

Знаменитейший из Омаров был другом Египетского Паши Мехмета Али. Оба они пустились в Египет искать там [26] счастья, — но едва прибыли туда, как письмо брата отозвало обратно Омара. Друзья расстались, поклявшись друг другу делиться счастьем, какое каждому достанется. Брат Омара Магомет назначен был помощником оранского бея; Омар поселился у брата и женился на Жемме, красивейшей девушке в Милиане. Но вскоре оранский бей, завидуя благосклонности, которою Магомет пользовался у алжирского дея, решился погубить его, и заключил в тюрьму.

Омар тоже был посажен с ним, — и когда палач явился за головою Магомета, — Омар бросился защищать его.

— Нет, дитя мое! — сказал брат, остановив его. — Час мой пробил. Не должно человеку противиться судьбе. Помни, что ты должен быть мужем моей жены и отцом моих детей.

С тех пор, постоянною идеею Омара было мщение за брата. Алжирский дей велел освободить его и прислать его к себе. Там Омар употребил все средства, чтобы возвысить-ся, для того только, чтобы вернее отмстить. Он вскоре был назначен каидом арабского племени, и жена его Жемма умела, не смотря на величайшие опасности, присоединиться к нему с отцом своим и служителем.

Во время войны с Тунисом дано было одно сражение, в котором мужество Омара решило победу. По возвращении, все войско просило, чтобы его назначили агою, — и управление его принадлежит к самым полезным и блистательным. Но оранский бей не дремал. И он хотел мстить брату Магомета. Испуганный всеобщею любовью к Омару, он уверил дея, что Омар хочет захватить всю власть в свои руки. По счастью, Омар перехватил письмо, — и видя опасность, бросился в казармы и требовал от солдат защиты. Вы меня возвели, — сказал он, — вы только можете и низвергнуть. Умертвите меня или отмщайте врагам моим. Войско бросилось на дея, умертвило его, и хотело возвести Омара на это звание; но он отказался, и был избран в храснаджи (казначей).

Омар сделался всемогущим. Оранский бей взбунтовался. Он двинулся против него, разбил его, схватил и с живого содрал кожу.

В 1816 году, дей, боясь силы Кулуглисов, хотел истребить их, и вверил свой план Омару; но тот не решился на это, и велел задушить дея в бане. На этот раз, он должен был принять пашалык. Посылая Порте подарки с [27] сыном своим Магометом и тестем Си-Гассаном, он отправил богатые дары Мегмету-Али, который тоже в это самое время был назначен Пашею.

Два года управлял он Алжиром — и выдержал бомбардировку Лорда Эксмута. Но бедная Жемма предчувствовала опасность, и твердила ему, что все деи погибали насильственною смертью. В 1818 году мучилась она родами — и послала за Омаром. Она слышала пушечную пальбу — я беспокоилась об участи мужа. Вдруг посланный возвратился, — печален и один. Жемма поняла все и упала без чувств. Вошли чаусы и требовали для нового дея сокровищ предместника его.

Когда Жемма пришла в себя, то переоделась в бедное платье, завернула двух детей своих в каики, простилась со ста невольницами, бывшими в ее услужении, и заперев комнаты, послала ключ к новому дею.

— Жена Омара, — велела она сказать ему, вышла из дворца беднее, нежели вошла в него. Она не взяла ничего из богатств, которыми прельстился убийца его. Теперь эти богатства служат наградою его злодеянию. Но пусть он спешит насладиться ими. Бог не допустит ему торжествовать долго.

Хотя нельзя исчислить богатств, накопленных Омаром в эти десять лет, но у него было в услужении триста негритянок, сто негров, десять грузинок, двадцать абиссинок, сорок лошадей чистой крови, десять кибылиц пустыни. Во дворце его была одна зала, наполненная золотом, серебром и драгоценными каменьями; другая, заваленная парчою и богатыми тканями. У Жеммы к каждому платью (а она их меняла каждую неделю) был особенный убор бриллиантов.

Через два дня после удаления Жеммы, явился к ней первый министр нового дея с поручением от него. Сквозь решетку, сказал он ей следующее:

— Али-Паша (да дарует ему Бог победу!) шлет свой поклон и благословление вдове Омара. Успокой свою печаль, — говорит тебе знаменитый властитель. Муж твой умер смертью пашей. Час его пришел. Да будет к нему милосерд Господь. Но у тебя остались дети. Ты молода, ты провела жизнь в счастии и величии. Может быть, Бог судил тебе дожить до старости. Бойся нищеты и унижения. Судьба твоя и детей твоих в собственной твоей воле. Ты была женою паши: скажи слово, — и опять будешь женою паши. Вот ключ от твоего дворца. Ничья нога не ступала еще за порог его. [28] Возврати ему лучшее его украшение, и властитель удвоит богатства дворца, и число твоих невольников.

— О милосердый Боже, — отвечала она, за что не повелел ты ангелу Израилу привести к себе Жемму вместе с Омаром! За какое преступление должна я быть очистительною жертвою, если ты допускаешь, чтобы я слышала такие унизительные предложения от убийцы моего мужа? Но, да будет воля Твоя. Ты же, бесчестный раб, оставь скорее дом, который дал мне убежище, потому что ты заражаешь воздух, которым я дышу. Поди, убийца, скажи своему властелину, что вдова Омара паши будет жить и будет уметь умереть вдовою Омара паши. Скажи, что обольщения его напрасны, потому что земные вещи уже ничто для той, которое все счастье в небесах. Угрозы его будут еще болеe бесполезны, потому что кто желает смерти, тот не боится ничего.

Болеe недели употреблял Али-Паша все средства к обольщению Жеммы: она осталась непоколебимою. Наконец он отпер ключом оставленные комнаты и изумился найденным богатством. Сперва думал он, что Жемма унесла много с собою, но тут увидел, что все на месте, и что сокровища бесчисленны. Он отпустил ее жить в Милиану к отцу.

Через несколько месяцев потом Али-Паша был умерщвлен, и Гаджи Могамед наследовал ему. Последний дей умер от чумы, и Гассан-Паша, служивший прежде иманом у Омара, вступил на его место. Едва он был избран, как доказал свое благородство, осыпав благодеяниями вдову Омара. Старшего сына ее взял к себе на службу, — а младшего послал к Мегмету-Али в Египет, откуда он возвратился осыпанный дарами. Гассан-Паша женил его на дочери одного из самых уважаемых марабутов Милиана. С тех пор семейство Омаров было счастливо и спокойно. Жемма жила в кругу детей своих.

Настал 1830-й год; Алжир сделался французским городом, а племена Арабов, угнетаемые в течение нескольких столетий Турками, вздумали теперь о совершенной своей независимости и о прежних распрях между ними. Магомет, глава семейства Омаров, принужден был бежать, оставя в Милиане мать (Жемму), двух жен и младшего брата Омара.

Алжирия была тогда в совершенном безначалии. После турецкого деспотизма явилась легкомысленность Французов, — и племена начали междуусобную войну. Около 1836 года разразилась гроза над семейством Омара. Магомет удалился от [29] участия в восстаниях n жил под покровительством маршала Клозеля. Явился Абд-эль-Кадер, овладел Медеахом, оковал цепями шестьдесят значительнейших жителей, и наложил большую пеню на Омара за переписку его с братом, служащим будто бы у Французов. Омар не в состоянии был заплатить ее. Его сковали и привели к Абд-эль-Кадеру.

— Благодари Бога, — сказал он Омару, спрашивавшему его о причине такого насильства, — что сердце мое милосердо. Без этого голова бы твоя пала уже под мечем правосудия, за твои и брата твоего преступления. Вы угнетали правоверных, вы грабили Арабов, вы забыли вашу веру, и жили в разврате. Один из вас пошел к христианам, чтобы притеснять своих соотечественников; другой приготовлял ему средства к владычеству. Но настало время правосудия. Ты должен бы был сложить голову, а именье твое отдано в фейлик (в казну). Но я уже сказал. Я дарю тебе жизнь. Только все, что есть у тебя и твоего семейства — должен ты отдать. Если что утаишь, то погибнешь. Напиши об этом к своей матери. Если она сделает попытку, чтобы освободить тебя, то ускорит твою смерть.

Омар написал требуемое письмо, и всадники Эмира отправились к ней. Презирая закон исламизма, они проникли в комнаты женщин и с наглостью обыскали их, отняли все, составили список отнятого, — и оценили все в 400,000 франков.

Эмир был обрадован такою находкою, но Си-Эмбарек, руководствовавший этим делом, еще не был вполне удовлетворен. Он донес Абд-эль-Кадеру, что Жемма скрывает еще один бриллиант. Эмир поверил — и хитростью хотел завладеть сокровищем. Он послал Жемме охранную грамоту, которою дозволил ей видеться с сыном, заключенным в тюрьме. Бедная мать поверила состраданию Абд-эль-Кадера и отправилась из Милианы в Медеаг. — Ее привели к Эмиру.

Величественная осанка ее внушала уважению. Долго они молчали оба; наконец Эмир сказал:

— Оба твои сына заслужили смерть, потому что один сделался христианином, живя между ними, а другой потому что переписывается с неверными. Жизнь их, жены, дети, имущество сделались собственностью правителя государства. Но ты можешь спасти того, который у меня в плену. Отдай нам [30] перстень отца его Омар-паши, который мы знаем, что у тебя еще остался, и укажи нам, где ты скрыла это сокровище. — О сын мой Омар! За чем не умер ты в ту минуту, как я произвела тебя на свет? — вскричала Жемма. И не должна ли я была ожидать печальной участи, постигшей тебя, когда твое рождение было запечатлено смертью отца твоего! — Но ты, сын Мегиддина, разве забыл ты, что мать твоя еще жива? Разве ты не помнишь, что и у тебя есть дети? Но ужели ты не страшишься, чтобы Бог не отнял у тебя власти, которая теперь временно в твоих руках, и не наказал тебя за употребление ее во зло над теми лицами, которые тебе всего дороже? Посмотри на меня, сын Мегеддина. — Вчера я была женою паши, перед которым трепетал отец твой и весь Алжир; сегодня умоляю о сострадании того, кто был моим подданным. Подумай о непостоянстве земного счастья. Подумай о Заре, жене твоей, об Аише твоей дочери, — и сжалься над бедною женщиною, которая умоляет тебя за дитя свое. Страшись навлечь на себя проклятия матери, потому что они всегда приносят несчастье. Ты от меня требуешь перстень Омара паши. Это одно, что у меня осталось после него на память, — но возьми и это. Отдай мне только моего сына. С этим перстнем отдала я бы тебе за это все сокровища земли, если бы они у меня были, — но у меня уже нет больше ничего.

Жемма вынула скрытый на груди перстень и бросила к ногам его. (Перстень оценен в 40,000 франков). Абд-эль-Кадер подал знак: Жемму увели. Через минуту потом раздались женские крики. Он было приказал пыткою допросить Жемму, но управитель Эмира и баш-чаусов были люди добрые и сострадательные. Вместо того, чтобы подвергнуть пытке вдову Омара-паши, они велели дать триста ударов палками Арабке ее, которая, по доносу Си-Эмбарека, знала, где хранится остальное сокровище. Жестокость эта была бесполезна: она ничего не знала. Донесли об этом Эмиру; множество значительных лиц вступились за нее; и выпросили наконец свободу Омару и его матери, с тем, чтобы все имение их было продано.

Но что до этого было Жемме? Она видела опять своего сына — и все несчастия были забыты. — Но увы! срок испытаний ее еще не кончился. Негры, Арабки, лошади, мулы, мебель, одежда — все было продано, — а жены старшего Омарова сына, Moгамеда, были насильно выданы замуж за служителей [31] Эмбарека. Оставшись в совершенной нищете, вдова Омара паши пошла просить убежища у верного своего слуги Баба-Джелулла. Но и тот вскоре умер.

Омар, заболев жестоко в тюрьме, долго лечился в доме своей матери, как вдруг постигло их последнее несчастье. В июне 1838, по приказанию Эмира все Кулуглисы были отправлены в Тагдемит. Напрасно предводители Гашемов и Дженделей умоляли за Омара и мать его, предлагая 10,000 буджу в поручительство (18,000 франков). Это ходатайство только больше повредило несчастным. Надобно было отправиться — за конвоем всадников Абд-эль-Кадера. Bсе лица выражали глубокую печаль, спокойствие и преданность судьбе. Люди первейших фамилий шли, покрытые рубищем и не произносили ни одной жалобы: одни дети плакали, измученные солнечным зноем.

Чем тяжелее было несчастье Жеммы, тем сильнее было ее мужество. Она одна ободряла всех спутников, утешала сына, не предавалась унынию, переносила все, — и с презрением всегда отвергала предложения брака, делаемые предводителями Эмира.

По истреблении Тагдемита, Омар получил с матерью позволение удалиться в Бену-Манасем. — Наконец, когда Абд-Эль-Кадер принужден был уступить силе оружия Французов, Омар мог возвратиться в Милиану. Французы приняли его хорошо. Ему возвратили дом его и некоторое имущество, — и вскоре потом главнокомандующий назначил его Гажемом (мером).

Во время проезда своего через Милиану, маршал Бюжо захотел видеть мать Омара и выразить ей чувства своего уважения. Несколько офицеров сопровождали его. Он был принят в скромном жилище, где не было ни малейшего следа прежних богатств. Когда он вошел, то величественная женщина, под покрывалом явилась в комнату, поддерживаемая Омаром.

— Мать! — сказал ей Омар: ты можешь снять свое покрывало. Вокруг тебя все друзья, которые видят в тебе только вдову паши и мать преданного слуги Франции.

Жемма отбросила покрывало. Все были изумлены благородством лица ее, которому время в печаль, казалось, придала еще красоты. Она смутилась и долго не могла говорить, но ласковый прием маршала ободрил ее.

— Я была очень несчастна, — сказала она ему, подняв на него [32] глаза, наполненные слезами. Но теперь начинаю надеяться. что судьба моя смягчалась, как скоро дозволила мне видеть тебя, французский султан. Я знаю, что сердце твое так же человеколюбиво, как рука могущественна. Я имею полную к тебе доверенность. Для себя, я уже ничего не прошу: я стара, — и скоро соединюсь с моим мужем, который был такой же султан, как ты, но сына моего отдаю под твое покровительство. Будь ему отцом. Он благородной крови и заслужит добро, которое ты ему делаешь. Всякий день буду молить Бога о твоем и всех твоих счастии. Да приведет Бог Абд-эль-Кадера к ногам твоим с мольбою о пощаде.

Маршал успокоил ее ласковыми словами, — и мы удалились, исполненные уважения к этой женщине.

III.

К нам прибыл новой главнокомандующий, генерал Шангарнье — и первою его целью было покорение Кабилов. Но надобно знать местность, где эти племена жили.

Между Шелифскою долиною на севере и Малою степью на юге есть область около пятнадцати лье длины. Это не что иное, как группа гор с бесчисленною сетью оврагов, пропастей, неприступных скал. Здешние тропинки едва доступны одним горным сернам. В средине этого горного хребта находится главная гора в 600 футов вышины, тогда как вся плоская возвышенность этой цепи находится в тысяче футов, над уровнем моря. — В этих-то горах живут Кабалы, подразделяясь на несколько племен, возбужденных Абд-эль-Кадером к возмущению.

10 мая был светлый день, когда мы выступили в поход из Милианы. С нами было сто пятьдесят человек конницы, потому что мы хотели сделать нечаянное нападение. Мы шли по дружественной области, — и хотя ружья наши были заряжены, но мы не принимали особых мер осторожности, пели и смеялись до самого ночлега у Шелифского моста, построенного Омаром-пашею. [33]

Ночью произошла тревога. Хотя мы шли и по дружественной земле, но друзья наши все-таки были отличные воры. У нас увели двух лошадей. Арабы обыкновенно ходят ночью на этот промысел голые, натеревшись маслом, чтобы при поимке их легче им было ускользнуть. Они ползут по земле до того места, где стоят лошади, обрезывают коновязи, вскакивают на лошадь и летят во весь опор в свой стан, пригнувшись как можно к гриве, чтобы избежать выстрелов.

Делать было нечего. Приказали только часовым удвоить бдительность, — и действительно через два часа другому вору не посчастливилось. Один часовой, прогуливаясь, внимательно посматривал на кусты молодых пальм. Вдруг ему показалось, что куст шевелится и переходит на другое место; он приготовился — и продолжал ходить с притворною беспечностью. Вдруг куст подвинулся к самому часовому, выскочил Кабил и с кинжалом бросился на солдата, — но тот всадил ему штык — и куст уже не вставал.

В два часа ночи выступили мы, чтобы застать Кабилов в расплох, — но у них лазутчики были лучше наших, и там, где мы надеялись напасть нечаянно, нас встретили ружейными выстрелами. — и мы обратились к Уар-Сеннсу, На вершине одной горы открыли мы от пяти до шести сот Арабов, и рассеяв их, овладели их стадами.

Тут случилось очень странное происшествие. Офицер орлеанского полка Лоран, которому только что отрезали раненую ногу, положен был на носилки на мула; а чтобы уравновесить эту тяжесть, положили еще на другую сторону больного солдата, почтя уже умиравшего от лихорадки. Когда мул спускался с горы по узкой тропинке, окруженной пропастями, — то вдруг оступился и полетел в бездну с обоими больными. Все вскрикнули от ужаса. Достали веревок, спустились на дно... Что же? Мул встал уже на ноги и щипал очень спокойно траву. Лоран скользил все по кустам, и не ушибся даже, а солдат, бывший в лихорадке, выздоровел вдруг, от сильного потрясения.

18 мая перешли мы через Уед-Фодха, и увидели на горе Арабов. Генерал приказал попытаться взойти на вершину; — но она оказалась неприступною, а Кабилы скатывали оттуда на нас целые отломки скал. Наши егеря успели однако же засесть на одной высоте, пониже гребня, и могли оттуда метко стрелять в Арабов, как скоро они показывались из-за [34] скал. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но вдруг ударили отбой, — и мы спустились в долину. Генерал узнал oт одного пленного Кабила, что тропинки, по которым соотечественники его взошли на гору, совершенно завалены; но что им самим нет выхода и у них нет воды. А потому, не жертвуя бесполезно жизнью солдат, генерал велел ограничиться блокадою горы.

Два дни терпели Кабилы жажду, наконец прислали просить пощады, сдаваясь безусловно. Стада, жены и дети, как исступленные, бросились к ручью, когда их выпустили. Одни мужчины спокойно явились и сложили оружие, все еще преодолевая страдания жажды, — Забрав пленных и десять тысяч голов скота, мы уже двинулись в обратный путь, как вдруг узнали, что целое племя в 1,500 всадников, бежит мимо нас к югу, Генерал пустил против них всю свою кавалерию, — т. е. двести двадцать конных егерей. Мужество заменило число. Они отрезали смелым нападением часть неприятельской колонны, и воротились с 2,000 верблюдами и 80,000-ным стадом, кроме пленных. После этого блистательного дела воротились мы в Милиану, отдохнули несколько дней, возобновили припасы, и пустились опять по той же дороге.

Случай привел нас на место сражения при Уед-Фодха, прославившего два года тому назад наши войска. Генерал Шангарнье, командуя тогда отрядом в 1,200 человек пе-хоты, 300 регулярной конницы и 400 Арабов, окружен был в ужасной теснине Уед-Фодха несколькими тысячами Кабилов. Они кричали французам: «Вы вошли в свой гроб, и не выйдете уже из него». Началась жесточайшая битва на пространстве ста футов ширины. Французы шли по иссохшему руслу реки, которой берега круто примыкали к отвесным горам. Эти горы покрыты были неприятелями, низвергавшими на Французов камни, бревна и осыпавшими их меткими пулями. Французы медленно подвигались вперед, не расстраивая своих рядов. До ночи продолжалась резня. Наконец Французы вышли из теснины и отбросили неприятелей.

Теперь наши дела были уже не в таком положении. Теперь Абд-эль-Кадер не мог уже писать нам: «вы владеете только тою землею, где стоят ваши солдаты». Мы уже успели усмирить все взволновавшиеся племена, и имя Шангарли, переделанное Арабами и значившее на их языке покоритель врагов, внушало всем почтение и страх. Алжирия уже вся была [35] завоевана и покорена... Но увы! В это самое время генерал Шангарнье был отозван во Францию.

IV.

В марте 1847 года стояли мы близ Дуара, племени Роман. Всеобщий мир царствовал повсюду, и праздность тяготила нас. Вдруг узнал я, что приятель нашего Араба Радела, Могамед, отправляется на охоту в пустыню, с борзыми собаками и соколами. Я тотчас же отпросился, и с Радедом отправился к Moгамеду.

Арабcкие талебы (ученые) называют Ceгеp ту неуловимую минуту утра, когда ночь уже не ночь, а день еще не день. Во время Рамадана, когда можно еще отличить черную нитку от белой, правоверный должен еще хранить пост. Сегер предшествует этой минуте. Арабские ученые выводят из этого слова название Сахары.

Первые высоты Сагары, называемые Серреус, составляют холмы одинаковой высоты. Издали кажется, что это морские волны, внезапно остановившиеся. Почти из каждого холма вытекают источники, напояющие окрестные пажити, которые, в свою очередь, кормят бесчисленные стада овец, славящихся своим мясом и шерстью. В двадцати лье за этими холмами начинается настоящая Сагара. Это пустынные, безжизненные долины с бесплодными горами, пересекаемые оазисами, покрытыми пальмами, где весною и осенью стада находят пищу. Далее, — и весьма далеко, простирается таинственная степь песков.

Племена, обитающие на этих холмах, ведут кочующую жизнь. Ежегодно, запасшись съестными припасами, уходят они к югу. К одному из этих-то племен, к Гарарсам, отправлялись мы.

Когда мы приехали, все было готово. Всадники сидели уже на конях, которых удивительная быстрота так славится во всем свете.

Предводители носили на правой руке смег (рукавицу), на которой сидел сокол. У иных было по два и по три сокола, [36] сидевшие на плече и на голове. Едва мы тронулись с места, как уже видели опыты быстроты и искусства соколов. Несколько зайцев и карфагенских курочек были тотчас же затравлены.

Могамед, хозяин наш, ехал на одном из красивейших коней, который, по словам арабского поэта, «мог бы скакать на женской груди». Этот конь имел историческую знаменитость. У Moгaмеда был точно такой же другой. Однажды попался он в плен к Абд-эль-Кадеру, но успел бежать; за ним пустились в погоню. Он успел добежать до своей палатки, вскочил на одну из двух лошадей — и улетел. Он уверен был, что теперь его уже никто не догонит. Но неприятели его были хитрее. Один из всадников, видя, что другая лошадь его осталась, соскочил со своей, вспрыгнул на нее — и велел маленькому сыну Могамсда развязать коновязь. Тот видел опасность отца. Только эта лошадь могла догнать его. Умный ребенок схватил пистолет, выстрелил в голову и повалил ее мертвою. Это спасло Магомеда.

Едва хозяин наш окончил свой рассказ, как гонец Ромзи прискакал и вручил нам приказание возвратиться. В службе не рассуждают, и мы тотчас же пустились обратно к своим бивакам. Тут узнали мы, что мы назначены с колонною генерала Гюо в продолжительную экспедицию в южные оазисы. Как мы обрадовались этой вести! Давно хотели мы познакомиться с этою таинственною для нас страною.

Две тысячи верблюдов навьючены были нашими припасами, а все мулы бочонками с водою, потому что в этой экспедиции могло пройти несколько дней, что мы не встретили бы воды. Мы двинулись огромным караваном, — и всякий старался добыть себе, в течение дня, что-нибудь охотою, чтобы иметь на вечернем биваке свежее жаркое.

Через два дня расположились мы биваками на берегу Чотсов. Это огромные соляные озера, пересыхающие летом, но в апреле, когда мы шли, переход через них представлял некоторые затруднения. Надобно было идти по узким тропинкам, гуськом, и разделившись на несколько отрядов. Это было прелюбопытное зрелище. Издали, по необозримой степи соленых озер тянулись и извивались, как черные змеи, наши караваны, то вдруг расширяясь, то сжимаясь, то [37] подвигаясь вперед вверх ногами. Последнее было самое забавное действие миража.

Проводник наш привел нас к колодцу, заваленному древесными ветвями. Вода была обильна и чиста. Когда вся колонна напилась, то колодец опять закрыли. Это непременная обязанность каждого странника, потому что ветви защищают воду от засорения песком, — и вообще колодец в Сагаре сделался священным предметом.

Пройдя эти озера мы продолжали наш путь к югу по печальной пустыне. Эта пустота имеет в ссбе что-то печальное. Романисты говорят, что это высокое зрелище: нет, оно только стесняет сердце, а не возвышает его. Кажется, что вся земля вокруг заклеймена каким-то проклятием. Самые кочующие племена, ехавшие с нами, были печальны. Жар был несносен. В час пополудни мы сделали привал, — и ни одна капля воды не освежила засохшие наши горла. Вдруг кавалерия, въехав на одно возвышение, испустила крик ра-дости. Она увидела перед собою большое озеро. Bсе мы удвоили шаги, чтобы освежиться. Увы! по мере, как мы подвигались, вода удалялась. Мы опять были обмануты миражем. Но проводник привел нас к колодцу — и мы утолили жажду.

На другой день поднялся ужасный ураган. В несколько минут небо покрылось тучами, и термометр вдруг упал. После жестокого зноя закрутилась снежная мете ль. В трех шагах ничего не было видно. Мы остановились — и кое-как развели огни. Всю ночь продолжалась эта метель; нас засыпало снегом — и мы целые два дни простояли в нем, только на третий выяснилось, и при первых лучах солнца пески поглотили снег. Но воздух все еще был холоден. Мы все поднимались в гору, и наконец достигли до пределов плоской возвышенности. Тут начали мы спускаться по направлению к Шеллале, но пустыня была также печальна и уныла. Не было никакой зелени. Под ногами нашими хрустела одна альфа с солевыми своими листьями, которые верблюды так любят, за то жар сделался опять несносен — так что прибыв в оазис Шеллалы, мы обрадовались сухим фиговым деревьям и нескольким пальмам.

Жители оазиса явились к генералу с подарками, — но мы не долго тут пробыли, а двинулись далеe к югу, к Бу-Семруну, отказывавшемуся от платежа подати,

Пройди песчаную долину, мы достигли до Бу-Семруна, который отличается от прочих селений только своим [38] минаретом и мечетью, красивой архитектуры. Кто построил ее в этих отдаленных песках? Верно какой-нибудь пленный христианин. Несколько греческих крестов, иссеченных в стенах, подтверждают догадку. — Жители селения бежали при нашем приближении, и мы заняли его без боя, потому что я не считаю полдюжины сумасшедших, засевших на минарете и решившихся умереть.

Отдохнув здесь неделю, пустились мы к последнему селению Марабутов — Абиат-Сиди-Ширк. Теперь мы все шли под гору, — и наконец достигли последнего склона. Тут стоят четыре селения племени Улед-Сади-Шарков, соединенные между собою тенистыми садами. Предводители явились к генералу с почтением и податью. В числе подарков были два маленькие негра, страусы и галки. Эти селения замечательны по странному метеорологическому явлению. Всякий день летом, в час молитвы мусульман (в 3 по полудни) гремит здесь гром, поднимается ветер, гроза — и продолжается два часа.

У подножия этих гор начинается настоящая песчаная пустыня. Волны песков остановились здесь, как бы повинуясь голосу Творца. Европейцы не идут уже далее, но Арабы продолжают пускаться по тем же самым дорогам, которые описаны в Геродоте.

Однажды проводник каравана рассказал нам целое путешествие, в котором он участвовал по степям. Расскажем его читателям.

V.

Всякий год караван Арабов идет из Абиата-Сиди-Ширка, и идет через Метелли до Судана.

Вспомним прежде всего географическое распределение Африки. От севера до средины ее разделяется она на три полосы, совершенно разиствующие между собою. Первая называется Теиль или страна зерен, и идет постоянно возвышаясь до гор. Горная полоса, называемая Caгapa, простирается от Теила до пустыни. Наконец — самая пустыня, которой уровень равен [39] морскому. Эта пустыня вовсе не такова, как ее изображают поэты: все песок и песок! Нет! это неизмеримые равнины без воды, без деревьев, с немногими только колодцами. Есть конечно и песок, часто вздымаемый бурями и принимающий тогда самые фантастические формы. Но вот и обширные оазисы.

За пустынею начинаются опять горы, с вершин которых открывается Судан, земля Негров, о которой так много рассказывают. Королевство Гаусса завоевано было тридцать лет тому назад белым мусульманским племенем называемым Феллахами. Таким образом, по странному стечению обстоятельств, в то время, как христианская держава основывает власть свою на севере Африки, исламизм заставляет силою оружия принимать закон свой в центре.

И так, караван, ведомый Арабом Шеггудуном, отправился из Метилли в октябре, прошел великий оазис Туата, землю Туарегов — и в марте достиг до королевства Гаусса. Рассказчик говорит следующее:

«В Уагаре называем мы проводника караванов хробиром. Много без него не пускается в путь; так христиане думают. Песчаная пустыня такое же море, на котором есть свои волны, бури и подводные камни. Xpeбиpy повинуются все; у него есть чауши, для исполнения его приказаний, есть шуафы (виднейшие), для разведывания; писец для составления актов и условий; глашатый ддя объявления распоряжений; мудден для созывания на молитву — и наконец иман ддя совершения ее. Хребир должен быть умен, храбр и опытен. Он по звездам определяет путь; знает все колодцы, предусматривает опасности, умеет лечить болезни, укушение змей, переломы членов. Если нет звезд, то он указывает путь по горсти травы.

Таком Шеггудун. У него три жены, он молод, высок, и силен. В палатке он весел и разговорчив, — но на пути скуп на слова и не улыбается. Караван всегда идет с торговою целью и запасается товарами. Для продовольствия же, каждый берет с собою: вай (мешок в 80 килограммов) куску-су, полтора саа смокв; кожаный мешок масла, высушенного мяса, два мешка воды, кожаный мешок, чтобы поить верблюдов, две пары обуви, иголки с нитками, огниво и трут; сверх того у каждого ружье с двадцатью четырьмя боевыми патронами. Караван всегда отправляется в четверг, потому что [40] Пророк сказал: «Не отправляйся никогда иначе в путь, как в четверг, и всегда в сотовариществе. Если ты один, то злой дух идет за тобою. Если двое, — то два злые духа за вами следуют. Если же трое, то вы охранены от злых помыслов. — И когда вас трое, то наберите себе начальника. Смотрите на первую встречу, потому что она всегда предвещает удачу, или неуспех. Будьте всегда осторожны, потому что кто сунет голову в отруби, того будут клевать птицы».

На первом ночлеге, едва путешественники предались сну, голос Шеггудуна разбудил их: Он из двери палатки своей кричал: «Караульные! спите ли вы?» — «Не спим!» — отвечали все голоса часовых, — и молчание воцарилось. Через час раздался тот же голос, — и таким образом каждый час проводник наблюдал за постами.

По мере того, как караван подвигался к югу, Шеггудун становился бдительнее и осторожнее. Он не раз осматривал ночью все посты, и кричал лазутчикам, которые могли быть подосланы:

«Услышьте те, которые кружитесь около нас: вы кружитесь около смерти.

Вы ничего здесь не найдете — и не увидите большое своей родины. Если вы голодны; — придите — мы накормим вас.

Если жаждете — мы напоим вас. Если голы — мы вас оденем. Если устали, — то отдохнете между нами.

Мы путешествуем по своим делам, — и никому не хотим зла».

Благодаря всем этим предосторожностям прибыли благополучно до Уэд-эль-Гашера, где обыкновенно разбойники стерегут караваны. Здесь бдительность Шеггудуна еще удвоилась. Он объявил путешественникам следующее:

«Говорите тихо, или лучше вовсе не говорите. Здесь молчание — золото.

«Завяжите рты у ваших верблюдов, чтобы ржание их не открыло вашего пребывания.

«Не разводите на эту ночь огней, и довольствуйтесь одними смоквами. Не ходите за водою; следы ваши будут усмотрены врагами. Не курите и не высекайте огня. Табачный дым слышен издалека. Приготовьте оружие, и не спите в эту ночь».

Наконец караван достиг до Гелена, находящегося в [41]семи переходах от Тими-Муна, одного из главного городов большого оазиса Туата. Там несколько недель отдыхал караван. Гостеприимство там свято для всех. Накануне выступления каравана, один из жителей, Бу-Бекр, пригласил путешественников на прощальный обед. Все знали, что у него прекрасный и веселый сын; просили привести его.

— Он спит теперь, — отвечал хозяин, — и никто не настаивал больше. За обедом долго сидели и много говорили, особливо о Франках. Рассказывали, что они идут вперед стеснясь стеною, и стреляют из всех ружей в один раз; что они правдивы, что паши их не грабят и что перед их законами и бедный и богатый равны. Осуждали их только, что не хранят своего достоинства, часто смеются, не снимают обуви при входе в мечети и не молятся там, что дают женам слишком много свободы, что пьют вино, едят свинину и целуют своих собак.

Пир продолжался до утра. Когда гости стали прощаться, хозяин сказал им:

«Я вчера сказал вам, что сын мой спит. Он перед самым вашим приходом упал с крыши, где играл с матерью, — и убился до смерти. Так было угодно Богу. Чтобы не нарушать вашего удовольствия, я скрыл свою печаль, — и велел даже молчать матери. — Теперь пойдемте хоронить его».

Все удивлялись твердости Араба, — но таков закон гостеприимства. Хозяин должен удалять от гостя всякое неудовольствие и огорчение, потому что Пророк сказал: «Будьте великодушны к вашему гостю. Он приходом своим приносит вам свое благословение, — и уходя уносит с собою ваши грехи».

Из Гелена караван сделал переход к Марабуту Сиди Магомету-у-Аллаль. Этот марабут известен своею мудростью, и притчами. Вот одна из них, которую каждый проводник рассказывает своим путешественникам:

«Однажды Сидни-Аисса встретил Шайтана, который гнал перед собою четыре тяжело-нагруженные осла» — и спросил у него:

«Шайтан! Ты никак сделался купцом?

— Так точно, господин, — и произвожу самую выгодную торговлю.

«Какую же!

— Посмотри сам, господин, я выбрал четырех [42] сильнейших ослов Сирии. Один навьючен всеми возможными несправедливостями.

Другой навьючен завистями,

На третьем — все воровства и обманы.

На четвертом все хитрости и обольщения.

«Злой дух! Аллах да проклянет тебя, — сказал Сидни-Аисса.

На другой день молившийся на том же месте Сидни-Аисса увидел опятъ, возвращающего шайтана. Тюки его были полны.

Слава Богу! — ты нечего не продал, — сказал Сидни-Аисса.

—О нет, господин! — отвечал шайтан: через час после встречи с тобою все мои тюки были уже проданы. Только на счет платы произошли некоторые затруднения.

Судья велел заплатить мне своему казначею, а тот обманул меня.

Ученые уверяли меня, что они бедны.

Купцы бранили мена вором, — а сами обкрадывали меня.

Одни женщины не торговались со мною — и все раскупили.

«Но тюки твои еще набиты, — возразил Сидни-Аисса.

«Да! деньгами, — отвечал шайтан, — Но их надобно отвезти к правосудию.

О дети мои! — прибавлял марабут. Довольствуйтесь немногим. Богач беднее невольника — если он жаден, — а бедный — весел — если доволен своею участью. Питайтесь одними произведениями земли, пейте одну воду» — и вы умрете с миром и в счастье».

Далее, караван пришел в Сиди-Могамет-Муль-Эль-Гаядут, — и положил тут некоторое количество припасов у колодца, для голодных странников. Этот благочестивый обычай наблюдается всеми. Другие приходят, пьют и едят. Всякий бедняк знает, что найдет тут пищу, — и никто из них не съест и не выпьет больше, нежели крайне необходимо для поддержания сил его. И это делается в пустыне.... Но Бог вездесущ.

Туат — есть скопление нескольких оазисов. Арабы говорят, что в Туате столько же селений, сколько дней в году. Два племени обитают в них. Одно кочующее, другое оседлое. В Туми-Муне, присоединился к каравану Шеггудуна другой из Тиди-Кельта. Оба Хребира собрали всех [43] путешественников и заставили их присягнуть на коране, что «все они будут составлять одного человека и одно ружье».

На другой день выступил соединенный караван — и скоро пришли в Инсалах. Там жила одна из жен Шеггудуна, несколько смешанной крови, жившая у отца. Здесь присоединился еще третий караван во сто пятьдесят человек и шестьсот верблюдов. Все три избрали проводником Шеггудуна, Он согласился и сказал им:

«Я готов вас вести, — и вы не будете терпеть ни голода, ни жажды. — Но мы вступили в область Туарегов, а они горды, сальны и неправосудны. Надобно им льстить. Помните пословицу: Если тот, до кого тебе нужда, сидит на одре, то говори ему: какая у тебя господин, прекрасная лошадь. — Они злы и жадны, надобно их дарить. Если я вам подам знак, — то поднесите подарок; если скажу: берегитесь, — то откройте глаза и уши».

Туареги с незапамятных времен обитают между Сагарою в Нигером. Они бреются и носят длинные волосы. Оружие их длинное копье, сабля и кинжал. Только у предводителей ружья. Благодаря усердию Шеггудуна (у которого и тут была жена), караван безвредно прошел теснины этой области.

Главное богатство Туарегов, составляет особенная порода верблюдов, называемая магара. Они легче, быстрее обыкновенных и больше переносят. Их воспитывают в палат-ке, как детей семейства.

После трудных и утомительных переходов, караваны достигли до гор Судана. Там растет гашиш, которого опьянение продается в Тунисе и Триполи. Там деревья, из которых течет белое гумми ум-элъ-нам, — и тот кустарник с широким плодом, который служит вместо масла для Арабов, — и наконец растение бьадц, которого капустные листья придают кушанью кислый вкус лимона.

Наконец прибыли к цели путешествия в Кашну, столицу королевства Гаусса. Король принял путешественников ласково, и дозволил продать свои товары, кроме сукна, которое все закупил себе, платя за каждый аршин по невольнику. А как по расчету оказалось, что у него нет столько негров, то он тотчас же отправился с войском на охоту, и через месяц пригнал их множество. Три дня дается покупщику, чтобы возвратить негра, если у него окажутся законные недостатки, а именно: [44]

Дурная походка (то есть: если нога за ногу задевает.)

Дурные глаза и гнилые зубы;

Храпение во время сна;

Болезнь в волосах (куптун.)

Таким образом, караван, вышедший в августе, пришел в Кашну в апреле, — и, распродав свои товары, пустился в обратный путь. Теперь, к прежним заботам, прибавился надзор за невольниками. Некоторые успевали бежать, но киофаты всегда их отыскивали. Эти люди знают по следам на песке: кто и давно ли проходил.

Отыскивая однажды двух вместе скованных и бежавших негров, киофаты наткнулись на льва, спавшего под деревом, на котором сидел один бежавший негр. Другого лев уже съел, — и цепь от него висела. Проворнейший успел вскочить, но ленивейший достался льву, который теперь отдыхал после сытного обеда. — Он однако же проснулся, видя толпу людей, идущих к нему стеною. Тихо встал он и ушел, оставя другого негра.

Без особенных приключений, Шеггудун привел обратно караван — и получил условную награду.

Текст воспроизведен по изданию: Походная жизнь в Африке. (Записки французского офицера) // Сын отечества, № 5. 1850

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.