Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

А. К. БУЛАТОВИЧ

С ВОЙСКАМИ МЕНЕЛИКА II 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящее издание представляет собой дневник моего второго путешествия в глубь Африки в 1897 — 1898 гг.

Первое путешествие в Абиссинию я совершил с санитарным отрядом Российского Красного Креста, командированным на театр итальяно-абиссинских военных действий в 1896 г. В конце 1896 г. отряд возвратился в Россию, а я предпринял самостоятельное путешествие в западные области Эфиопии. Тогда я достиг западных границ Абиссинии и перешел р. Баро, дотоле не исследованную ни одним европейцем. На обратном пути я побывал в низовьях р. Дидессы, долине Голубого Нила и в первых числах мая 1897 г. возвратился в Россию 2.

В сентябре 1897 г. отправлена была к императору Менелику II чрезвычайная дипломатическая миссия с действительным статским советником Петром Михайловичем Власовым во главе. Чрезвычайного посланца сопровождала его супруга. В состав миссии входили:

Секретарь миссии — титулярный советник Орлов. Состоящие в распоряжении чрезвычайного посланца:

Поручик лейб-гвардии гусарского полка Булатович.

Поручики лейб-гвардии стрелкового батальона Коховский и Давыдов и поручик кавалергардского полка Чертков. Конвой чрезвычайного посланца:

Начальник конвоя сотник лейб-гвардии атаманского полка Краснов

и 21 нижний чин (18 казаков гвардейской казачьей бригады, 2 казака лейб-гвардии Донской батареи и 1 рядовой лейб-гвардии гусарского полка).

Командированные от военного министерства:

Полковник Генерального штаба Артамонов и поручик лейб-гвардии Измайловского полка Арнольди.

Санитарный состав миссии:

Врач статский советник Лебединский.

Врач статский советник Бровцын.

Фармацевт Лукьянов.

Классный чиновник Сассон и фельдшер Кузнецов.

Чрезвычайная миссия выехала из С.-Петербурга в конце сентября 1897 года и в первых числах февраля 1898 года прибыла в столицу Абиссинии — Адис-Абабу. Д[ействительный] с[татский] с[оветник] Власов, его супруга, секретарь миссии Т. С. Орлов, весь санитарный состав миссии и несколько нижних чинов конвоя находятся до сих пор в Абиссинии; остальные же возвратились в Россию.

Чтобы известить императора Менелика об отправлении к нему [174] чрезвычайной миссии, нужно было командировать курьера. Выбор пал на меня ввиду моего знания абиссинского языка и знакомства с условиями путешествия по этой стране.

9 сентября 1897 года я выехал из Петербурга в сопровождении рядового лейб-гвардии гусарского полка Зелепукина и 15 октября прибыл в Адис-Абабу ко двору императора.

В конце ноября снаряжалась значительная экспедиция абиссинских войск с целью присоединения к Эфиопской империи еще не исследованных южных областей, лежащих между Абиссинией и оз. Рудольфа. Я воспользовался представившейся мне возможностью сделать с этой экспедицией поход через неведомые страны. 5 июня 1898 года я возвратился в Адис-Абабу, 14 июня выехал в Россию и 19 июля прибыл в Петербург. Почти тотчас по возвращении я заболел и, как только оправился, принялся за обработку собранного мною материала, но едва успел окончить эту работу, как вновь состоялась моя командировка в Абиссинию.

ВВЕДЕНИЕ

В конце 1897 и в начале 1898 года в Африке подготовлялись события, которым суждено было иметь весьма важное значение для ее будущности. На очереди стоял давно назревший вопрос: какая из двух великих держав — Англия или Франция, — соперничающих за преобладание в Африке, возьмет верх в неравной, но решительной борьбе? Успеет ли Англия осуществить свою заветную мечту — прорезать всю Африку с севера на юг, от Каира до мыса Доброй Надежды, захватить в свои руки неисчерпаемые богатства ее центральных земель и таким образом создать здесь для себя вторую Индию — или же Франция помешает ей в этом?

Положение Англии было гораздо сильнее.

Двадцатитысячный, отлично снаряженный корпус англо-египетских войск под начальством Китченера находился уже на пути к Хартуму, падение которого казалось неминуемым. Навстречу ему с юга, из Уганды, должен был двинуться отряд майора Макдональда и занять все верхнее течение Нила, течение р. Джубы и устье р. Омо, впадающей в оз. Рудольфа.

Чтобы расстроить планы своей противницы, Франция в свою очередь снарядила несколько экспедиций, которые должны были водружением на берегах Нила французского флага перерезать путь англичанам.

С этой целью с запада, из Французского Конго, шла к Нилу незначительная экспедиция Маршана, и с востока через Абиссинию навстречу ей направлялись экспедиции Клошета и Боншана 3.

Но кроме Франции и Англии в вопросе об обладании средним течением Нила была заинтересована еще третья держава — Эфиопия, и ее император весною 1897 года открыто заявил великобританскому чрезвычайному посланнику Ренельду Роду, что считает своими границами “2° и 14° с. ш. и побережье океана на востоке и правый берег Нила на западе”, что он всеми силами будет поддерживать эти свои притязания. [176]

Какое же положение должна была занять Эфиопия в наступавшей борьбе?

С давних пор Африка привлекала к себе европейцев, захвативших и поделивших между собой всю ее береговую полосу; но внутренность материка долгое время представляла из себя как бы громадный парк, где производилась охота за человеком и добывались рабочие руки для переселенцев и колонистов. Уничтожение рабства положило, однако, конец такому положению вещей.

С развитием торговли и мореплавания колонии европейцев начинают расширяться; внутрь Африки проникают смелые исследователи и пересекают ее во всех направлениях; за ними следуют миссионеры и купцы. Во вновь открытых землях у европейцев нарождаются торговые и политические интересы, поддерживаемые метрополией, и мало-помалу европейцы завоевывают новые и новые области.

На Брюссельской конференции вся Африка разделяется заинтересованными державами на “сферы влияния”, т. е. территории, в которых она могла бы осуществлять свои завоевательные и колонизаторские намерения. Права и интересы народов, входящих в сферы этих “влияний”, совершенно игнорируются, и Абиссиния, таким образом, подпадает под протекторат Италии.

Если такой взгляд на население Африки оправдывался до некоторой степени его низким уровнем культуры, то он был совершенно несправедливым и произвольным в отношении абиссинского народа, исповедовавшего христианство гораздо ранее, чем какая бы то ни было европейская нация (с IV в. по Р. X.), народа с богатым историческим прошлым и хотя отставшего в наше время от европейцев в своем развитии, но, во всяком случае, имеющего все данные для блестящей будущности.

В истории Черного материка Абиссиния сыграла немаловажную роль. Соприкасаясь с древним Египтом и благодаря семитической иммиграции, Абиссиния рано сделалась единственной просветительницей и распространительницей культуры на Эфиопском нагорье и в ближайших к нему областях. В средние века Эфиопия представляла из себя могущественнейшее государство. Под властью абиссинских императоров объединились все обитающие на Эфиопском нагорье племена. К началу XVI в. Эфиопия достигла апогея своего величия, и, по сохранившимся преданиям, Абиссинская империя была в то время так велика и могущественна, что один из ее императоров, негус-негест Лыб-на-Дынгыль, или Давид II 4, молился богу о ниспослании ему врагов, сожалея, что не имеет их 5.

Враг не замедлил явиться в лице Гранье 6, который во главе фанатических мусульманских полчищ — галласов и адальцев — нанес Абиссинии несколько тяжелых ударов. В то же время южные области Абиссинии подвергались нашествию диких кочевых галласских племен, которым было тесно в своих землях и которые неудержимым потоком вторглись в Абиссинию и заняли ее лучшие земли по рекам Гибье, Дидессе, Голубому Нилу и Хауашу.

Эфиопская империя оказалась разделенной пополам, и ее южная часть — Каффа — на несколько веков была обособлена от северной. [177]

Вслед за этим возникли внутренние раздоры и междоусобия, ослабившие императорскую власть и приведшие Абиссинию к разложению.

В половине XIX столетия Эфиопия возрождается к новой жизни. Императоры Феодор, Иоанн и, наконец, Менелик II вновь объединяют Абиссинию. Император Менелик вступает с Италией в отчаянную борьбу за существование своего государства, его свободу и самостоятельность, одерживает над своим врагом ряд блестящих побед и этим самым доказывает неопровержимым образом, что в Африке есть черная раса, могущая постоять за себя и имеющая все данные на независимое существование.

Конечно, и в начале 1898 года император Менелик не мог остаться безучастным зрителем всего происходившего в Африке. Обладая в своей армии громадной живой силой, упорядочив внутренние и внешние дела государства, он не остался бездеятельным в эту решительную минуту и двинул войска в западные и южные области, на которые и заявил притязания.

В стремлении расширить пределы своих владений Менелик выполняет лишь традиционную задачу Эфиопии как распространительницы культуры и объединительницы всех обитающих на Эфиопском нагорье и по соседству с ним родственных племен и совершает только новый шаг к утверждению и развитию могущества черной империи.

Вот причины, побудившие Менелика к завоевательным действиям, и мы, русские, не можем не сочувствовать этим его намерениям не только вследствие политических соображений, но и из чисто человеческих побуждений. Известно, к каким последствиям приводят завоевания европейцами диких племен. Слишком большая разница в степени культуры между покоренными и их покорителями всегда вела к порабощению, растлению или вырождению слабейшей расы. Туземцы Америки выродились и теперь почти не существуют; народы Индии растлены и обезличены; черные племена Африки стали рабами белых.

Совсем иные результаты получаются при столкновениях народов, более или менее близких друг другу по своей культуре.

Для абиссинцев египетская, арабская и, наконец, европейская цивилизация, которую они мало-помалу перенимали, не была пагубной: заимствуя плоды ее, в свою очередь побеждая и присоединяя соседние племена и передавая им свою культуру, Абиссиния не стерла с лица земли, не уничтожила самобытность ни одного из них, но всем дала возможность сохранить свои индивидуальные черты.

Таким образом, христианская Абиссиния в мировом прогрессе играет прекрасную роль передаточной инстанции европейской цивилизации диким среднеафриканским народам.

Высокая цивилизаторская миссия Абиссинии, ее вековая, почти беспрерывная борьба за веру и свободу с окружающими мусульманами, близость нам её народа по исповеданию — все это уже давно расположило к ней русских людей. Знают ее и сочувствуют ей не только образованные классы, но и простой люд, который видел набожных, часто бедствующих черных христиан в Иерусалиме 7.

Много общего видим мы в культурных задачах Абиссинии с нашим делом на Востоке и не можем не пожелать единоверческому нам народу, чтобы он приобщился лучшим завоеваниям европейской [178] цивилизации, сохранив за собой свободу, независимость и тот клочок земли, которым владели его предки и который у него хотят отнять наши алчные белые собратья.

Осенью 1897 года я находился в столице Абиссинии в то время, когда решались и подготовлялись экспедиции абиссинских войск, направлявшиеся в долину Нила и к оз. Рудольфа. В конце октября в г. Адис-Абабу прибывали один за другим военачальники Менелика, а во дворце заседали военные советы под председательством самого императора. 20 октября была объявлена частная мобилизация собственных постоянных войск Менелика; к концу ноября был окончательно выработан план действий.

Предполагались три главные экспедиции:

1. Рас Маконен, генерал-губернатор Харара и Сомалийских земель, во главе 30-тысячного отряда должен был двинуться на запад и завоевать богатую золотом область Бени-Шангул и затем достигнуть, если представится возможным, берегов Нила 8.

2. Дадьязмач Тасама, генерал-губернатор крайних юго-западных областей Абиссинии, с 8-тысячным отрядом получил предписание овладеть нижним течением р. Собата и верхним течением Нила 9.

3. Рас Вальде Георгис, генерал-губернатор Каффы и южных областей Абиссинии, должен был из Каффы идти на юго-юго-запад, присоединить все свободные находящиеся в этом направлении земли, утвердиться на оз. Рудольфа. Крайним пределом для его завоеваний были 2° с. ш. и истоки Нила из оз. Альберта 10.

Мне представилась возможность принять участие в одной из этих экспедиций. Ввиду громадного бытового, научного и военного интереса, который могло представить предстоявшее мне путешествие, я решил воспользоваться удобным случаем и сделать поход с армией, движущейся по совершенно еще не исследованным странам. Экспедиция раса Вальде Георгиса была в этом отношении самой интересной и многообещающей. Никому еще из европейцев не удалось из Абиссинии проникнуть к югу далее северных границ Каффы 11, недавно еще могущественного, закрытого для европейцев государства, завоеванного абиссинцами лишь в 1897 г.

Предо мной стоял целый ряд не разрешенных наукой вопросов: куда течет главная река Южной Эфиопии — Омо, впадает ли она в оз. Рудольфа или, огибая Каффу с юга, течет в Собат и затем — в Средиземное море? Если же Омо не есть верховье Собата, а впадает в оз. Рудольфа, то где находятся истоки Собата?

Никому не удавалось пройти с севера к оз. Рудольфа. На его берегах побывали до 1897 г. только четыре европейские экспедиции: 1) открывшая это озеро — графа Телеки и Хенеля; 2) Дональдсона Смита; 3) Кавендиша и 4) Ботеги. [179]

Области, находящиеся к северо-западу от оз. Рудольфа, были до последнего времени в полном смысле слова terra incognita.

В высшей степени интересовало меня разрешение всех этих вопросов и раскрытие одной из столь немногих не разгаданных до того времени на земном шаре географических тайн: впадает ли р. Омо в оз. Рудольфа или в Нил? Но прежде чем предпринять что-либо, я должен был испросить разрешения действительного статского советника Власова, главы нашей дипломатической миссии в Абиссинии, к составу которой я принадлежал. Дейст[вительный] ст[атский] сов[етник] Власов вместе с миссией находился в это время еще только в Джибути.

При кратковременном сроке, остававшемся в моем распоряжении, а также ввиду дальности и трудности пути, было очень рискованно полагаться на аккуратность почтовых сношений, и я решил отправиться навстречу нашей миссии. 27 ноября, заручившись накануне на аудиенции у императора письмом его к д. с. с. Власову, я выехал из Адис-Абабы.

2 декабря Менелик выступил со всем своим войском, сделал переход до горы Манагаша и здесь, назначив раса Маконена главнокомандующим первой экспедицией, благословил его на дальнейший путь, а сам вернулся в столицу.

Начальники других экспедиций, дадьязмач (генерал) Тасама и рас Вальде Георгис, также отправились в свои земли к собираемым отрядам.

Выступление раса Вальде Георгиса из Каффы, главной его резиденции, было назначено на первые числа января. Следовательно, в моем распоряжении оставалось всего 1 1/2 месяца, в течение которых я должен был побывать в Джибути, вернуться в Адис-Абабу и, организовав свой отряд, прибыть в Каффу. Таким образом, мне предстояло сделать за это время около 2000 верст (Джибути — Адис-Абаба — 750 — 800 верст X 2 = 1500 — 1600 верст; Адис-Абаба — Андрачи (в Каффе) 400 — 500 верст).

Я отправился в путь 27 ноября, а 8 декабря, переменив в Хараре людей и животных, прибыл в Баяде (первая станция от Джибути, где имеется вода; отстоит от Джибути в 50 верстах). Здесь я встретил нашу миссию, пробыл с нею двое суток, получил разрешение на участие в экспедиции и, переменив вновь людей и животных, 10 декабря выступил в обратный путь. 20 декабря я был снова в Адис-Абабе, пройдя около 1500 верст в 23 дня (с 27 ноября по 20 декабря), считая в том числе три дня остановок.

“Пробег” этот, который был, так сказать, только вступлением и выполнением условия sine qua non дальнейшего похода, дался мне нелегко. Поставленный в обстановку кавалерийского рейда или разведки, я принужден был довольствоваться лишь самыми необходимыми предметами, которые можно было взять с собой на седло. О каких-либо удобствах (например, палатке) не могло быть и речи; пища была самая скудная. Три раза пришлось мне переменить немногочисленный состав моих спутников и животных. Крайне утомительная, тяжелая дорога наградила меня сильнейшим ревматизмом в ногах, так как моя поездка совпала с временем больших ночных холодов 12, особенно дававших себя чувствовать на вершинах перевалов гор Черчера. Болезнь причиняла мне такие страдания, что я одно время не в состоянии был сесть в седло без посторонней помощи. [180]

Прибыв в таком состоянии в Адис-Абабу, я в тот же день представился императору, а затем приступил к организации каравана, на которую у меня ушло семь дней. Купив 18 мулов и несколько лошадей, вьючные седла, приладив вьюки, я начал набор людей.

Для путешественника вопрос о личном составе каравана — один из важнейших: от того или иного набора людей часто зависит исход иной раз с трудом осуществляемой экспедиции. На этот раз моя задача оказалась не из тяжелых. Большая часть моих будущих спутников была мне уже известна по участию в моем путешествии по Абиссинии в 1896 — 1897 гг. Заслышав о моем возвращении в Абиссинию, они пришли сами и привели из деревень своих родичей. Этими новобранцами — в большинстве случаев совсем еще молодыми, 16 — 18-летними, мальчиками, очень послушными, еще не испорченными городской жизнью, — я в особенности был доволен. Из них я выбрал себе оруженосцев, носильщиков инструментов и ранца с бумагами и документами. Кстати, с особым удовольствием замечу, что в каких бы тяжелых условиях мы ни находились, эти дети никогда от меня не отставали: во всех трудностях пути они были со мной, оставаясь верными своему долгу.

Всех слуг у маня набралось около 30 человек. Ружей, считая в том числе и лично мое, было всего 13.

Старшим над ашкерами (солдатами), я назначил Вальде Тадика, в высшей степени преданного мне человека. Будучи еще солдатом раса Маконена, он сопровождал меня в мою первую поездку из Харара в Адис-Абабу в 1896 году. Тогда в самой тяжелой обстановке он проявил большую находчивость и энергию; с того момента, как он перешел ко мне на службу, мы с ним уже не расставались, разделяя вместе все трудности и опасности похода. Сопровождал меня также состоявший при мне рядовой л.-гв. гусарского полка Зелепукин.

Мой багаж, состоявший только из самых необходимых вещей, был невелик: при мне было два вьюка патронов и два вьючных чемодана, служивших мне и постелью (в них находилась моя одежда, белье, подарки, деньги и книги); ящик с аптекой, приспособленной в случае надобности и к перенесению на руках; такой же ящик со столовыми и кухонными принадлежностями и консервами (сухой бульон Magi), чаем и сахарином; ящик с вином и ящик с фотографическими принадлежностями и, кроме того, два вьюка с разными предметами. Продовольствием я запасся всего на пять дней, рассчитывая пополнять его в пути. Благодаря этому половина мулов шла без вьюков, что значительно облегчало переход до Каффы.

26 декабря я имел прощальную аудиенцию у императора, а на 27-е назначил свое выступление.

Совершенное мною путешествие представляет интерес не только по действиям отряда, которому я сопутствовал, и конечным результатам, им достигнутым, но и по оригинальным этнографическим, бытовым и чисто географическим условиям, в которых оно протекало. Приступая к его описанию, я считаю долгом заметить, что, не увлекаясь обобщениями, я придерживаюсь документальной истины — моего дневника, который я вал день за днем, занося в него все события, факты, наблюдения, казавшиеся мне почему-либо характерными. [181]

I

ОТ АДИС-АБАБЫ ДО ДЖИМЫ

27 и 28 декабря. После долгих, но неизбежных сборов мы наконец выступили. Мулы на вид бодры, не дают себя седлать; между прочим, один из них вырвался и умчался с вьюком на спине; беглеца с трудом поймали и водворили на место следования. Все уладилось. Караван готов. С громкими и веселыми песнями мы около 12 часов дня оставляем город. Еще немного, и город исчезнет где-то за нами. Впереди расстилаются необозримые пространства. Там, вдали, неисследованные области, полные нераскрытых загадок. Цель похода я сохранял в тайне. Моим ашкерам я сказал, что нам, вероятно, предстоит охота на слонов.

Мы идем очень быстро, люди поют не смолкая, животные горячатся. Отряд бодр, весел и производит впечатление выведенного на первый снег молодого, кровного коня, с радостным ржанием рвущегося на волю. Избыток сил так и бьет наружу... Дай бог, чтобы такое настроение продолжалось дольше! Я знаю по опыту, как нельзя полагаться на эти первые бодрящие впечатления, как скоро вся эта энергия при неумелом расходовании ее улегается и как недалеко, может быть, то время, когда и для людей, и для животных каждый шаг будет на счету.

В описываемый день мы сделали небольшой, 5 1/2 - часовой, переход, стали биваком у подножия горы Уочеча, вблизи усадеб галласов, а 28 декабря спустились в долину Хауаша и после 11-часового перехода с 1 1/2 - часовым привалом на берегу речки Берги стали на ночлег в деревне Гура.

Долина Хауаша очень красива и сравнительно густо населена; она плодородна, обильна водой, но совершенно безлесна. Топливом здесь служит коровий кизяк, который складывается возле каждой усадьбы в правильные кучи. Население — галласы, по-видимому оправившиеся после недавнего их покорения. Они очень крепко стоят за свое добро. Один галлас, например, поднял крик и пришел ко мне жаловаться на моего повара Икасу за то, что тот взял 3 камня для очага из лежащей близ его дома кучи.

Деревня, где мы остановились, называется Гура. В ней около двадцати усадеб. Дома большие, круглые, с конической соломенной крышей. Около домов расположены низенькие, плетенные из хвороста амбарчики, немного приподнятые над землей для защиты от термитов, страшных врагов всего здесь живущего.

В быту и в одежде населения заметно влияние абиссинской культуры. Мужчины носят штаны из абуджеди (английский шертинг) и шаммы 14, а женщины — длинные абиссинские рубашки. У всех на шее красуется черный шелковый шнурочек матаб — знак крещения.

Лет двадцать тому назад широкая, красивая равнина Хауаша, на горизонте которой виднеются суровые горные громады, была местом кровопролитнейших кавалерийских боев.

Населявшие ее галласы славились своим наездничеством и храбростью, и покорение их стоило абиссинцам немало труда и жертв. Не так далеко время, когда напоить коня водой Хауаша считалось редким и выдающимся подвигом абиссинца. Но удар за ударом, нанесенные расой Гобаной, знаменитым вождем Менелика, сломили сопротивление храброго племени. Рас Гобана — родом шоанец; его отец был галлас, а мать — абиссинка. Под его знамена стекались все [182] лучшие боевые элементы Шоа. Где был рас Гобана, там были успехи и добыча, и на клич Гобаны собирались десятки тысяч воинов. В походах знаменитый рас был отважен и неутомим. Его время — эпоха процветания кавалерийского духа и конного боя в Абиссинии. Огнестрельного оружия в то время почти не знали. Копье, ретивый конь, натиск и быстрота набега, численное превосходство — вот чем побеждал Гобана.

Галласов он обыкновенно заранее приглашал покориться, угрожая r противном случае истребить их. Такие увещания Гобана посылал ко всем окрестным племенам, но мало кто из них добровольно покорялся. Тогда Гобана предпринимал набеги на непокорных. Обозов он с собой не брал — это были рейды десятитысячных отрядов. Никто не знал, когда рас выступит, куда пойдет, когда вернется. Ночью давался приказ выступать, а к утру всякая связь отряда, двинутого в поход, с первоначальной базой прекращалась. Когда затем, после долгого ожидания оставшихся дома, показывался на горизонте столб пыли, то говорили, что это возвращается Гобана...

Подойдя к владениям непокорного племени, рас ночью переходил границу, а с рассветом его громадная орда уже разлеталась вихрем по всем направлениям, уничтожая все, что ей попадалось на пути. Это было время личного геройства былинных боев, когда ружья и бездымный порох не обезличивали солдата и враги сходились лицом к лицу помериться силой. Здесь каждый боец искал себе славы и добычи. Сам же рас с резервом располагался где-нибудь на центральном возвышенном холме, с которого открывался далекий кругозор, и в решительную минуту пускал в ход свой резерв. Тактика галласов была выжидательной. Они отступали и укрывались от натиска абиссинцев; только когда, отягченные добычей, утомленные, на усталых лошадях, шоанцы возвращались на сборное место, целые кавалерийские отряды галласов, скрывавшихся в складках местности или в пустых загонах для скота, неожиданно выскакивали из засады. С песней “Джоли аба Рэби” — “Я сын аба Рэби” (начальник племени) атаковывали они абиссинцев, отбивая у них добычу. Много лежит на этой долине абиссинских и галласских костей...

Суть военного дела Гобана выражал двумя своими любимыми словами: “хио”, “беллау” — “пошел, валяй!..”.

Умер этот замечательный воин-кавалерист несколько лет тому назад, разбившись при падении с лошади 15. С его смертью кавалерийское дело в Абиссинии стало как бы угасать. Были этому, впрочем, и другие причины. У всех завелись ружья, к тому же вследствие падежей скота и постоянных войн многие обезлошадились. Да и театр военных действий стал иным: скалы и узкие, лесистые горные хребты сменили собой прежние плато и равнины, бывшие раньше местом конных боев.

Мой провожатый, участник походов раса Гобаны, показывал мне место, откуда рас выпустил, так сказать, свой отряд в один из многочисленных своих набегов. Это было у подножия горы Уочеча. Многие из отряда раса достигли в этот день противоположных гор Чобо и к вечеру успели вернуться к сборному месту. Сражаясь и захватывая добычу, они сделали 80 — 100 верст...

29 декабря. Пройдя через землю Барбари-Мэдыр, густо населенную солдатами Менелика, мы поднялись на горы Денди. На вершине одного из отрогов ютится городок, или, вернее, укрепленная резидендия генерал-губернатора этой области дадьязмача Хайле Мариама. [183]

Крепостцы этого рода очень характерны. Строятся они обыкновенно на каком-нибудь труднодоступном, командующем над окружающей меcтностью холме, и на нем абиссинский властелин свивает свое орлиное гнездо. Крепости окружены высоким частоколом, впереди них глубокая канава. Внутренность крепости разделяется на несколько отдельных дворов, застроенных всякими хозяйственными сооружениями, с большой площадью, где производится суд. В центре расположен эльфинь, или внутренние покои начальника. На соседнем холме в тени громадных смоковниц скрывается церковь, круглая, с конической крышей и со звездой из тростниковых палок, на концы которых насаживаются страусовые яйца. Вокруг церкви и городка ютятся низенькие домики многочисленного духовенства и солдат.

Генерал-губернатор Хайле Мариам отсутствовал. Он выступил со своими солдатами в поход с отрядом раса Маконена. С ним вместе ушла также и значительная часть мужского галласского населения.

К 11 часам дня мы поднялись на гребень бывшего кратера горы Денди (3000 метров над уровнем моря), внутри которого находится озеро того же имени. Подножие горы сплошь застроено галласскими усадьбами, утопающими в зелени банановых плантаций; скаты ее, очень крутые, поросли громадными хвойными деревьями тэда — род кипариса — и лиственными деревьями куссо. С гребня горы открывается редкий по красоте и сочетанию красок вид. Далеко внизу сверкает голубая, как небо, блестящая поверхность озера, опоясанного густой зеленью громадных деревьев; вокруг теснятся дикие, лишенные растительности, неприступные серые скалы. Озеро кажется состоящим из двух озерков, касающихся друг друга своими окружностями. Должно быть, раньше здесь было два кратера. Из южного озера вытекает р. Улука, приток Голубого Нила. Денди по-галласски значит “большая вода”, а Улука — “проходящая насквозь”. Невдалеке от Денди высится другая гора — Чобо — с озером на вершине, называемым Уонч, из которого вытекает Уальга, приток р. Омо. Уальга, по словам местных жителей, протекает некоторое пространство под землей и затем, пробив кратер, выступает наружу.

На берегу Денди, прилепившись к подножию отвесной скалы, стоит усадьба фитаурари Абто Георгиса 16, командира всей гвардии Менелика II.

Мой путь до Джиммы пролегал через его владения, и по приказанию императора Абто Георгис должен был дать мне проводников. Генерал вышел ко мне навстречу и пригласил в свой дом, где уже был приготовлен для нас обед. Мы сели на разостланных коврах, и перед нами слуги растянули широкую, скрывавшую нас от постороннего глаза занавеску. Один из ашкеров принес медный рукомойник затейливой формы (с клеймом московской фабрики), и мы, по абиссинскому обычаю, вымыли себе перед едой руки. Одна из кухарок, красивая молодая галласка, вымыв руки и закатав до локтей рукава рубашки, стала на колени перед нашей корзиной и из маленьких горшочков начала вынимать на ломтиках энджеры всякие кушанья и класть их на хлеб, разложенный на корзине. И чего только тут не было: и крутые яйца, сваренные в каком-то необычайно остром соусе, и рагу из баранины с красным перцем, и соус из курицы с имбирем, и язык, и тертое или скобленое мясо — все обильно приправленное маслом и пересыпанное перцем и пряностями, — и холодная простокваша, и сметана... На угольях костра перед нами жарилось нарезанное маленькими ломтиками мясо тэбс, а заведующий скотобойней держал над нашей корзиной громадный кусок бычачьего мяса. Мы ели руками, отрывая маленькие [184] лепестки энджеры и забирая ими понемногу всяких кушаний. Рот горел от множества перца, слезы выступали из глаз; чувство вкуса притуплялось, и мы глотали все без разбора, охлаждая по временам рот сметаной или запивая чудным медом — тэджем — из маленьких графинчиков, обвернутых в шелковый платочек. Зелепукина тоже пригласили к обеду. Когда мы насытились, позвали офицеров фитаурари и моих ашкеров. Они сели тесными кружками вокруг десяти корзин с энджерой, над которыми слуги держали по большому куску сырого мяса. Виночерпии обносили обедающих медом в больших роговых стаканах. Все ели чинно, безмолвно и по окончании обеда так же чинно, одновременно встали и ушли, никому не поклонясь. Генерал Абто Георгис — один из самых выдающихся современных сподвижников Менелика. Он сын главы маленького галласского племени, при покорении которого абиссинцы, согласно обычаям, взяли на воспитание детей лучших родов побежденного племени. В числе питомцев оказался и Абто Георгис, попавший ко двору Менелика. Все свое детство и юношество он провел в свите негуса. Тут он прошел весь курс абиссинских наук, изучил святое писание, законодательство и, благодаря своему уму, прямоте и знанию законов, стал одним из главных докладчиков при разбирательстве Менеликом судебных дел. В последнюю войну с Италией он отличился под Адуей, и Менелик назначил его на место убитого в этом бою начальника гвардии фитаурари Гобаю, прославляемого ныне песнопевцами как абиссинского героя. Абто Георгис занимает в настоящее время должность личного фитаурари при особе Менелика и командира всей его гвардии. Под его начальством состоят одиннадцать тысячных полков снайдер-яжей, т. г. носителей “ремингтона”, и несколько тысяч собственных его солдат. Войска эти расположены (ради удобства их продовольствия) длинной полосой, от Чабо по левому берегу р. Гибье-Омо, затем по берегу оз. Абаси, или Уаламо, на юге до оз. Стефании и земель Борана. Последние завоеваны Абто Георгисом в 1897 году.

Интересно происхождение войск Менелика. У императора в начале его царствования был большой недостаток и в ружьях и в солдатах. Ядро его военных сил составилось из перешедших на его сторону войск императора Феодора, называемых гондари — гондарцы. Они и теперь еще называются так и расположены по границам империи; численность их — около 20 тысяч человек. Войско это разделено на тысячные полки, распределенные между разными вождями. Позднее в разное время собиравшиеся под знамена Менелика солдаты в зависимости от вооружения носили разное наименование: вооруженные ружьями, заряжавшимися с дула, назывались нефтанья, имевшие кремневые ружья — табанджа-яжи, ружья, заряжающиеся с казны, — снайдер-яжи.

Ружьями последней только что упомянутой системы Менелик снабдил прежде всего свою личную охрану, выделившуюся впоследствии в отдельный корпус снайдер-яжей и преобразованную в гвардию Менелика. Снайдер-яжи, как отборное войско, в походах и боях должны быть впереди всех войск императора.

Табанджа-яжей насчитывается около 5 тысяч, состоят они под начальством ликамакоса (генерал-адъютанта) Аденау. Нефтанья — десяток полков, распределенных между разными вождями. Все они уже вооружены заряжающимися с казны ружьями, хотя названия сохраняют старые. Должность “личного фитаурари”, которую занимает Абто Георгис, весьма ответственна: в походе он всегда впереди, в бою обязан атаковать неприятеля первым и всегда с фронта. На этот высокий пост обыкновенно назначаются люди, выдающиеся своею храбростью. [185]

30 декабря. В 8 часов утра мы выступили в дальнейший путь. На прощание я подарил фитаурари хороший златоустовский клинок, который ему очень понравился. Утро было не в пример прочим холодное. Дул сильный западный ветер, и реомюр показывал только 5°, а тучи, быстро проносились над вершинами Денди. С непривычки коченели руки, а мои босоногие и полуголые ашкеры, чтобы согреться, дрожа, бежали рядом с моим мулом.

Генерал дал мне проводников до Джиммы: несколько солдат и сына бывшего галласского царька Чоле-Быру, что значит в дословном переводе “ретивый — серебряный”. Это уже старый, седой, громадного роста галлас, с мужественным, но в то же время детски-наивным лицом. В белом живописном плаще, с соломенной шляпой на голове, небольшим соломенным зонтиком в руках и длинным копьем на плече, он сопровождал меня верхом на маленьком муле. Мальчик-слуга нес за ним на голове кулечек с продовольствием и вещами.

Дорога шла долиной р. Уальга — по очень богатой и густо населенной галласами области Амая, недавно покоренной абиссинцами. Масса ручьев, стекающих с гор Роге и Тобо, делает эту местность на редкость плодородной. Поля сплошь обработаны, и усадьбы тянутся непрерывной улицей вдоль всей дороги.

Галласы Амая очень красивы, большого роста, хорошо сложены. В особенности красивы их женщины; у некоторых совершенно цыганский тип. Одеваются они в воловью кожу, которую опоясывают вокруг бедер так, что она образует как бы юбочку, отороченную сверху оборочкой. На руках и ногах красуются громадные браслеты из меди и слоновой кости, в уши продеты серьги, на шее — бусы. Мужчины носят штаны и шаммы. Это племя в своем бытовом укладе почти ничем не отличается от прочих галласов, превосходя последних только своим торговым и промышленным развитием. Амая изобилует базарами, на которых можно достать отличные бумажные ткани.

По дороге я убил шакала, пуля пробила ему обе передние ноги выше колена, совершенно раздробив кости. В это время ко мне подъехал какой-то галлас, оказавшийся сыном бывшего царька Амая-Моти — Бонти-Мая. Такое сильное действие маленькой на вид пули трехлинейной винтовки поразило моего нового знакомого и казалось ему сверхъестественным. Он долго и с удивлением рассматривал ружье, восхищаясь им.

Перейдя р. Уальгу, текущую в скалистых, отвесных берегах, мы после 9 1/2 - часового перехода стали биваком. Ночью была сильная буря. Два мула и лошадь сорвались с коновязи, и их утром уже собирались угнать галласы соседней деревни. Мои ашкеры, однако, настигли злоумышленников и передали местному судье. К моему большому неудовольствию, он счел нужным арестовать не только виновных, но и животных, уменьшив этим мой и без того незначительный караван.

31 декабря. Мы вступили в почти пустынную равнину, раскинувшуюся широкой полосой вдоль р. Гибье и поросшую акациями редко встречающегося в Абиссинии вида. Это невысокие деревца, со светлой корой, почти без листьев. Ствол их в верхней части сильно разветвляется, а ветки унизаны шипами, которые в основании своем раздуты в полый шарик. Почти каждый из них с дырочками — червоточинами, вследствие чего во время ветра шарики издают какой-то странный звук, вроде свиста. Равнина эта, богатая дичью, носит название Моча, что значит “чаща”. [186]

В полдень мы остановились на отдых около маленького галлаcского хуторка. Навстречу нам вышла молодая хорошенькая галласка. Она жила в доме своих родителей, убежав недавно от своего мужа.

— Но твой муж может тебя увести обратно: он ведь заплатил за тебя родителям выкуп? Что ты тогда будешь делать? — спросил я ее.

— Что же делать, я раба его... Поневоле покорюсь, — ответила она, — а потом опять убегу.

Привожу этот разговор ввиду его характерности, как мне кажется, для положения женщин у галласов.

Совершив в этот день 12-часовой переход, мы остановились биваком у галласского хуторка. Зелепукин на самом биваке убил из винчестера дикую козу, благодаря чему мы встретили Новый год за отличным ужином, состоявшим из супа, сваренного из убитой козы, козьего жиго и хорошего кофе с рюмкою ликера. Обратившись, однако, к нашим будничным делам, мы, между прочим, заметили у одного из вьючных мулов набивку, которую мои ашкеры в тот же вечер прижгли 17.

1898 год, 1 января. Мы вторично перешли р. Уальгу, протекающую в этом месте по очень глубокому узкому ущелью. В степи, прилегающей к реке, много дичи. Не сходя с тропинки, я убил четырех диких коз 18.

По р. Уальге тянется поселение Адале, огражденное со стороны Мочи широкой частой засекой, сделанной галласами для защиты от набегов кавалеристов гурагье.

Воинственное племя это обитало на плато, находящемся между реками Гибье и Хауашем, на берегах нескольких озер. Гурагье — семитического происхождения и считают себя выходцами из Гуры в Тигре. Нашествие галласов в XVI столетии, завоевавших весь бассейн Гибье и Хауаша, изолировало гурагье от прочих родственных им племен и заставило вести в продолжение трех веков неравную, но отчаянную борьбу с галласами за независимость 19.

Они сохранили свою самобытность, язык и христианскую веру. Покоренные Менеликом, они и по настоящее время не утратили своего боевого духа. Во время войны с Италией, когда Менелик с войсками был в Тигре, гурагье совершили ряд набегов на соседних галласов и, между прочим, на жителей Адале. Последние встретили их в только что описанной засеке, весьма неудобной для конного боя. Тут произошла схватка, окончившаяся отступлением гурагье.

Начальник области Баша-Метаферья, он же командир расположенного здесь полка снайдер-яжей, отсутствовал. Навстречу нам вышел в сопровождении толпы абиссинцев и галласов временно начальствующий офицер, с низкими поклонами просивший нас принять почетные дары (дурго) — хлеб, мед, масло, баранов, кур, яйца, молоко и соль (обычно собираемые по приказанию императора для подношения почетным проезжающим) — и остановиться в доме Баши. Для ночлега час казался еще чересчур ранним (было всего 3 часа дня), и потому я пока отклонил это любезное приглашение. [187]

Миновав селение, мы спустились по очень трудной тропинке с высокого крутого плато, на 800 метров возвышающегося над р. Гибье. У непривычного человека могла бы закружиться голова от такой крутизны, которая тем более казалась непреодолимой для нагруженного мула. Но мулы поражают своей ловкостью и выносливостью: для них такие спуски — самое обыкновенное дело. Спокойно, осторожно ступая, только изредка косясь на раскинувшуюся почти под ногами пропасть, мул уверенно шагает с камня на камень. Но вот он остановился... На дороге оказалась преграда. Момент... мул делает смелый, сильный прыжок и благополучно пробирается по самым непроходимым на вид местам. С края плато открывается замечательно красивый вид на реку. Где-то глубоко внизу вьется она среди теснящих ее каменных громад, обрамленная густой зеленью лиственного леса, узкой лентой убегающего вдоль ее берегов далеко, далеко... Долина реки безлюдна. Вокруг царит немая тишина, лишь изредка нарушаемая громким фырканьем, почти ревом резвящихся в воде гиппопотамов.

Гибье берет начало в горах Гудеру, которые тянутся вдоль левого берега Синего Нила 20. Поблизости от места, где мы проходили, Гибье принимает справа два своих главных притока — Гибье-Энереа и Гибье-Каке, а слева — р. Уальгу. Здесь она, сжатая с обеих сторон горами, течет в узком ущелье, а далее, как бы прорвав горный хребет, бежит на юг по широкой низменной долине. Здесь она уже носит название не Гибье, а Омо.

Нам пришлось пройти через реку. Проводники указали место, и мы пустились вброд. Тут Гибье имеет ширину 180 шагов, а глубину 1 аршин. Быстрота ее течения более 8 верст в час. На противоположном берегу реки мы охотились на больших сернобыков оробо, которых [188] с горы приняли за буйволов. Впервые после болезни во время этой охоты я попробовал ходить и бегать. Мои ашкеры чересчур горячились, стреляли торопливо и давали поэтому промахи. В конце концов был убит только один оробо, положенный мною двумя выстрелами из экспресса на расстоянии 50 шагов. Первая пуля попала ему в ляжку, и раненый зверь, сделав несколько шагов вперед, остановился, повернувшись ко мне вполуоборот. Я послал ему вторую пулю, пробившую ему шею, и оробо свалился.

В реке было много гиппопотамов. Стрельба в них оказалась прекрасной школой обучения людей. Дело в том, что гиппопотам обыкновенно нежится в воде, высунув на ее поверхность голову. Пуля, не долетая до гиппопотама или перелетая за него, попадает в воду и подымает брызги и, только попав в цель, не оставляет следа на поверхности. Таким образом, получается точное указание, взят ли верно прицел.

К вечеру прибыл на бивак начальник Адале во главе длинной вереницы галласов, несших дурго, и мои люди, предвкушая обильный ужин, ликовали.

Местность, где мы остановились на ночлег, изобилует хищными животными. Из предосторожности мы разложили на ночь большие костры и поставили на концах коновязи караулы.

II

ДЖИММА

Джимма расположена на длинной узкой полосе земли, протянувшейся с юго-запада на северо-восток по течению реки Гибье-Каке. Ее окружают горы, с которых сбегает в Гибье масса ручьев и речек, орошающих Джимму и делающих ее одной из самых плодородных местностей. Вершины хребтов покрыты густым вековым лесом. Климат долин достаточно влажный (здесь бывает два дождевых периода: один — в марте и апреле, другой — в июле и августе), очень ровный и благоприятствующий произрастанию даже кофейного дерева, которое на Эфиопской возвышенности встречается только в юго-западной части, в местах, сопредельных с Каффой. Прекрасные природные условия сделали Джимму одной из самых населенных и производительных частей Эфиопии, а ее центральное положение среди других богатых областей — крупным торговым центром. Сюда стекаются арабы, абиссинцы и галласы, чтобы обменивать свои заморские товары — материи, оружие и бусы — на кофе, мускус, слоновую кость, мед, воск, хлеб и лошадей из Джиммы и соседних с ней Каффы, Куло, Конты и Лиму. Отсюда ценные товары отправляются через Годжам и Тигре в Массову или через Харар в один из портов Таджурахского залива, на берегу Индийского океана.

Джимма славится своими бумажными и железными изделиями. Хозяйство ее весьма интенсивно, площадь посевов значительно расширена, так как рассчитана не только на удовлетворение домашних потребностей и уплату налогов, но и на вывоз хлебов. Пустующих земель почти нет. Общение с иностранцами повлияло как на развитие промышленности и благосостояния области, так и на ее быт и религию.

К сожалению, параллельно с торгово-промышленным ростом Джиммы шло процветание работорговли и торжество магометанства. Уже [189] третье столетие, как царствующая династия и весь народ ревностно исповедуют ислам.

Население Джиммы принадлежит к племени галласов — оромо. Народ считает своим родоначальником Каке — вероятно, выходца из Боранье, колыбели всех галласов. В общем, ни по типу, ни по нравам и обычаям обитатели Джиммы почти не отличаются от прочих своих соплеменников. Галласы Джиммы — большого роста, отлично сложены, с правильными чертами лица. Женщины славятся своей красотой. Цвет кожи каштановый. Одеждою мужчин служат шаммы 21, а женщин: знатных — кожаная юбка и коричневого цвета кофта, рабынь же — только кожаная юбочка. Женские прически очень оригинальны. Богатые, женщины носят парики из человеческого волоса, напоминающие своим видом громадную шапку, оплетенную параллельными рядами горизонтальных тоненьких косичек.

Благодаря богатству и торговому духу, народ Джиммы никогда ее отличался боевыми качествами и, дорожа своим благосостоянием, всегда был данником сильнейшего соседа — сначала короля Каффы, затем негуса годжамского и, наконец, с 1886 г. — негуса Менелика. В настоящее время Джимма независима во внутреннем управлении, платит дань империи и соблюдает лишь обязательные для всей империи законы и указы. Верховный суд и право смертной казни принадлежат императору Абиссинии.

Когда работорговля была воспрещена Менеликом под страхом смертной казни, благосостоянию Джиммы как одному из главных центров этого промысла был нанесен чувствительный удар. Император отменил также обращение в рабство виновных в уголовных преступлениях — раньше очень распространенный в Джимме род наказаний. Раз подвергнувшиеся ему становились собственностью короля и доставляли ему источник немалых доходов. Теперь же продолжительность военнопленного состояния ограничена семью годами по истечении которых раб-военнопленный становится свободным. Этими благодетельными законами рабство окончательно должно было бы считаться уничтоженным. Но в действительности потомки прежних рабов находятся и по настоящее время в зависимом состоянии, аналогичном с положением наших крестьян во времена крепостного права. Расселенные на землях королей и обязанные восьмидневной работой в месяц в их пользу, они остальное время работают лишь частью на себя, а затем труд их принадлежит местному начальнику. Некоторые из бывших рабов для хозяйственных надобностей находятся при дворе короля, представляя из себя своего рода дворовых.

Во главе государственного управления Джиммы стоит наследственный король из династии Каке — Аба-Джефар, унаследовавший от своего отца Аба-Дула 22 престол. Джимма была в те времена королевством и находилась в ленной зависимости от Каффы. По воцарении своем Аба-Джефар признал себя сперва данником годжамского негуса (короля) и затем, восемь лет тому назад, шоанского — Менелика 23. Последний через два года по присоединении Джиммы к Абиссинии, наказав его за стремление к чрезмерному увеличению своего постоянного войска и переманивание абиссинских солдат к себе на службу, заточил Джефара на год в Анкобере. По отбытии наказания Аба-Джефар вновь получил [190] от Менелика престол Джиммы, став после такого урока одним из послушнейших вассалов и аккуратнейшим данником императора 24.

При короле — верховный совет из его родственников и вообще представителей выдающихся родов. Суд во всех важных делах, кроме тяжких уголовных, рассматриваемых самим императором, чинит король со старейшинами, а более или менее мелкие проступки разбираются особо назначенными судьями или же местными начальниками. В административном отношении Джимма разделена на 60 малых областей, управляемых аба-коро — должность, поручаемая старшей линии наиболее древнего в данной местности рода. Аба-коро назначает себе помощника, аба-генда, при котором состоит небольшой штат низших исполнителей, так называемых аба-ланга. Интересно отметить особое покровительство законов купцам, которыми, между прочим, ведает сам король. Торговцам отводятся земли, различные хозяйственные угодья, на которых они возводят свои усадьбы, — словом, для развития и поддержания в стране коммерческого духа купцам оказываются всевозможные льготы.

Очень строго соблюдается дорожная повинность, возлагающая на каждого владельца под страхом тяжелого наказания (в былое время — даже продажи в рабство) обязанность содержать дорогу в порядке. Благодаря этому я нигде не встречал таких дорог, как здесь: широкие, ровные, обсаженные деревьями, с мостами через канавы и топкие речки. На всех дорогах, ведущих к Джимме, устроены заставы для надзора за движением караванов, которым предоставляется свободный въезд, обратно же выйти ни один из них не может без разрешения короля. Прибывший с товарами купец извещает короля о том, что он с собою привез, поднося при этом посильные дары.

Желая выехать, торговец испрашивает королевское разрешение на пропуск своего каравана, сопровождаемого в таких случаях до заставы одним из особо назначенных людей, вооруженных оригинальным копьем о двух лезвиях. Взимаемая с купцов дань не превышает в общем 10% стоимости товара. На придорожных базарах принято проходящему каравану подносить в дар несколько лепешек из хлеба и вареных корней гудера (род нашего картофеля).

К юго-востоку от Джиммы по хребту, отделяющему ее от р. Омо, обитает племя джанжеро, жившее когда-то самостоятельным королевством. По присоединении к Джимме последний из королей этого племени признал сюзеренитет Менелика, но его преемник в 1890 г. отложился от негуса, последствием чего были поход на джанжеро раса Вальде Георгиса совместно с королем Джиммы и окончательное прикрепление этой области к Джимме.

Джанжеро как по нравам, так и по своему языку резко отличаются от соседних племен. Замечательные охотники и звероловы, джанжеро очень храбры, выносливы и крайне свирепы. Говорят, что у них существовали даже человеческие жертвоприношения. [191]

2 января. Мы вступили в Джимму. Пройдя пограничный, тянувшийся вдоль р. Гибье лес, мы поднялись на высокий берег, на крутом подъеме которого, в ущелье, устроена застава, охраняемая несколькими галласами. Вблизи высится скала Али-Кела, огромный каменный монолит, как бы оторванный от возвышенного берега р. Омо. Бока его совершенно отвесны, на вершине виднеется небольшая рощица, в которой есть, по словам туземцев, озеро. Тут же, почти рядом, выдвигается и другая скала, напоминающая своим видом обелиск и называемая Тулу-сайтана, т. е. Гора дьявола.

Сделав в этот день 12-часовой переход с небольшим привалом в полдень, мы расположились на бивак. Уже совсем стемнело. Остановившись около усадьбы богатого галласа, мы надеялись добыть у него зерна, сена или соломы для мулов, но хозяин, магометанин, отнесся к нам не особенно дружелюбно: отказал в зерне и сене и вообще уверял, что у него нет ничего. Трава поблизости была выжжена и сохранилась только на берегу ручья. Было чересчур темно, чтобы рвать траву среди колючих кустов. Я не решился послать на работу моих людей, и без того уставших от утомительного перехода. Мулы, следовательно, должны были голодать до утра. Но мои ашкеры показали себя молодцами. Во главе со старшим команды они по собственной инициативе отправились вдоль ручья и нарвали достаточное количество травы на ночь. Экскурсия эта, как и надо было ожидать, обошлась не совсем благополучно: вернулись они исколотые и исцарапанные. Поступок моих ашкеров лучше всего свидетельствовал о бодром настроении духа, господствовавшем в моем отрядике.

3 января. Мы двигались по очень красивой, густонаселенной и хорошо обработанной местности. Дорога шла по возвышенному правому берегу р. Гибье-Каке, пересекаясь многочисленными ее притоками. Окрестности, резко отличаясь от пройденных нами раньше земель левого берега р. Гибье, своей растительностью, почвой и богатствами природы живо напоминали мне Леку, с которой я ознакомился в прошлое свое путешествие (1896/97 гг.) Ни мимоз, ни акаций, так часто встречающихся в Шоа и между Адис-Абабой и Гибье, я здесь почти не заметил. Преобладала порода небольших деревьев, похожих на персиковые, с ярко-зеленой листвой. Почва — красная, глинистая, но в долинах попадается и сочный чернозем. Из горных пород я больше всего наблюдал красноватый песчаник, местами граниты; базальта, так часто встречающегося в Абиссинии, я не встречал.

На пути мы перегоняли и встречали торговые караваны везшие в Джимму по большей части бумажные материи, абуджеди, а обратные — преимущественно кофе. Тяжело нагруженные мулы 25 и лошади идут табуном, окруженные погонщиками; сзади их хозяин важно восседает на своем муле в фетровой шляпе, которую он при случае охотно продает абиссинцу, и с соломенным зонтиком в руках. За караваном плетутся женщины-служанки или жены погонщиков, нагруженные всякими хозяйственными принадлежностями. Двигаются караваны очень медленно, делая в день не более 12 — 15 верст. С места выступают они ранним утром, а к полудню становятся на бивак, образуя живописную картину. Где-нибудь в долине, на берегах ручьев, под сенью излюбленных громадных смоковниц, разбиваются купеческие палатки. Груз разложен правильными кучками, расседланные и сверкающие [192] ярко-красными набивками на спинах мулы пасутся на сочном лугу; тут же погонщики, полуголые, блистающие черной кожей с сильной мускулатурой, срезывают серпами траву на ночь. У костров копошатся женщины, приготовляя пищу. На ночь животных берут на коновязь. Путники, поужинав пресными лепешками усаживаются тесным кружком у костра и за бесконечными разговорами проводят вечер. Вот у кого-то отыскался музыкальный инструмент, напоминающий трехструнную арфу, и под однообразный ритмический аккорд его затягивается грустная, тихая песнь. Костер гаснет, с ним замирает меланхолическая мелодия. Караван располагается на ночлег. Всюду воцаряется тишина; слышно только мерное пожевывание животных да крик ночной птицы.

Вдоль дороги часто встречаются маленькие базары. Десяток женщин сидит где-нибудь под тенью большого дерева в ожидании покупателей. Торгуют хлебом (небольшие круглые лепешки) и густым кислым пивом.

Среди продавщиц попадаются очень хорошенькие молоденькие женщины, но все они имеют забитый, угрюмый вид, какого я не наблюдал у галласок других племен. Не явилась ли эта сумрачность последствием магометанства?

4 января. Мы переправились вброд через р. Гибье и к вечеру, сделав одиннадцатичасовой переход, вступили в столицу Джиммы — г. Джерен 26.

По мере приближения к Джерену местность становилась все красивее и оживленнее. Густо насаженные по обеим сторонам дороги деревья были в цвету и наполняли воздух благоуханием. Зелепукин, к превеликой своей радости, нашел в кустах свою старую знакомую — ежевику с созревающими уже ягодами.

Город Джерен расположен у подножия хребта, служащего водоразделом рек Гибье-Каке и Гибье-Энареа. На одном из высоких холмов красуется дворец ленного владетеля Аба-Джефара. К главным воротам дворца ведет широкая улица, по обеим сторонам которой тянутся усадьбы родственников и приближенных короля, вперемежку с густыми плантациями кого 27. В долине, в нескольких верстах отсюда, виднеются густые поселения местных купцов и большая площадь, где два раза в неделю бывает знаменитый базар Джиммы.

Солнце уже заходило, когда я приблизился к воротам дворца. Перейдя р. Гибье, я послал верхового известить Аба-Джефара о моем прибытии, но посланный почему-то задержался в дороге и приехал почти одновременно с нами. Наш неожиданный приезд произвел некоторый переполох. Навстречу нам выбежал главный азадж (гофмаршал) и, извиняясь, что вследствие позднего извещения не успел приготовить мне помещения, просил от имени Аба-Джефара навестить его.

Оставив вьючных мулов и часть слуг на площадке, я с остальными ашкерами направился во дворец, окруженный высоким красивым забором, прихотливо оплетенным из расщепленных стволов бамбука, и разделенный на массу отдельных двориков. Каждое из таких помещений имеет свое специальное назначение: или для каких-нибудь отделов дворцового хозяйства, или приемных комнат короля, или же его внутренних покоев. [193]

Пройдя ряд первых дворов, мы вступили во внутренние покои. Здесь пришлось слезть с мула и направиться дальше пешком. Наконец нас ввели во двор, где находилась опочивальня Аба-Джефара и его гарем — место заточения его двух жен и двух любимых наложниц. Гарем — двухэтажное здание затейливой архитектуры, с узкими решетчатыми окнами и резной пестро раскрашенной галерейкой — прячется за высоким забором и громадными деревьями кого. Здесь меня принял Аба-Джефар. Моти (король) Джиммы сидел на складном кресле около большого костра окруженный несколькими десятками приближенных. Поздоровавшись со мной по-европейски, за руку, он стал расспрашивать меня на ломаном абиссинском языке про дорогу, осведомился, не устал ли я, и т. п. За его креслом сидели на траве, расположившись живописными группами, его телохранители и свита; мои же ашкеры стояли полукругом за моим стулом с ружьями у ноги (по абиссинским обычаям, слуги не должны сидеть в присутствии их хозяина).

Аба-Джефар — еще молодой человек, красивый, рослый, немного полный. Прямой тонкий нос, блестящие, красивые, подозрительно бегающие по сторонам глаза, густая черная борода, черные же, коротко остриженные, курчавые волосы — вот его характерное лицо. Руки небольшие, изящные, на всех пальцах громадные золотые перстни. Одет в белую рубашку и штаны, на плечи накинута тончайшая белая шамма. Ноги, тоже очень маленькие и красивые, обуты в кожаные сандалии.

После нескольких минут разговора Аба-Джефар, извинившись, просил меня немного обождать, так как настало время вечерней молитвы. В сопровождении свиты он отошел на несколько шагов в сторону и приступил к совершению уставных омовений. Мальчик-слуга принес большой серебряный таз и такой же кувшин с водой, и Аба-Джефар стал по всем правилам мусульманского ритуала омывать себе руки, ноги, грудь, голову, плечи, вполголоса произнося при этом молитвы. Окончив обряд, он поднялся на белую каменную небольшую четырехугольную площадку, покрытую циновкой, и, обратившись лицом к востоку, начал молиться.

Уже совсем стемнело... Чудную, фантастическую картину представляла молитва полудикого магометанского властителя среди этой необычайной для глаз европейца обстановки.

Пылающий костер освещал переменчивыми огнями затейливое здание гарема, в решетчатые оконца которого, наверное, выглядывали теперь с любопытством заключенные красавицы; освещал он и живописную группу красиво задрапированных в белые шаммы, похожих на привидения людей свиты Аба-Джефара и стоявшую на возвышении громадную фигуру короля, резко выдающуюся на мрачном фоне ночи. Аба-Джефар усердно молился, перебирая в руках четки и кладя земные поклоны. Была полная тишина. Только случайные порывы ветерка, врываясь в громадную листву банановых деревьев и шелестя их зеленой одеждой, нарушали царившее вокруг благоговейное молчание.

Окончив молитвы, Аба-Джефар, довольный, по-видимому, что мог похвастаться перед европейцем своим знанием всех мусульманских обрядов, снова расположился в кресле.

Мы возобновили прерванный разговор. Король расспрашивал меня про Стамбул (Турцию), Мысыр (Египет), поинтересовался, правда ли, что Стамбул — самое могущественное государство в мире. Мне, конечно, пришлось до некоторой степени разочаровать моего собеседника и опровергнуть внушаемые ему арабами тенденциозные сказки. Слуги принесли в большом глиняном кофейнике кофе и уселись возле нас [194] на траве разливать его. Из плетеной, расшитой бисером соломенной корзинки в форме столбика вынули десяток маленьких чашечек без ручек, завернутых в красный кумач, и расставили их на деревянном подносе. Кофе сначала предложили нам, а затем по очереди угостили всю свиту и всех моих ашкеров.

Напившись кофе, я простился с Аба-Джефаром, поручившим свите проводить меня. Я сел на своего мула и, окруженный свитою и моими ашкерами, направился к себе. Дорогу нам освещали факелом, сделанным из куска бамбукового ствола, залитого внутри воском, с толстым бумажным фитилем.

Дома нас уже ожидал целый отряд рабынь со старшим ключником, во главе, принесших нам в дар от Аба-Джефара обильное дурго (почетные дары), состоявшее из 130 штук энджеры (хлеба), 6 ведер тэджа (меда), 4 баранов, масла, кур, меда, молока, соли, дров, сена и ячменя для наших мулов. Мои ребята забыли и усталость, и боль сбитых от долгого пути ног и ликовали, предвкушая обильное угощение.

5 января. Дневка, г. Джерен. Около 9 часов утра Аба-Джефар прислал просить меня к себе и для сопровождения меня выслал отряд, гвардии человек в 500. Этим он, видимо, желал возместить предполагавшийся накануне торжественный прием, не состоявшийся вследствие внезапности моего прибытия.

Отряд построил фронт в несколько шеренг перед воротами моего дома; впереди стояли спешившиеся с мулов офицеры. На мое приветствие отряд отвечал земным поклоном, а затем, быстро перестроившись в два полубатальона, занял места: один — впереди меня, другой — сзади. В таком порядке мы тихо и торжественно направились ко дворцу, сопровождаемые толпой народа и ребятишек. Конвоировавшие меня воины, преимущественно из абиссинцев, мне очень понравились. Хорошо одетые и вооруженные, почти все они имели боевые знаки отличия: золотые серьги, оправленные в серебро сабли, украшенные серебром щиты, накидки из шкур леопарда и ленты на голове.

Меня проводили на большой внутренний двор дворца, имеющий двоякое назначение: места главного судилища и одновременно приемного зала. Двор построен полукругом, свободно вмещающим несколько тысяч человек. Посередине устроен деревянный павильон отделанный резными пестро раскрашенными украшениями и покрытый черепичною крышей; архитектурой своей он напоминает индийские постройки. Павильон сооружен пришлыми мастерами — арабами и индусами. Три стороны его, обращенные ко двору, открыты, с четвертой — в сплошной каменной стене устроена ниша, задрапированная разноцветными материями. Здесь помещается весь покрытый коврами трон Аба-Джефара. На одной из стен ниши, на этажерке стоят небольшие стенные часики.

Вдоль противоположной павильону стороны возведена невысокая длинная деревянная колоннада, крытая соломой. Толпа народа, собравшегося во дворце, чинно сидела на низеньких табуретках из цельного куска дерева.

Аба-Джефар принял меня сидя на троне с поджатыми по-турецки ногами. На ступеньке трона сидел мулла-араб — влиятельнейшее лицо в королевстве, а по бокам трона, в два ряда, также на низеньких табуретках, размещались старики, начальники галласских родов. Для меня был приготовлен против трона складной европейский стул.

На мое приветствие Аба-Джефар ответил по-арабски, подражая [195] гортанному арабскому выговору и набожно закатывая глаза. Затем он очень оживленно стал расспрашивать меня по-абиссински, во все время разговора не переставая улыбаться. Мои ответы Аба-Джефар переводил по-галласски старикам, представлявшим полнейший контраст с их развитым и передовым королем. Закутавшись в свои длинные плащи (шаммы), они величественно и безмолвно сидели, прислушиваясь недоверчиво к невероятным для них рассказам про корабли, железные дороги и т. п. и совершенно равнодушно поглядывая на белого человека, занесенного судьбой в их далекий край как бы из другого мира. Казалось, им было безразлично, правду ли говорит или врет находившийся перед ними чужестранец.

Аба-Джефар забрасывал меня вопросами об известных ему европейских государствах, об их сравнительной величине, населенности и т. д. Король слышал, что самое большое из них — Россия, и, когда я заметил, что в целый год не перейти ее с запада на восток, он был поражен.

Узнав, что у меня есть с собой аптечка, король просил показать ее и поделиться с ним кое-какими средствами, а также полечить его больную мать. Я исполнил первую просьбу: дал ему соды от изжоги, йодоформа и сулемы для лечения ран и копайского бальзама. Что же касается его матери, то я сказал, что должен, прежде чем лечить, осмотреть ее. Больную послали предупредить о моем посещении, и через несколько минут я шел в сопровождении главного евнуха в то помещение гарема, которое занимала мать короля. Меня повели узеньким, огороженным высокими заборами двориком мимо целого ряда низких, крытых соломой и запертых домиков. Во всех воротах стояли грозные и безмолвные стражи гарема — безусые евнухи, вооруженные длиннейшими кнутами. То тут, то там появлялись красавицы рабыни, осматривавшие нас с любопытством и затем быстро скрывавшиеся. От всей обстановки веяло какой-то таинственностью и восточной негой...

Дом, где жила мать Аба-Джефара, находился на отдельном дворике и был немного побольше других. Вход в него был завешен белой материей, скрывавшей от наших взоров хозяйку дома. Для меня был поставлен стул по сю сторону занавески, и разговор наш при помощи переводчика сначала происходил через нее. Больная жаловалась на изжогу, кашель, головные боли. Мне надо было осмотреть и выслушать ее, и я прошел за занавеску.

На устланном коврами диване сидела королева, одетая в черный шелковый шитый золотом бурнус, накинутый поверх белой украшенной шелками рубашки. Цвет кожи у нее был совсем светлый, черты лица правильные, глаза замечательно красивые. Несмотря на свои 40 лет, она казалась еще моложавой женщиной. Лоб, шея и грудь у нее были нататуированы, пальцы рук выкрашены в красную краску. Руки и ноги, на которые были надеты золотые браслеты, были такие маленькие, что им могла бы позавидовать любая китаянка. Королева была сильно надушена розовым маслом и санталом. Толпа хорошеньких фрейлин в оригинальных коричневых кожаных юбочках и белых бумажных кофточках, украшенных серебряными серьгами, ожерельями, медными и костяными браслетами и кольцами, окружала королеву. Некоторые из фрейлин были положительно красавицы. Мое неожиданное появление произвело на них различное впечатление. Одни стояли, потупив взор и не смея взглянуть на меня, другие же с любопытством разглядывали невиданного доселе белого человека, перешептываясь и переглядываясь между собой.

К ужасу всех, кроме самой больной, я выслушал королеву. У нее был маленький бронхит, и я дал ей порошков от кашля. [196]

Я собрался уже уходить, но больная остановила меня, предложив угощение. В большом роговом стакане мне подали мед, размешанный водой. Мы стали разговаривать. Королева поразила меня своим умом, замечательным достоинством и непринужденностью, с которыми она себя держала. Видно было, что, несмотря на замкнутую жизнь в стенах гарема, она не оставалась чуждой текущим событиям и не менее своего сына знала как о политическом положении ближайших стран, так и о далеких европейских государствах. Оживленно и умно расспрашивала меня королева о нашем быте и государственном устройстве. Особенно интересовало ее, конечно, положение женщины. Свобода женщины казалась ей совершенно непонятной, и чрезвычайно удивляла ее возможность появления на людях знатной четы — мужа и жены — с открытыми лицами.

— Разве у вас нет буды (оборотень, дурной глаз, причиняющий болезнь и несчастье), — спросила она, — если ваши знатные люди не боятся показывать своих жен посторонним?

И на мой ответ, что у нас давно прошло время веры в существование “буды”, королева глубоко убежденным тоном сказала:

— А у нас до сих пор еще есть.

Прощаясь, я сфотографировал королеву и ее фрейлин, но снимок, к сожалению, не удался.

В тот же день вечером посетил меня Аба-Джефар с многочисленной свитой, прискакав на чудном сером коне, блестевшем богатым серебряным, густо позолоченным убором, с золотой цепочкой на шее.

Король попросил меня показать ему инструменты, фотографии и т. п. и расспрашивал о назначении и употреблении каждого из рассматриваемых им предметов. Больше всего понравилось ему, конечно, оружие: трехлинейная винтовка и шашка, которые он долго и любовно рассматривал.

6 января. Мы выступили в Каффу. Аба-Джефар дал мне на дорогу несколько кулей муки и обещал, выслать в Каффу еще 10, которые должны были составить мой продовольственный запас в дальнейшем походе. Мы спустились с холмов, на которых расположен г. Джерен, и, миновав несколько густозаселенных поселений торговцев и большую базарную площадь, сошли в долину р. Гибье-Каке. В полдень сделали привал на берегу этой реки, под тенью громадной сикоморы, а к вечеру, перейдя верховье реки, стали биваком у подножия водораздельного хребта между реками Гибье и Годжебом.

Вблизи нашего ночлега, у дороги, весело работала толпа галласов. Под воодушевленный, переходящий в неистовство припев: “Ашана, ада, хо, хо, хо” (“Укрепи мед, хо, хо, хо”) — десяток сильных галласов деревянными вилами, обитыми на конце железом, глубоко вскапывали землю, откалывая в такт песни большие глыбы. Возле группы работавших на земле сидела женщина с большим кувшином в руках, разливая из него пиво в роговые стаканы для присутствующих. Когда мы поравнялись с ними, галласы обступили нас, упрашивая выпить пива. Сначала мне, потом моим ашкерам поднесли по большому стакану, вмещающему более полбутылки. Одного кувшина не хватило, тогда из соседнего дома принесли другой, и, только после того как всех угостили, нас отпустили, напутствуя самыми сердечными пожеланиями. В высшей степени симпатичными показались мне эти дикие, полунагие, замечательно радушные и трудолюбивые люди. [197]

7 января. Мы перевалили через хребет, поросший громадным чудным лесом, населенным множеством птиц и обезьян. Деревья необыкновенных размеров перевиты лианами и обросли красивым белым мхом, свешивающимся с ветвей длинными нитями. Туземцы называют этот мох язаф шебат, т. е. “седина дерева”. Дорога была очень оживленной. Непрерывными вереницами встречались носильщики, рослые и крепкие галласы, несущие на головах в Каффу большие мехи с зерном или возвращающиеся оттуда нагруженными кофе и медом. Так как в Каффе после недавней войны ощущался большой недостаток в зерне, то в нее направлялся теперь весь избыток хлеба Джиммы, который обменивался там на кофе и мед. Носильщик за 1 соль (20 коп.) доставляет туда и обратно груз в один-полтора пуда. Идя беглым шагом и делая частые привалы, он легко проходит в день 20 — 30 верст. Вся одежда носильщиков состоит из маленького кожаного передничка на бедрах, а вооружение — из кинжала, который они носят на поясе. В руках у них длиннейшие трубки, сделанные из двух полых тростниковых стволов (одного — короткого, который набивается табаком, а другого — длинного мундштука), всаженных в полую маленькую тыквочку, наполовину наполненную водой. Этот прообраз кальяна я наблюдал у всех встречавшихся мне доселе галласских племен.

Кроме торговых караванов мы часто перегоняли идущих к сборному пункту солдат раса Вальде Георгиса. Наиболее зажиточные из них отправлялись на войну со всем своим семейством. Несколько осликов везут домашний скарб солдата и запасец продовольствия; жена несет в мешке за плечами кухонную походную утварь; мальчишка-сын или посторонний гнется под тяжестью в полтора раза длиннейшего, чем он, ружья, а сам хозяин, с соломенным зонтиком в руках и саблей за поясом, отсчитывая, вероятно, уже не первую сотню верст, беззаботно и весело идет на труды и лишения, распевая всю дорогу боевые песни. К местному населению собравшиеся в поход солдаты относились довольно буйно. Так, например, они считали своим бесспорным правом отнимать у встречных все съестное. Как ни вопил ограбленный галлас: “Адера Менелик” (“Богом Менелика”), солдат отбирал у него и тыковку меда, и кусок хлеба — словом, все, что бросалось ему в глаза. Не отставали от своих мужей и солдатки. Мне пришлось видеть, как одна из них, маленькая и тщедушная абиссинка, за какую-то провинность била по лицу здоровеннейшего галласа, который только жалобно причитал: “Абьет, абьет, гофтако” (“Помилуйте, помилуйте, сударыня”).

Этим воинственным духом прониклись и мои ашкеры... В конце концов мне пришлось употребить строгие меры, чтобы смирить их буйные порывы, выражавшиеся, впрочем, в довольно безобидных формах. Так, я заметил, что у всех моих ребят вдруг появились откуда-то соломенные зонтики. На мой вопрос, где они их достали, мне ответили самым простодушным тоном: “Нам их дали галласы”.

Около полудня мы увидели у одного дома большую толпу народа. Оказалось, что брат Аба-Джефара, генерал (фитаурари) Аба-Дига, приводил в исполнение приказ Менелика об отобрании и возвращении в Каффу пленных, захваченных там в прошлую кампанию.

Узнав о моем проезде, Аба-Дига выслал просить меня навестить его, что я и исполнил. Фитаурари угостил меня хорошим завтраком, причем предназначавшегося для меня барана приказал зарезать одному из моих слуг — христианину 28. [198]

Аба-Дига — уже пожилой, но красивый и умный мужчина. На всей его фигуре лежит отпечаток аристократизма. Вел себя генерал очень просто и с достоинством, разговаривал умно, и единственно, в чем все-таки проявился дикарь, это в попрошайничестве.

— Что вы с собой везете? Есть ли у вас часы? Мне нужны часы, пришлите мне их! Есть ли у вас шелк, духи, мыло? Пришлите мне их!

Подобного рода вопросы и просьбы сыпались на меня беспрестанно, несмотря на то что я отвечал отрицательно. В конце концов Аба-Дига удовольствовался моим обещанием подарить ему часы по возвращении с похода. Со своей стороны, зная, что европейцы интересуются некоторыми местными предметами, могущими иметь значение для этнографических коллекций, генерал предложил ко времени моего возвращения собрать кое-что из таких вещей, известных в Абиссинии с легкой руки итальянцев под именем “антика”. Расстались мы приятелями.

Перевалив хребет, мы пошли по северному его склону, переходя по пути многочисленные речки и ручьи, стекающие в Годжеб. Дорога шла сначала по густонаселенной местности, но по мере приближения к Годжебу, составляющему границу Джиммы и Каффы, поселения встречались все реже и реже. По левой стороне тянулся густой лес, служащий местом заповедной буйволовой охоты Аба-Джефара, построившего близ дороги охотничий дом.

Перейдя р. Годжеб, мы заночевали в довольно пустынном месте, на берегу красивого ручья, поросшего финиковыми пальмами, впервые увиденными мною в Абиссинии.

Река Годжеб берет начало в горах Гумы и впадает в р. Омо. В этом месте ширина ее — до 40 шагов, глубина — 1 1/4 аршина, течение такое быстрое, что переход вброд очень труден; долина Годжеба, окруженная горами Каффы, составляет пограничную полосу между этими двумя областями и не заселена. Она изобилует дикими козами, антилопами. Встречаются тут и леопарды и львы, более же крупные звери, как слон и носорог, держатся ниже по течению, вблизи от впадения Годжеба в Омо.

8 января. Пройдя ряд застав с разными фортификационными сооружениями в виде засек, волчьих ям, частоколов, мы вступили в земли Каффы.

Из долины Годжеба, поросшей высокой травой и редкими небольшими деревьями, мы поднялись на окружающие ее горы и вошли в густейшие леса, деревья которых поражают своими громадными размерами. На вершинах хребтов виднелись бамбуковые рощи, а у подножий, в долинах рек и ручьев, — группы красивых финиковых пальм. Лес изобилует цветами, наполняющими воздух ароматом. Небо было безоблачно. Солнце находилось почти в зените, но в лесу веяло прохладой. Глаз отдыхал от зелени окружающей густой листвы. В природе чувствовалась какая-то жизнерадостность, избыток таящихся в ней могучих сил. Чарующая красота местности уносила куда-то далеко, в волшебный мир. Казалось, будто и слышишь и видишь наяву дивную сказку... Словно пред тобой заколдованный лес из “Спящей красавицы” — недостает только царевны, ее дворца и подданных. Но вместо поэтической обстановки прекрасной сказки пред нами предстали страшные следы смерти и разрушения. Среди зелени травы то там, то сям белеют человеческие кости. Поселений нигде не видно, только густые заросли бурьяна на местах недавно обработанной земли свидетельствуют о жившем здесь народе. Злая фея войны уничтожила его, [199] разбросав по полям его кости. По мере приближения к столице Каффы следы недавних сражений становились все заметнее, около же самого города полянки были сплошь усеяны человеческими костями...

В 5 часов пополудни мы вступили в город Андрачи. Рас, узнав незадолго перед тем о моем прибытии, выслал мне навстречу солдат во главе со своим главным агафари (камергер).

Окруженный приближенными и начальниками частей, рас торжественно принял меня. Обменявшись обычными приветствиями, он упрекнул меня, что я заблаговременно не предупредил его о своем приезде, почему он был лишен возможности встретить меня так, как желал бы. По абиссинскому этикету считается невежливым утомлять прибывшего с дороги долгими расспросами, поэтому после немногих минут разговора рас предложил мне пойти отдохнуть в отведенное для меня помещение. Вечером явились ко мне агафари (камергеры) раса узнать о моем здоровье, а один из его эльфинь-ашкеров (пажей), любимец раса Гомтеса, принес разные блюда, приготовленные на европейский лад: варенную в масле курицу и жаренное маленькими кусочками мясо. Для моих ашкеров рас прислал обильное дурго: быка, нескольких баранов, хлеба, пива, меда, перцового соуса и прочее. Быка сейчас же зарезали. Вокруг палатки засияли костры, раздались песни, и 70-верстного перехода как будто не совершали.

Сегодня закончилась моя частная, так сказать, мобилизация. Мы пришли вовремя. Мои люди были бодры и веселы, животные хотя и похудели в дороге (у некоторых, между прочим, спины оказались набитыми), но еще были в состоянии продолжать поход. Что же касается меня, то, благодаря некоторым удобствам, которыми мне удалось обставить переход от Адис-Абабы до Каффы, я, несмотря на [200] форсированность его, значительно поправился от болезни, полученной мною во время первого тяжелого пробега.

В течение 42 дней с момента выступления из Адис-Абабы навстречу нашей миссии я сделал более 2000 верст. Силы мои все это время были напряжены до крайности. Не говоря уже о физическом утомлении, болезни и лишениях, немыслимым казалось в такой малый срок успеть побывать на берегу моря, вернуться обратно, снарядиться и со всем обозом сделать 500-верстный переход. Меня не переставало угнетать тревожное чувство: не пропадут ли даром все мои труды, успею ли я прибыть к сроку на сборное место, и только сегодня я заснул спокойный и довольный...

Комментарии

1. БСЭ, изд. 2, т. 6, стр. 258.

2. Например: М. П. Забродская, Русские путешественники по Африке, М., 1955, стр. 62—66; М. В. Райт, Русские экспедиции в Эфиопию в середине XIX— XX вв. и их этнографические материалы, — «Африканский этнографический сборник» 1, М., 1956, стр. 254—263.

3. Такими поисками усиленно занимался В. А. Борисов, любезно поделившийся со мной их результатами. Отозвалась и живущая ныне в Канаде сестра А. К. Булатовича — Мария Ксаверьевна Орбелиани, приславшая воспоминания о детских и юношеских годах, содержащие сведения, которые, естественно, никакой иной источник восполнить не может. Некоторые интересные материалы передал скончавшийся несколько лет тому назад в Москве С. А. Цветков, бывший в 1913—1914 гг. секретарем А. К. Булатовича. Точную дату смерти А. К. Булатовича сообщил мне Г.Ф. Пугач, председатель Белопольского райотдела Общества охраны памятников природы и культуры. Пользуюсь случаем, чтобы выразить искреннюю признательность : М.К. Орбелиани, В. А. Борисову и Г. Ф. Пугачу.

4. Послужные списки штаб- и обер-офицеров лейб-гвардии гусарского полка на 1 января 1900 г. (ЦГВИА, П. С. 330—463, л. 149).

Во всяком случае, он был крещен в г. Орле в церкви 143-го Дорогобужского полка. См.: ГИАЛО, ф. 11, оп. 1, д. 1223, л. 76. В присланной оттуда справке (№ 499 от 9.ХII.1962), очевидно, ошибочно указан год рождения—1871. Ср. там же, д. 1185, лл. 12—13; ЦГИА СССР, ф. 1343, оп. 17, д. 6777, л. 12.

5. Теперь Луцыковский сельсовет Белопольского района Сумской области («Сумська область, Адіміністративно-територіальний поділ на І січня 1966», Суми, 1966, стр. 15).

6. ГИАЛО, ф. 11. оп. 1, д. 1166, л. 258 — прошение Е. А. Булатович.

7. ГИАЛО, ф. 11, оп. 1, д. 441, лл. 10, 188—189, 264, 351, 415, 441.

8. ГИАЛО, ф. 11, оп. 1, д. 1223, лл. 77, 80.

9. ЦГВИА, П. С. 330—463. Послужные, списки штаб- и обер-офицеров лейб-гвардии гусарского полка на 1 января 1900 г., лл. 149—155. Копия послужного списка А. К. Булатовича имеется также в делах командующего войсками Квантунской области (ЦГВИА, П. С. 308—178). Данные о прохождении им военной службы установлены по этим спискам, которые доведены до 1900 г. Даты приведены по старому стилю.

10 “Правительственный вестник” от 19 августа 1892 г.

11 В. А, Трофимов, Политика Англии и Италии в Северо-восточной Африке во второй половине XIX века, М., 1962, стр. 189.

12. АВПР, Политархив, оп. 482, д. 146, л. 243 — донесение П. М. Власова, главы русской дипломатической миссии, от 29 апреля 1899 г. за № 375: «...можно заключить а priori, что Англия должна будет избрать для железнодорожного пути своего из Александрии к Капу такое направление: Кассала, Томат, Фамака, р. Баро, западная часть оз. Рудольфа с выходом на Унассу у озера Виктория Нианца, где таковой соединится с железнодорожной линиею, ведущей к порту Момбаза на Индийском океане, для чего потребуется добиться от императора Менелика, путем ли дипломатических переговоров, а вернее и скорее путем насилия, т. е. войны, уступки: всей страны Бени-Шангул, трех рек: Собат, Баро и Джубы и земель, прилегающих к северу оз. Рудольфа».

13. Ю. Л. Елец, Император Менелик и война его с Италией. По документам и доходным дневникам Н. С. Леонтьева, СПб., 1898, стр. 5.

14. В. А. Трофимов, Политика Англии и Италии..., стр. 158.

15. V. Воttegо, Viaggi di scoperti nel cuore dell'Africa. Il Giuba esplorata. Roma, 1895; L. Vannutelli e C. Giterni, Seconda spedizione Bottego. L'Omo. Viaggio d'esplorazione nell'Africa orientale, Milano, 1899.

16. D. Smith, Through Unknown African Countries. The First Expedition from Somaliland to Lake Rudolf and Lamu, London, 1897; H.S.H. Cavendish, Through Somaliland and Around Couth of Lake Rudolf, — «The Geographical Journal», 1898, XI, № 4. «О французских экспедициях Боншана, Лиотара, Маршана и Клошета, действовавших тогда в Эфиопии, см. донесение А. К. Булатовича от 27 ноября 1897 г. (АВПР, Политархив, оп. 482, д. 2029, лл. 7—14).

17. В. Попов, Разгром итальянцев под Адуа, М., 1938.

18. Там же, стр. 109.

19. В. А. Тpофимов, Политика Англии и Италии..., стр. 192.

20. G. N. Sanderson, The Foreign Policy of Negus Menelik, 1896—1898, —«The Journal of African History», 1964, vol. V, № 1, стр. 87 — 98.

21. Донесения П. M. Власова от 30 октября 1898 г. (АВПР, Политархив, оп. 482; д. 143, лл. 310—311, а также д. 144, лл. 33—36). Ср.: И. И. Васин, Русско-эфиопские отношения в 80—90 гг. XX в., — «Ученые записки Московского государственного заочного педагогического института. Кафедра всеобщей истории», М., 1962, стр. 459.

22. См. статью «Смысл английской экспедиции в Судан» в журнале «Разведчик»,. 1896, № 287, стр. 325. Она подписана инициалами О. О.

23. АВПР, Политархив, оп. 482, д. 146, л. 244.

24. Со слов местных жителей рассказ о завоевании Каффы записан Ф. Бибером; «Geschichte der Kaffaeisch-Aethiopischen Krieg. Eine Ueberlieferung der Kaffitscho oder Gonga. Uebersetzt und erlautet von F. J. Bieber», — «Mitteilungen des Seminars fuer Orientalischen Sprachen an der Friedrich-Wilhelms Universitaet zu Berlin», Jahrg. XXIII — XXV, Berlin, 1922, 2, Abt, стр. 18 — 43.

25. С. Mondon-Vidailhet, Lettres d'Abyssinie, — «Le Temps», 28 octobre 1897.

26. F. J. Вieber, Kaffa. Ein altkuschitisches Volkstum in Inner-Afrika, Bd I, Modling bei Wien, 1920, стр. 100.

27. «Материалы Архива внешней политики России. Новые документы о русско-эфиопских отношениях (конец XIX — начало XX в.)». Публикация В. А. Крохина и М. В. Райт, — «Проблемы востоковедения», 1960. № 1, стр. 150—163.

28. Так, например, при вмешательстве России был улажен конфликт между двумя влиятельными правителями — вассалами Менелика — расом Маконеном и расом Мангаша (последний одно время придерживался проитальянской ориентации).

 

Текст воспроизведен по изданию: Булатович А. К. С войсками Менелика II. М. Глав. ред. вост. лит. 1971.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.